Annotation

Полемичность православия Беседа о консерватизме (Возможны ли перемены в Церкви? Языческий термин в Символе Веры В защиту церковно-славянского языка Ортодоксия как ежедневный выбор (о Г. К. Честертоне) Как относиться к католикам? О колдунах, которые хотят быть в законе (Почему вера в экстрасенсорику живет и побеждает? …) О чудесах и суевериях, о грехах и праздниках Вредят ли христианину "подброшенные" нечистоты? Почему христиане не боятся порчи?

- диакон Андрей Кураев

- ПОЛЕМИЧНОСТЬ ПРАВОСЛАВИЯ

- БЕСЕДА О КОНСЕРВАТИЗМЕ

- ОРТОДОКСИЯ КАК ЕЖЕДНЕВНЫЙ ВЫБОР (О Г. К. Честертоне)

- КАК ОТНОСИТЬСЯ К КАТОЛИКАМ?

- О колдунах, которые хотят быть в законе [107]

- О ЧУДЕСАХ И СУЕВЕРИЯХ, О ГРЕХАХ И ПРАЗДНИКАХ

- ВРЕДЯТ ЛИ ХРИСТИАНИНУ «ПОДБРОШЕННЫЕ» НЕЧИСТОТЫ?

- ПОЧЕМУ ХРИСТИАНЕ НЕ БОЯТСЯ ПОРЧИ

диакон Андрей Кураев

Почему православные такие «упертые»?

ПОЛЕМИЧНОСТЬ ПРАВОСЛАВИЯ

– Вы не отказываетесь, если Вас называют инквизитором и ретроградом. Почему?

– Просто работу инквизитора я считаю весьма достойным видом трудовой деятельности. При одном условии: чтобы за спиной у инквизитора не маячило государство.

Слово инквизиция по латыни означает «исследование» (inquisitio). Задача инквизитора – проверить, соответствует ли то, что рассказывается о христианской вере и от ее имени действительному христианству. Когда рядом нет государственного суда, готового при обнаружении этой разницы арестовать и казнить еретика, то в деятельности инквизитора нет ничего опасного или недостойного.

Это всего лишь призыв к ясности, честности и отчетливости. Одно дело, когда человек говорит не от имени Церкви и высказывает свои суждения о ней, в том числе критические. Его суждения могут не соответствовать исторической действительности. Но он же говорит от себя – значит, имеет право. Если ты не христианин – это твое дело. Но не надо свой собственный творческий продукт выдавать за «учение Христа».

«Инквизитор» – тот, кто мешает обманывать людей; он мешает принять принять за церковный голос или церковную веру то, что на самом деле не является ни тем, ни другим. Своего рода «защита прав потребителя».

А вот если человек хочет говорить не только о Церкви, но и от имени Церкви, возникает вопрос, узнает ли Церковь себя в его словах и узнает ли через его слова читатель – веру Церкви. Вот тут и уместна церковная цензура или инквизиция. В грамоте, данной царем Федором Алексеевичем на учреждение в Москве Славяно-Греко-Латинской Академии, было сказано: “А от церкви возбраняемых наук, наипаче же магии естественной и иных, таким не учити и учителей таковых не имети. Аще же таковые учители где обрящутся, и оны со учениками, яко чародеи, без всякого милосердия да сожгутся” [1].

Не сочувствуя идее сожжения чародеев, все же не могу не заметить, что функции инквизиции были возложены на первый российский ВУЗ – Славяно-греко-латинскую академию, из которой потом выросли, с одной стороны, Московская духовная академия, с другой – Московский императорский университет. Не самые темные, а самые просвещенные христиане были инквизиторами. Так что в этом смысле инквизиция стояла у истоков российской науки.

Инквизитор просто взывает к дисциплинированности мысли. Как «инквизитор» я говорю: если ты не импрессионист и не пишешь эссе в жанре «мои впечатления от православия» (тут-то каждый волен впечатляться как хочет), то просто поработай с источниками.

Кстати, напомню, как булла папы Бенедикта 14 (сер. 18 века) регламентировала работу инквизитора: они не должны думать, что книга дается им на рассмотрение с намеренной целью осудить ее, они должны спокойно и беспристрастно взвешивать достоинства книги; они не долждны судить о книге с точки зрения определенной нации, школы или ордена, а должны иметь в виду основные догматы Церкви; они обязаны книгу читать всю сполна, различные места книги сравнивать ммежлду собой, неясное уразумевать из более ясного, не должны выхватывать места в книге без связи с целым, смотреть на цель, с которой говорит автор. Если заслуживающая запрещения книга принадлежит католическому писателю высокой жизни и сделавшему себе имя в литературе, хотя бы и этой книгой, то нужно запретить книгу не безусловно, а с правом издать книгу по исправлении. О предполагаемом запрещении автор должен быть извещен заранее, ему должна быть дана возможность объясниться, и его объяснения цензоры и судьи должны принять во внимание [2].

– Вы не боитесь, что некоторая категоричность может обидеть людей? Ведь Вы – пастырь, и они должны чувствовать тепло, любовь. А от Ваших слов иногда током ударяет…

– И пусть ударяет. Я вовсе не стремлюсь создать перед слушателями такой сентиментальный образ – «Ах, Христос, ах, терпимость, ах, милосердие». Вы помните, как обращался Сам Христос к тем, кто исказил веру отцов: «гробы окрашенные, красивые снаружи, но полные нечистот», «порождения ехиднины!». Христос говорил жестко.

Истина – совсем не то, что должно всем нравиться. Ведь Христос назвал христианство «солью земли». Соль высыпается на здоровую землю или на больную? Человечество в духовном смысле несомненно больно. Вы сами понимаете реакцию больного организма, когда на его больное место соль еще сыплют. Так что нет ничего удивительного в том, что почти все апостолы кончили жизнь мученически.

Проповедник всегда вносит разделение. Я, входя в каждую аудиторию, вношу туда разделение. Почитайте «Деяния Aпостолов». Там все по одному сценарию происходит. Приходит апостол Павел в какой-нибудь город, идет в иудейскую синагогу и начинает там проповедовать о Христе. Евреи берут камни, избивают его, изгоняют, стремятся убить. В общем, переполох страшный. Потом часть из них задумывается: подождите, в проповеди этого Павла что-то есть, что-то необычное было в этом Иисусе, Которого проповедовал этот странник. И они тайком ищут Павла, идут к нему, беседуют и отходят от синагогального большинства. Так потихоньку основывалась христианская Церковь. Затем Павел идет в следующий город, там все повторяется. То есть проповедь – это почти всегда разделение. Когда я вхожу в аудиторию, я вполне понимаю, что там, может быть, всего несколько душ, которые могут раскрыться.

– И все же на Вас смотрят как на представителя Православной Церкви…

– Я всегда подчеркиваю, что я – это просто диакон Андрей Кураев. И если у вас аллергия на меня, то Церковь здесь не при чем [3]. Но если то, что я говорю, вам понравилось, то благодарите не меня, а идите в Церковь. А я поехал дальше.

– Вы говорите: меня не нужно отождествлять с Церковью. А с кем же? Вы не боитесь, что такие резкие приемы могут сразу оттолкнуть человека?

– Я не апостол Павел. Апостол Павел говорил: «Я был всем для всех», Я не умею быть «всем для всех». У меня своя аудитория, университетская, молодежная. Если я их все время буду гладить по головке, елейно призывать к смирению, послушанию, они знаете как прореагируют?

– А какие светские стереотипы Вас раздражают более всего?

– Самое занятное из нецерковных, светских предубеждений – это уверенность неверов в том, что нам, христианам, ничего нельзя осуждать. Таков стандарт христианского поведения, придуманный для христиан нехристианами. Мол, раз вы христиане, то должны всегда подставлять вторую щеку, перед всем смиряться, всем кланяться, и вообще если вас ваше Евангелие учит любви, то вы должны с любовью признаваться, что всею душой, например, обожаете культ вуду и не имеете права сказать о нем что-то резкое.

А христианство просто сложнее: наш принцип – люби грешника и ненавидь грех. Это значит, что надо уметь отличать свое отношение к злому поступку (или ошибочному мнению) от отношения к человеку, совершившему этот поступок.

В порядке борьбы с этим стереотипом я, наверно, скоро буду выходить на лекцию с табличкой «Осторожно! Я – плохой христианин!». В смысле – могу дать сдачи (полемически).

– Полемический стиль общения, преобладающий в Ваших статьях, является ли данью древней святоотеческой традиции или это просто присуще Вашему характеру?

– По своему характеру я довольно тихий человек. Жажда полемики меня не снедает. Но постоянное чтение древнейших отцов какой-то отпечаток наложило. У них полемизм, по современным меркам, даже чрезмерный, методы ведения дискуссии удивительные. Тогда и в Церкви, и в миру была совершенно иная культура ведения полемики.

От античной культуры Отцы унаследовали определенные нормы речевого и полемического этикета, довольно решительно отличающиеся от современных. В античных школа риторики специально преподавалось умение пронести по всем кочкам своего оппонента [4]. В ход разрешалось пускать самые обидные сравнения и эпитеты, вполне нормальным считалось переходить от критики взглядов к критике самого оппонента – вплоть до критики особенностей его фигуры: "Как же быть правой мысли у тех, у кого и ноги кривы?" (св. Василий Великий) [5]. "А с противоположной стороны какие-нибудь жабы, моськи, мухи издыхающие жужжат православным…" (преп. Викентий Лиринский) [6]. «Выкидыши безумия, я говорю о ничтожных человечешках, недостойных и поздороваться с ними» [7]. «Словом ли надлежит назвать сказанное [еретиком Евномием] или скорее куском какой-то мокроты, выплевываемой при усилившейся водянке?» (св. Григорий Нисский) [8].

Вновь говорю: это было в порядке вещей в античной риторике – как языческой, так и христианской. Не "нетерпимость" христиан тому виной, а стиль, характерный для всей литературы той эпохи. Весьма уважаемый жанр античной литературы назывался псогос – «хула» (от yegw – ругаю). «Жанр этот требовал от автора исключительно очернительства» [9]. То, что сегодня этот стиль кажется недопустимым, – это одно из прорастаний той евангельской "закваски", что постепенно квасит тесто человеческой культуры и истории. И в этом вопросе лучше быть "модернистом", лучше ориентировался не на образцы античной и патристической эпохи, а на нормы современного этикета.

Так что уж если я полемичен – то это как раз связано с моим погружением в мир Отцов. Почитайте откровенные издевательства над сектами у св. Иринея Лионского (христианского писателя и мученика 2 века) – Против ересей 1,13,3.

А вот действия царя Алексея Михайловича, именуемого Тишайшим: В Саввино-Сторожевском монастыре на службе присутствуют антиохийский патриарх Макарий и царь. Чтец по ходу службы произносит: «Благослови, отче». «Вдруг царь вскакивает на ноги и с бранью говорит чтецу: «Что говоришь, мужик, блядин сын… Тут патриарх, скажи «благослови, владыко!»!»…От начала до конца службы он учил монахов обрядам и говорил, обходя их: «Читайте то-то, пойте такой-то канон, такой-то ирмос, такой-то тропарь таким-то гласом». Если они ошибались, он поправлял их с бранью» [10]. Такой же стиль выражений был и у патриарха Никона, у протопопа Аввакума, у святителя Димитрия Ростовского: «Дети, блядины дети. Слышу о вас худо, место учениа учитеся развращениа, неции от вас и въслед блуднаго сына пошли с свинями конверсовати. Печалюся зело и гневаюся на вас» [11].

Тут стоит пояснить, что слово б… не есть мат. По Фасмеру, первичное значение этого слова – "приводящий в заблуждение", отсюда "блядивый" – празднословный [12]. Аналогично в словаре прот. Григория Дьяченко значения ему придаются в таком порядке: 1) обман 2) пустословие 3) разврат [13]. Это старо-славянское слово является отглагольной формой от древнерусского слова "бляду, блясти", означающего "блуждать, ошибаться". В свою очередь, древнерусское слово родственно готскому "blinds" – "слепой" и древне-северному "blindr" – "слепой, смутный" (отсюда же современное английское "blind" – "слепой"). Всё это, в свою очередь, восходит к общему индоевропейскому корню "*bhel-" – "белый" (именно от него современное слово "белый"), "блестеть".

Отсюда будет понятен текст протопопа Аввакума: “Да вси святии нас научают, яко риторство и философство – внешняя блядь, свойствена огню негасимому” [14]. Тут Аввакум явно держал в уме 2-ю стихиру на стиховне вечерни Пятидесятницы: «Риторов блядей безбожных огнем духа попаливша». И 4-й анафематизм чина торжества православия: "блядословящим не нужно быти ко спасению нашему и ко очищению грехов пришествия в мир Сына Божия во плоти, и Его вольное страдание, смерть и воскресение, анафема" (правда, с 1840 года заменено на «безумне глаголющим"). Церковнославянский перевод Писания до сих пор не чужд слова, которое какой-то модерновый умник занес в число матерно-запретных: «не точию праздны, но и блядивы» (1 Тим 5,13; в рус. переводе – болтливые).

Но и в ХХ веке св. Николай Японский помнил об этом словечке: «Дай же, Боже, побольше сего, чтобы не блядословили католики, будто православие здесь зависит от человека, а не от своей силы и правды» (св. Николай Японский. Запись в дневнике 19.5.1901) [15].

Так что не будем считать сквернословами наших наставников. Но выражались они точно и резко. Что ж, не все и не всегда должны быть Серафимами Саровскими. Я то уж точно не Серафим Саровский и в ближайшие 20 лет на путь стяжания "мирного духа" и старчества становиться не собираюсь. Каждый должен оставаться в своем звании и возрасте. Моему возрасту еще свойственна полемичность.

Вновь и вновь я говорю: послушайте, из тринадцати [16] апостолов Христа 12 (исключение – старец Иоанн Богослов [17]) были убиты иудеями и язычниками… Значит, в их проповеди было что-то, что задевало, царапало, шокировало и скандализировало народы Римской империи – и эллинов, и иудеев. О чем и говорит честно православное Богослужение: апостолов оно именует «заушающие словом» (3-я песнь канона на утрене Пятидесятницы). «Заушати» значит «заграждать уста, не давать говорить», а «заушница» означает пощечину.

Слово «скандал» апостолы прилагают сами к своей проповеди: «мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн (skandalon), а для Еллинов безумие» (1 Кор 1,23). Слово skandalon родственно санскритскому skаndati – “подскакивать, подпрыгивать, брызгать”, a-skandati «нападать, застигать», лат. scando «восходить, подниматься, взлетать». Из этого следует, что ноэмой слова skandalon является «подскакивающее, брызгающее». С этой ноэмой в греческом языке был отождествлен, во-первых, эйдос капкана, ловушки, западни, который сам стал ноэмой эйдоса чего-то побуждающего ко греху, отпадению, отречению; во-вторых, с этой ноэмой был отождествлен эйдос возмущенного оскорбленного человека; такой человек отождествлен в инобытии греческого языкового сознания с подскакивающим, брызжущим человеком; отсюда у skandalon значение «обида, оскорбление»… Как же должен понимать каждый иудей распятого Христа – как искушение или как оскорбление? Вероятнее всего, что он имел в виду и то, и другое: распятый Христос оскорблял понятие иудеев о мессии – великим царе и победителе своих врагов… Съблазн образовано от праславянского *blaznъ, которое было прилагательным, образованным от основы *blaz- с помощью суффикса -n-. В отношении этимологии наиболее удачно объяснение от индо-европейского *bhlag-, откуда также лат. flag-rum (бич). Следовательно, ноэмой блазнъ было «ударенный» [18]. В лютеровском переводе Библии слово «скандал» переведено как argernis – оскорбление [19].

А нас сегодня пробуют уверить, будто Христос завещал нам «политкорректность»!

Жесткая дискуссионность традиционна для христианства. В Евангелии от Матфея (Мф. 22,34) говорится, что Христос «привел саддукеев в молчание». Но это мягко сказано (точнее говоря – смягченно переведено). Буквальный смысл греческого слова, стоящего в оригинале – «надел намордник» (ejimosen от jimos – намордник) [20].

Так что вслед за великим ученым и умницей о. Георгием Флоровским я могу сказать – «Я считаю резкость добродетелью» [21].

Это смущает многих нецерковных людей, но такова реальность: проповедь христианства неизбежно носит не только созидательный, но разрушительный характер. Христианство с самого начала полемично [22]. Ведь если провозглашается Новый Завет – значит, некий иной Завет вполне недипломатично именуется устаревшим, обветшавшим. Апостолы проповедуют не в атеистическом мире. Мир, к которому они обращаются, настолько религиозен, что сами христиане обзываются "атеистами", "безбожниками" – за то, что не оказывают почтения традиционным языческим богам.

Как ни странно, эта полемика велась апостолами во имя именно Непостижимого Бога. Языческие представления о Боге были слишком заниженными – и потому их нужно было сломать ради того, чтобы освободить человеческую душу для более высокого представления о Божестве. Люди строят слишком низкие потолки над своими головами – и их приходится сносить. Как сказал немецкий поэт Эйхендорф: "Ты тот, Кто кротко рушит над нами То, что мы строим, Чтобы мы увидели небо – Поэтому я не жалуюсь" [23].

Не стоит обвинять апостолов в "нетерпимости". Хотя бы потому, что для человеческой мысли вообще свойственно развиваться в полемике [24]. Кроме того, даже храмы можно сносить – но лишь при условии, что на месте снесенного храма будет построен не туалет, а другой храм, более высокий.

– Почему после революции православный народ так быстро отказался от своих святынь, так легко отвернулся от Бога?

– Дело в том, что есть люди, по-разному одаренные. Именно религиозно одаренные. Есть люди, по-разному отзывчивые к евангельскому слову…

– Да, Фазиль Искандер говорил, что вера – это как музыкальный слух: кому-то дано, кому-то нет. Дело не в уме, не в личных качествах человека – просто кто-то может различать оттенки нот, а кто-то нет. Это верно?

– Это очень близко к истине. Единственное уточнение – совсем неспособных не существует. Конечно, есть градация этих талантов, а есть еще и то, как человек с этим талантом обращается. Смог ли он сохранить и взрастить крупицу, которую получил изначально – или же растранжирил огромные сокровища.

Извечная трагедия и проблема церковной жизни состоит в том, что формы и цели религиозной жизни формируются людьми богатырского духовного роста – святыми. Их душа жаждет большего подвига, большей молитвы, большей душевной чистоты. А затем, видя их, другие люди начинают им подражать. Тем более, когда государство является христианским, за образец жизни берутся жития святых. А потом оказывается, что эта одежда не в пору очень многим людям. Людям, которые не имеют такой религиозной одаренности, а порой даже и просто религиозно бездарны. Знаете, как однажды Бунин сказал о Льве Толстом: «Просто у Толстого нет органа, которым верят». Такие люди не имеют личного религиозного призвания, но в христианском государстве они вынуждены имитировать духовность. А потому в них потихонечку начинает расти чувство отторжения: «Зачем?! Я не понимаю, к чему это. Давайте обойдемся без этого!». И со временем может возникнуть протест, взрыв.

Впрочем, и «стремительного отворота» тоже не было. Всесоюзная перепись населения 1938 года была последней переписью, на которой задавался вопрос об отношении к религии. И оказалось, что примерно половина городского населения и две трети сельского населения не постеснялись заявить о своей религиозности. А ведь в анкете, где ты называешь свою фамилию, имя, отчество, сказать о своей вере, да еще в такие времена – это очень серьезный жест.

Быстро сломалась не вера; сломались способы трансляции веры. Люди, воспитанные в старой школе, остались в вере. Но они не умели передавать эту свою веру своим детям, не умели противостоять пропаганде. И в этом – изъян предыдущей русской жизни. Люди воспринимали веру или как нечто само собой разумеющееся, или как то, за сохранение чего отвечает государство. Или батюшка. И соответственно, люди не были готовы к самоорганизации. И буквально к физической защите своих святынь, и к тому, чтобы знать свою веру настолько хорошо, чтобы передать ее своим детям вопреки давлению официальных органов.

– К слову о физической защите святынь – какова ваша позиция в вопросе о разгромленной выставке?

– Я еще года четыре назад в «Огоньке» на эту тему сказал: меня печалит отсутствие православного терроризма. Терроризм – это плохо, это зло. Но терроризм – это выплеск черной энергии. Пусть черной – но все-таки энергии. А если тебя бьют в самые болевые места, но ты никак не реагируешь – то одно из двух: или ты свят – или ты мертв. Поскольку у меня нет оснований считать свой народ в его нынешнем состоянии святым, то отсутствие реакции на бесконечный поток оскорблений и провокаций – это, скорее, очень печальный признак угасания жизни вообще. С точки зрения человека, желающего, чтобы история России продолжалась – я скорее радуюсь, что еще есть не-женщины в русских селеньях. Есть мужики, которые могут пойти и в конкретной точке конкретными действиями осадить хулиганов.

А еще я радуюсь тому, что мне не встретился известинский автор Сергей Лесков. Мне было бы тяжело удержаться от более чем резких слов или даже от оплеухи. В рождественском номере «Известий» за 2003 год этот хам ничтоже сумняся повторил гнуснейший талмудический антихристианский выпад, выдав его за мнение «современных ученых» – «Исходя из нравов той эпохи, можно предположить, что Иисус был зачат в результате сексуального насилия со стороны римского центуриона» [25]. Тут уж не только Дон Кихот, но и Санчо Панса преподал бы ему несколько уроков того – как нельзя говорить о женщине, а тем более о Святой Деве [26].

– Что бы Вы сказали о фактах уничтожения в Афганистане памятников истории и культуры, в частности – расстрел из пушек статуй Будды?

– Мы с возмущением реагируем на такие вещи. В Афганистане давно нет ни одного буддиста. И каменные идолы не более чем памятник древней истории. Наше возмущение – это не просто негодование культурного сообщества. Оно идет из нашей памяти. Мы не забыли, что творили мусульманские фанатики на Балканах. Они рубили иконы и фрески шашками, выцарапывали глаза на святых образах, называя их идолами. Видя боль других людей, мы вспоминаем о нашей.

– Если народ не свят – можно ли считать, что он мертв?

– При условии, если он позволяет плевать на свои национальные, религиозные, культурные, исторические святыни. Есть известная формула священной войны, сказанная еще Цицероном: «За алтари и очаги». Если очаги тушатся и разоряются, а святыни оскверняются, и при этом реакции никакой нет – значит, люди готовы быть рабами.

– В данном случае – рабами чего? Или кого?

– Рабами захватчиков. Кто же еще разрушает очаги и алтари?

– Кто сейчас может считаться захватчиками?

– Сейчас противостояние идет не по паспортам. Сейчас это противостояние мировоззрений – нигилистического поколения пепси-колы и людей, которые не хотят считать себя этим поколением. Есть чело-веки (у них чело, обращенное к Вечности), а есть ходячие куски телятины.

– Вы хотите сказать, что все неправославные – католики, протестанты, язычники – ходячие куски?…

– Отнюдь. Если он католик, буддист или язычник, у него уже есть некое стремление ввысь. Уже есть вертикаль в жизни. Конечно, могут быть какие-то оплошности в его навигационной карте, в этой религии могут оказаться слишком слабые движки, которые не смогут вывести его на нужную орбиту. Но то, что он взлетел – это уже хорошо.

– Как вообще Вы относитесь к людям некрещеным, неправославным?

– Нет общего отношения. Что за человек? Почему он такой? Иногда я могу испытывать к такому человеку чувство моей собственной вины – когда я слышу, что этот человек пробовал войти в церковь, но вспоминает, какими словами его встретили, куда послали… Это наша вина, что мы не нашли с ним общего языка.

Очень разные бывают мотивы неверья. Есть такой атеизм, к которому я отношусь с уважением и состраданием. Это атеизм Сартра или Камю, атеизм неудачного поиска. Человек хотел бы видеть Небо живым и зрячим, но не смог. Его неверие – заноза, которую он сам ощущает в своей душе «Ты чувствуешь сквозняк оттого, что это место свободно» (Борис Гребенщиков).

Но бывает, что неверие есть порождение некоего откровенного самоуверенного хамства – и в таких случаях я вспоминаю слова Иосифа Бродского: «есть мистика, есть вера, есть Господь, есть разница меж них и есть единство. Одним вредит, других спасает плоть. Неверье – слепота, но чаще – свинство».

Так вот, я очень редко встречал людей, которые чётко отдавали бы себе отчёт в своём свинстве. Есть очень небольшое число людей, которые честно отдают себе отчёт, почему они не в храме. Лишь пару раз я слышал честные признания. Однажды у меня на философском факультете был один паренек. И когда мы с ним на философском уровне уже всё выяснили, он сказал, что креститься всё-таки не будет. «Ну, почему же не будешь?» Он честно ответил: «Я женщин слишком люблю». Парень он был чрезвычайной красоты и пользовался огромным успехом среди студенток. Но он осознал и признал, что именно мешает ему принять крещение. Когда он же он подрос, поступил в аспирантуру, женился, вот тогда он и вправду крестился.

Но это был честный человек. Который честно сказал себе, где у него свербит. Не знания ему мешали, а нечто совсем другое.

И вот помочь человеку познать правду о себе – тоже задача миссионера.

А вот дальше – я уже бессилен. Дальше – это уже тайна совести человека и тайна Божьего Промысла. Мое дело – бросить семя, дать человеку некоторое представление о Православии. А когда его душа откликнется – может, не сейчас, может, через 20 лет, может, когда он полезет в петлю, – то, может быть, вспомнит: подожди, ведь была же возможность жить иначе, открывалась дверка, туда, в мир Церкви, а я не вошел. А может быть, все-таки попробовать? Отложить эту петлю до завтра, а сейчас – в храм идти? Дело миссионера – бросить семя. А когда оно взойдет – дело Владыки Нашего.

Так вот, задача миссионера – показать: "Подумай сам: может быть, ты в Церковь не идешь просто потому, что боишься жить по совести? Может быть, ты не хочешь жить в чистоте? Может быть, ты заповедей наших боишься? Не догм – а заповедей?…

– Допустим, я – кришнаит. Вот увидел я плакатик, что выступает некий православный профессор Андрей Кураев, мне стало интересно, прикольно, как говорится, и я пришел к Вам на лекцию. Как Вы себя поведете, узнав, что я – сектант?

– Непредсказуемо. Если Вы будете нападать на наши святыни, кощунствовать – то нарветесь на не-толстовца. Принцип миссионера прост: с эллинами как эллин, с иудеями как иудей, с волками как волкодав.

Я готов к полемике. И я не ставлю своей целью очаровать, обратить всех присутствующих в свою веру, тем более прямо на лекции. Мое дело – понудить человека к труду мысли, сопоставления. Поэтому я могу даже задирать собеседника, чтобы вывести его из состояния равновесия, чтобы он, может быть, и оскорбленный ушел, но зато с четким осознанием, что его вера и православие – это разные вещи, что не надо себя тешить иллюзиями насчет нашего всеобщего братства и примирения. Пусть после этого он будет ненавидеть православие, но это лучше, чем если он будет считать: "Я кришнаит, но и православный между прочим тоже". Констатация факта, что ты находишься вне церкви, может обидеть, но эта обида может привести к тому, что человек начнет на эту тему думать и позже придет в церковь, но уже с покаянием и всерьез.

Я знаю не один десяток случаев, когда судьба человека развивалась именно по этой логике. Бывает, спустя годы человек подходит и говорит: мол, отец Андрей, простите, я тогда-то вступил с вами в диспут (или вот я прочитал такую-то вашу книжку и она меня очень обидела, как вы посмели такое сказать про моего гуру), а затем, когда я стал искать материал для того, чтобы вам ответить, я понял, что король-то и в самом деле голый.

Так что есть прямая нужда в такой полемичности. Когда на лекции, например, в университете, просят «расскажите о Христе», прекрасно понимаешь: сейчас ты будешь рассказывать о Христе, и эта вот женщина будет замечательно слушать, кивать головой, и будет по-своему медитировать под твой рассказ, но через два дня ей встретится какая-нибудь буддистская или оккультная книжка, и она с точно таким же удовольствием это пирожное тоже скушает. Ведь она тотально всеядна! Я понял, что нельзя просто рассказывать о христианстве, надо обязательно говорить: вот это в христианстве есть, а вот с этим христианство несовместимо. Нужно уметь проводить четкую различительную линию. И пусть люди даже возмущаться будут, но лучше возмущение, чем всеядность.

Но вновь скажу: я разрешаю себе наносить обиды «убеждениям» человека, но нельзя оскорблять самого человека…

Я считаю возможной такую миссионерскую тактику как проповедь через скандал. Церковь в современном мире СМИ похожа на уэллсовского человека-невидимку. Если помните, его поймали только потому, что увидели комки грязи, налипшие на ногах. Так и внутренняя жизнь церкви – спокойная, молитвенная – она не видна. Если батюшка молится по ночам за своих прихожан, его никто не замечает. А если он валяется пьяный в канаве, то это отличный скандал для газеты. Пресса замечает лишь скандал: священник какое-то необдуманное действие совершил, какое-нибудь неожиданное заявление последовало, в чем-то с государством церковь не согласилась. Вот на это обращают внимание.

И раз уж такая ситуация возникает, то иногда из нее можно извлечь пользу. Показать: мы с тобой, к сожалению, по разные стороны баррикад, тебе кажется, что ты с нами, но ты зря называешь себя именем «христианин», на деле ты адепт такой-то секты.

– Значит, Вы не фундаменталист?

– Фундаментализм мой – теоретический, а нетерпимость – идейная; могу заверить, что для моих оппонентов они не опасны. Я могу пить чай (и не только чай), с любым теоретическим оппонентом. Идейная нетерпимость и полемичность не должны переходить в нетерпимость человеческую. Мне он даже нужен, этот оппонент – чтобы мои аргументы отдать ему на суд… Когда не с кем поговорить, не с кем поспорить – это же тупик!

Увы, в нынешней церкви много реальной, буквальной, организованной нетерпимости. Но это разные вещи: одно дело – вызывать оппонента на дуэль, на словесный интеллектуальный поединок, и другое – требовать от госвластей лишить оппонентов права на проповедь и на ответ. Новые опричники, не устраняют врагов церкви, а лишь умножают их число. Особенно эффективно опричники превращают интеллигентов из отстраненно-благожелательных наблюдателей во вполне сознательных противников бурного церковного ренессанса.

– А «административный ресурс» Вы готовы использовать для протиовстояния сектам?

– Я готов призвать власти задуматься над последствиями все-разрешающий или коррумпированной их политики.

Например, осенью 2003 года Альфред Форд, правнук легендарного автостроителя Генри Форда, обнародовал свой план строительства огромного центра для последователей "Харе Кришна" и ведической религии в центре Москвы. Здание стоимостью 10 миллионов долларов, высотой в 52 метра, площадью в 10 000 квадратный метров и вместимостью в 8000 человек, будет воздвигнуто в районе стадиона ЦСКА, у Ходынского поля в районе элитных новостроек.

С одной стороны, это по своему естественная плата за статус Москвы как одной из мировых столиц. Раз мы хотим влиять на всех – то и эти «все» будут влиять на нас. Но в тоже время Москва не Лондон. Лондон – столица Британской Империи, жемчужиной в короне которой, собственно, и являлась Индия. Наплыв индусов в Англию, а арабов во Францию – расплата за века обратной экспансии. Россия же перед Индией ничем не согрешила и потому не должна становиться заложником какой-то ответной «миссии».

Индуистский храм в Москве может быть; никакие наши законы не могут запретить его возведение. Но при решении вопроса о его строительстве нужно все-таки подумать: мы продолжаем политику Горбачева-Ельцина, когда государственная власть декларировала, что у России нет никаких национальных интересов и нет никаких своих опорных точек в мире, или мы все же будем проводить политику защиты своих национальных интересов. К примеру, некая подобная трезвость должна, наконец, прорезаться в отношениях России и Украины: помощь Украине с газом или с зерном пора бы увязывать со статусом русского языка на Украине, статусом Русской Церкви.

В былые времена Россия в отношениях со своими соседями опиралась на местные православные общины. Так это было при высвобождении Украины из под власти Польши, так это было в Турецкой империи. Нечто подобное можно использовать и в отношениях с Индией.

В Индии на данный момент положение христиан хорошим не назовешь. Христианство – одна из традиционных религий Индии, насчитывающая уже 20 веков; еще в апостольские времена апостол Фома дошел до Индии и создал христианскую общину. В Индии сейчас христиан больше чем буддистов – по переписи 1991 года христиан в Индии 19 миллионов (2,4 % населения), а буддистов – 6 миллионов (0,76%) – это даже при учете многочисленных буддистов-беженцев, покинувших Тибет после его оккупации Китаем. Тем не менее, статус христиан в Индии достаточно проблематичен. В 1950 г. указом президента бедняки («неприкасаемые»-далиты) в случае обращения в христианство лишались ряда предусмотренных законом льгот (указ подтвержден Верховным судом Индии в 1985 году). В 70-е годы в ряде штатов были приняты законы, просто запрещающие обращение индуистов в христианство и ислам. В 90-е годы к власти в стране пришли националистически настроенные партии. В итоге началась политика тихого удушения христианства. Был принят закон, по которому место, где находится вино, не может являться объектом культа. В христианстве, как известно, вино употребляется во время причастия, так что христианские храмы лишаются статуса святынь. Это значит, что если какой-нибудь воинствующий фанатик ворвется в христианский храм и устроит там скандал или погром, то это будет рассматриваться не как кощунство, а как обычное уличное хулиганство. То есть все равно, что нагадить в телефонной будке, что в алтаре христианского храма.

Только в течение 1998 г. Объединенный христианский форум за права человека зарегистрировал 120 нападений и других враждебных актов, направленных против христиан, в том числе поджоги более 30 церквей в западном штате Гуджарат на рождественской неделе. 64 христианина были убиты. 23 января был убит австралийский миссионер Грэхем Стейнс и двое его сыновей, 10-летний Филип и 8-летний Тимоти. Они были сожжены в своей машине в деревне Манохарпур в восточноиндийском штате Орисса. В этом преступлении была обвинена индуистская фундаменталистская группировка Баджранг Дал. 3 апреля был убит член ордена миссионеров милосердия 46-летний брат Люк Путтанийила. Он сопровождал груз лекарств для пациентов лепрозория. 24 марта попал в засаду устроенную бандитами на дороге из Калькутты в Патну. Тела убитых были брошены на дроге. Полиция закопала их и не сообщила об убийстве. Сотня воинствующих индуистов, поддерживающих правящую Бхаратия-Джаната-Парти, выкрикивая антихристианские лозунги, сожгла около 300 экземпляров Библии в г. Раджкот (штат Гуджарат на северо-западе Индии). В селении Симдага на юге штата Бихар была зверски убита христианская семья: мать, отец и четверо детей в возрасте от 12 до 2 лет. Вооруженная группа пробовала ворваться в церковь в г. Джхабуа (штат Мадхья-Прадеш). В этом же штате изнасилованы четыре католические монахини. В штате Гуджарат около 150 делегатов съезда христианского миссионерского движения Alpha missionary Movement были избиты боевиками индуистской организации “Баджранг дал”.

Особое раздражение индуистов-фундаменталистов вызывает то, что Церковь выступает за равенство всех людей, невзирая на кастовое происхождение. Поэтому-то чаще всего нападениям подвергаются те, кто посвятил себя служению бедным и обездоленным…

Я думаю, было бы странно открывать в Москве индуистский религиозный центр, не дождавшись и не добившись улучшения положения христиан в самой Индии. Кроме того, естественно было бы дождаться урегулирования в Индии других межрелигиозных конфликтов: возврата буддистам храмового комплекса в Бихаре, захваченного 30 лет назад индуистскики жрецами и замирения с мусульманами. В том же 1998 году в Индии произошло 626 межрелигиозных столкновений, в ходе которых 207 человек было убито и 2065 ранено… Лидер одной из правящих партии Индии (партия зовется Шев сина – Армия Шиваджи; ее лидер Бал Тхакре) заявил в 1996 году: «Кто такие мусульмане? Если Шив сена придет к власти, каждый будет обязан пройти обряд дикша (инициации) в индусскую религию» [27].

Сегодняшний индуизм не похож на пассивно-фаталистичный индуизм прошлых столетий. Индуизм конца двадцатого века – это потрясающе активное, миссионерское и при этом фанатичное религиозное движение, которое расценивает христианство и ислам как частные (и несовершенные) случаи проявления своих собственных божеств и потому готово поглотить другие религии…

Нельзя не заметить асимметричность в русско-индийских религиозных отношениях. Если в Индии будет построен православный храм, то он будет храмом для русских женщин, которые вышли замуж за индусов в эпоху индо-советской дружбы. Но он не станет центром проповеди православия среди индусов.

Однако, если индуистское святилище появится в сегодняшней Москве, то его жрецы отнюдь не ограничатся работой с индуистской общиной. Во время визита в Москву в середине октября г-н Форд сказал: "Для меня наиболее важным является распространение индуистского знания о душе. Это более важно, чем всякое иное знание, и моя главная ценность". Строится пропагандистский центр, рассчитанный на русских, а не на индусов. Он станет центром раздробленных, но довольно многочисленных языческих групп; центром, который будет разрушать остатки христианской традиционной культуры в сознании многих и многих москвичей.

Наконец, позитивную оценку планам строительства индуистского религиозного центра мешать дать участие в этих планах движения «Харе Кришна» – движения, о котором идет довольно скандальная, а порою и криминальная слава. Кришнаиты – не столько индийский продукт, сколько американский религиозный «Фаст-Фуд» на индуистский мотив, этакая «карма-кола».

И опять же не стоит забывать, что в ХХ веке именно группы, возрождающие язычество, проявили себя наиболее тоталитарным образом – достаточно вспомнить немецкий нацизм, весь настоянный на оккультизме и индо-арийских богах (основатель династии Фордов, кстати, внес свою лепту в нарастание антиеврейских настроений в западном обществе в годы, Предшествующие приходу Гитлера к власти).

Вот новенький языческий журнальчик – «Русский молодежный сказатель «Перун». Языческий вестник Славянской культуры и Истории с разделом о русском музыкальном андеграунде». На обложке журнала надпись крупными буквами – «Перун» – и многоговорящая картинка: группа людей в светлых рубахах возле идола с суровым лицом. Справа – высокий жрец с посохом в руках. Внизу двое молодых людей трубят в рога. Могучий воин замахнулся мечом над опущенной головой пленника в монашеских одеждах…

В интернете есть «Славянский языческий календарь». В нем можно прочитать: «Купала. Кресень (Июнь), 23. Сегодня праздник Летнего солнцестояния и человеческого жертвоприношения подводному хозяину Ящеру (Яше). Проводятся обряды у воды, возжигают костры и утапливают в реке Купалу. В более позднее время утопляли куклу из соломы». Но сейчас-то, конечно, не «более позднее время». Сейчас время возрождения «древних обычаев»…

Так что прежде умножения языческих капищ стоит задуматься над культурными и социальными последствиями. Нет, если г-н Форд купил огромный участок дорогущей московской земли то это его право строить там что ему угодно. Но, кажется, речь идет не о продаже, а о передаче земли. Выходит, что государство помогает языческому культу. Именно – культу, а не культуре Индии.

Если же индусам, проживающим в Москве, нужно место для своих молитвенных собраний – то такое место им вполне могло бы предоставить посольство Индии на своей территории (именно так создаются сегодня православные приходы в Пекине или Риме). Впрочем, трудно сказать – как он сможет работать: ведь «индуизм» – всего лишь газетный термин. На самом деле религии народов Индии – даже признающие авторитет Вед – весьма разнообразны и не всегда их отношения беспроблемны.

В любом случае мэрии не стоит спешить с пропиской языческих богов в нашем городе.

– Вы в своё время активно занимались проблемой сект в России. Но вопрос, «кого считать сектантом, а кого – нет», в разных регионах сегодня решается по-разному. Часто проблема сект становится поводом для острых межконфессиональных конфликтов. Не кажется ли вам, что прежде чем противостоять сектам, надо сначала разработать чёткий, причём законодательно прописанный механизм детерминации, что такое есть «секта».

– Нет, я так не считаю. Я вообще не хотел бы, чтобы государство брало на себя борьбу с сектами в любой форме, в том числе оформляя понятие «секта» законодательно. В гражданском обществе есть вещи, которые граждане должны решать между собой, не привлекая властные структуры. В законе нет определения «арбуз», но это не значит, что мы не можем этот арбуз есть, либо должны молчать, если видим, что он некачественный.

– В Вашей миссионерской практике проходит много встреч и бесед с разными людьми. Не несут ли подобные встречи признаков современного "пиара"?

– Некоторые считают меня маловером, некоторые – фанатиком. Но фанатизм я понимаю по-другому. Изначальное значение слова "фанатик" – это "смертник", то есть человек, способный умереть ради своей идеи.

Я очень не хотел бы сорваться до уровня пропаганды православия. Я получил отвращение к пропаганде еще с советских времен. У меня есть средство собственного контроля – это то, что я постоянно выступаю в молодежной аудитории, особенно если это – университетская среда. А молодежь очень чувствительна к подобным вещам и поэтому, если она почувствует в отношении себя какую-нибудь пропаганду, то немедленно продемонстрирует и даст знать своим недоверием.

– А какую цель Вы ставите, вступая в диспуты с сектантами?

– В принципе я не веду полемику с сектантами. Здесь одно из двух: или я просто беседую с ними как с людьми, а не как с сектантами – и это просто человеческий разговор, или я делаю вид, что веду полемику с сектантами, но на самом деле я обращаюсь прежде всего к людям, которые присутствуют рядом. И я не ожидаю, что наша беседа кончится тем, что какой-нибудь «кришнаит» бухнется на колени и скажет: «Ах, простите, где же я был?…». Нет. Задача в том, чтобы наблюдение за нашим диспутом людьми «со стороны», которые никуда еще не отнесли сами себя, понудило их к выбору. Пусть человек в итоге скажет: «Хорошо, я не могу себя еще назвать православным, но я посмотрел и точно убедился, что, скажем, адвентизм – это вещь еще менее вкусная, чем православие».

А иногда имеет смысл войти в разговор сектанта с пойманными им собеседниками просто ради того, чтобы сбавить проповедническую «суггестию» и позволить людям более рационально воспринимать возвещаемые для них «трансцендентальные истины».

Летом 2005 года в Иволгинском дацане (это центр российского буддизма и находится он в Забайкалье, в Бурятии) я заметил группу москвичей. Они безропотно слушали все, рассказывал им местный монах. При виде этой сцены во мне началось столкновение двух императивов: долг гостя не позволяет критиковать хозяев. Но долг христианина не позволяет безучастно смотреть на то, как несколько крещеных душ соскальзывают в язычество. Тогда я просто присоседился к этой группке. Через некоторое время монах подводит нас к стене храма, на которой крепятся несколько стеллажей. Полки заставлены сотнями различных изображений Будды. И тут все же я подал голос: «Скажите, а почему у вас здесь нет канонического изображения Будды?» – «А что Вы имеете в виду?» – «Насколько я помню, тело истинного Будды должно обладать 32 знаками. Некоторые из них тут заметны. Но ведь еще и фаллос у Будды должен быть как у коня [28]. А на этих изображениях это не видно». Монах пояснил, что да, в текстах это именно так, но в иконографии это встречается редко… Дальнейшей дискуссии не было, но, надеюсь, все же гипнотичность экскурсии была немного рассеяна…

– Подобные диалоги всегда заканчиваются мирно?

– По разному. Иногда мордобоем. В Томске один активный рериховец прямо-таки набросился на меня с кулаками. А они, как вы знаете, признак отсутствия духовной силы. У меня для таких случаев всегда при себе черный пояс, не по карате конечно, а чтобы прятать за него руки, дабы не дать сдачи, чего требует мое мужское естество.

Иногда к моим оппонентам приходит понимание. Однажды в Москве я пришел в семинарию пятидесятников и попросил прочитать студентам лекцию. В конце ее, подводя итоги, сказал им, что пятидесятническая община – не Христова церковь. Они, как и следовало ожидать, сильно обиделись. Но через три месяца приходит ко мне преподаватель этой семинарии и несколько семинаристов и говорят: «Отец Андрей, вы нас так сильно обидели тогда и мы стали изучать православие, чтобы опровергнуть вас. Но углубившись в чтение литературы, пришли в итоге к тому, что вы были правы. Скажите, как нам перейти в православную церковь?».

– Почему Вы так много внимания уделили именно Рерихам?

– Дело в том, что сегодня в России самая массовая форма религиозного мышления – это оккультизм. А в оккультизме самая цементированная и авторитетная, даже для светских людей, группка связана с Рерихами. Меня интересует не столько даже критика их доктрин – это уже давно пройденный этап – мне гораздо интереснее другое: через сопоставление с этими радикально антихристианскими доктринами многое становится понятнее во внутренней логике самого христианства. Потому что христианское вероучение, апостольское, святоотеческое учение, даже сам канон Нового Завета – слагались в эпоху, когда Церковь жила в оккультно-языческом окружении. И сейчас это оккультно-языческое окружение снова вокруг нас, и многие вещи, которые могли быть непонятны в “спокойном”, “христианском” XIX веке, – сегодня становятся гораздо яснее. Интеллигенту ХIХ века было бы очень трудно объяснить, зачем нужна святая вода. В начале XXI века это объяснить уже легче.

– Отец Андрей, во время Ваших общегородских лекций в нашем городе не возникло открытой полемики с сектантами, в частности, с "рериховцами". Что означает для вас такое молчание? Это победа или поражение?

– Для меня это тоже удивительно. Не только в устной речи, но даже по запискам не было заметно присутствия сектантов в зале. При этом я из многих источников знаю, что они там были, слушали мои выступления. Но при этом молчали. Может, просто сектант нонче пуганый пошел? Впрочем, у рериховцев есть такая тактика – обычно они ждут, когда я уеду из города, а потом, когда я уже не могу ответить, начинают реагировать.

А в общем я рад, что удалось избежать полемики с сектами. Почему-то некой печальной чертой моего имиджа является слух, что я – "сектоед". На самом деле мне гораздо интереснее и важнее говорить о своей вере.

– А правда, что Вы во дворе своего храма в Москве публично сжигали рериховские книги?

– Это из области черного пиара или галлюцинаций. Я ни в каком публичном сожжении книг не участвовал. Конечно, время от времени я чищу свою библиотеку, но никаких публичных акций из этого не делаю, а книги Рериха тем паче собираю для работы.

– Вы получаете сдачи от тех же рериховцев?

– Ненависть со стороны тех же рериховцев скорее смешит. Они уже три книжки против меня выпустили. Уровень аргументации таков:«Настенька спросила: почему в сказке ножки у избушки не куриные, а курьи?». Дядя ей отвечает: «корень "кур" необычный. Поле битвы света и тьмы – КУРУ зовется». Дальше идет пересказ сюжета «Бхавадгиты» о битве при Курукшетре. Затем – Куликова битва и Курская битва. И вывод: «значит, все битвы, чьи имена включают корень "КУР" – это битвы Света с тьмой». «Дядя, почему же у избушки на курьих ножках, ног-то – четыре» – спрашивает девочка, и после этого начинается долгое повествование о битве рериховцев с КУРаевым… [29] Впрочем, если уж удаляться на поиски экзотических этимологий моей не то чеченской, не то татарской фамилии, то смиренно замечу, что по латыни kura – забота, отсюда курия – сенат (см. Августин. О Граде Божием 10,7). А еще kur по гречески – господин (наши древнерусские чтецы нередко читали не кир а кур; получалось курие элейсон; отсюда слово куролесить).

– Но ведь и Вы не остались в долгу – «Сатанизм для интеллигенции», книга о Рерихах и православии – чего стоит!

– Рериховцы не стали спорить со мной на философском уровне. Они предпочли в каждой своей антикураевской публикации твердить, что Кураев – прожженный карьерист. Он якобы вовремя понял, что атеистическая система рушится и поэтому быстренько начал делать себе карьеру в православии.

Ни одной атеистической лекции я в жизни не читал. Единственное «комсомольское дело», которое я сделал – это организовал для одного ПТУ, над которым шефствовал университет, концерт рок-группы «Воскресенье» (сегодня это кажется мне уже символичным).

Да, а уже для студентов кафедры атеизма я организовал посещения Музея древнерусского искусства (об этом может рассказать о. Александр Салтыков) и иконописного зала Третьяковской галереи…

В Церковь я пришел еще в 1982 году. «Перестройкой» тогда и не пахло. Сегодня это со стороны кажется «перетеканием из одной идеологии в другую, где для него открылись карьерные перспективы» [30].

Впрочем, рериховцы воспитаны в таком презрении к людям, что им в голову не приходит, что кто-то может быть с ними несогласен из мировоззренческих, нравственных, научных, а не из «корыстно-карьерных» побуждений. Эта их фантазма о моем карьеризме немало говорит о самих рериховцах. Один из признаков тоталитарности сознания – это неспособность понять, что человек может искренне меняться. Равно как и неспособность понять, что твой оппонент может быть не согласен с тобой по велению своего разума и совести. Рериховцы же все время считают, что их враги или подкуплены кем-то, или одержимы темными духами. А это уже опасно. Это признак тоталитарного мышления – когда твоя позиция кажется тебе единственно нормальной. Если такие люди дорвутся до серьезной власти, мало никому не покажется.

– Есть вероятность, что такое получится?

– Массовое сознание в России, да и во всем мире, сегодня скорее оккультное, нежели христианское. Поэтому нельзя исключать, что через несколько поколений могут и в политике оказаться люди, ориентированные на оккультное мировоззрение. В конце концов, если даже Зюганову график жизни дочь составляет по гороскопу, а у Ельцина был личный астролог, то я не вижу оснований для беспечального созерцания современного политического бомонда.

– Известно Ваше мнение о том, что распространение рерихианства и иных форм оккультизма является угрозой для национальной безопасности России.

– Во-первых, мое возмущение деятельностью рериховских кружков и иных подобных сект вызвано не тем, что эти люди думают иначе, чем я и придерживаются других религиозных и философских убеждений.

Моя личная неприязнь к рерихианству определена в меньшей степени тем, что я христианин, а скорее тем, что я вырос и воспитан в научной среде. Так что мое отвращение к оккультной литературе вызывается тем безмыслием, которое царит там. Абсолютная фантастичность всех построений, отсутствие элементарной культуры логического и научного мышления. Возьмите любую книгу из "Агни-йоги" и вы увидите, что в них нет никакого проблеска научного мышления, нет реальной работы с источниками, анализа текстов, нет логически развивающегося философского сюжета. Любой параграф из этих книг можно спокойно поменять местами.

Оскорблено не религиозное мое чувство, а просто человеческое, нравственное. Проповедовать другие взгляды можно, но нельзя сознательно врать. Рерихианство проповедует доктрины, враждебные христианству. Что ж – имеют на это право. Но зачем при этом заявлять, будто оно и есть христианство? Так авторитет христианства используется для распространения совсем не христианских идей. У меня вызывает протест очевидная некорректность их поведения.

Я ведь тоже мог бы использовать подобный прием. Я тоже знаю такие волшебные слова, которые могут производить совершенно неотразимое впечатление на аудиторию. Например, я могу зайти к студентам или к старшеклассникам и произнести одно единственное слово, эффект от которого будет таков, что все девочки останутся “соломенными вдовами”, а все пацаны построятся в шеренгу и в ногу зашагают за мной. Это волшебное слово – “шаолинь”. Мне достаточно зайти в класс и сказать: "Дети, я послан к вам от имени китайского монастыря Шаолинь, и тот, кто выйдет сейчас со мной за дверь, будет посвящен в тайну удара левой пяткой по правому уху". Но со вздохом сожаления я должен отказаться от использования этого проповеднического приема – потому что, хоть он и эффективен, но некорректен: к китайскому монастырю Шаолинь я не имею ни малейшего отношения… Рериховские же проповедники не стесняются заверять в своей вымышленной генеалогии: мы, мол, от Сергия Радонежского, от Иоанна Кронштадтского, мы – православные.

Впрочем, однажды – в 2001 году – на мою лекцию зазывали именно так. Листовка московского оккультного центра «Путь к себе» гласила: «23 Ноября. Православие в "эпоху Водолея" (духовно-просветительский цикл) "Секретные мистические практики Православных аскетов. Путь к обожению". диакон Андрей Кураев, известный богослов, автор популярных книг. Начало в 18.30» [31]. Я не смог прилететь на ту лекцию (застрял где-то в Сибири). И эту листовку обнаружил в интернет-архивах только спустя пару лет. Попадись мне она на глаза перед лекцией – я потребовал бы ее убрать. Но у оккультистов свои рыночные принципы…

Поэтому при знакомстве с этими текстами прежде всего было возмущено мое нравственное чувство. Второй шок испытали уже мои научные принципы. Я привык спрашивать у людей рациональные доводы в подтверждение их суждений. Например, услышав рериховское заявление о том, будто в древности христиане верили в переселение душ, я, с присущим мне занудством спрашиваю: "Пожалуйста, приведите тексты!". В ответ – молчание. Я со своей стороны привожу десятки текстов раннехристианских авторов, полемизирующих с идеей переселения душ. Тогда мне говорят: "Ну да, действительно, текстов мы привести не можем, но это потому, что вера в реинкаранцию была тайным эзотерическим учением, и именно поэтому оно не фиксировалось письменно". "Что ж, если так, давайте говорить на этом языке, языке эзотерики, – отвечаю я. – Итак, внимайте мне, други. Ныне я уполномочен объявить вам последнюю тайну. Я – это перевоплощение души Николая Константиновича Рериха. И за то время, которое я провел в нирване, я, в частности, понял, что в прежней своей жизни я во многом ошибался, и поэтому сейчас, приняв имя Андрея Кураева, я исправляю те свои ошибки, которые допустил в той жизни, в которой носил имя Николая Рериха. Я, например, понял, что переселения душ вовсе нет”…

Все наши дискуссии всегда имеют один и тот же сюжет. Они начинаются с того, что рериховцы мне заявляют: у нас-то синтез науки, философии и религии впридачу, а у вас, у православных, сплошные догматы и никакой научности нет. Через полчаса разговора я слышу: «Ну какой вы рационалист! Ну нельзя так! Что вы все время требуете доказательств и аргументов?! Тут голосуй сердцем, понимашь ли”. В эту минуту мне важно обратить внимание слушателей и попросить их запомнить: кто на самом деле первый начал убегать в мистические тайны и говорить, что разумом наши убеждения не обосновать, что они строятся на голосах и откровениях.

К моему величайшему сожалению, из нашей жизни ушло то словечко, которое очень меня пугало в пору моей юности: "Обоснуйте!". Представьте, я студент второго курса. В своем собственном понимании я уже корифей всех наук. Ведь, готовясь к семинару, я прочитал пару статей на нужную тему, то есть я уже знаю все, и даже немножко больше. И вот я делаю доклад на семинаре, провожу смелые аналогии, обобщения. Легкость в мыслях необыкновенная, и я так смело воспаряю к небесам. Будь у меня еще две минуты, я бы наверняка открыл "всеобщий закон всего"… И тут преподаватель смотрит на меня поверх очков и скучным голосом говорит: "Обоснуйте, коллега!” И вся эта поэзия, весь полет уходит, и приходится искать конкретные аргументы.

Сегодня же можно нести любой бред, гневно отвергая требования «научной инквизиции»: "При чем тут "обоснуйте!"? А я так вижу. А это моя точка зрения. И вообще – мне вчера голос был! Хотите проверить? – Как выйдите в астрал – так сразу направо!". Сегодня разрешается уши своих собеседников украшать любыми макаронными изделиями.

Осенью 1997-го года в Нижнем Тагиле была у меня встреча со школьными учителями. После моей лекции встает один педагог и заявляет: "Все, что Вы говорили про буддизм – неправда. В буддизме всего этого нет, там все ровно наоборот”. У меня не было ни малейшего желания разворачивать дискуссию, поэтому я ему опять же довольно-таки скучным голосом сказал: "А Ваши, простите, источники? Я говорю о буддизме не как богослов, а как профессиональный религиовед, старший научный сотрудник кафедры религиоведения МГУ. Свои суждения я опираю на работы серьезных и профессиональных ученых востоковедов – Щербатского, Розенберга, Ольденбурга, Поздняева, Шохина, Конзе… А Вы откуда черпаете свои познания о буддизме?”. И тут мой оппонент сказал замечательную фразу: "А для меня мир буддизма открылся через книги Еремея Парнова”. На этом дискуссию пришлось закрыть: ибо если человек судит об Индии, ее истории и мысли по книгам писателя-фантаста, тогда общего поля для дискуссий у нас просто нет.

Рериховцы нарушают элементарные правила диалога. Диалог предполагает за собеседником право самому формулировать предметы своей веры, своих убеждений. Я христианин, я лучше знаю свою традицию. Позвольте мне самому формулировать, в чем моя вера. Вы можете со стороны критиковать эти христианские тезисы, но вы не можете в качестве христианской или буддистской веры презентовать все, что вам пожелается.

Зачем же нужна им эта маскировка (а, кстати, именно по ней можно безошибочно отличить секту)? О том, зачем новоявленные сектанты прибегают в таким рекламным трюкам, мне сказал однажды сам Христос. Да, я однажды три часа беседовал с Христом. "Христом" называл себя некий Виссарион из Минусинска. Бывший участковый милиционер Сергей Тороп после выхода из психлечебницы объявил, что он стал Христом. Он посмотрел фильм “Иисус из Назарета”. И с тех пор стал подражать тому актеру, который играл роль Христа: одежда, манера говорить, прическа – все у него оттуда… Между прочим, он стал очень популярной фигурой среди московской и питерской интеллигенции. Три часа я беседовал с этим товарищем. По ходу дела выяснилось, что он совершенно не знает буддизма, хотя заявляет: мы соединим христианство и буддизм, мы – община единой веры! Я спрашиваю: "Как же Вы заявляете, что Вы – Мессия, сын Божий на земле, а буддизма не знаете? Мессия должен все знать”. Должен признать, что нашелся он гениально в этой ситуации. Он сказал: "Ну и что, что я не знаю буддизма? Буддизм – это ложь, а Мессия не обязан знать лжи”. – “Я тоже, честно говоря, считаю буддизм ложью, но при этом не заявляю, что я собираюсь примирять буддизм и христианство, а Вы заявляете. Как же можно объединять истину и ложь?”. Он сказал: "На самом деле я понимаю, что истина только со мной, истина – только в Библии, но для того, чтобы привлечь народ я заявляю, что все религии равны”. Здесь, он по-крайней мере, был честен.

Дело в том, что те секты, которые называют себя объединяющими все религии, на самом деле проводят разделение. Они как бы “усыпляют” людей для того, чтобы они не заметили сразу, куда их затащили. «Да, – говорят ему, – будь христианином, это замечательно, но и в язычестве есть замечательные идеи, и вообще Бог един и все религии одинаковы, и потому для христианина не опасно и не зазорно идти путем язычества».

Усыпленный такими причитаниями человек не замечает, как он потихоньку переходит в язычество и отрекается от Христа. Чтобы он не успел осознать свою потерю, ему и делают такую “анестезию”.

Впрочем, иногда бывают случаи совершенно противоположные. В 80-е годы я знал одного юношу необычной судьбы. Он был технарь до мозга костей, учился на инженера, и между делом занимался бегом. Поскольку для легкой атлетики нужна хорошая “дыхалка”, решил хатха-йогой заняться. Нашел соответствующие книжки, увлекся. Пошли медитации, начались поиски литературы по восточной философии, в том числе религиозной… И вот однажды – читает он самиздатский йоговский трактат (это были 80-е годы, и открыто на эту тему ничего не издавалось) и вдруг доходит до места, где утверждается, что все религии – это одно и то же, это просто разные пути к одной и той же вершине. Эта фраза произвела в нем целый переворот. Дело в том, что она была рассчитана на западного читателя, на христианина. Задача автора трактата была в том,чтобы выманить человека из христианства: "все одинаково, поэтому из христианства не страшно уйти в буддизм". А тут эту агитку вдруг прочитал советский варвар, который с детства о христианстве слова доброго не слышал. Но он опытным путем пришел к йоге, буддизму, для него все это авторитет. И вдруг эти же йоги ему говорят: ты знаешь, христианство – это «тоже хорошая» вещь. И в его сознании гремит гром, сверкают молнии в очах, и он спрашивает себя: "а какого черта я тогда занимаюсь буддизмом, если все религии одинаковы, а я живу в Москве, где днем с огнем не сыскать буддистского храма… Так я лучше пойду в православный храм на соседней улице". Но что он знает о христианах? Только то, что у христиан принято молиться по воскресеньям с утра. И он идет в храм утром. Но сами понимаете, что такое воскресное утро для студента-старшекурсника. Уважающий себя студент вообще раньше третьей пары в институт не приходит, а тут еще воскресенье, когда надо отоспаться на неделю вперед. И приходит он поэтому аккурат к концу службы. А в конце службы, как известно, православные христиане причащаются. Он видит: стоит толпа у алтаря и чего-то дают. Срабатывает советский рефлекс: "дают-бери", и чуть не с криком "мне двойную порцию, пожалуйста", он бросается к Чаше. Бабушки расступаются (в то время молодое лицо в церкви было такой редкостью, что по признанию одного архиерея, ему при виде старушечьих морщин хотелось сказать не «виноград сей», а «изюм сей» [32]). Священник ни о чем не спрашивает – и Саша причащается. Причем, он был некрещеным человеком, совершенно не знающим, что такое причастие. Естественно, он не исповедовался, естественно, он перед причастием плотно поел… То есть он нарушил все церковные правила. Но в том то и дело: в отличие от кармы, Бог христиан – это личность, которая выше всех законов, в том числе и законов благочестия. Поэтому Господь дал ему ощутить, какая великая святыня из Чаши перешла в него. Этот парень мне рассказывал, что когда он причастился, необыкновенное состояние в сердце воцарилось – такая радость, такой мир, такое счастье. Никогда ничего подобного он не испытывал. Он поспешил домой, чтобы тут же по своему оккультному справочнику проверить: как это состояние называется? это уже нирвана или еще нет? Но стоило ему только взять в руки этот свой оккультный самоучитель, как радость из сердца ушла. "Я понял, – сказал он, – что то и другое несовместимо".

Этот пример ясно показывает, чего стоят рассуждения о том, будто разница между религиями состоит только в обрядах, а не в сути. Нет, за разнообразием обрядов стоит какая-то сущностная разница. Вспомним: многие десятилетия древнеримской истории прошли под лозунгом: Карфаген должен быть разрушен. Эта фраза стала поговоркой, но мы как-то не задумываемся: а за что Карфаген должен быть разрушен? Мы говорим: ну, мол, имперское сознание, оно такое фанатичное. Ничего подобного. Любая империя всегда терпима к своим окраинам, иначе она не будет долговечной. И Римская империя – не исключение. Мы не знаем из истории ни одного случая, чтобы римляне начали войну с другим народом с целью уничтожения его, кроме истории пунических войн с Карфагеном. Я думаю, одна из причин ожесточенности этих войн со стороны Рима заключалась в возмутительности карфагенской религии. В жертву карфагенскому божеству по имени Ваал (отсюда – Ганнибал: "воин Ваала") приносились дети. И для римлян это было слишком омерзительно. Карфаген – не самостоятельная культура. Это колония Финикии. Финикийцы же – это семитское племя, это двоюродные братья евреев. И в те самые века, в которые финикийцы сжигают младенцев в жертву своему богу, в соседней стране, в Палестине, другие семитские пророки (древнееврейские) говорят: вот жертва, которую желает Господь: накорми голодного, приюти нищего.

Неужто и между этими двумя религиями разница только в обрядах? Поэтому я хочу сказать: сегодняшние призывы "даешь мир между религиями!" похожи на приказ какого-нибудь гипнотизера: "Спите! Не думайте!”. Там, где есть мысль, проводятся разграничения. Мысль всегда ищет определенности, ясности. Воспитанная мысль различает даже оттенки, не говоря уже о более важных вещах. Поэтому популярные ныне синкретические культы типа рериховских способствуют угасанию разума в религиозно-исторической сфере.

– Для вас все, что вне православия, – сатанизм?

– Это излюбленный тезис рерихианской полемики со мной: «Если духовность нехристианская, то, по Кураеву, она – сатанинская» [33]. На самом деле это не так. Для меня сатанизм – это вполне четкий термин. Я не считаю сатанизмом атеизм, язычество, даже антихристианство типа ницшеанского или ленинского. Чтобы быть сатанистом, человек должен быть религиозным. Он должен признавать религиозную серьезность Библии. Он должен пользоваться Библией, предлагая свои истолкования ключевым библейским сюжетам. Но при этом сатанист оправдывает действия именно сатаны-Люцифера. Сатанизм есть там, где есть апология люциферова бунта и апология первородного греха.

Есть это в текстах Блаватской и Е. Рерих? – Да. “Разъясним этот вопрос раз и навсегда: тот, на кого священство всех догматических религий, преимущественно христианских, указывает как на Сатану, врага Бога, в действительности является высочайшим божественным Духом – Оккультною Мудростию на Земле – которая естественно антагонистична каждой земной, преходящей иллюзии, включая и догматичные или церковные религии” [34]. “Естественно рассматривать Сатану, Змия в Книге Бытия как истинного создателя и благодетеля, Отца Духовного Человечества” [35]. “Люцифер есть божественный и земной свет, “святой Дух” и “Сатана”,… есть Карма Человечества” [36]. “Теперь Сатана будет явлен в сокровенном Учении как аллегория Добра и Жертвы, как Бог Мудрости” [37]. “Змей – величайший Свет в нашем плане” [38]. Теософы заявили, что вообще нет другого Бога, кроме Люцифера – “Именно сатана является Богом нашей планеты и единым Богом, и это без всякого аллегорического намека на его злобность и развращенность. Ибо он един с Логосом” [39]. “Дьявол не есть “Бог этого периода”, ибо это есть Божество всех веков и периодов с момента появления человека на Земле” [40].

Сами же Рерихи дают крайне расширительное толкование понятия «сатанизм»: «Можно составить треугольник – иезуиты, разведка Англии, разведка белая. Так утвердилось воинство Сатаны» [41]. «Иезуиты – подлинные сатанисты» [42]. «Фуяма не должен ждать добрых вестей от сатанистов. Заметьте, что они особенно кричат о Христе, их задание – разлагать и смущать сознание» [43]. «Имеются сатанисты и хуже большевиков» [44]. «По приказу Моему будет преследоваться безбожие, которое приняло вид самого отъявленного сатанизма» (Мир Огненный II, 85). Вспомним и письмо Н. Рериха упоминающее о людях, говорящих, «что я буддист, большевик и масон. В злобной клевете эти сатанисты…» [45].

Но разве сатане кланялись атеисты? Разве приносили в жертву кошек или младенцев иезуиты или английские разведчики? Разве человек, который говорит о Рерихе как о коммунисте или о масоне или о буддисте уже тем самым совершает сознательно богоборческий поступок? Рериховское понимание сатанизма нельзя не признать слишком растянутым, искусственно-полемическим.

И снова очевидны двойные стандарты рериховцев: когда им хочется заклеймить оппонента, то они и атеиста и христианина будут честить «сатанистами», то есть придавать этому слову максимально расширительное значение, но когда христианские богословы говорят о сатанинских нотках в теософском учении, рериховцы предпочитают понимать сатанизм предельно узко.

– Название вашей книги "Сатанизм для интеллигенции" кажется мне несколько резким. Может быть, стоило дать название помягче?

– Все время, пока писалась книга, я хотел уйти от этого названия (которое сам же предложил как один из нескольких вариантов). Искал варианты, советовался с издателями, редакторами. И в конце концов понял, что так будет честнее перед читателями. Книга действительно написана резко, и ее вывод выносится в заглавие. Но этот вывод обосновывается тысячью страниц текста. В книге реально показываются случаи откровенной лжи со стороны Елены Петровны Блаватской и Николая Константиновича и Елены Ивановны Рерих. Как я мог изменить свой диагноз, если Блаватская прямо пишет: «Разъясним этот вопрос раз и навсегда: тот, на кого священство всех догматических религий, преимущественно христианских, указывает как на Сатану, врага Бога, в действительности является высочайшим божественным Духом – Оккультною Мудростию на Земле – которая естественно антагонистична каждой земной, преходящей иллюзии, включая и догматичные или церковные религии” [46]. Дело в том, что не все люди, симпатизирующие Рерихам, дали себе труд прочитать "Тайную Доктрину" Блаватской и подумать над ней.

Именно поэтому я вижу цель своей преподавательской, публицистической и лекторской деятельности в том, чтобы вновь и вновь повторять: у разума и рациональности есть свои права и в области религии. И поэтому, пожалуйста, не позволяйте украшать свои уши любыми макаронными изделиями. Спрашивайте аргументы. Думайте, сопоставляйте.

Взять, к примеру, модную нынче кармическую теорию. Как можно совместить кармическую веру в то, что прошлое целиком определяет наше настоящее, с призывами к свободному творчеству?

В кармической философии нет никакого "Я". Есть всего-навсего сочетание психофизических элементов. Поток дхарм, говоря буддийским языком. Которые и сочетаются в иллюзию самости. И каждая из этих частиц обусловлена чем-то прошлым. Так что в вашем сегодняшнем сознании нет таких мотивов, мыслей и эмоций, которые не были бы порождены прошлым, и поэтому на самом деле некому принимать решения здесь и сейчас.

– Насколько я знаю, теория кармы подкупает людей идеей справедливости. Как говорится, что посеешь, то и пожнешь. Все просто и понятно.

– Дело в том. что христианство как раз и начиналось с бунта против справедливости. Замечательны слова преподобного Исаака Сирина, сказанные в VII веке: "Не называй Бога справедливым. Потому что, если Бог справедлив, я погиб".

Христианство – это путь любви, которая выше закона. В опере Шарля Гуно «Фауст», когда умирает детоубийца Маргарита, Мефистофель говорит: «Осуждена!», а хор ангелов настаивает: «Спасена!». (Впрочем, в русском переводе это различие реплик стерто и мефистофелевское «Juge’e!” уравнено с ангельским “Sauve’!”. И дальше хор ангелов во французском оригинале поет “Христос Воскрес!”, а в русском переводе – “Есть правда в небесах!”, хотя Маргарита помилована не по “правде”, а по милости).

Вспомним еще, что русская литература начинается с проповеди киевского митрополита Иллариона "Слово о законе и благодати". Благодать и любовь выше закона. И если Бог есть любовь, то причем здесь карма? Бог может прощать там, где карма велит казнить.

– Уж коли мы коснулись темы справедливости, не могу не задать вам один вопрос. Известно, что с принятием таинства Крещения человек получает отпущение старых грехов. Предположим такую ситуацию: некто, на протяжении всей своей жизни много и долго грешивший, незадолго до смерти принимает Крещение и таким образом как бы получает "фору" перед человеком, крещенным в детстве, но за свою долгую жизнь много раз оступавшимся.

– Этот вопрос заставляет обратиться еще и к теме различия православия и западного христианства. Перед лицом западного богословия (и католичестве, и протестантизме) вопрос, поставленный вами, возникает вполне естественно. И не получает убедительного ответа. Но для православия этого вопроса нет. Потому что в православии спасение не просто прощение греха, а соединение с Богом.

И если для протестантского мышления спасение – это некое отрицательное понятие, то есть избавление ОТ чего-то, ОТ греха, ОТ наказания за грех, то в православии это позитивное понятие – соединение во Христе, соединение с Богом. Да, на человека, прожившего всю жизнь вне заповедей, вне благодати Христовой и лишь на смертном одре принявшего Крещение, Господь не будет гневаться за грехи. Но дело в том, что человек своими грехами все равно свою душу изуродовал. Представьте себе инженера, по вине которого произошла какая-то серьезная технологическая катастрофа, та же чернобыльская авария. И вот на смертном одре на тюремной койке он получает помилование. Его вина прощена, но последствие этой вины он несет в себе. Он уже отравил свою душу и сжег свое тело. Он умирает от радиации и болезней. Так и человек, проживший всю жизнь во грехе.

Если его душа при жизни так и не смогла встретить Христа, насытиться Светом, то будет ли ему в радость встреча и вечное предстояние перед Христом перед тем, от Кого он всю жизнь убегал? Да, своим предсмертным покаянием он спас себя от вечного без-божия, но и полноту духовных даров Христа он в себя не вместит (по крайней мере на первых шагах своего возрастания в Вечности).

– Если продолжить тему справедливости, невольно возникает еще один вопрос. Получается, что у человека, родившегося в стране, исповедующей православие, намного больше шансов обрести спасение, нежели у человека, родившегося, скажем, в буддистской стране?

– Как вы отнесетесь к рассуждению человека, который скажет: "Да, мне повезло. Я лечусь в хорошей больнице, а где-то люди вообще не получают медицинской помощи. Страшные эпидемии идут одна за одной. И я, пожалуй, из солидарности с ними тоже перестану лечиться"? Вряд ли вы назовете это очень умным решением. Напротив, надо использовать имеющиеся врачебные средства, чтобы стать здоровым и быть в состоянии помочь своим душевным и телесным трудом всем нуждающимся в этой помощи. Это и есть самоощущение христианской церкви.

Вообще христианство смотрит на мир совсем не так, как смотрит на него современное миропонимание. Нет в христианстве идеи о том, что человек рожден для счастья, как птица для полета. Он, конечно, призван к этому счастью, но к нему надо восходить с огромным трудом. Во всех религиях мира есть учение о каком-то изначальном грехе, ошибке, катастрофе. Во многих религиях есть учение о потерянном Боге. Не просто о потерянном рае, а именно о потерянном Боге. И эту потерю язычество пробует заменить суррогатами в виде всевозможных духов, демонов, мелких божков. Не найдя Бога, они перестают Его искать. А где нет Бога – нет Жизни.

Оттого-то идея о том, что ВСЕ люди идут в ад, присутствует во многих религиях древности. В скандинавских, шумерских. То же самое мы встречаем в "Одиссее" Гомера, об этом плачет Экклезиаст. И вот на этом фоне звучит Евангельская радость: спасение возможно хотя бы для желающих его.

Но сегодняшняя гедонистическая культура требует от Христа: «Мы в тебя не верим, но ты все равно нас спасешь, правда?». Что ж, христианство обречено на то, чтобы дерзить и противоречить этим странным ожиданиям.

– Как Вы чувствуете себя после такого количества оккультной литературы?

– Как ассенизатор после рабочего дня!… И поэтому в ближайшее время я никакими сектами заниматься не хочу, а хочу хоть немножко подышать чистым воздухом христианской мысли и святоотеческой письменности.

– Интерес к оккультизму и в самом деле довольно неожиданен для нашего в общем-то безрелигиозного общества. Что Вы думаете о природе этого интереса?

– Я бы не сказал, что наше общество безрелигиозно. Напротив. По моим наблюдениям, сегодня в России количество верующих раза в три превышает количество жителей. Попробуйте провести небольшое социологическое исследование. Выйдите на свою лестничную площадку, позвоните во все квартиры и спросите: вы собираетесь праздновать Пасху? Никто не скажет “нет”. В следующий раз спросите: "А вы слышали последнее пророчество астрологов? На следующей неделе, понимаете ли, надо все деньги из банка забрать”. Вам ответят: "Да, да, конечно, заберем!”. Через неделю зайдите к ним скажите: "А вы знаете ли, что спасение к человечеству придет через летающие тарелки? Через год они будут летать над нами и нас спасать. Они будут разбрасывать энергетические пирамидки по всей Москве". – “Ой, поскорее бы!" – услышите вы в ответ. Современное массовое сознание характеризуется не неверием, не недоверием, а всеверием. Отчасти это связано с советскими временами. С тех пор осталось убеждение, что разум и вера несовместимы. Раньше советский человек себе говорил: если разум и вера несовместимы, то я выбираю разум и долой веру. Сегодня мода изменилась, но тот же шаблон заставляет сделать иной выбор: из несовместимости разума и веры я выбираю веру – и долой разум.

Люди готовы воспринимать любой бред, не давая себе отчета, какие это влечет за собой последствия, какие обязанности возлагает на них принятая ими вера. Это и есть главное искушение оккультизма. Оккультизм – это религиозная вера, которая дает некие эзотерические "права", не возлагая ни малейших обязанностей. Этакая “быстрорастворимая нирвана”, удобная в быту "карма-кола": легко, замечательно (две-три позы, две-три брошюрки) – и никакой серьезной ответственностии никаких перемен в жизни. А то, что примитивно, легко, то и является массовым. Это отказ думать, отказ выбирать. Выбор всегда жесток. Надо от чего-то отказаться. А ведь так хочется с полным комфортом – на 600-м “мерседесе” – въехать сразу в царство небесное.

Общество в целом не может из “вечной мерзлоты” атеизма сразу шагнуть в высоту православия. Сегодня люди обречены на то, чтобы пройти всю историю религии, начиная от нуля и потихонечку – через мир магизма, мир оккультизма, шаманизма дойти до Евангелия…

– Но до христианства мы уже не дойдем.

– Многие уже и сейчас доходят. И дойдут. Моя надежда – на нормальную человеческую физиологию. Я надеюсь на то, что у людей сработает рвотный рефлекс. Когда со всех сторон перекармливают оккультизмом, рано или поздно сблевать-то захочется. Однажды обомлеет человек: да что же это я с собой позволяю делать?! Что ж это меня с утра до ночи обзывают то голубой свиньей, то красной крысой?! Почему мою жизнь и свободу отбирают, заявляя, что я управляюсь расположением звезд?… И вот когда человек поймет, какой отравой его кормят, он однажды вслед за Осипом Мандельштамом скажет: "я христианства пью холодный горный воздух”.

– Так все же – наше общество языческое или атеистическое?

– Я все-таки убежден, что мы живем среди язычников. Атеист – это крайне редкое существо, атеистов пора уже вносить в Красную книгу. Если он и атеист по отношению к Библии, то он совсем не атеист по отношению ко всяким гороскопам, восточным календарям и прочему.

– В чем, на Ваш взгляд, сила новых религиозных течений?

– Отчасти, в примитивизме. То, что просто, становится эффективно в современном мире. У сектантов подготовить проповедника совсем не сложно. Выучил наизусть Библию – и вперед с песнями (с «гуслями»). А православие – это целая библиотека. Надо знать историю церкви, наше богослужение, творения святых отцов, философию и историю религии.

Главная причина успеха всех этих течений в их технологичности. В православии есть фундаментальная неясность, даже для нас самих. Любой православный человек, если его спросить – как он пришел в церковь, скажет вам – «да я не знаю, меня Господь сам привел». Здесь есть какая-то тайна личного обращения. А в сектах, напротив, все очень технологично – вот тебе мантра, вот тебе гуру, вот тебе путь. Все это очень привлекает современного человека. Но есть немногие, кого эта технологическая предсказуемость отпугивает. Вот их, тех, кто знает вкус свободы, притягивает православие.

В любом случае рост сект – это обличение нас. Думаю, пора сворачивать десятилетнюю шарманку о том, какие сектанты страшные. Это звучит уже неубедительно. Просто Господь бросает нам вызов: «Научитесь быть христианами без надзора государства, научитесь свидетельствовать сознательно и открыто о своей вере».

– И все же секты гораздо активнее завлекают к себе молодежь…

– Завлекать-то мы как раз и не хотим. Но должны быть места возможных встреч молодежи и ее культуры с православием.

– Неужели сегодня нельзя единым фронтом выступить против агрессии сектантов в Росии?

– Я знаю только одно средство противостояния всем сектам – это наше свидетельство о Православии. Но почему же мы сами сегодня так нелюбопытны по отношению к нашей собственной вере? Нелюбопытство даже самих православных к своей вере поражает.

– Россия многоконфессиональная страна. Какое влияние агрессивней для православной культуры?

– Самое агрессивное воздействие на культуру вообще идет со стороны хамства. Выставка "Осторожно, религия!" показала, что для тех, кто ее организовывал, никаких нравственных ограничений принципиально не существует. Одно дело, когда человек нецензурно бранится в силу того, что он так просто разговаривает, другое дело писатель, который владеет всей полнотой языка, но сознательно избирает прямолинейную матерщину.

– Сектанты – Ваши любимые слушатели. В чем чаще всего они обвиняют православную церковь?

– Набор их упреков всегда одинаковый: начиная с того, почему у вас попы такие толстые, и кончая – «зачем иконы делаете?».

Но есть две вещи, на которые в диспутах я реагирую довольно резко. Первое – я сразу осаживаю, когда они начинают пересказывать свою автобиографию в шаблонном стиле: «я был неверующим, был грешником, даже курил, а потом я уверовал и стал святым, и теперь у меня грехов нет и я счастлив и спасен». Агитштампы мне не интересны и я предпочитаю время на них не тратить. Второе – мне не нравится, когда они начинают рассказывать истории про нас, естественно, зеркально перевернутые. Мол, у вас попы пьяницы… Да в России столько водки нет, чтобы число пьяных попов соответствовало их рассказам!

– Но недостойные служители все-таки есть в Церкви?

– Есть. Отвечу теми словами, которые Клиффорд Саймак вложил в уста мудрого епископа: «Церковь многолика, – произнес епископ, – в ней находят приют самые разные люди: просветленные, как недавно почивший отшельник, и, к сожалению, отъявленные мерзавцы. Она слишком велика, и ей уже не под силу изгонять тех, кто ее порочит; она их не замечает» [47].

– А как сектанты реагируют на Вашу критику?

– По разному. Есть такие, которые зарекаются критиковать Православие. Есть такие, которые просто переходят в Православие. Есть секты, которые начинают активно заниматься диффамацией, то есть распространяют про меня всевозможные дурные небылицы («Кураев, мол, к погромам призывает!).

Самая трогательная реакция – это когда сектанты обещают обо мне помолиться. Они говорят: «ну не может такой умный человек остаться в этом дремучем православии! Мы о Вас помолимся и Вы обязательно к нам перейдете!".

Уже несколько лет меня заваливает письмами один тихий оккультно-помешанный из Обнинска. Он даже прислал мне график моей жизни: в 2010 году я должен буду защитить докторскую диссертацию на тему «Тонкого мира» по материалам «Диагностики кармы» Лазарева, в 2016 году мне предстоит стать патриархом Русской Православной Церкви и начать менять ее в сторону слияния с оккультизмом. Кончается этот график так: «2042. Ты помер, а я уже пять лет в новом теле».

– В человеческой истории постоянно происходит процесс взаимовлияния и взаимопроникновения культур, это неизбежно и естественно. О влиянии Запада на Россию говорится очень много, на эту тему написано громадное количество трудов, но в последнее время очевидно и влияние Востока, я имею ввиду чуть ли не повальное увлечение так называемой “восточной мудростью”. Похоже, что об этом как раз мало кто задумывается всерьез.

– Вот еще одна загадка в нынешнем положении дел в России. Влияния Востока нет. То, что называтся “восточной мудростью”, приходит с Запада. Я могу это объяснить только тем, что в течение многих веков на Западе существовали очаги неприятия христианства, которые при начале активных контактов Европы и Востока переняли некоторые созвучные их собственному язычеству идеи восточной философии. Не пользуясь доверием и симпатией в христианской культуре Запада, эти языческо-антихристианские анклавы в западной жизни сделали вид, будто они проповедуют не свои собственные доктрины, а всего лишь знакомят европейцев в "мудростью Востока". Так западный "эзотеризм" начал распространять идеи "эзотеризма" восточного. Те же Рерихи и Блаватская проповедуют на самом деле обычную масонскую философию. А при этом они говорят, что проповедуют философию восточных Махатм. К примеру, фундаментальное восточное убеждение – что Бог не является свободной и разумной личностью. Где именно в западной философии, в западной интеллектуальной культуре сохранялась эта идея? – В каббалистике. Очевидно, каббалистические кружки для того, чтобы распространить свое влияние на христианскую среду, создали поле интереса к восточной языческой философии, которая в чем-то была ближе им, чем христианство. Поэтому мы сегодня видим такой странный феномен – учителей всевозможных тибетских, китайских, индийских мудростей с чисто западными лицами. В наши дни для пропаганды Востока гораздо больше сделал Голливуд, чем сами китайские или тибетские монахи.

– А как относится Православная Церковь к дианетико-сайентологической организации Хаббарда?

– Это однозначно религиозная организация. И проповедует она доктрины, абсолютно несовместимые с христианством, в которых весьма мало научного элемента и очень много мифологии. И очень много контроля над жизнью человека.

– Но представители "Сайентологической церкви" утверждают, что к ним может приходить любой человек, даже верующий: и христианин, и мусульманин.

– Это заявление надо понимать так, что они готовы устроить промывку мозгов любому человеку… И любого человека освободить от его прежних убеждений и прежних принципов.

– Можно ли считать христианскими книги про сибирскую отшельницу Анастасию?

– Я с некоторым восхищением смотрю на распространение книг про «Анастасию». Мне всегда приятно смотреть на работу профессионалов. А серия эта раскручивается вполне профессионально. Это чисто коммерческий проект и учиться по этим книгам можно только этому – агрессивному вхождению в рынок и вымыванию денег из карманов людей.

Если бы я однажды возмечтал стать миллионером и причем достичь такого состояния путем работы на книжном рынке, я бы прежде всего занялся маркетингом – то есть исследованием того, что более всего раскупается в сегодняшних книжных магазинах. Этот анализ довольно ясно показывает, что наиболее тиражными и доходными в 90-х годах стали книг по двум направлениям: эротика и мистика. Именно это сегодня «пипл хавает» с особым аппетитом и финансовой жертвенностью.

Так вот, если бы я решил состряпать брошюрку с миллионным тиражом, эта брошюрка должна была бы слить в один флакон эти две супермодные темы. Ее идеальное название могло быть выдержано в стиле – «Как достичь оргазма Великим Постом». Но именно в этом жанре работает г-н Пузаков, пишущий под псевдонимом «Владимир Мэгре» [48].

Немного популярной экологии, немного эротики под кедрами на таежной опушке, много-много мистики – и вот готов продаваемый продукт. Продать обычную кедровую шишку за 50 долларов не удастся. А вот если к этой шишке прицепить увесистый миф про «звенящие кедры», то и такая цена суеверам не покажется чрезмерной.

Отец Иоанн Охлобыстин когда-то (точнее – тогда, когда он еще не был священником) рассказал мне о том, как он вышел из очередного своего финансового кризиса. К вечеру ему нужно было найти некую сумму для возврата старого долга. Все гонорары со всех театров и киностудий уже давно были получены и потрачены. Где же взять требуемую сумму? И тогда Иван у себя на подмосковной даче взял обычное полено, расщепил его, каждую щепочку завернул в целлофан, затем все наструганное сложил в рюкзак и поехал в Москву. В Москве же на ближайшей станции метро в подземном переходе он вывалил содержимое рюкзака на пол и в образовавшуюся кучку воткнул табличку с надписью: «Частицы священного дерева дум-дум. Исцеляет от всех болезней!». К вечеру москвичи, жаждущие здоровья и «духовности» раскупили все полено…

Анализировать содержание коммерческого культа Пузакова-Мегре – значит недопустимо унижать достоинство богословского разума.

Однажды и сам Пузаков признался, что придумал свою героиню. Некая питерская рериховка (Ольга Стукова) решила сама написать книжку про Анастасию. Пузаков подал на нее в суд: мол, нарушены его авторские права. Однако, оветчица исходила из того, что не может быть монопольного права одного человека описывать некую реку, гору или реально существующего другого человека. Позиция здаравая. Но Пузаков-Мегрэ нашел способ ее обойти: в исковом заявлении, поданном им в мае 2001 года в куйбышевский районный суд Петербурга, он сказал: «Книги Мегре являются литературно-художественными текстами, которые можно отнести к научной фантастике» [49]. Иными словами, все написанное – авторский вымысел и ничего больше.

В этой фантазме предлагается дикая смесь языческих и оккультных идей с христианской терминологией. Даже шаровая молния, представляющая бога Анастасии, оставляет после себя запах «ладана и серы» [50].

Что Пузаков через свою Анастасию проповедует язычество, не слишком им скрывается. Культ Анастасии он вполне ясно противопоставляет Евангелию: «данный образ по своему психологическому воздействию превосходит на несколько порядков все, ранее известные, включая классические и библейские» [51]. Оказывается, святые равноапостольные Кирилл и Мефодий «по приказу» ввели новую письменность, чтобы лишить славян «знаний о первоистоках», «чтобы жрецам иным народы подчинялись» [52]. О православных паломниках, отправляющихся в Святую Землю, читаем: «А россияне едут за тридевять земель, чужим богам поклоняться» [53]. «Своих» богов Пузаков увидел в камнях Геленджика.

Мегре претендует на то, что он передает «откровение». Поскольку ему отчего-то кажется, что пророк обязан быть косноязычно-превыспренним, то он и корежит русский язык под пригрезившиеся ему «пророческие стандарты» – «Сегодня день настал, когда необходимо подумать всей пастве исповеданий разных, как лидеров духовных от беды спасти». Кстати, тот же прием использован в «Звездных войнах» – магистр Йодо говорит с такими же инверсиями слов, что по замыслу сценариста должно придавать его речи сакральное звучание…

По справедливому заключению востоковеда священника Петра Иванова, «к сожалению, для значительной части последователей нового культа совершенно безразлично то, насколько противоречиво или бессмысленно то учение, которому они следуют. Они чувствуют себя вполне комфортно в атмосфере эмоционального и духовного хаоса».

– Вы часто бываете за границей, расскажите о наших православных соотечественниках за рубежом…

– В жизни русского зарубежья, к счастью, испаряется дух диссидентства. После гражданской войны русские люди, оказавшись по ту сторону железного занавеса, смотрели на Россию с болью – все рушится, все плохо, новости только трагичные. Послевоенная эмиграция состояла из россиян, которым тоже не было пути назад. Они знали, что встреча с Родиной для них будет встречей со смертью.

А в 90-е годы люди уезжали по экономическим, семейным причинам, но главное – без страха и без ненависти. И потому меняется настрой в эмигрантских приходах. Теперь люди хотят ощущать свое единство с русской церковью. Радостно ведь, находясь в Новой Зеландии, Африке или на Кипре вознести молитву о Патриархе Московском и Всея Руси, и ощутить, что Русь Святая простирается до дальних пределов мира.

Чем отличаются приходы зарубежья от приходов в России, так это малолюдством. Здесь есть свои плюсы и минусы. Приятно, когда все друг друга знают, когда отношения теплые, сердечные. Хорошо, что после службы предлагается совместное чаепитие, общение. Это заимствование у инославных, но ведь доброе и человечное есть и у неправославных христиан.

Этого нам в России и по сю пору не хватает. Очень точно сказал святой Ириней Лионский о грехе первых людей: «Не став еще людьми, они хотели стать богами». Прежде чем обожиться, надо очеловечиться. То есть надо научиться радоваться друг о друге, а потом нести радость о Господе. Элементарные вещи: улыбка, внимательное доброе слово, приветливый взгляд – как все это важно в жизни прихода. На малом приходе священник помнит всех и знает обстоятельства жизни каждого…

Но иногда хочется побыть наедине с Богом, хочется придти туда, где тебя не знают, затеряться в многолюдстве. Вот это чувство одиночества пред Богом в толпе необретаемо в малолюдных зарубежных приходах.

– Отец Андрей, некоторые украинские журналисты обвиняют Русскую Православную Церковь в слишком нетерпимом, на их взгляд, отношении к так называемому киевскому патриарху Филарету. Что Вы могли бы сказать по этому поводу?

– Честно сказать, я предпочел бы по этому поводу не говорить, а слушать. Мне важнее расслышать, понять украинское переживание этой украинской боли. И уж совсем не хотелось бы, чтобы кто-нибудь воспринял мой ответ как некую «указивку» московского засланца…

– И все же – считаете ли Вы возможным в ближайшее время объединение православных церквей Украины в единую Православную Поместную Церковь? Если да, то кого Вы видите во главе такого объединения? Незалежного патриарха Филарета или же связанного с Москвой митрополита Владимира?

– Сердца человеческие – в руке Божией, поэтому я не могу за Бога решать, есть такая возможность или нет.

Кроме того, само словосочетание «объединение православных церквей в Украине» мне, честно говоря, режет слух. Потому что и самоощущение канонической украинской Православной Церкви, и мое ощущение – Церковь здесь только та, которая возглавляется митрополитом Владимиром и находится в единстве с Московским Патриархатом.

Мне же лично очень тяжело говорить о Филарете, потому что я неоднократно и искренне лобызал длань митрополита Филарета. Я помню дни, когда в Сергиеву Лавру на заседания Синода приезжал киевский митрополит, первый человек в Церкви после Патриарха Московского, бывший ректор нашей Московской духовной академии, – и я, тогдашний семинарист, считал за честь, если была возможность, взять благословение у этого первенствующего архипастыря. И до сих пор во мне живет такое благоговение по отношению к нему, что мне очень трудно через это преступить и понять, что он уже не митрополит…

Я человек бездуховный… то есть всяким снам, видениям, голосам, ощущениям не придаю особого значения. Так что тем более для меня, книжного сухаря, было очень неожиданным одно ощущение… Единственный раз в жизни было у меня ощущение, что рядом со мной стоит сатана, который хочет в меня войти… Это было года два назад, в Киеве, в Михайловском соборе. Этот дивный храм снаружи мне нравится даже больше, чем храм Христа Спасителя в Москве. Он был разрушен в былые годы, недавно восстановлен – и отдан Филарету… Снаружи он прекрасен, но когда я вошел внутрь – мне стало плохо в самом буквальном смысле… Стены там покрыты новодельными фресками. У персонажей, которые на этих фресках почему-то выдаются за святых, откровенно наркотические глаза… Я несколько минут постоял в этом новоделанном храме человеческом, и у меня возникло ощущение ужаса. Задыхаясь, я выбежал на улицу, в город, чтобы там отдышаться…

Конечно, это не более чем ощущение. У одних – такие ощущения, у других – другие. Поэтому я попробую сказать объективистски – со стороны.

Филарет – удивительно талантливый человек. Администратор великолепный. Политик прекрасный. Богослов не последнего уровня. Проповедник. Публицист. Умница. За этим человеком стоит мощная государственная власть. В России, скажем, нет Совета по делам религии, на Украине – есть. И в течение, по крайней мере, большей части 90-х годов, пожалуй, даже до сих пор, этот государственный аппарат работает в поддержку Филарета. Изрядная часть прессы также работает на его идеи. Симпатии немалой части населения Украины, особенно Западной Украины, тоже на его стороне. Церковная казна – у него. Связи – во всех политических кругах, элитах. Огромный политический опыт. Словом – все козыри у него в руках.

И вот, тем не менее, после 10 лет его свободного плавания – или полета – или падения – налицо удивительный факт, который никак не объяснить происками Москвы: у Филарета нет монахов. И это очень серьезно… Это означает, что филаретовская версия Православия не зажигает в людях желания жертвенного служения Христу. Чтобы стать монахом (а это поступок!), для этого надо сделать очень широкий шаг – через пропасть. Пожертвовать собой. Но, кажется, то видение Православия, которое проповедуется в филаретовских семинариях и храмах, не порождает такой решимости. Филаретовская идеология учит жертвовать верой, православием ради политических рассчетов и поверхностно понятых «национальных интересов», а не собою во имя православия.

Знаете, была такая изощренная казнь в Персии: осужденного на смерть привязывали к трупу и бросали в яму. И труп, привязанный к живому здоровому человеку, своим ядом разлагал тело живого человека, и тот умирал тоже (см. Климент Александрийский. Увещание к язычникам. 7,4). Боюсь, что соединение с Филаретом будет означать умножение наших болезней, а не исцеление церковных ран Украины.

Да, а митрополит Владимир «связан» не с Москвой, а с Церковью.

– А почему Москва до сих пор не дает Украинской Церкви независимости?

– Дело не в желании Москвы. Просто еще не сформировался украинский народ как единая нация в тех границах, в которых Украина существует сегодня. Есть шесть очень разных Украин.

Первая Украина – это Закарпатье. Земля русинов, присоединенная к Украине лишь сталинским решением. В церковном смысле она никогда не была связана ни с Москвой, ни с Киевом. История православия в этом регионе была связана с румынской церковью или с сербской. Как сказал мне один закарпатский батюшка – «Для нас Киев не отец, но и Москва нам не мать». Я так понял, что в этом регионе ценят не ту иди иную национально-политическую символику, а церковную законность, каноничность. Канонически дарованную автокефалию там примут, но амбициями киевских политиков там не настолько дорожат, чтобы ради них идти на грех раскола.

Вторая Украина – Галиция. Здесь и в самом деле сильны антимосковские настроения. Но здесь же есть Почаевская Лавра, которая готова мученически отстаивать церковное единство.

Третья Украина – Киевщина, Подолье, Полтавщина. Я бы сказал -собственно Украина. Здесь сопоставимо число сторонников автокефалии и ее противников.

Четвертая Украина – это Слободская Украина, харьковщина, о которой Грушевский говорил, что «она заселялась украинскими выходцами, которые в тяжелые моменты селились за линией пограничных крепостей, построенных московским правительством – за так называемой «белгородской чертой», заграждавшей татарам дорогу в московские земли» [54]. Здесь уже совершенно общее дыхание с Россией.

Пятая Украина – это, собственно, Новороссия, отвоеванная у степняков не дружинами киевских князей, а екатерининскими полками: Харьков, Донбасс, Одесса, Херсон. В подчинение Киеву эти земли были отданы немецким решением – по условием Брестского мира с большивиками. Здесь, как в Харькове, люди болезненно переживают распад единой державы, ворчат на навязывание им украинского языка в качестве языка обучения и государственной документации. Единство Церкви для них хотя бы символически смягчает пережитую ими травму.

И шестая Украина – Крым. Татар вопрос о церковной автокефавии не волнует. А христиане Крыма все же считают себя русскими.

Трагедия Украины 90-х годов ХХ века в том, что национальное меньшинство («галичане») взяли власть над огромной, разнообразной многомиллионной страной и стали свои стандарты речи, веры и культуры навязывать всему населению Украины. Реальное разнообразие людей, населяющих Украину, порождает и неизбежное разнообразие в вопросе о будущем украинской Церкви.

Я помню московский архиерейский собор 1992 года, когда Филарет поставил вопрос от автокефалии. Московские архиереи смотрели на это как неа начто неизебнжое. И сегодня Патриарх Алексий говорит: «Если иерархи, Священнослужители, монашествующие и миряне Украинской Православной Церкви пожелают иметь автокефалию и будут единомысленны в таком желании, Русская Православная Церковь будет готова пойти навстречу воле народа Божия и его пастырей» [55].

Так вот, на том соборе после речи Филарета произошло нечто неожиданное для россиян. Один за другим стали подниматься украинские епископы и умолять не объявлять автокефалии. Епископы с западной Украины говорили, что православных в их приходах и так мало. Все, кто испытывал аллергию на московское православие, ужа давно ушли к униатам. Те же немногие, что остались, свою верность своему выбору доказали буквально своей кровью. И если сейчас им объявить, что связь с Русской Церковью все же прервана – они скажут епископам: «За что вы предали нас?!». А епископы с Восточной Украины говорили: «Если мы сейчас проголосуем за разделение, то наши прихожане не пустят нас в наши храмы! У нас настроения народа за единство!».

Так что не Московские политики или иерархи держат Украину. И потому объявление от автокефалии породит лишь новые расколы.

Тем же, кто требует немедленного разделения, я бы, сказал: да! Пора освободить церковную жизнь России от влияния из зарубежной Украины! Ведь сиутация сложилась вполне парадоксальная. Московский Патриарх никак не может влиять на церковную жизнь Украины. Никто из граждан России не входит в состав Синода Украинской Церкви, но гражданин Украины входит в состав московского Синода. В итоге – прославления украинских святых, назначения и перемещения епископов на Украине происходят без всякого согласования с Патриархом. Его подпись не требуется под соответствующими документами. Но зато без подписи Киевского митрополита нельзя назначить епископа в Сибирь или в Рязань! Так что не хохлам впору требовать отделения от москалей, а москалям пора ставить вопрос об освобождении от хохлов!

Это было шутка. А если всерьез – нельзя не заметить странных двойных стандартов в агитации за автокефалию. Почему этот пропагандистский слоган («незалежной державе – незалежну церкву!») никогда не обращается к католикам? Связь украинской Церкви с московским патриархом чисто символическая, зависимость же украинских католиков от римского папы вполне реальная. Но отчего эта зависимость не травмирует сердца национально сведомых громадян Украины?

Кроме того, знакомство с церковной историей, а равно и с логикой учит, что понятие независимость это понятие соотносительное. Оно требует уточнения: независимость кого и от чего? В истории мы видим, что всякий раз, когад церковная иерархия некоей страны обретала независимость от зарубежного церковного центра, она очень скоро становилась крайне зависима от местных, национальных властей. Для религиозного человека вопрос стоит так: что лучше – зависимость от зарубежного, но духовного центра, или же зависимость от своих мирских властей и их пожеланий.

Кстати, и московской церковной власти помогает сохранять независимость от московских властных элит то обстоятельство, что наша Церковь осуществляет свою деятельность не только в России. В советские годы участие в наших соборах делегатов от заграничных епархий помогало парировать некоторые «пожелания» светских властей.

– Если Москва не вмешивается в жизнь Украинской Церкви, то почему нет службы на украинском языке?

– А на каком из них? На суржике, на галицийском наречии, на полтавском говоре? Впрочем, никаких запретов для служения на народном языке нет. Есть официальное решение Украинского Синода о том, что по выбору прихода и с благословения местного епископа служба может вестись на украинском языке. В России, кстати, аналогичного позволения, касающегося русского языка, нет…

– А что Вы ответите тем, кто обвиняет Московскую Патриархию в насильственном захвате греко-католических храмов в сталинские годы?

– В конце сороковых годов, когда регионы Западной Украины были включены в состав Советского Союза, Сталин решил искоренить там униатство. Униаты – это верующие, которые служат по православному обряду, но подчиняются Папе Римскому. Сталин объявил вне закона униатскую церковь, иерархи которой и в самом деле весьма лояльно относились к гитлеровской оккупации. Что было делать Русской Православной Церкви? Смириться с тем, что в разрушенных храмах поместят коровники, или же поспешить встать между ГПУ и сотнями тысяч людей, у которых государственная власть все равно отбирает их храмы? Наша церковь избрала второй путь. Она объявила эти храмы своими. И тем самым сохранила и храмы, и привычный для униатов православный строй богослужения, и церковные таинства… Теперь же униаты считают, что мы эти храмы украли. На самом деле мы их взяли не у них, а у ГПУ. Иначе они были бы просто разрушены. С точки зрения Русской Православной Церкви это был поступок, который помог сохранить основы церковности и благочестия на Западной Украине, а с точки зрения униатов мы выступили чуть ли не как воры. До сих пор эта проблема на Западной Украине кровоточит и является главным препятствием на пути встречи Патриарха и Папы Римского.

– Как Вы относитесь к катакомбной церкви?

– Вы знаете, я бы хорошо относился к катакомбной церкви в 20-30 гг. ХХ века. То, что сейчас называется катакомбной церковью, по определению таковой быть не может. Это есть некий нонсенс. Представьте, придет сейчас в храм женщина и громко объявит о себе: «Я тайная монахиня Серафима». Когда о тайне объявляют громко, она таковой быть перестает. Поэтому те группы, которые относят себя к катакомбной церкви – это просто-напросто самозванцы. Хуже того, слишком часто это уже не просто самозванцы, а уже психически ненормальные люди. В подполье можно встретить только крыс. Постоянная жизнь в подполье накладывает неизгладимый след на психику человека. В условиях многолетнего и безысходного подполья люди неизбежно мутировали. Если жить в постоянном страхе и напряжении от того, что все кругом доносчики и предатели, то через несколько лет начинаются необратимые процессы.

– В таком случае как быть с Солженицыным?

– Солженицын не был в подполье.

– Практически в подполье. Или Вы не считаете это подпольем?

– Солженицын был в эмиграции, а до этого в лагере. Лагерь не подполье: там все ясно. После лагеря он стал официально издаваемым писателем и даже выдвигался на Государственную премию…

– Но ведь он подпольно писал свой «Архипелаг ГУЛАГ»… Прятал его, перепрятывал, передавал из рук в руки…

– И это было лишь несколько лет. Вскоре его выслали и тем самым спасли его для нормальной литературной работы.

– Что Вы можете посоветовать человеку, который в Бога верит, а в бессмертие души поверить не может никак?

– Ну, здесь уже есть некий повод для самоуважения. Большинству людей сегодня кажется, что никакого Бога нет, а они зато совершенно бессмертны. Это и называется оккультизмом, и увлечение им, на мой взгляд, свидетельствует о душевной неразвитости.

Если же говорить о конкретных рецептах… Вы что же, действительно полагаете, что Бог работает начерно? Пишет и рвет, пишет и рвет?

– Да, примерно так мне и кажется.

– Ну, это было бы слишком бессмысленным и унылым времяпрепровождением. Ничто не пропадает. Как говорил Достоевский – здесь, на земле, все начинается и ничего не кончается… Стоило создавать такую сложную систему, чтобы пустить ее под откос.

– Но зачем тогда столько… откровенно примитивных систем?

– Не надо высокомерия. Ему интересны все. Если мы будем спасены – мы сможем посмотреть на мир Его глазами. Посмотреть и понять. В одной бардовской песне были дивные слова:

Уходят люди – каждый в свой черед.

Всей жизни суть в простом вопросе этом:

Кого Господь к ответу призовёт;

Кого утешит Сам Своим ответом.

– Отец Андрей, зачем Богу человек?

– А ни зачем. Это чистый Дар. Это мы привыкли мыслить в рамках контрактно-выгодных отношений. Не для Себя Бог нуждается в нас, а для нас. Он создал нас во времени с целью подарить нам Свою Вечность. И он дал нам свободу, чтобы этот Дар мы смогли принять свободно. Бог хочет не усвоить нас Себе, но подарить Себя нам. Это и называется любовью. Бог отпустил нас от Себя в надежде, что мы вернемся.

– Как строятся отношения человека с Богом?

– Об этом можно гооворить только на языке притч. Притчи не доказывают, не дают научных определений, но высвечивают разные грани того, что нельзя взять в руки для более детальной аналитики.

Например, отношения человека с Богом можно уподобить отношениям больного и врача. Бог – это врач, который сам входит внутрь болезни. В этом своеобразие христианской веры. Потому что мы считаем, что Бог скорбь и боль каждого человека принимает на себя. Поэтому для христианства не было того потрясения, которое испытали, например, еврейские богословы. После трагедии Второй мировой войны у них появилось много публикаций на тему «Можно ли верить в Бога после Освенцима?». Вопрос ставился так: когда мы были в Освенциме, где был Бог? Христианский ответ однозначен – если мы были в Освенциме, значит, Бог был там же. Бог раньше людей прошел опыт распятия и предательства.

А земную жизнь христианина можно сравнить с ракетоносителем, который выносит на какую-то орбиту полезный груз, а дальше траектория полета зависит от того, насколько успешно произошел расчет моей орбиты, выход на нее, достаточно ли оказалось топлива, не произошло ли отклонения от цели. На греческом языке слово «грех» – хамартиа – буквально означает «непопадание в цель». То незначительное отклонение от маршрута, которое было на околоземном небольшом первом этапе полета, умножается на миллионы километров в космосе.

– Кто-то сказал: «На первом шаге путь в рай или в ад отличается на миллиметр».

– Совершенно верно.

– И наша земная жизнь некий экзамен?

– Да. Экзамен – это вечное состязание щита и меча. Опытный студент никогда не учит до конца билет, а учит первые 12-15 фраз. Дальше надеется или на общую эрудицию или на то, что преподавателю станет скучно сто раз слушать одно и то же. Но, тем не менее, опытный преподаватель всегда может отличить кто перед ним: подготовленный, талантливый, с резервными возможностями, которые могут еще раскрыться, студент или нет. Конечно, и профессор может ошибиться, но Бог – идеальный экзаменатор (Эйнштейн называл Его идеальным экспериментатором», но это как раз был не образ, а строго научное понятие). Ему не нужно многих попыток, чтобы понять, какую вечность мы сможем в себя вместить. Богу не нужны миллионы наших попыток, чтобы определить, что из этой души может вырасти. Все равно «заработать» собственную божественность, наработать ее в себе нельзя – даже за миллион жизней. Но то, то мы не можем заработать, Бог может нам подарить. Может, потому что в христианстве, в отличие от кармических религий, где предполагается путь самоусовершенствования и путь самоспасения, есть свободный диалог двух свобод – свободы Бога и свободы человека. Бог Библии не есть ни Космос, ни его часть. Бог – Творец космоса. И он свободен по отношению к законам космоса в той же мере, в какой писатель свободен по отношению к сюжетным линиям создаваемого им романа.

Поэтому и может Творец действовать поверх всех законов, в том числе и законов «кармической справедливости». Как говорится у Толкиена в «Сильмариллионе» – «Жребий Мира может изменить лишь Тот, Кто его сотворил». Бог свободен от мира, и потому Он может прощать и дарить, милосердствовать и помогать. Невозможное для человека оказывается возможным для Бога. Например, малыша приводят в гимнастический зал, подводят к перекладине и говорят: подпрыгни и хватайся за перекладину. Допрыгнуть малец не может, но ему говорят: изобрази прыжок, и тебя подхватят отцовские руки. Но ты все же приложи какие-то свои усилия.

Мне кажется, в такой же пропорции соотносятся божественная помощь и наша человеческая готовность принять эту помощь: от нас – желание, от Бога – результат. Поэтому в основе православия лежит принцип синэргии: сотрудничества Бога и человека.

– Что такое вера в Бога?

– Вера – это моя личностная реакция на то знание, которое у меня есть. Я верю не потому, что я не знаю, а я знаю много такого, во что я не верю. Вера – это акт моей воли, когда я решаюсь знание о Боге с периферийной полочки моей жизни перенести в центр моей жизни. То есть когда знание стало моим убеждением – вот что такое вера.

– Идет извечная дискуссия по поводу доказательств существования Бога. Кто – то считает их неопровержимыми, кто – то спорными. Но даже если предположить, что такие доказательства есть, почему мы должны ему поклоняться. Какое мне, отдельно взятой человеческой единице, дело, есть он или нет?!

– Вот-вот – это и есть главный вопрос «какое мне дело!». Потому и нет доказательств, что они бесполезны. Ну, докажут мне, что у звезды Бета в созвездии Лебедь не две планеты, а три. А какое мне до этого дело? Поэтому надо не знать, что Бог есть, а любить Его. Никакие аргументы и доказательства любовь в человеке не возжигают. Честертон однажды сказал, что «самое несчастное существо – это атеист, который видит морской закат и ему некому сказать спасибо за эту красоту». Впрочем, для того, чтобы заметить наличие противоречия между своим головным атеистическим убеждением и жаждой сердца сказать «спасибо» – тоже нужно логическое усилие. А для того, чтобы в этом конфликте встать на сторону сердца – нужна воля.

– Может быть, не нужно стремиться познать Бога, а просто слепо верить?

– Есть две ошибки: первая, когда человек рано капитулирует перед трудностью познания и слишком рано вешает ярлык «это непознаваемо». Вторая – когда человек во «всеоружии», как ему кажется, входит в область, где кончаются проблемы и начинаются тайны. Тут его оружие «не работает», а он этого не понимает. Чтобы почувствовать эту границу, нужен некий вкус, определенный уровень философской воспитанности. Профессионально воспитанный ум знает границы своей компетенции.

Как писал св. Иоанн Дамаскин, святой 7 века: «не все в Боге познаваемо, но не все непознаваемо. Не все познаваемое выразимо, но не все непознаваемое невыразимо». Есть в Боге то, что познаваемо и выразимо, и есть то, что познаваемо нами, но на каком-то несловесном уровне.

Православие не просто. Православие настолько сложно и жизненно, что в нем есть место даже для простоты и простецов.

Воспевание «простой» веры просто вредно. Любое бескультурье мстит за себя – в том числе и бескультурье религиозное. Вам как полиграфистам могу привести печальный пример репринтного издания полного собрания творений святого Иоанна Златоуста. Это величайший и популярнейший православный богослов. Первый том вышел в 1991 году, двенадцатый – в 2004-м. Тираж первого тома 75000 экз. Тираж 12-го – 3000 экз. То, что в 25 раз упал круг читателей Иоанна Златоуста при общем несомненном росте числа православных, на мой взгляд, чрезвычайно негативный симптом. Попсовые дешевые брошюрки про «блаженных стариц» и «последние времена» отбили у церковных людей вкус к серьезной духовной пище. Причем даже у священников. В Русской Церкви около 30 000 священнослужителей. И, выходит, лишь один из них желает познакомиться с творчеством Златоуста…

А за пределами Церкви религиозное «опрощение» ведет к росту сект и оккультизма.

– А что ужасного в учении Льва Толстого?

– Кощунствовать по поводу святынь народа – это непристойно. Взять, к примеру, Некрасова, о котором я не дерзну сказать, что он был православным христианином. Но с какой любовью он описывает храм… Для него это святыня не потому, что он в церкви ощущает Бога, а потому, что это народное утешение. Для Некрасова храм освящен не Духом, а народной слезой. Но все же – освящен. Поэтому он с такой любовью описывает все, что связано с православием. А Толстой? В его "Воскресении" есть совершенно дикая 39-я глава с описанием литургии в кощунственных тонах. Здесь художественный и человеческий гений оставил Льва Николаевича.

Толстой – гений деталей и подробностей, он умел понимать и подмечать символические мелочи. Подробности в одежде, чертах лица, речи персонажа. Как же он смог просмотреть столь крупный феномен в истории, как Церковь, не попытавшись понять, в чем здесь символизм и значение церковной жизни?

Я знаю многих людей, пришедших в православие через буддизм, индийские религии, даосизм. Изучив чужие традиции и проникнувшись к ним уважением, они вдруг по-другому посмотрели на православие. Оказывается, в нем есть все то, что они искали, и даже больше. То, что раньше им казалось примитивным, оказалось вовсе не таким. Именно этого уважения к истории и традициям, желания понять и услышать другого у Толстого не оказалось, когда речь зашла о православии.

– Наверное, не только в этом смысл расхождения Церкви и Толстого?

– Разумеется. Основная идея Толстого в том, что Бог – это твоя совесть, и ничего более. Христос для него лишь один из многих «учителей человечества».

Но евангельский Христос не просто тот, кто дает нам инструкции, как жить. Он еще реально все время Свою руку рядом с нашими держит. "Моя сила в вас да пребудет. Примите Мое причастие. Мою благодать и силу, и тогда Моя сила сольется с вашей". Это называется в православном богословии синергия – содействование, сотрудничество. Это диалог. И вот этого диалога, этого ощущения, что что-то другое, не-моё, может войти в жизнь человека, нет ни у толстовцев, ни у рериховцев. Для них весь путь духовного восхождения – это бесконечный монолог, это само-совершенствование. Бог для них – «мое высшее Я».

Мера их глухоты к тому, что создано христианской культурой, предельно ярко высказалась для меня в комментарии, который рериховский журнал "Дельфис" сделал по поводу "Фауста" Гете. Один из авторов этого журнала сказал, что Мефистофель в итоге побеждает Фауста, а редакция делает от себя примечание: "Фауст у Гете в конце концов побеждает Мефистофеля, и тот остается ни с чем, в то время как ангелы возносят с собой бессмертную часть Фауста" [56].

Это удивительная глухота. Ведь на самом деле сюжет у Гете совершенно другой. Он начинается с того, что Бог говорит Мефистофелю: "Тебе позволено. Ступай и завладей его душой. И если можешь, поведи путем разврата за собой". То есть Бог снимает Свою защиту со свободы человеческой души Фауста. И тот оказывается бессилен перед духом злобы. Фауст не свободен в своем странствии. И кончается вся история его страшным поражением – на нем человеческая кровь, смерть стариков во второй части. Он умирает растертый в грязь, совершенно растоптанный. И когда Мефистофель готовится взять свою законную добычу, Богородица упрашивает Христа спасти Фауста, потому что он не сам виноват в своем бедствии – он был пленен Мефистофелем с разрешения Господа. И по молитвам Богородицы сонм ангелов приходит и выхватывает погибшую душу Фауста из рук Мефистофеля. Так что не Фауст себя спасает. Он побежден, но любовь Христова окажется сильней.

И вот этой диалогичности и сложности религиозного сюжета не заметили рериховцы. Как не заметил этого и Лев Толстой в своем взгляде на Евангелие, где оказывалось, что всего-навсего был такой человек – Иисус, который не был Богом, который не воскрешал людей, да и Сам не воскрес.

То, что эти люди придерживаются таких взглядов, – это их право. Но мне больно, что они при этом считают, будто это и есть христианство. И когда они в свой монологизм насильно втирают христианские тексты, мне это кажется недопустимым и кощунственным. И в этом моя научная и этическая обида на них.

– А что значит – «предать анафеме»?

– Это значит публично засвидетельствовать несовместимость той или иной идеи с христианской верой или же отлученность данного человека или группы людей от церковного общения. И это ни в коем случае не проклятие!

В католической традиции – это проклятие, да, но в православии я знаю только один случай, когда анафема провозглашалась как проклятие. Это был 1821 год. Греки подняли восстание против турок, и султан вознамерился издать закон, согласно которому все православное население в Турецкой империи объявлялось вне закона и подлежало вырезанию. Надо отдать должное главе мусульманского духовенства: он отказался подписать это распоряжение, за что был сразу убран и на его место султаном был поставлен другой человек. Но в результате этой заминки об этом замысле стало известно в правительствующих кругах, а поскольку в правительство Турецкой империи, в ранге трехбунчужного паши, по статусу входил константинопольский патриарх, то об этом узнал и он. И вот перед ним встал страшный выбор – либо гибель всех его соотечественников, либо какой-то неожиданный поступок. И тогда он публично издал послание, от своего имени и от имени Синода – с анафемой всех восставших греков. И вот в этом случае анафема означала отнюдь не просто отказ в церковном общении – потому что туркам, которые сами были вне Церкви, было бы непонятно, в чем тут наказание. Там были страшные слова именно проклятия – «пусть ваши жены станут вдовами, пусть ваши дети будут сиротами, пусть земля станет как бесплодный камень под вашими ногами, а небо – медным тазом, которое будет сжигать вас огнем, ну и так далее». Вот это и был единственный подобный случай в православной традиции.

– Сбылось проклятие?

– Нет, это не сбылось. Турки проиграли, грекам удалось создать свое эллинское королевство, тогда еще довольно крохотное. Патриарха этого, Григория Пятого, турки все равно повесили через пару недель. Но, как ни странно, греки почитают его как святого и героя, ему ставят памятники. Он принес в жертву свою совесть, душу и, несомненно, репутацию – только ради того, чтобы спасти свой народ. Но при этом после того случая отказываются признавать церковную власть Константинопольского Патриарха – оттого жизнью греческой Церкви управляет Афинский Синод.

И вновь говорю: это был единственный случай. Когда отлучали Льва Толстого, то ни о каком проклятии не было и речи, даже службы специальной не было.

– Каково сегодня в церкви видение отлучения Льва Толстого от неё?

– Ничего не изменилось за эти сто лет. Чтобы понять, что произошло тогда на самом деле, нужно забыть рассказ Куприна “Анафема” и снятый по нему фильм. Никакого специального чина с торжественной анафемой Толстому не было. В церковных и светских газетах было опубликовано обращение Синода к Толстому, в котором говорилось о том, что, к сожалению, взгляды Льва Николаевича ставят его вне православной церкви и делают невозможным его участие в таинствах. И был призыв к православным христианам молиться о вразумлении графа Толстого. Что в этом безнравственного? Ведь и сам Толстой не считал свои взгляды церковно-православными. Так что Церковь просто о своей стороны подтвердила то, о чем Толстой неоднократно публично заявлял прежде.

Известен совершенно аналогичный жест в адрес того же Льва Толстого со стороны человека науки. Знаменитый русский врач Белоголовый лечил многих русских писателей. Но однажды, дав Толстому необходимые медикаменты, он не подал ему руки. В своих мемуарах он пояснил, что тем самым выразил свое отношение к толстовским нападкам на науку [57]. И в самом деле, старчески-брюзжащий Толстой нападал на все: на семью, на искусство, на государство, на науку, на технику. И на Церковь – в том числе. Все это казалось ему ненужным, репрессивным. Когда это брюзжание стало невыносимым, кощунственным и при этом заразным – тогда и Синод «отказал от дома» графу.

И все же решение Синода об отлучении Льва Николаевича от церкви может быть пересмотрено. Просто официальная церковная позиция по этому вопросу находится в руках архивистов. Именно они должны внести ясность в последние дни жизни Толстого. Известно, что он ушел из дома в Оптину Пустынь, хотел встретиться со старцем Варсонофием, но не решился. Известно также, что старец последовал за Толстым, чтобы все-таки с ним поговорить. Почему встреча не состоялась? Если удастся на основании документов, мемуарной литературы доказать, что в последние часы жизни Толстой был изолирован против своей воли, что у него было желание поговорить со старцем и покаяться, но его секретари не позволили этому случиться – вот тогда у Церкви будут все основания с радостью отменить свое былое решение.

Вообще же меня удивляет, насколько избирательно люди относятся к воззрениям позднего Толстого. Его антицерковные настроения приветствуются. Но разве Толстой только Церкви оппонировал? Посмотрите круг антипатий Толстого – и вы увидите, что Церковь оказывается в весьма достойном сообществе. Толстого эпохи «Крейцеровой сонаты» и позже раздражают наука, техника, прогресс, культура, семья, Церковь. Это просто старый и тотальный брюзга. Мне было бы стыдно, если бы Толстой брюзжал от имени Церкви. Вот если бы он был истовым церковником, и при этом продолжал бы поносить науку и семейный уклад жизни, прогресс и классическую культуру, вот тогда мне было бы стыдно за Толстого – луддита, ставящего пудовые свечки в наших храмах.

– Почему, вообще, для христиан так важно утверждение, что Христос – это Бог? Многие люди, например Лев Толстой, не были атеистами, но порвали с Церковью именно из за этого пункта ее вероучения. Почему христиане настаивают, что Иисус не просто самый лучший учитель нравственности, не просто великий и умный человек, а Сам Бог?

– Знаете, современное человечество одержимо идеей контактерства: очень хочется найти внеземные цивилизации. Когда спрашиваешь у энтузиастов этих проектов «зачем», – они восклицают: «Но ведь так радостно знать, что мы не одни во вселенной!»

Точно так же я скажу и о христианстве. Для христиан тоже жизненно важно знать, что мы не одни во вселенной, что Бог не равнодушен к нам. Нам важно знать, что в глазах Бога, Творца всей Вселенной мы не заброшены, что мы не какие-нибудь ублюдки, копошащиеся на окраине вселенной. Смысл нашей жизни придает то, что Бог не послал нам какого-то вестника, а пришел к нам Сам. Оказывается, в глазах Бога мы что-то значим. Помните штабс-капитана Копейкина у Достоевского, который говорил, что «если Бога нет, то какой же я после этого капитан». Точно так же и здесь: если Бога нет, тогда мы, действительно, просто космическая плесень, покрывшая камень, который носится по окраине Млечного пути. Или, по-другому, если Бог все-таки есть, но Он никогда не воплощался, не становился таким же человеком, как и мы, то в глазах этого Бога мы не представляем никакой ценности, Он не приходил нас искать. А если Бог нас не искал, тогда зачем же нам искать такого Бога, ведь мы все-равно Ему безразличны?

Кроме того, для христиан жизненно важно знать и что Иисус – это не порождение земли, не просто один из великих людей, создавших человеческую культуру. Потому что те вещи, которые мы можем созидать, мы же можем и разрушить. А христианам важно знать, что в нашу жизнь вошло нечто неразрушаемое. То, что не только само не могло бы разрушиться, но еще и нас спасти от разрушения. Все, что создает человек подвержено тлению, поэтому важно, что нечто сверхчеловеческое вошло в нашу жизнь и сделало ее нетленной.

Здесь нам придется говорить уже на сугубо религиозном языке, потому что смерть, оказывается, бывает разная. Есть смерть физическая, биологическая, а есть смерть души, которая задыхается без Бога. Вот это безвоздушное пространство языческого мира Христос наполнил Собой, то есть теперь, когда душа выходит из тела, она уходит не в пустоту – она уходит к Богу.

Очень понятно желание многих людей видеть Христа обычным учителем нравственности. Дело в том, что христианство, Евангелие и, вообще, мир Церкви – это мир императивов, мир этики, которая властна совершать над человеком суд. Более того, это не просто суд, который ты сам совершаешь в своей совести над собой. Христианство – это живая традиция, оно может опровергать ложные видения своего учения. Поэтому его труднее переделать в соответствии со своими вкусами, подстроить его под себя, как это можно сделать с какой-нибудь «умершей» религией.

Человек прекрасно понимает, что, соприкоснувшись с миром Евангелия, он подставляет себя под стрелы императивов, повелений, жестких требований: со стороны самого евангельского текста, со стороны своей совести, да еще и со стороны Церкви. Конечно, он пытается избежать подобной ситуации, но, чтобы совсем не «ругаться» со Христом, такой человек по дружески хлопает Его по плечу и говорит: «Да, я признаю, что Ты великий учитель и человек высокой нравственности». Но на самом деле он совершает то, что иначе, как «поцелуем Иуды» и назвать нельзя. Именно так характеризовал Достоевский книжки XIX века, в которых пояснялось, что Иисус, конечно, великий человек, но не Бог.

Вроде бы комплимент. Но на самом деле такое признание означает только одно – мы еще раз хороним Христа, мы погребаем Его в гробнице истории, тщательно замуровываем в ней, чтобы Он ни в коем случае не вышел оттуда и не вторгся в нашу жизнь. Люди провозглашают Христа «Великим Учителем человечества» именно для того, чтобы перестать у Него учиться.

Логика у этих не-учеников (или неучей) простая: раз Христос не Бог, значит и основанная Им Церковь не имеет отношения к Богу. Соответственно, и книги от имени Христа возвещаемые Церковью не имеют за собой никакого Божественного достоинства. Далее, начинается сказка о том, что все Евангелия правлены-переправлены, а самое главное, настоящее Евангелие хранится где-то в Тибете…

Все. Человек встал на путь конструирования христианства по рецепту «сделай сам». Дальше начинается цензура Евангелия: «вот этого Христос сказать не мог, потому что я с этим не согласен, а вот это, несомненно, Его идея, потому что она мне нравится. И, вообще, знаете, я думаю, Христос вот в этом месте должен был вот то-то сказать, потому что это мое глубочайшее убеждение. Вообще-то, Он это и сказал, но просто последующие цензоры вырезали».

В итоге получается, что, провозгласив Христа просто великим Учителем, человек сам начинает поучать Его: что Он мог делать, а чего не мог. Таким путем пошел и Лев Толстой. Он просто начал цензурировать Евангелие. Он запрещал Христу воскресать, запрещал Ему творить чудеса, и уж, тем более, запрещал Христу брать в руки бич, чтобы выгнать из храма торгашей.

– Михаил Булгаков в «Мастере и Маргарите» тоже пошел путем цензурирования Евангелия?

– Я бы не стал так говорить. С Булгаковым все намного сложнее, по той причине, что Лев Толстой писал от себя, а несомненно антихристианское Евангелие от Воланда – это Евангелие именно от Воланда, а не от Михаила Афанасьевича Булгакова. Поэтому, в данном случае, отождествлять автора и его персонажи – не логично.

Более того, я думаю, что в определенном смысле, Христос был именно таким, как булгаковский Иешуа га Ноцри из «Мастера и Маргариты». Таким был «имидж» Христа, таким Он казался толпе. И с этой точки зрения роман Булгакова гениален, он показывает видимую, внешнюю сторону великого события – пришествия Христа-Спасителя на Землю, обнажает скандальность Евангелия, потому что действительно, нужно иметь удивительный дар Благодати, совершить истинный подвиг Веры, чтобы в этом запыленном Страннике без диплома о высшем раввинском образовании опознать Творца Вселенной [58].

Мы привыкли к представлению об Иисусе-Царе, Иисусе-Боге, с детства слышим молитвы: «Господи, помилуй», «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного». А такие произведения, как картины Ге, или, в меньшей степени, Поленова, или тот же «Мастер и Маргарита» помогают нам понять всю невероятность и парадоксальность апостольской веры, почувствовать ее болевой ожог, позволяют нам вернуться в точку выбора…

– Но, все же, почему среди церковных людей «Мастер и Маргарита» имеет больше противников, чем сторонников?

– Назовите мне хоть одну светскую книгу, которая имела бы в Церкви больше сторонников, чем противников! Исключением могут быть, наверное, только произведения Достоевского, да и то, как ни парадоксально, «Братьев Карамазовых» очень не любили в Оптиной пустыни [59].

Если судить по тем людям, которые вдумывались в «Мастера и Маргариту» уже будучи христианами, то видно, что существует два основных течения церковного литературоведения. Одна группа авторов считает (довольно аргументировано), что это оккультно-антихристианское произведение [60], а другая группа церковных литературоведов, не менее аргументировано, считает, что это не так.

Лично мне ближе та позиция, что в «Мастере и Маргарите» Булгаков пробовал дать некое предостережение против доверия к атеистической пропаганде. Для этого он использовал тот прием, который называется Reductio ad Absurdo, когда берется позиция оппонентов, и ты заранее соглашаешься с ней, но доводишь их позицию до логического предела, и этот предел оказывается абсурдным…

Дело в том, что на Христа, как на странного и полусумасшедшего проповедника указывали атеистические лектора 20-30-хх годов в Советской России. Булгаков не имел возможности прямо спорить с ними по цензурным соображениям, и поэтому он написал «Мастера и Маргариту», где глаза научного атеизма были вставлены в глазные впадины Воланда, и оказалось, что атеизм – это, как раз, взгляд на Христа сатаны, а отнюдь не просто науки.

– Каково Ваше отношение к попыткам истолкования в искусстве евангельских событий (вспомним острейшую полемику вокруг фильмов «Последнее искушение Христа» Мартина Скорсезе и «Страсти Христовы» Мэла Гибсона)?

– Честно говоря, для меня любой шаг по этой дороге является неприемлемым. В связи с фильмом «Страсти Христовы» могу сказать, что тут надо различать две вещи: во-первых, оценку – с точки зрения Православной Церкви – труда режиссера и актера и, во-вторых, оценку плода этого труда. О первом: подобный фильм не мог бы родиться в православной культуре. О втором: из того, что он родился в католической атмосфере, вовсе не следует, что Православная Церковь не в состоянии до некоторой степени ассимилировать и принять этот плод. Тут некая «хитрость» Божественного промысла: Господь нам дает некоторые вещи, которые мы сами создать не можем, но можем использовать их для блага Церкви. В конце концов, не православные люди создали интернет, но это не означает, что православный человек не может пользоваться этой всемирной сетью. Точно так же и с языком кино или литературы: сам я, наверное, не буду снимать кино и не обращусь к художественному творчеству, но это не означает, что я буду осуждать людей, которые это пробуют. Остальное – это уже вопросы веры, вкуса, талантливости и многого другого.

– Папа Иоанн Павел II снял с иудеев догматическое обвинение в богоубийстве, а не так давно он сделал известное заявление по поводу холокоста.

– В Церкви никогда не было догмата о том, что все евреи являются богоубийцами. В христианстве нет идеи коллективной ответственности. Вновь напомню слово апостола: "Кто ты, судящий чужому рабу" – то есть не своему рабу, а Божию.

Странно, что либеральные журналисты, обвиняющие христианство в антисемитизме и в том, будто христиане видят в евреях народ богоубийц, целокупно ответственный за трагедию Голгофы, сами распространяют идею "коллективной вины". Христианские народы в Европе убеждают в том, будто они все солидарно ответственны за преступления нацистов в Германии. Всем европейским народам предлагается покаяться в соучастии в этих трагических событиях. При этом указывается, что именно христиане должны пересмотреть: представление, что еврейский народ, как некое целое, виновен в Голгофской трагедии. Такого рода суждение внутренне противоречиво. С одной стороны, нам говорят: вы должны отказаться от мнения, что весь народ виноват в действиях одного человека или одной какой-то части этого народа; но тут же следует утверждение: а ваши народы, христианские, все виноваты в том, что был холокост.

Такое обвинение в наш адрес со стороны евреев означает, что в их сознании все же есть стереотип, согласно которому народ может грешить как некое единое целое, и за грех нескольких политиков или одной погромной толпы отвечают все – даже те, кто родился десятилетия спустя после инкриминируемых событий. Но в таком случае и крик той толпы в Иерусалиме, что требовала распятия Христа: "кровь Его на нас и на детях наших" – имеет смысл именно в национальной психологии евреев. Так что вопрос не в том, как мы воспринимаем евреев, а в том, как они воспринимают самих себя. Евреи сохраняют в своем сознании стереотип, согласно которому народ есть некая целостность, которая несет совокупную ответственность за то или иное преступление отдельных своих лидеров.

Мы ведь не требуем пересмотреть вероучение ислама и не виним весь исламский мир в преступлениях исламских террористов. Но филосемитские критики христианства нам говорят: все христиане повинны в преступлениях нацистов (которые, между прочим, были сознательными антихристианами-язычниками). И все христианство должно быть пересмотрено, чтобы избежать повторения холокоста. Неужели не понятно, что именно когда христиане слышат от евреев требование изменить свою веру, свою святыню – именно тогда и рождаются несимпатичные чувства?

Тут, знаете, – кто каким судом мерит, тем и сам будет отмерен. Если мы занимаем последовательную позицию, что каждый отвечает сам за себя, по пророку Иезекиилю: сын не несет вины отца, а отец не отвечает за сына, но каждый человек отвечает за свои грехи, то не может быть и речи о совокупной еврейской ответственности за преступление двухтысячелетней давности, так же, как и о вине христиан за события пятидесятилетней давности. Здесь должно быть взаимное разоружение, а не игра в одни ворота.

Если же преступления отдельных лиц приписывать всему национально-религиозному сообществу, то в ответ на обвинения христиан в Освенциме мы можем припомнить фамилии тех, кто гноил христиан в Гулаге и призвать евреев к покаянию за действия Троцкого, Кагановича и прочих. Я думаю, что не надо играться с огнем.

И вообще мне не нравится идея публичных покаяний. Покаяние – это внутреннее таинство человека, и публично оно совершаться не должно. Тем более глупо каяться в грехах, совершенных другими людьми. Такие покаяния имеют связь с идеологией. Я боюсь идеологий. И с той, и с другой стороны.

Кроме того, Ватикан (не знаю, в какой мере сознательно или бессознательно) не замечает, что с точки зрения не только богословской, но и религиоведческой, культурологической, все же нельзя так просто и беспроблемно отождествлять древний Израиль и современный Израиль, древнееврейскую и современную еврейскую религии. Если вы поедете в Грецию, и будете делать вид, что это есть Византия или древняя Эллада, вас ждет много ошибок и разочарований. Точно так же очевидно, что сегодняшний Киев мало похож на Киев князя Владимира. На днях я читал исследования одного украинского историка. Официальная украинская националистическая пропаганда убеждает сегодня, что именно Украина есть продолжение традиций Киевской Руси во всех смыслах, а Московия – это вообще не поймешь что. Этот же здравомыслящий украинский историк предложил, в частности, для спокойного ответа на вопрос о взаимоотношениях Руси, России и Украины присмотреться к бытовой архитектуре. Мы знаем, как выглядели жилища древних киевлян. Очевидно, что позднейшая украинская мазанка из соломы менее похожа на них, чем северорусская изба-пятистенок. Так что даже на этом уровне именно русская изба есть преемник и наследник древнекиевской бытовой архитектуры…

Не надо обманываться. Если некий народ носит то же имя, что и в древности, или живет на территории, где в древности жили те, кого он считает своими предками, то это еще не значит, что древний и современный народы можно отождествлять. Так, Каббала и Ветхий Завет – это разные религии. Пророки Ветхого Завета очень остро переживают личностность Бога, а для каббалистической традиции средневекового иудаизма Божество безличностно. В Ветхом Завете есть вера в телесное воскресение мертвых и напрочь отвергается возможность переселения душ. Напротив, в иудаизме каббалистическом есть идея переселения душ ("гильгулим"). В Ветхом Завете категорически запрещается любая магия, алхимия, хиромантия, гадания, гороскопы и т. д. Но вся каббалистика на этом замешана. И поэтому приходится сказать, что это все-таки разные религиозные традиции.

– Но стоит ли христианству открещиваться от своего бесспорного родства с иудаизмом?

– Конечно же, у христианства есть близость с иудейской традицией. Именно она и порождает конфликтность. Там, где четко определена граница, конфликтов не бывает. Там, где граница неясна, возникают проблемы и напряженность. Есть общее наследие и общие святыни, которые по-разному интерпретируются, иногда до радикальной противоположности.

То, что предшествовало возникновению христианства, было ожиданием, последней ступенькой. Те ступеньки, которые ведут к цели, не надо осуждать, надо понимать, что их нужно пройти. Вот только жить на этой ступеньке не надо оставаться. Впрочем, взобравшись на вершину, плевать за борт, вниз тоже особо не стоит. То же – и с движением эбионитов. Они сыграли свою позитивную роль в подготовке к принятию христианства и частью Израиля, и частью Римской империи. А сегодня, когда солнце евангельской правды давно зажжено, пробовать его погасить, делать вид, что все по прежнему, возвращаться опять в дохристианские времена – это уже опасно. Одно дело – язычество до Христа, которое не знает Христа и поэтому не противостоит ему, другое дело – язычество, которое воинствует против Христова Евангелия. Одно дело – частичный полусвет, полутьма. Но когда солнце взошло, а ты жжешь лучинку и говоришь: «закройте окна, ведь лучинка есть» – вот это уже опасно.

Вина Израиля – это, наверное, главная тайна Евангелия, и ее надо понять именно как тайну. По большому счету евреи не виноваты в том, что не узнали Христа. Не надо путать вину тех, кто кричал Пилату: «Распни Его!» и тех, кто просто прошел мимо. Это разные состояния души.Апостол Петр говорит иудеям: «Впрочем я знаю, братия, что вы, как и начальники ваши, сделали это по неведению» (Деян. 3, 17). Апостол Павел говорит, что «никто не может назвать Иисуса Господом, как только Духом Святым» (1 Кор.12,3). Понимаете, вот идет по улице Иерусалима Иешуа га Ноцри и признать в этом плотнике и странствующем проповеднике Творца вселенной невозможно, хотя ты можешь наизусть знать Библию, умело «жонглировать» цитатами из нее и наизусть знаешь все пророчества о грядущем Мессии, как знали их многие евреи. Только если Бог откроет тебе Духом Своим, что Иисус есть Господь, что Иисус есть Христос, только в этом случае можно узнать Его.

Этот благодатный дар – познания Себя – дает только Сам Бог, поэтому от Бога зависело, кого Он призовет к апостольству, а кого не призовет. Помните в Ветхом Завете: Господь ожесточил сердце фараона и тот перестал видеть очевидные вещи и не хотел отпускать евреев из Египта. То, что для Моисея и Израильтян было очевидным, для фараона – не было таковым.

Также и в случае со Христом. У сектантов сегодня модно говорить, что «вот, вы церковники офарисеились, и если бы сегодня Христос пришел на землю, вы бы тоже Его распяли». Знаете, я глубоко убежден, что так оно и есть, только в этом нет ничего антицерковного.

Во-первых, здесь очень важно осознать, что события, произошедшие в Евангелии, произошли с каждым из нас: не за грехи евреев Христос страдает, а за мои грехи. А во-вторых, если бы Христос пришел на землю сейчас с той же целью, что и 2000 лет назад, то есть пострадать, то если такова Его цель – так произошло бы непременно. Он точно так же ослепил бы умы: ваш, мой, епископов и т. д., если, конечно, Его задача состояла бы в том, чтобы пострадать. Другое дело, мы знаем, что второе пришествие Христа на землю будет славным, и, соответственно, вышеприведенный аргумент уже не будет действовать.

Один священник из Вятской епархии рассказывал мне такой эпизод из своей биографии. Когда он был первоклассником, то часто читал своей бабушке Евангелие (она была очень слаба: плохо видела и с трудом ходила). И вот однажды на Страстной Седмице, когда он читал ей главы, посвященные суду над Христом и Его распятию, бабушка вдруг из последних сил поднялась с кресла, повернулась к иконам, перекрестилась и сказала: «Господи, слава Тебе, что Ты не к нам, к русским пришел, а то ведь какой позор на весь мир был бы».

Вот это очень христианское, правильное переживание Евангелия. Мы не имеем права показывать пальцем и говорить, что «это сделали они, а мы поступили бы иначе». У них не было выбора, потому что выбор появляется в том случае, когда Господь открывает в твоем сердце знание о том, Кто есть Христос, и тогда ты уже делаешь выбор между ветхим и новым. А если ты этого нового не видишь, если тебе не дано пока такого благодатного знания, то ты и дальше катишься по колее Ветхого Завета.

– Получается, что правы те, кто оправдывают предательство Иуды предопределением Божиим?

– Нет, с Иудой совсем другая ситуация. Он совершил сознательный грех, потому что у него была возможность выбора. Ведь Иуда уже пришел к апостольству, ему уже очень много было открыто, поэтому его положение сильно отличалось от положения обычного жителя иерусалимского пригорода, который об Иисусе только где-то, что-то слышал или мельком видел Его в толпе. Но двенадцать учеников Иисуса, в том числе и Иуда, знали, Кто их Учитель, они знали, что Он Господь и Христос и могли выбирать. Другое дело, что до момента Воскресения они не понимали Его замысла о спасении.

У профессора дореволюционной Московской духовной академии Тареева была интересная версия относительно Иуды. Он полагал, что Иуда выступил в роли провокатора-реагента, то есть он верил, что Иисус есть Христос и истинный Бог, но его смущало, что Иисус почему-то таится и всенародно не объявляет Себя Мессией, не берет в Свои руки земную власть. И тогда Иуда попробовал создать ситуацию, при которой Иисус должен был бы взять власть в Израиле в Свои руки, то есть он попробовал поставить Иисуса в ту ситуацию, при которой перед Ним встал бы выбор: или смерть, или переворот. Так что по мнению Тареева, это было предательство ради возвышения Того, Кого Иуда предал.

– Почему же Христос нигде прямо не называл Себя Богом? Наверное, это намного облегчило Его миссию по спасению людей, может быть, в этом случае Его бы сразу все приняли и узнали?

– В Евангелии не раз говорится о том, что иудеи просили Христа показать им какое-нибудь знамение с неба: дай нам его, и мы поверим, что Ты Мессия. Но пойти таким путем для Христа означало бы принять то, что предлагал Ему в пустыне сатана.

А без чудес – скажи Иисус прямо о том, что Он Бог, евреи совсем бы Его слушать перестали, потому что с точки зрения иудеев Он и так уже был кощунником, который крадет Божественную славу. А язычники, пожалуй, согласились бы признать Иисуса Богом, но такое согласие означало бы только то, что в их глазах Он стал одним из тысяч богов греко-римского пантеона.

Например, сегодняшние буддисты или индуисты принимают Христа, но это никак не влияет на их религиозную жизнь. Для них Христос – один из сотен божеств их домашнего «пантеона».

И главное: Христос ведь пришел не за тем, чтобы собрать с людей дань уважения и почитания. Он пришел, чтобы умереть за нас. А для того, чтобы стать казненным, как раз не надо быть обожаемым.

– Если бы среди нас сейчас появился Иисус, смогли бы Вы Его узнать и признать – не потому, что я знаю, что это Он, а именно потому, что это – Он?

– Первое: не признаю и не поклонюсь. Потому что именно о такого рода авантюристах Христос сказал: «многие придут под именем Моим, говоря, что это Я» и предупреждал: «не ходите вслед их». Второе Пришествие Христа будет очевидным для всего человечества: «как молния, сверкнувшая от одного края неба, блистает до другого края неба, так будет Сын Человеческий в день Свой». И, кроме того, до этого еще антихрист будет. Поэтому если вы хотите выяснить, пришло ли время Апокалипсиса или нет, я даю очень простой совет: смотрите НТВ.

Дело в том, что, с точки зрения иудаизма, приход Мессии в мир не может быть сокровенным. Это должен быть всемирный правитель – правитель Израиля, который даст израильскому народу власть над всем миром. Иисус этого не сделал. Поэтому иудеи в большинстве своем Его не приняли. Соответственно, тот, кого евреи примут за своего Христа, должен будет отвечать их ожиданиям. Это должен быть преуспевающий политик, великолепно сделавший свою карьеру. Это должен быть правитель земного шара, но при этом еврейского происхождения. Он должен быть коронован израильтянами – но на том месте, где сейчас находится мусульманская святыня – мечеть Омара, из-за которой сейчас происходят все эти военные конфликты на Ближнем Востоке. Итак, сначала будет взорвана мечеть Омара, потом на ее месте будет построен храм Соломона, потом там будет коронован царь Израиля, и, естественно, этот царь будет показан по всем телеканалам… Уверяю вас, скрытым все это не останется.

В 20-е годы была замечательная история. Русские эмигранты арендовали одну из квартир многоэтажного дома под храм – отдельное здание не было возможности купить. Вначале все было спокойно – тихое чтение псалтири, канона, акафиста… А затем пришла Пасха. А это ночная служба, все кричат: «Христос воскресе!». Соседям, конечно же, не дали спать всю ночь. И возмущенные соседи наутро начинают собирать подписи с требованием закрыть этот храм. Они собирают подписи у всех жильцов и вспоминают: еще в этом подъезде живет раввин, и это ж важно: раввин – сам духовное лицо, авторитетное в мэрии, поэтому ж надо, чтоб и он подписался. И вот эти организаторы протестной акции приходят к раввину, просят его подписать, а он говорит: «Не подпишусь». Его спрашивают: «Как? А вам разве не мешали этой ночью?» Он говорит: «Мешали». «Разве вы не слышали, как там кричали, орали?» «Слышал». «Ну и что, вы не будете протестовать против этого?» Мудрый раввин ответил: «Если бы я был уверен, что я нашел Мессию, я бы кричал еще громче». Вот это характерная черта иудаизма: если они будут уверены, что обрели Мессию, они будут кричать об этом на весь мир. И конечно, покажут это по телевидению. Поэтому я и говорю: смотрите НТВ – там вам покажут всю процедуру в режиме on-line.

Поэтому я не намерен искать Христа среди слушателей в этом зале. Тем более, что у меня есть опыт беседы с «Христом». Я целых три часа с ним беседовал – это товарищ Виссарион из Сибири. Это была интересная беседа, я ее описал в книге «Дары и анафемы», в главе «Устарел ли Новый завет». Это же любимый аргумент всех сект: как попы Ветхого Завета не узнали Христа и распяли, так и вы теперь отрицаете… дальше по желанию добавляется, кого: Рериха, Виссариона, Муна, Хаббарда и т.д., и т.п. Как говорится, по вкусу добавить, ненужное зачеркнуть…

БЕСЕДА О КОНСЕРВАТИЗМЕ

– Можно ли считать, что идеи консерватизма в стране хотя бы в какой-то мере победили?

– Один из критериев консерватизма в жизни – это стремление к многодетности. К естественным бракам. То есть – к бракам гетеросексуальным, а не гомосексуальным, с детьми не клонированными и не зачатыми в пробирке, без суррогатных матерей. К бракам многодетным. До тех пор, пока женщина, рождающая третьего ребенка, будет слышать в женской консультации, что она сумасшедшая, пока подружки за ее спиной будут крутить пальцем у виска – ни о каком возрождении консервативной системы ценностей даже говорить не приходится.

Другой показатель консервативного уклада жизни – отношение к прошлому. Здесь действительно можно говорить о том, что наследие Октября преодолевается. Современные люди готовы учиться у прошлого. Значит, истории возвращено право голоса. Это нормальная консервативная позиция. Как говорили английский консерватор Честертон и русский консерватор Семен Франк (они оба использовали один и тот же образ): мертвые должны участвовать в наших референдумах, и они голосуют, как обычные крестьяне – крестиками.

Третья черта консервативности – это отношение к государству, к власти. Здесь тоже намечаются перемены: мода ругать начальство потихонечку начинает уходить. Хотя среди московской интеллигенции до сих пор нужно гораздо меньше мужества для того, чтобы сказать что-нибудь критическое о государственной власти, нежели для того, чтобы ее поддержать.

И, наконец, четвертая составляющая консерватизма – вертикаль. Не вертикаль власти, а вертикаль совести. Религия. По замечательной формулировке Максима Соколова, консерватизм – это «Бог, родина, свобода». Бог – это то, что делает меня личностью. Это вертикаль, сверху смотрящая в глубину моей личностной совести. Родина – то, что делает меня частью человечества, это горизонталь. Вместе они создают крест. А крест только тогда значим, когда человек свободно берет его, а не по приказу.

И вот именно религиозная составляющая консерватизма в России наиболее слаба. Да, налицо массовый интерес к миру религии. Но (по крайней мере если судить по книжно-газетной продукции) интерес этот проходит мимо христианской традиции, мимо Православия. Это интерес к различной магии и оккультизму. И это плохо. Потому что в магии нет вертикали. В магии нечему служить по-настоящему. В ней нет личностного долга, нет дерзновения в свободном риске своей единственной и уникальной жизнью предстать перед Богом. Модные идеи «кармизма» и реинкарнации перечеркивают дивные строки Пастернака: «Сколько нужно отваги, чтоб играть на века – как играют овраги, как играет река…». Оккультизм – это уход от выбора, от решений, от ответственности. И вообще это технологическое мышление. Лозунг «Знание – сила» – это лозунг алхимиков. Человек, который живет в мире магии – это человек, который живет в мире машинной, по сути дела, цивилизации. Он надеется всем управлять, все подчинить себе. А консерватор должен позволить реке течь туда, куда она течет. Он должен уметь воздерживаться от фаустовского активизма. Он должен уметь служить тому, что считает Высшим себя.

– Если уж мы заговорили о традиционной семье – то одна из трудных тем сегодня, особенно с точки зрения консервативных ценностей – роль женщины в семье и обществе. Ни для кого не секрет, что во многих семьях женщина сейчас и мотор, и главный добытчик. Женщина делает карьеру, стремится работать, хочет себя в чем-то проявить. Это довольно неконсервативно. А есть ли в этом здравое зерно с точки зрения христианской?

– Если бы семья была по-настоящему консервативной и многодетной – этот вопрос и не стоял бы. Женщина просто не смогла бы никуда деться от своих малышей. Это было бы хорошо и для них, и для самой женщины. Потому что заставлять женщину жить по мужским правилам карьеры и бизнеса – это не очень человечно. А когда речь идет о малодетной или бездетной семье – какие могут быть причины заставлять женщину сидеть дома и не приложить свои силы где-то на стороне?

Но, конечно, с консервативной точки зрения мужчина-добытчик должен обеспечить своей семье возможность жить в теплой пещере и не выходить в мир, где гуляют тигры.

– Если человек последовательно придерживается либеральных ценностей – означает ли это, что он обречен противостоять Церкви?

– Сейчас настолько все запуталось… Дело не только в неясности формулы «либеральные ценности». Хуже то, что мы теперь не знаем, где у нас государство. Даже для Церкви это неясно. И неслучайно в Церкви в последние годы набирает силу антигосударственническая риторика – протесты против переписи населения, против введения новых паспортов, против присвоения налоговых номеров. Это ведь настоящая революция в церковной истории, только на нее почему-то не обращают внимания. Церковь, которая всегда поддерживала любые формы усиления государственной власти, сейчас в своем массовом сознании – а нередко даже на уровне официальных заявлений – начинает протестовать против наращивания электронно-сыскных мышц государства. И связано это не с пробуждением либерального мышления, а с тем, что государство теряет национальные черты, национальный статус. Государство все более и более превращается в колониальную администрацию, представляющую интересы «нового мирового порядка» на данной территории. Отсюда вопрос – в какой мере консерватор-патриот-христианин должен поддерживать действия колонизаторов. Одно дело – благословлять людей с оружием, когда это оружие в руках армии, защищающей границы страны, и совсем другое – когда МВД держит под ружьем большее количество людей, чем Министерство обороны. Получается, что сегодня «человек с ружьем» свое ружье обратил внутрь страны, а не за пределы ее границ. Выглядит это так, будто Россия не без наводки заокеанской метрополии собирается воевать со своим народом. Так должны ли мы приходить в восторг от подобной перспективы?

– Может ли Православная Церковь что-то заимствовать у католиков или протестантов?

– Сначала скажем, что Церковь растет из самой себя. Ей важней сохранить верность своему истоку и заимствовать у Христа, чем брать что-то со стороны. Очень точно это почувствовали православные японцы. В 1888 году, когда отмечалось 900-летие Крещения Руси, они направили в Синод приветственный адрес. В нем было сказано: «В нашей стране есть немало называющих себя христианами. Мы и наши отцы хорошо наблюдали за ними: одни из них и сами не знают, что они к своему учению завтра прибавят (католики), другие не знают, что они в своем учении завтра убавят (протестанты). Только то христианство, которое принесли к нам русские, сами взявшие его у греков, всегда одинаково, без прибавления и без убавления. И мы уверовали, что оно от Христа, и полюбили его» [61].

Но сказав это, не надо ставить точку. Консервативная позиция – позиция благоговения перед жизнью. Предпочтения органического неорганическому. Церковь – это живой организм, а живое всегда что-то вбирает в себя из окружающей среды. Как говорил классик консервативной мысли Честертон, разные вещи хранят, то есть консервируют, по-разному. Если я хочу сохранить листочек из осеннего сада, я его просто подбираю и кладу в книжку. Совсем иначе консервируют грибы: их надо как минимум сварить, то есть – изменить. Если я хочу сохранить рыбу, то её я должен выпотрошить, прокоптить или посолить. А если я хочу сохранить научную школу, то я должен каждый год её менять, набирать новых студентов, преподавателей, осваивать новые методики работы и т.д. И только тогда дух школы будет сохранён [62]. Поэтому не нужно думать, что сохранение церковных преданий – это работа с копировальным автоматом.

Сохранение Церкви означает сохранение ее живой. Меня всегда возмущает словосочетание «Культурное наследие Православия». Когда я это слышу, я всегда встаю и говорю: «Сontradicitur («я протестую!»). Не дождетесь!. Наследие бывает после умерших. А мы-таки живы, и потому никакого наследства лично вам мы не оставляли!». Для живого естественно что-то вбирать в себя, естественно меняться. Так и Церкви естественно вбирать в себя новые идеи и методы. Во что мы верим – это не меняется, а как мы воплощаем свою веру – здесь перемены могут быть весьма серьезными.

– Значит, Вы, хоть и консерватор, считаете возможными перемены?

– Не меняется только скелет. Живой организм меняется. Но при этом все внешнее он впускает в себя, только переработав на свой лад. Это только кажется, что в Церкви нет перемен.

Вот лишь одна из них: в 91-м году, в мае был издан сборник газетных статей и интервью Патриарха Алексия. Это действительно было очень необычным – присутствие иерарха в светской прессе. Это был совершенно новый феномен, которого не знали ни Советская, ни дореволюционная Россия. Изменилась форма проповеди, но не та система ценностей, из которой эта проповедь исходит.

Здесь, как с любым живым организмом: всякое живое существо, начиная от одноклеточных, имеют свою мембрану, имеет свои, ясно выраженные границы. И вот что-то из внешнего мира через эту мембрану, через кожу проникает, а что-то отсекается, остаётся вовне.

В биологии есть закон Кеннона. Он гласит, что степень совершенства живых организмов определяется степенью их независимости от изменений окружающей среды. По этому критерию теплокровные животные совершеннее, чем хладнокровные. Это означает, что независимо от того, какая температура вокруг меня, у меня, я надеюсь, мои 36 и 6. А вот если однажды температура моего тела, мои давления – артериальное, соматическое, внутричерепное, глазное, внутриклеточное и т.д. – сравняются с тем давлением, которое было предсказано гидрометеоцентром, это будет означать, что я-таки стал частью окружающей среды.

Поэтому некоторая самозамкнутость живого организма, в том числе и Церкви, закрытость от внешнего мира есть признак жизнеспособности, а не какой-то ригидности и мёртвости.

В хрущёвские годы была замечательная история. В одной школе два мальчика отказались вступать в пионеры. Их спрашивают:

– Почему вы вступать в пионеры не хотите?

– Папа не велел.

– Отца завтра в школу.

Отец приходит в школу, директор начинает на него накатывать:

– Это вы не велели вашим детям в пионеры вступать?

– Да.

– Почему?

– А вы знаете, мы христиане, мы в Бога верим, нам с вами, атеистами, пионерами не по пути.

Директор начинает отрабатывать свою должность:

– Как это так? Это в наше время, когда мы ракеты в космос запускаем, когда Белка со Стрелкой уже три раза всю планету облаяли…

– Я не знаю, чем там Белка со Стрелкой занимались, но мы со Христом остаёмся.

– Это что же получается, что все наши великие инженеры, математики, конструкторы, все не правы, а вы один правы?

– Мы – христиане, что мы будем людей судить, можно мы со Христом останемся?

– Ну да, все, понимаете ли, идут не в ногу, один вы в ногу.

– Мы лучше со Христом…

– Конечно, все плывут по течению, один вы против.

И тут запасы христианского терпения у этого мужика иссякают, и он говорит:

– Милый мой, да ведь по течению только дерьмо плывёт!

Так вот умение плыть против течения – это признак жизнеспособного организма. Поэтому здравый консерватизм Церкви, умение Церкви дерзить современности по мелочам, не говоря уже о крупных вещах, – это признак жизнеспособности. Сквозняки свободно проходят только через пустую квартиру, в которой выбиты все окна.

Но с другой стороны не должно быть и романтики самоизоляции. Кто-то из титанов эпохи Возрождения решил дать замечательный пир и удивить гостей живыми статуями. Для этого несколько детишек были специально позолочены к этому дню, и вот такие живые золотые голенькие ангелочки ходили по саду. Их ласкали, кормили, поили. Но потом эти дети заболели и некоторые из них умерли. Оказалось, человек должен дышать не только носом, но и кожей, и полная изоляция – смерть для организма. Нечто подобное и в церковной жизни. Не надо полагать, что мы всецело самодостаточны, что нас ничто внешнее не интересует и мы ничего не будем брать из светской культуры и современной мысли. Церкви недостаточно древних форм.

– И у Вас есть аргументы, которые могут в этом убедить даже церковного консерватора?

– За примером далеко идти не придется. Достаточно вспомнить наш Символ веры.

До сих пор многие церковные люди чувствуют некоторую мозолистость Символа веры, когда доходят до его второй части, где излагается христология. Тут обнаруживается некоторый избыток синонимичных слов – отношение Христа и Бога Отца описывается так: «Сын Божий, Единородный, рожденный от Отца прежде всех веков, Свет от Света, Бог истинный от Бога истинного, рожденный, несотворенный, единосущный Отцу…». Можно было бы сказать проще: Христос есть истинный Бог наш. Но дело вот в чём. Первый Вселенский Собор был в буквальном смысле слова экуменическим, даже в современном смысле этого слова. В работе этого Собора принимали участие неправославные епископы – ариане (они как раз не видели во Христе Бога, полагая, что это высший Ангел и Учитель).

Когда сегодня собирается экуменическая конференция, её участники прежде всего начинают искать консенсус. Заглядывают во все углы и бумажки и заклинают: «Консенсус, ты где? Выходи, маленький, мы тебя не обидим, иди к нам на ручки!»…

А святые отцы I Вселенского Собора искали повод поругаться. Они искали такое слово, которое бы, как меч, разрубило видимое единство православных и ариан. Символ веры – это знамя Церкви. А вот знамя в древности понималось совсем иначе, чем сегодня. Сегодня боевое знамя части – экспонат музея. Там где-то за стеклом стоит, и рядом солдат «на тумбочке». А в средневековье и в древности знамя – это некий видимый знак, по которому полководец может понимать, что происходит на поле битвы. Знаменосец должен быть на самой передовой, в гуще сражения, чтобы полководец, стоя на холме, мог понимать по движению знамён, где какая часть отступает, а где успех.

Так вот, Символ веры нужен был Церкви как некое пограничное знамя, которое отделяет мир Православия от другого мира. А еретики, как глисты – попробуй их уговорить выйти из организма хозяина! Вот и еретики не уходят из Церкви: мы тут живём, нам здесь хорошо, у нас прописка. И поэтому очень важно было бы найти такое слово, с которым еретики не могли бы согласиться. Ариане (это Свидетели Иеговы сегодня) признают, что Иисус – это пророк, но не Бог. Казалось бы, достаточно было бы сказать, что Христос есть Бог, и ересь Ария этим была бы отвергнута. Но дело в том, что есть такой трюк в дипломатии, а отчасти в сектантской проповеди – reservatio mentalis.

Представьте: беседуют два человека, и один из них употребляет термин, о котором он заранее знает, что его собеседник понимает это слово иначе, чем он. Но говорящий не оговаривает это различие, резервируя (reservatio…) в своем уме (…mentalis) для оправдания перед собственной совестью именно свое понимание этого термина. Классический пример reservatio mentalis – сцена из фильма «Подвиг разведчика». Немецкие офицеры произносят тост: «За победу!». «За нашу победу», – уточняет переодетый в немецкую форму советский разведчик.

… У меня такое однажды было. В 1991 году, в том голодном году, в Москве был устроен шикарнейший банкет по поводу первой годовщины издания «Независимой газеты». Он запомнился московской элите тем, что ради него из Парижа привезли самолётом устриц. На этом банкете я уговорил раввина попробовать устриц, а по их закону нельзя есть всякую нечисть морскую. Но раввин-то был советский: он по книжкам знал, что устриц есть нельзя, а, как они выглядят, не знал. Проходит полчаса, и раввин снова подходит ко мне с желанием ещё чем-то меня поразить: «Отец Андрей, а ведь я тоже считаю, что Иисус – это Бог». И смотрит на меня лукаво-выжидающе, надеясь посмотреть на мой шок. Но не на того напал. Я спокойно допиваю шампанское и говорю: «Вы, наверное, имеете в виду ту строчку Псалтири: «Вы – боги, и сыны Всевышнего – все»?» – «Ах, как жаль, что вы догадались. Вы понимаете, в конце концов, все мы евреи боги, а Иисус был евреем. Поэтому, в каком-то смысле, он, конечно, тоже бог».

Так вот, чтобы такого разночтения не было, на I Вселенском Соборе искали такое слово, которое нельзя было бы переврать. Слово «Бог», оказывается, можно было перетолковать. Другие библейские имена, прилагаемые к Иисусу, ариане также перетолковывали занижающим образом. В ходе дискуссий выяснилось, что единственное слово, которое слишком определенно, чтобы не допускать двусмысленностей – это слово «единосущный».

Его появление в Символе веры было истинным чудом I Вселенского Собора.

Я вам честно скажу, что у меня есть некоторое недоумение в день празднования память святых отцов этого Собора. У меня возникает вопрос: а можно поимённо, кто имеется в виду? Проблема вот в чём: большинство участников Собора отказались потом от этого Символа веры. Когда они разъехались с Собора, то поодиночке оказались неспособны понять, что они сделали сообща. Нет, они не стали арианами, они по-прежнему исповедовали, что Христос есть истинный Бог. Но у них были поводы для смущения.

Первое: слова «единосущный» нет в Библии.

Второе: это слово взято из языческого лексикона, причём из лексикона сознательных и рафинированных врагов Церкви. Этот термин философский, но не просто философский, а термин из лаборатории неоплатонической мысли. Это две большие разницы: Платон и Плотин. Платон жил за несколько столетий до Христа. Святые отцы III столетия говорили о нём, что это ищущая душа, христианин до Христа. Но Плотин – это третий век нашей эры. Это человек, знавший о Евангелии и критиковавший его. И вот из рук умнейшего из оппонентов Церкви взять созданный им термин и внести в церковную ограду – это очень странно. Символ веры – это интеллектуальная икона Церкви. Нужно ли было языческую вещь, созданную врагами Церкви, инкрустировать в интеллектуальную икону Церкви, вносить в святая святых?

И третий повод для недоумения: был уже богослов, который в III веке попробовал это сделать. Это – епископ Павел Самосатский. В его системе слово «единосущный» имело откровенно еретический оттенок, потому что он предложил очень простую интеллектуальную схему Троицы: Бог один, но Он проявляет Себя в разных ситуациях с разными именами, иногда как Бог Отец, иногда как Сын, иногда как Дух Святой. Т.е. это не личности, а разные функции Божества. И соответственно, обозначая тождество сущности, прячущейся за игрой трех масок, Павел Самосатский употреблял слово «единосущный». На Антиохийском соборе это было квалифицировано Церковью как ересь модализма [63].

На всякий случай поясню, в чём различие языческих «троиц» и христианской Троицы. В язычестве «троица» – индуистская Тримурти, например, – это единое божество в своей трансцендентной сущности, но оно по-разному проявляет себя, преломляясь в разных гранях сложной вселенной, как единый луч солнца дробит себя в цвета радуги. Это означает, что множественность лиц божества возникает на границе бога и космоса, а сам бог в себе самом абсолютно един.

Христианская схема противоположна: Бог Троичен именно в Себе. Отношения любви и межличностного диалога, дарения есть в Самом Боге вне зависимости от космического процесса. Эти Личности владеют одной Сущностью, и из этой одной, единой, простой Божественной сущности истекают в мир божественные энергии. Но поскольку они берут начало в божественной сущности, а не личности, то поэтому любая божественная энергия есть проявление всех трёх Лиц сразу. Нет отдельной благодати Отца, отдельной благодати Сына и отдельной благодати Духа Святого. Поэтому получается, что на границе Бога и мира Бог един, а вот в трансцендентном мире, в Своей Тайне Бог троичен. Т.е. схема ровно противоположная той, которую проповедовала индийская философия.

Понимаете, каково было мужество отцов-авторов Символа веры, что они взяли термин, анафематствованный предыдущим авторитетным Собором, реабилитировали его и вставили в Символ веры. Но то, что произошло на Соборе, оказалось непонятным для очень многих людей.

Оттого-то «Церковное большинство было взволновано не осуждением арианства, а провозглашением, в противовес ему, единосущия; большинство все время сознает, что уйдя от арианства, оно ушло от лютой ереси; но оно мучится подозрением, не попало ли оно в другую ересь» [64].

Такие люди составили потом движение полуариан: их разум не принимал Символ веры I Вселенского Собора, но сердце у них было православным. С такими людьми и работал Василий Великий в следующем поколении (и за это монахи обвиняли его в «экуменизме»).

– Отец Андрей, согласны ли Вы со взглядом на русский раскол, как на один из моментов деградации христианского мира?

– Сегодня в нашей церкви зреют такие же старообрядческие настроения, что вполне естественно после семидесяти лет богословской разрухи. По сути дела не было духовной школы, не было церковного образования. В этих условиях примитивизация касается и самой церковной жизни. Смотря на то, что происходит сегодня, я лучше понимаю, что случилось в ХVII веке. Вот и сегодня копятся старообрядческие рецидивы, неумение различать главное и второстепенное.

Я считаю, что раскол показал серьезнейшую болезненность православного мира, он был хирургической операцией, в результате которой гной из церкви вытек. Церковь стала здоровее. После этого была создана новая, непохожая на предыдущие, православная цивилизация Российской империи с поразительной православно-имперской великой культурой. В ХIХ веке в России сложилась удивительная, не имеющая аналогов, традиция светской христианской мысли. Достоевский, Гоголь, Хомяков, Соловьев… Нечто подобное только во Франции произошло – когда появились светские люди, которые защищали христианство перед лицом господствующих агрессивных светских идеологий – Безансон, Экзюпери, Марсель, Мориак, Мунье…

– А правда ли, что Патриарх разрешил креститься двумя перстами в православных храмах – как и в старину?

– Такого запрета нет уже давно – как минимум с решения Поместного Собора 1971 года… Я, например, двоеперстие считаю более точным догматическим символом, чем троеперстие. Мы крестимся тремя перстами, но ведь не Троица была распята, а «Един от Святыя Троицы» – Сын Божий. Старообрядческое соединение двух перстов символизирует единство божественной природы Христа и человеческой, подчиненной Божеству. С этой точки зрения старое перстосложение более символично. Троеперстие же появилось, по-видимому, во времена противостояния христианства исламу. Креститься двумя перстами – это не грех. Но если вы будете в православном храме креститься двумя перстами и кто-то из прихожан это заметит и заподозрит в вас раскольника, получится, что вы отвлекли человека от молитвы и заставили его неприязненно думать о вас. Чтобы не смущать ближнего своего, желательно придерживаться тех традиций, которые существуют в данном храме.

– Чем отличается принцип православной икономии от принципа "цель оправдывает средства"?

– Ничем. Просто один и тот же инструмент (например, нож) в руках хирурга будет средством помощи, а руках палача или изувера – орудием пытки. Все зависит от цели и того, кто это делает.

Вот скажите – хорошо ж человека рогатиной куда-то загонять? Плохо, правда? А знаете, кто так делал? – Иисус Христос. Помните Его слова "Трудно тебе идти против рожна" (то есть против рогатины)? Помните, когда и кому они были сказаны? Все время Своей земной жизни Христос прятал Свое божество, творил чудеса только для верующих, а здесь – единственный раз Христос в Божественном виде явился неверующему человеку. И вот именно тот, кто был этим чудом загнан в христианскую веру, именно этот бывший Савл во всех своих посланиях пишет о свободе, которую даровал нам Христос…

А помните, кто предлагает Христу накормить толпу людей хлебом, превратив "камни сии" в хлеб? Сатана. Христос это делает? Да! Но не по наущению сатаны. Ведь накормил он пять тысяч? Накормил. Вот видите: одно и то же чудесное событие может вести ко злу или к добру, в зависимости от своего источника. Исцеление само по себе не столь важно, как важно, где и как оно обретено – у мощей Сергия Радонежского или на сеансе у Чумака.

Икономия – это временное приостановление действия некоего церковного правила по отношению к данному человеку. Не отмена закона, не амнистия, а именно приостановление. Это отказ от законного наказания, если духовник видит, что пользы от этого наказания человек не получит. «Предел икономии в том, чтобы и не нарушать совершенно какое-нибудь постановление, и не вдаваться в крайность, и не причинять вреда важнейшему в том случае, когда можно сделать малое послабление по времени и обстоятельствам… Кто приспосабливается к обстоятельствам века, тот не отступает от добра; ибо он скорее достигает желаемого, уступив немного, подобно управляющему кормилом, который немного отпускает руль в случае противного ветра. А поступающий иначе отступает от цели, совершая преступление вместо приспособления к обстоятельствам… Невозможно для врача тотчас избавить больного от болезни, но только – мало-помалу пользуясь как одобрениями и ласковыми словами, так и нежным обращением» [65].

Принцип православной икономии – это очень серьезное средство пастырской педагогики. У того, кто подбирает средства для достижения цели (нашего спасения), душа должна быть духовно чутка. И только это неформальное условие может удержать от извращения, то есть от мутации принципа «цель оправдывает средства» в принцип «наша цель – оправдать наши средства».

– Часто приходится слышать: «Православие – это такой консерватизм, вот если бы попроще, посовременнее». В догмах ли дело?

– Я очень рад, что православие консервативно, что у него твердые и неизменные догмы. Без этого жизнь вообще невозможна. Все мы живы, потому что у нас есть твердые и неизменные составы нашего естества – кости. Они держат наши мышцы, все наше тело. Без них мы были бы медузами. Так вот, я не хотел бы видеть свою церковь растекшейся медузой, без своего характера и своего взгляда на мир. Я очень рад, что православие хранит свои догмы, не приспосабливаясь под ныне модные сквозняки.

– Разве не возникает конфликта между обрядоверием бабушек и религиозной философией интеллигенции?

– Напротив, именно человек с развитым гуманитарным вкусом в состоянии понять символику обрядов. Он привык, что в культуре, истории не бывает бессмысленных мелочей, умеет ценить детали. Поэтому в храме такие люди оказываются в естественной для себя атмосфере, в которой все полно этого смысла. И что интересно: именно церковная молодежь настаивает сегодня на том, чтобы форма жизни церкви была максимально архаична и консервативна.

– Тем не менее, согласитесь, внутри самой церкви сосуществуют обрядоверие и философия, обновленчество и традиционализм, славянофильство и западничество…

– Сосуществуют, и все же я убежден, что будущее – за молодыми консерваторами. Молодежь ищет защиты против духа модернизма и реформаторства. Она бунтует против психологии потребительства, против идеалов, которые недостойны человека, против тотальной макдональдизации. Есть несколько видов бунта. Самый созидательный, по-моему, это бунт против современной пошлости во имя вечности и во имя Традиции.

Это прекрасно выражено в стихотворении Марины Цветаевой «Отцам»:

В мире, ревущем

«- Слава грядущим!»

Что во мне шепчет:

«- Слава прошедшим!»?

– Некоторые люди считают православие реликтовой религией. Заходя в храм, человек не ощущает никакой связи между происходящим там и современной жизнью, в которой он пользуется Интернетом, слушает рок-музыку.

– Людей, с которыми я общаюсь, наоборот, радует эта реликтовость, как вы выразились, православия, наш консерватизм. Это право быть другим, быть разным. Мне дорога и другая цветаевская строка: «У меня есть право не быть собственным современником». Церковь дает возможность выбирать, чьим современником ты хочешь быть. Меня радует, что я вхожу в храм и молюсь теми же словами, которыми молились Сергий Радонежский, Серафим Саровский.

– Не считаете ли Вы, что форма православного богослужения, использование архаичного старославянского, отталкивает от церкви молодёжь?

– А «старёжь» это не отталкивает? Молодому-то легче понять старославянский язык, чем пожилому. Мышление у молодых более гибкое. Но старики в храм ходят и не жалуются на «непонятность».

Отчего это язык, который был понятен неграмотным крестьянам XVIII века, вдруг стал непонятен кандидатам наук ХХI века? В церковнославянском языке всего лишь десяток корней, которых нет в современном русском языке. За последние 10 лет мы с вами выучились словам типа «ваучер» и «фьючерс», «сайт» и «провайдер», «хоббит» и «квиддич». Неужели трудно понять, что означает слово «живот», «присно», «выну» и т.д. Для образованного человека, я думаю, проблемы это никакой не составляет. А необразованной молодежи в храмах сейчас просто нет.

Бабушкам в храме не скучно и не непонятно. И если происходящее в храме непонятно человеку с высшим образованием (особенно с гуманитарным) – значит, человек просто не желает приложить усилий к пониманию. А без воли к пониманию никакое постижение невозможно. Значит, дело не в трудности и неразрешимости задачи, а в нежелании приступить к ее разрешению. Как справедливо заметил архим. Софроний (Сахаров): “Неуместны доводы якобы непонятности для многих современных людей старого церковного языка; людей поголовно грамотных и даже образованных. Для таковых овладеть совсем небольшим количеством неупотребительных в обыденной жизни слов – дело нескольких часов. Все без исключения затрачивают огромные усилия для усвоения сложных терминологий различных областей научного или технического знания; политических, юридических и социальных наук; языка философского или поэтического. Почему бы понуждать Церковь к утере языка, необходимого для выражения свойственных высших форм богословия или духовных опытов” [66].

А потом, напрасно Вы думаете, что если в храме служить на русском языке, то там будет больше молодежи. Появятся другие отговорки: посты длинные, службы долгие, скамейки жесткие, пол холодный и вообще с пивом мы вчера перебрали… Вот была бы на этом мраморном полу дискотека – вот тогда мы пришли бы… [67]

Есть люди, которые ищут самооправдания своей нецерковности. Они верят, но живут мимо Церкви. Сейчас практически нет людей, которые были бы сознательными атеистами. Их кредо – «что-то есть», и «мы православные, потому что мы русские». И как же им объяснить самим себе и друзьям свою нелогичность, сочетание своей полуверы с собственной полной нецерковностью?

И тогда он находит как будто «рациональный» довод: «А у вас попы пьяные, и мне вообще непонятно, о чём вы там молитесь».

Нет, не язык разделяет эти два мира: Церковь и молодежь. Я не поддаюсь обаянию формулы, гласящей, что если бы, мол, мы перешли на русский язык, то люди пошли бы в храм. Да не пошли бы! Человек решает идти или не идти в храм совсем не ради того, чтобы нечто «понять», «расслышать». А хочется ли ему понимать? Да и вообще за пониманием ли он в храм зашел? Ведь молитва – это не сводка теленовостей. Тут понятность не самое главное. Будь оно иначе – православные интернет-странички стали бы конкурентами храмов…

И с нашей стороны главная трудность – не в языке богослужения, а в языке общения людей. Если бы Оптинские старцы молились на китайском языке, люди все равно бы к ним шли, потому что старцы говорили на языке любви. Этого языка люди ждут, этот язык они чувствуют. И поэтому, когда начинаются дискуссии о том, на каком языке вести службу, то, по-моему, это попытка уйти от главного. Почему в наших храмах мало любви? Вот главный вопрос. Остальное потом.

Вот заходит в храм человек, не прихожанин, а захожанин. Заходит в такую минуту, когда службы нет. Служба только что кончилась, и батюшка ещё не успел из храма убежать. Человек заходит и видит: справа свечной ящик, там бабушка свечки продаёт; а слева батюшка стоит, ничем не занят. Вопрос: к кому обратится зашедший?… Вот и вы дружно отвечаете, что к бабушке… Но тогда второй вопрос: ну почему нас, попов, так боятся? Если священники будут радоваться людям (не сбору, а людям!), то и люди будут радоваться священникам.

Но слишком часто священнику или епископу нечего сказать людям. И это видно, когда он пробует выдавить из себя проповедь или интервью. Видно, что нет у него никакого интереса к людям. В последнее время даже появился такой тип священника, у которого нет даже экономического интереса к людям. Потому что у него есть парочка богатых спонсоров, и этого ему хватает и на ремонт храма и на строительство дачи. Так что ему даже с точки зрения экономики не интересно, чтобы у него больше прихожан было. У него и так всё хорошо.

Один российский архиерей лет 5 назад приказал во всех храмах своей епархии пробить выход из алтаря прямо на улицу, чтобы он мог сразу после службы сесть в «Волгу» и, избегая общения с паствой, уехать. Вот пока у нас будут такие тайные лазы, отчужденность людей от Церкви будет оставаться.

Беда наших приходов, на мой взгляд, в другом. Не в наличии церковнославянского языка, а в отсутствии языка любви. Я уверен: если бы Серафим Саровский совершал литургию даже на китайском, люди бы все равно к нему шли. Они видели бы дух этого пастыря, его глаза, лицо, неравнодушие к тем, кто стоит перед ним. Важно, кто священник – пастырь или наемник.

Священник из предстоятеля должен превратиться в председателя. В самом буквальном смысле этого слова. На Богослужении священник именно пред-стоит. Он вместе с верующими смотрит в одной точку – на Восток, навстречу Второму Приходу Христа. Поэтому, кстати, поворот престола и молящегося священника лицом к верующим (что сделали протестанты и католики) разрывает динамику Богослужения, замыкает людей в их чисто человеческом и иерархическом общении. В таком случае люди смотрят друг на друга, настоятель противопоставлен молящимся…

Так вот, кроме – пред-стояния священник должен еще и пред-седать: после службы, в собрании, чаепитии, беседе. Нужна обычная человеческая доступность священника. И вот в этом смысле у тех же протестантов лучше. Чем у нас. Нет, нет, не спешите обвинять меня в экуменизме. Я всего лишь повторяю то, о чем мечтал еще св. Феофан Затворник: «Отчет я читал. Там нет ничего неправославного. Хвалит штундистов не как правоверующих, а что как кто станет штундистом, так начинает добре жить. Цель у него – завесть православную штунду [68]. Ведь штунда, собственно, есть собрание для бесед благочестивых не в богослужебные часы. Тут поют духовные стихи, читают Евангелие, книги, беседы ведут. Я рекомендовал ему этот отчет представить Владыке с той целью, чтобы возбудить его заводить везде православную штунду, внецерковные собрания и беседы» [69].

Нет, я не встал в позу обличителя, тыкающего пальчиком в чужие грехи и немощи. Сказанное мною – лишь часть нашего общего серьезнейшего недуга. Имя этому недугу – неправославие. Неправославие не в смысле ереси и отступления от догм. Неправославие в смысле неверной молитвы. Это и мой личный недуг. Богослужение очень часто отбирает у меня силы, а не даёт. Почему, причастившись Тела и Крови Христа, я чувствую себя уставшим? Мне прилечь хочется, вместо того чтобы, «с миром изыдя о имени Господнем», горы с места сдвигать, ибо «все могу о укрепляющем меня Господе Иисусе» (Филип. 4,13)… Эта послелитургическая немощь есть признак духовной болезни. Знаю, что бывает иначе, что порой именно после службы летишь как на крыльях. Но почему же так редко? Почему так в прошлом?…

Наконец, говоря о «понятности», стоит помнить, что понятность – это вещь отнюдь не лингвистическая. Есть непонятность, порождаемая различием личного опыта. Есть непонятность, порождаемая расстоянием между культурами. Богослужение родом из византийской культуры, и это уже предполагает, что его язык до некоторой степени иностранен. Даже если его перевели на русский.

Вы встречали издания «Канон Андрея Критского» с переводом на русский язык? И что, понятно? Да ничего не понятно! Чтобы его понять, надо на «отлично» знать Ветхий Завет.

Ну, переведёте вы с церковнославянского на русский язык «ниневитяны душе слышала еси кающыся Богу». Но что это скажет душе, которая как раз никогда и не слышала про «ниневитян» и про их покаяние? Бесполезно говорить «будь как Жанна д'Арк» тому, кто никогда не слышал о ее жизни и подвигах. Бесполезно говорить «кайся как ниневитяне» тому, кто и знать не знает, что такое Ниневия, где она находилась и что там произошло…

Или – из чина исповеди: «Боже иже пророком Твоим Нафаном покаявшемуся Давиду от своих согрешений оставление даровавый». Перевели на русский: «Боже, который через своего пророка Нафана даровал оставление грехов покаявшемуся Давиду». Ну и что? Для того чтобы понять эту фразу, надо знать не церковнославянский язык, а то, кто такие Давид и Нафан, что произошло между ними (см. 2 Цар., 12), и в чём был грех Давида…

Другой же и очень серьёзный вопрос, – вопрос о мере нашего созвучия уже не Библии, а византийской литературе. Меняются вкусы. То, что казалось прекрасным византийским литераторам, кажется пошлым современному человеку. Позолоченный предмет в бытовом обиходе – что это: изысканность или дурновкусие? Раскрываю один из акафистов Божией Матери и встречаю там выражение: «о Ручка позлащенная». Может, византийцев это и приводило в благоговейный трепет. Если же это на русский перевести, то будет: «о, позолоченная Ручка!» Чем лучше-то стало? Только ещё больше обнажится дистанция, отделяющая нас от византийской культуры и ее штампов. Это уже не вполне наш язык, не во всем наша культура. И опять – нужны пояснения: Божия Матерь потому Ручка, что Ее Сын говорил «Я есть Дверь» (Ин. 10,7).

А если пояснять все – так и молиться не будет времени… Чyкотский писатель Рытхеy pассказывает, что впеpвые с поэзией Пyшкина он познакомился в пеpеводе, который его школьный yчитель сделал для своих yчеников. Стpемясь объяснить все непонятное, он полyчил такой пеpевод: "У беpега, очеpтания котоpого похожи на изгиб лyка, стоит зеленое деpево, из котоpого делают копылья для наpт. Hа этом деpеве висит цепь из денежного металла, из того самого, из чего два зyба y нашего диpектоpа школы. И днем, и ночью вокpyг этого деpева ходит животное, похожее на собакy, но помельче и очень ловкое. Это животное yченое, говоpящее…"

Так что вопрос не в языке, а в посещаемости церковно-приходских школ, в том, насколько мы знаем эти библейские события и соотносим их со своей жизнью. Я убежден, что не форму богослужения надо менять, а церковную жизнь за пределами богослужения надо разнообразить. Не надо ничего менять во внутренней церковной жизни: в том, что касается богослужения, в том, что называется словом "православие" (умение правильно славить Господа). История России показывает, что народ очень болезненно воспринимает, когда власть или отдельный человек прикасаются к этому жизненному нерву Православия – обряду, молитве, таинству, составу вероучения.

Но могут быть реформы в церковном дворе. Не в церковных стенах, а в церковном дворе – на территории, окружающей церковь, пограничной с миром внешней культуры. Ступеньки, подводящие к церковной двери, могут ремонтироваться, реформироваться. Но собственно церковное пространство, обжитое, намоленное, дорогое для людей, которое уже в церкви, я думаю, не стоит перестраивать.

Представьте себе: мы, современные люди – студенты аспиранты и прочие живем в современной информационной цивилизации, и вот однажды кто-то из нас, какой-то внучек приезжает в деревню к бабушке на каникулы. А бабушка встречает его на околице и говорит: "Ты знаешь, я так тебя ждала, что к твоему приезду у себя в избе евроремонт сделала". Не думаю, что внучка сильно обрадует такого рода сообщение. Так что при всей безудержной переменчивости нашей светской жизни, просто хотя бы для того, чтобы не сойти с ума, нужны островки стабильности, островки архаичности, традиционности. Поэтому я ни в коем случае не сторонник реформ в Литургии.

Но если в храме или вне его, до службы или после будет возможность для общения людей, для встреч, дискуссий, тогда и вопрос языка богослужения будет просто неинтересен. Не устраивая в храме евроремонта, нужно просто расширить дорогу, ведущую в него.

И нельзя не учитывать здесь еще одно обстоятельство, хотя оно не решающее: у разных текстов разное назначение. Одни существуют для того, чтобы донести до людей некую информацию, другие – чтобы совершить некий сдвиг в душе человека. Мы читаем утренние молитвы не с той же целью, с какой читаем утренние газеты. Поэтому критерий понятности здесь все же не главный. Очень многие религиозные традиции мира сохраняют это странное двуязычие: мусульмане всего мира молятся на арабском языке, независимо от того, какой у них родной; буддисты всего мира молятся на пали или на тибетском языке (а не на калмыцком или бурятском); индуисты молятся на санскрите, хотя он очень не похож на современные языки Индии.

А знаете, как русский человек переживает церковнославянский язык, если только он разрешит себе с любовью вслушаться в его мелодику? Об этом рассказал Валентин Распутин. Персонаж его повести «Дочь Ивана, мать Ивана» так открывает мир нового для него языка (языка, а не «базара»): «Он взял с собой из дому на всякий случай книгу пословиц русского народа и церковно-славянский словарь. И на всякий же случай на третий или четвертый день раскрыл словарь. Полистал, вслух повторяя осторожно и трогательно, словно пробуя на вкус и боясь вспугнуть: л е п о т а, в е л ь м и, в е р е я, ч р е с л а, н а в е т, з л а т о з а р н ы й, с в е т о с и я н н ы й… и откинулся в изнеможении: что это? Если бы отыскался человек, воспитывавшийся в глухом заточении и никогда не слышавший слов: м а м а, л ю б л ю, д о р о г о й, с п а с и б о, никогда от рождения своего не ведавший ласки и не засыпавший под колыбельную, он бы их тотчас понял и узнал при встрече, потому что он и не жил без них, все ждал и ждал, когда прикоснется к нему волшебная палочка их звучания и оживит его. Иван точно клавиши перебирал, и дивная музыка узнавания звучала в нем мягкими и торжественными аккордами. Все эти слова, все понятия эти в Иване были, их надо было только разбудить… все-все знакомое, откликающееся, давно стучащееся в стенки… Это что же выходит? Сколько же в нем, выходит, немого и глухого, забитого в неведомые углы, нуждается в пробуждении! Он как бы недорожденный, недораспустившийся, живущий в полутьме и согбении».

Это не означает, что я считаю церковнославянский язык в его нынешнем виде неприкосновенным. Церковнославянский язык всегда был языком храма, т.е. он никогда не был языком улицы. Это изначально искусственный язык, на нём никто никогда друг с другом не разговаривал. Это эсперанто [70]. И в этом его огромное преимущество, связанное с тем, что церковнославянский язык легко поддаётся реформам. Поскольку это искусственный язык, то при наличии воли его легко реформировать, осовременивать. То, что, собственно, и происходило на протяжении столетий. Каждый переписчик делал это отчасти вольно, отчасти невольно. А вот с появлением типографий этот процесс удалось взять под контроль. И, конечно, современный церковнославянский язык – это не вполне язык Кирилла и Мефодия: между ними немало различий, появившихся в результате постепенной русификации церковно-славянского языка. Ранее эти изменения копились стихийно, но затем этот процесс был взят под контроль. Этот путь не закрыт и сегодня. По меньшей мере два раза за последние сто лет это происходило: в начале ХХ столетия была заново отредактированное издание круга Богослужебных книг (издание вышло под руководством тогдашнего архиепископа, а позднее Патриарха Сергия), а в 70-80 годы был новый пересмотр, изданный под руководством митрополита Питирима.

О такого рода пересмотрах мечтал св. Феофан Затворник: «Ушинский пишет [71], что в числе побуждений к отпадению к штунду [72] совратившиеся выставляют между прочим то, что у нас в церкви ничего не поймешь, что читают и поют. И это не по дурному исполнению, а потому, что само читаемое – темно. Он пишет, что поставлен был в тупик, когда ему прочитали какой-то тропарь или стихиру и просили сказать мысль. Ничего не мог сказать: очень темно. Из Питера писали мне две барыни то же об этом: у Пашкова [73] все понятно, а у нас – ничего. Ничего – много; а что много непонятного – справедливо. Предержащей власти следует об этом позаботиться и уяснить богослужебные книги, оставляя, однако, язык славянский. Книги богослужебные по своему назначению должны быть изменяемы. Наши иерархи не скучают от неясности, потому что не слышат, сидя в алтаре. Заставить бы их прочитать службы хоть бы на Богоявленье!!!… Богослужебные книги надо вновь перевесть, чтоб все было понятно. Архиереи и иереи не все слышат, что читается и поется, сидя в алтаре. Потому не знают, какой мрак в книгах, и это по причине отжившего век перевода… Большая часть из сих песнопений непонятны совсем» [74]. «И церковные молитвословия могут быть изменяемы; но но не всяким самочинно, а церковною властию. Неизменны только словеса, таинства совершающие. Прочие все тропари, стихиры, каноны – текучи суть в церкви. И власть церковная может их – одна отменить, а другая вводить. В печатных церковных службах перевод уже устарел, много темного и излишнего. Начала чувствоваться потребность обновления» [75].

Св. Николай Японский, которого необходимость перевода богослужебных текстов на японский язык заставила поближе познакомиться с нашими церковно-славянскими переводами, не раз оказывался в тупике – «Что за трудности в канонах Евхаита! А без греческого текста и совсем не понять бы их! Как жаль, что не исправляют славянский текст Богослужения!… Славянский текст в иных местах – просто набор слов, которых не свяжешь, как ни думай. Хотел бросить, пока добуду греческий подлинник; впрочем, с присочинением и опущениями – пошло» [76].

Так что и новые переводы, и «присочинения» и «опущения» при новых редакциях церковно-славянских текстов знакомы церковной истории. И если при новом издании выражение «неумытный Судия» (из 3-й коленопреклоненной молитвы на вечерне Пятидесятницы) заменить на «неподкупный Судия» или «немздоимный Судия», то вряд ли эстетика и духовный смысл Богослужения потерпит какой-либо ущерб.

Есть и откровенные странности и неудачи в переводе на церковно-славянский язык. Например «задостойник» Рождества Христова: «Любити убо намъ, яко безбедное страхомъ удобее молчанiе, любовiю же дево песни ткати спротяженно сложенныя, неудобно есть: но и мати силу, елико есть произволенiе, даждь» (???????? ??? ????, ?? ????????? ????, ???? ??????, ?? ???? ?? ???????, ?????? ????????, ???????? ???????????, ??????? ?????, ???? ??? ????? ??????, ??? ??????? ? ?????????? ?????).

Ни клирошане, ни семинаристы не могут, глядя на этот текст в Минее, его расшифровать (чего уж ожидать от простых прихожан!). Я бы для начала переложил так: «Удобнее было бы нам любить страхом порожденное молчание как безопасное; понуждаемы же мы ткать любовью песни «спротяженно сложенные», Дево. Но если есть твое произволение, Мати, дай нам к этому силу».

Перевод Нахимова: «С одной стороны, нам было бы довольно легко переносить молчание,так как оно не грозит бедою; с другой же, о Дева, вследствие влечения сочинять вдохновенно сложенные гимны, это слишком трудно. Но Ты, о Матерь Божия, и даруй мне крепость, уравновешивающую мое природное призвание».

Перевод П. П. Мироносицкого: «Во имя страха хранить молчание, Как безопасное, нам было б легче. Любви же ради ткать гимны стройные И изощренные нам трудно, Дева! Но Ты и силу, о Матерь Божия, Дай таковую, каков наш выбор».

Переводы прот. Петра Алексеева:

«Любезнее и безопаснее для нас, чтоб молчать; желательно же есть, Тебя, Дево! восхвалять песньми протяжными, но по достоинству трудно. Ты убо, Мати Божия! подаждь мне столько силы, сколько моего к Тебе усердия».

«Любезно, правда, есть молчанье,

Что всем легко и без вреда;

А наше точно в том желанье,

Чтоб, Дево, петь Тебе всегда

Хвалы в стихах сколь можно стройных;

Любовь моя велика, Мать!

Но нет словес Тебя достойных:

Изволь Сама мне помощь дать».

И есть еще вполне справедливое замечание одного интернет-анонимного семинариста по поводу «протяженно-сложенных песен»: «???????? – (по Lampe) 1. strained tight, taut (т.е. туго натянутый); 2. intense, eager, vehement of power, esp. desires and actions (усердный, напряженный, страстный); zeal, eagerness in the way of Christian perfection (рвение, усердие, старание). Если я не ошибаюсь, то ??????????? происходит от ???? – (по Дворецкому) 1. делать острым, острить, точить; 2. возбуждать, разгорячать, разжигать; 3. возбуждаться, вспыхивать. Ой, а откуда же взялись «спротяженно сложенныя» песни? Может быть, они, наоборот, не протяжные, а распаленные ревностью, отточенные старанием, заостренные усердием? Трудно-то (??????? ?????) ведь богослужебные песнопения петь не из-за их длины, а по причине того, что они должны быть ярким и напряженным обращением к Богу» [77].

И все же в слухе о том, что “в церкви все непонятно”, есть изрядная неправда. Неправда прежде всего – в словечке “всё”. Как бы ни были непонятны действия священнослужителя или обороты церковнославянского языка, самая главная церковная молитва – “Господи, помилуй!” – прекрасно понятна, даже несмотря на то, что слово “Господи” стоит в звательном падеже, который отсутствует в русском языке.

Еще одна неправда формулы “в церкви все непонятно” в том, что эта “непонятность” имеет очень даже понятное и благое миссионерское последствие. Люди устали жить в искусственном мире, где всё создано их головами и руками (а по настоящему “понятно” только то, что технологично, причем эта технология знакома “понимающему”). Человек ищет опоры в том, что не является артефактом, что не имеет слишком уж броской и наглой этикетки “made in современность”. Очевидная инаковость строя церковной жизни, мысли, инаковость даже языка и календаря, имен и этикета привлекает многих людей, которые не желают превращаться в “читателей газет – глотателей пустот” (выражение М. Цветаевой). Как раз это и есть признак истинной Церкви – непонятность, несводимость к нашим объяснительным штампам и привычкам. Это признак нерукотворного, признак Чуда. Чудо не может вместить себя в символы до конца понятные и вполне адекватно переведенные на секулярный язык. И поэтому язык Церкви (речь идет не только о языке богослужения, но и о языке церковной мысли и веры) никогда не может быть до конца “родным”, своим для людей, воспитанных во внецерковном, а сегодня, пожалуй, и в антицерковном мире. Может, в Церковь, где все понятно, легче прийти. Но не стоит забывать, что из Церкви, где все понятно, также значительно легче уйти.

Неправда уверения, будто “в Церкви все непонятно” – и в предположении, что церковь только для того и существует, чтобы с максимальным комфортом встретить автора этого “крика души”, подвести его к церковному порогу и максимально “тактично”, “понятно” и “культурно” расширить его кругозор. Но ведь церковь существует не только ради осуществления миссионерских проектов. Люди сегодня так часто забывают, что формы православного Богослужения были созданы не для обращения вчерашних атеистов, а для помощи уже верующим людям в их духовном труде. Привести человека к порогу христианства не так уж трудно. Но надо жить дальше. И церкви есть что сказать не только своим неофитам. Если же вся речь церкви понятна начинающему – значит в дальнейшем нет пути для возрастания. Если человеку, еще далекому от христианства, в храме “все понятно” – значит в этом храме пусто. Если бы пятиклассник взял учебник пятого курса и ему там вдруг все стало бы понятно – это означало бы, что дистанция в десять лет учебы между пятым классом и пятым курсом оказалась излишней, пустой. Пятикурснику не сообщается ничего такого, что не мог бы быстренько понять и усвоить ребенок. Церковная же речь предполагает приобретение человеком такого опыта, которого у него не было прежде. В этом смысле она эзотерична. Профан же требует, чтобы ему “сделали понятно” еще до того, как он прошел путь инициации. У церкви нет никаких секретов. Просто у нее есть такой опыт, который рождается и поддерживается в душах церковных людей. Им питается обряд и ради его сохранения обряд и сложился.

В общем, никогда в храме не может быть понятно “всё” или даже главное без того, чтобы человек сам прилагал усилия к росту. Непонятность должна быть вызовом, побуждением к росту и к изменению самого недоумевающего, а не поводом к тому, чтобы церковная жизнь стала всецело понятна секулярному мышлению. Не понимать Евангелие – стыдно. Если душа бежит от “непонятной” православной службы – значит, душа нездорова. “Непонятно” – это приговор, выносимый Евангелием современной цивилизации, а не констатация “болезни” и “отсталости” церкви.

Требование “обновления” церкви в большинстве случаев не более чем средство психической самозащиты. Человек пытается объяснить сам себе (и отчасти окружающим), почему все-таки он не позволяет себе расслышать евангельский зов. Некоей глубиной своего сердца чувствуя истинность евангельских ценностей, он старается заглушить голос совести.

В церковной жизни и молитве “всё непонятно” людям, живущих вдалеке от церкви, но при этом почему-то желающих реформировать не свою, а чужую среду обитания.

– Непонятность Литургии усиливается еще и оттого, что значительную часть молитв священник читает про себя. Стоит ли читать евхаристические молитвы вслух?

– Я недавно был на одном приходе, там батюшка эту проблему решил очень просто. Всё идёт как обычно: хор поёт своё, священник читает свои священнические молитвы, но читает не в перегонки с хором, а так, как священнику надо, чтобы проговорить, понять и пережить каждое слово. Т.е. спокойно читает, а не как на чемпионате по скорочтению. И соответственно, когда хор замолкает, батюшка только половину молитвы прочитал и ничтоже сумняшеся продолжает читать её дальше, но вслух, громко и внятно.

Нечто подобное есть на патриарших службах. Патриарх в алтаре громко и вслух читает все молитвы, и на его службах священникам не приходится пользоваться служебником. В храме, где я сейчас служу, настоятель тоже читает достаточно громко. Поэтому, когда я попадаю на «молчаливую литургию», у меня возникает ощущение собственной дьяконской ненужности в алтаре в эти минуты.

Эти молитвы тайные не потому что они секретные, а потому что они таинствосовершительные.

– Не слишком ли много обрядов в Церкви? Не заслоняют ли они главное – чувство Бога в душе?

– Человек, который говорит о том, что в религии главное не внешние обряды, а внутреннее, духовно-сердечное делание, не всегда прав. Он прав, если тот идеал, который он обосновывает этими словами, оказывается более требователен по отношению к нему, чем обычный устав благочестивой жизни мирянина. Но эти же слова способны прикрывать великую неправду, если их приспособляют для того, чтобы не исполнять даже те религиозные требования, которые обращает к человеку не столь уж высокая в своих идеалах, но все же религиозно действенная и реальная “средняя вера”. Подвижник и мистик, жаждущий большего, чем уставная молитва, чающий всецелой перемены своей жизни и своего сердца, он имеет право говорить о том, что спасение нельзя купить жертвами и обрядами. Но обыватель, который ленится потревожить тину своей страстной жизни исповедью и ежеутренней молитвой, который считает унизительным для себя молиться “со старухами” и причащаться с ними из одной ложечки, он не имеет нравственного права ставить духовное выше “обряда», того обряда, до которого он еще просто не дорос. Проповедник такой лжемистики отнюдь не “сын божий”, познавший свою свободу в Духе, а лукавый раб, который хочет спастись с наименьшими усилиями и радостно хватается за духовное понимание деятельно-религиозного идеала, чтобы лицемерно оправдать свою умеренно-языческую жизнь.

Неужели не бросается в глаза несуразность ситуации, при которой к радикальному обновлению “обрядности” или вовсе к ее отмене призывают люди, сами не практикующие никакой веры, люди, составившие свои представления о религии и “духовности” на основании пяти-шести газетных статей, в то время как на сохранении ясных и определенных устоев церковной жизни настаивают те люди, которые научились обращаться к Богу на “Ты”, преодолев холод безлично-философского “Он”? С почти детским эгоизмом маловеры требуют, чтобы им “сделали духовно”-без всякого их собственного молитвенного труда.

Боюсь, что призывы маловерующих людей приспособить Богослужение к их вкусам слишком сродни известной попытке старика Хоттабыча исправить правила игры в футбол через раздачу каждому игроку по собственному мячу.

Неприязнь нынешнего, информационно-технологического века к обряду понятна: обряд малоинформационен. Чтобы оставаться старым, прежним, “читатель газет” жаждет, чтобы ему забивали душу “новостями”, которые не имеют к нему ровно никакого отношения. Это новости, на которые не надо реагировать и на которые нельзя реагировать (ну как, в самом деле, жителю Рязани реагировать на новость о перевороте в Латинской Америке?). Но старый текст Нового Завета открыто и требовательно взывает к моей личной реакции. Реагировать не хочется, менять свою жизнь не хочется. И поэтому то, что единственно способно принести новость в мою жизнь, объявляется “устаревшим”. И то, что не нравится людям в Евангелии, то же не нравится им в молитве, молитвослове и в обряде. Молитва также не есть “чтиво”. Молитву вообще нельзя “прочитать”, ее надо проговорить, проработать в себе. Когда я открываю вечером молитвослов – я не надеюсь в нем вычитать что-то незнакомое. Иногда что-то нужно не потреблять (как потребляют новые впечатления и знания), а давать, производить. Молитва как работа души и есть такое производящее усилие, поворачивающее мое сердце ко Творцу.

На деле человек, осуждающий показные проявления благочестия у других, человек, рассуждающий о том, что для “истинной веры” не нужны внешние формы, скорее всего ищет лишь оправдания своего собственного безверия. Не могу я поверить, что люди, сетующие в телеинтервью на излишнюю “формальность” православия, дома, в тиши своей кельи часами творят молитву своими собственными словами.

Хотя бы поэтому не стоит слишком торопиться с реакцией на это нытье нецерковных людей. Душевный да не судит о духовном (см. 1 Кор. 2,15). И прежде чем принимать от внешних криктику по поводу излишней “заформализованности церковного культа”, стоит подумать: действительно ли критикующий примет Евангелие и Православие и станет добрым прихожанином, едва только формы обряда будут изменены в том направлении, которое кажется ему желательным? Миссионерское приспособление призвано облегчить вступление в церковь тем людям, которые желают в нее вступить, но теряются в недоумениях и затруднениях. А действительно ли наши критики принадлежат к этому разряду желающих? Ради приобретения одной овечки можно оставить 99 и пойти к ней в те дебри, в которых она затерялась. Но овечка ли взывает о спасительных для нее церковных реформах? Или же демгазеты разносят глас совсем иного существа, которое лишь прикрыто шкурой под названием “забота о нуждах овечек”?

– Образованный человек может с определенными допущениями соизмерить свою жизнь с канонами церкви, а воспитанный в советской школе испугается многочисленных запретов и не придет в храм. Церковь замечает эту проблему?

– У меня нет рецепта для ее решения. Дело в том, что у нашего поколения нет права на церковные реформы. Был такой анекдот. Армянскому радио задают вопрос: сколько дипломов надо иметь, чтобы считаться интеллигентным человеком? Ответ был такой: нужны три диплома о высшем образовании: дедушкин, папин и свой собственный. Нечто подобное есть и в церковной жизни. Чтобы стать по-настоящему церковным человеком, нужно иметь эту преемственность поколений. Каждый из нас несет в себе след этого перелома от атеизма к вере и шарахается из крайности в крайность. И наши дети за это будут еще отвечать. Я несколько раз слышал такие истории от молодых священников: «Вот перед нашим старшим ребеночком мы виноваты, мы ему детство сломали. Когда в церковь пошли, не могли еще всерьез сориентироваться. Кто-то нам сказал, что сказки – это страшный грех, язычество. И поэтому мы ребенка воспитывали только на житиях святых. А вот когда второй родился, мы уже поумнели, воцерковились и поняли, что мир сказок и чудес ребенку нужен». Так что наши дети, дети неофитов тоже будут расплачиваться. А вот наши внуки будут чувствовать себя в церкви как в отеческом доме. И у них будет право что-то менять. У нас его нет. Мы можем только думать на эти темы. Должны думать.

Детям мы должны передать Церковь, которую мы не искалечили нашими реформами, и опыт наших мыслей о том, как, кто и что мог бы переменить в Церкви. Например, нашим детям (семинаристам) полезно было бы с карандашем в руках, с возмущением и с сокрушением прочитать книгу священника Сергия Желудкова «Литургические заметки».

– Как вы относитесь к опыту отца Георгия Кочеткова по русификации службы?

– Мне кажется странным, что сторонниками перехода на русский язык в богослужении порой являются пастыри тех приходов, где преобладает гуманитарная интеллигенция. Действительно, богослужебная комиссия Поместного Собора 1917-1918 годов предложила: “В целях приближения нашего церковного богослужения к пониманию простого народа признаются и права общерусского языка для богослужения” [78]. Как видим, речь идет о “простом народе”. И если бы храм в районе ЗИЛа решил перейти на русский язык и на упрощенное богослужение – это было бы понятно. Но зачем же заниматься упрощенчеством ради общины, состоящей из “доцентов с кандидатами”? Получается очевидная излишность. Русифицированность, облегченность богослужений должна быть очень временной, чтобы именно и лишь на первых порах облегчать людям усвоение того, что они в теории узнают на уроках. Но странно совмещать высокоинтеллектуальные игры в приходских лекториях с упрощенным богослужением. Ведь нельзя читать одновременно годичный курс по символике православной иконописи и при этом храм украшать комиксами. И комиксам есть свое место, и детскую Библию можно дать не только ребеночку. Но нелогично предлагать упрощенную службу прихожанам, которые только что прослушали фундаментальный курс по символике и истории богослужения.

– Предложения все же начать перемены в церковном богослужении оставляют Вас равнодушным? Это ведь уже не только внутриприходские разговоры. Об этом уже нередко говорят и на страницах прессы…

– Дня не проходит, чтобы кто-нибудь из журналистов [79] не отчитал ”моду ходить в православные храмы”. На деле ”мода” на православие уже давно улеглась. Напротив, декларирование своих претензий к Церкви уже с 1991 г. стало “хорошим тоном” в столичной журналистской среде. Действительно, нехорошо, если человек, в душе оставаясь атеистом, из каких-то посторонних по отношению к вере соображений позирует в храме со свечкой в руках. И в самом деле – плохо, что для миллионов людей зайти в храм и поставить свечку есть некий чисто внешний ритуал, отнюдь не мешающий им уже к вечеру с головой окунуться в гороскоп и магию. Но сам-то этот тип всеядного и духовно примитивного обывателя сформирован разве не самими публицистами? Не газеты ли ежедневно нам твердят, что все “духовные пути” хороши? Не телевидение ли с утра до ночи уверяет русских людей, что православие и магия – близнецы-братья? Нынешняя журналистика лишь плодит свое собственное религиозное безвкусие – а затем, случайно увидев себя в зеркале, громко возмущается – никакой, дескать, серьезности у людей в решении духовных вопросов!

Было бы наивно считать, что, мол, православие подвергается регулярной критике в либеральных органах массовой информации потому, что оно слишком консервативно в своих обрядах. Есть такой тип мышления, который не смирится ни с какой формой существования христианства, пока последнее не откажется от всех своих нравственных и духовных принципов.

Мне представляется, что надо всерьез осмыслить опыт подсоветского бытия церкви. Поначалу казалось, что для того, чтобы более-менее мирно жить с новой властью, с властью хамов, надо их не задирать. Церковь, не обличая товарищей, въехавших в Кремль, должна просто говорить свое, вечное – о Евангелии, о молитве, о покаянии… Невмешательство церкви в политику было очень подчеркнутым. Патриарх Тихон отказался дать даже тайное благословение Белому Движению. Но для того, чтобы уберечь Церковь от репрессий, этого оказалось недостаточно. Тогда был сделан следующий шаг. Патриарх сказал: мы не отождествляем себя с монархическим прошлым России, и хоть я по воспитанию монархист, но я советской власти не враг. Но и этого оказалось мало. Советская власть не просто хотела, чтобы Патриарх сказал, что он ей не враг, она требовала большего: “скажите, что вы наши друзья”. И вот в 1925 г. появилось завещание Патриарха Тихона, в котором христиане призывались быть лояльными по отношению к советской власти. Казалось, это остановит волну репрессий. Не остановило. И в 1927 г. появляется декларация митрополита Сергия, где он говорит, что интересы советской власти оказываются тождественны интересам церкви, и церковь их целиком и полностью поддерживает. Казалось бы – всё. Нет, машина заработала с еще большими оборотами, и даже священников, подписавших Декларацию, ссылали и расстреливали без особых церемоний. И даже стопроцентно коммунистические заявления церковных иерархов 50-х годов не остановили хрущевских репрессий. Такова логика любой тотальной идеологии. Сколько-нибудь живая церковь ее не устраивает. Реверансов вежливости оказалось явно недостаточно при разговоре с палачом.

Очень похоже обстоит дело и в отношениях либеральной прессы и Церкви. Демпресса Москвы активно поддерживает московских священников-реформаторов. Но было бы большой ошибкой считать их единомышленниками. О. Георгий Кочетков все же желает добра церкви. Это добро он понимает по своему, не всегда его видение согласно с моим или с тем, что сложилось у многих иных священнослужителей и богословов. Но все же путем реформ он желает добиться увеличения церковного влияния на жизнь людей и страны. А светские идеологи и журналисты, поддерживающие его реформаторство, подталкивают церковь к реформам с совершенно противоположными целями. Не мир они хотят раскрыть для возрастающего влияния Евангелия и церкви, но церковь сделать подвластной мнениям мира, добиться от церкви полной мимикрии под светскую идеологию. В конечном счете – просто ликвидации церкви как сообщества людей, думающих иначе, чем идеологи “нового мирового порядка”.

Когда светским СМИ желательно оправдать неотложность церковной реформы, они говорят: "Ну, знаете, это чтобы Церкви самой было лучше. Это же для вашего блага, чтобы больше людей приходило в Церковь, чтобы Церковь была более живой. Именно ради этого Церковь должна открыться, измениться и придти к людям". Из своего личного опыта я знаю, насколько можно доверять таким заявлениям. Потому что я прекрасно помню, что в годы советской власти точно также говорили чекисты. Для того, чтобы добиться от церковных людей каких-либо уступок и компромиссов, они говорили: "Ну это же для блага Церкви. Церкви же будет лучше, если в семинарию не будут принимать людей с высшим образованием: сами знаете, от умников одни ереси происходят".

Как и былых чекистов, то течение в общественной мысли и в прессе, которое сегодня поддерживает идею церковной реформации, трудно заподозрить в глубинной симпатии к церкви. Трудно представить, что именно эти СМИ и именно эти журналисты всерьез озабочены проблемой скорейшей евангелизации России. Скорее, ровно наоборот. Поэтому здесь узнаваем некий сюжет, который знаком по церковной истории Западе.

Нас призывают быть открытыми к опыту западных христиан. Согласен. Но как раз этот опыт и предостерегает против слишком поспешных приспособлений церковной жизни и веры к модам газет. Давно уже западная пресса настроена антицерковно. Она именно не выражает антицерковные настроения, но их сознательно формирует. Очень многие западные издания ищут поводы к тому, чтобы укусить Католическую церковь [80]. При начале такого рода конфликтов многие церковные писатели, церковные иерархи и политики решили: "действительно, в этих нападках есть своя правда, есть свой смысл… Ну хорошо, давайте попробуем это сделать. Тогда у нас начнется диалог со светским миром, светской культурой и в наших храмах будет больше людей". Но после того, как проходила первая волна реформ, очень быстро выяснялось, что это была не более чем прелюдия.

Лишь для начала был предложен очень незначительный круг желательных миру церковных перемен: "Вот вы только начните служить не на устаревшей латыни, а на французском, так сразу же у вас будет полный храм. И вы тем самым поясните, что Церковь способна к реформам, что она не погрязла в невежестве средневековья”. Церковь пошла на эти условия. Изменили язык, изменили чин богослужения. И что же – волна критики спала? Ни в малейшей степени. Далее пресса требует изменить церковный взгляд на церковную же историю: “Давайте, побольше, побольше покаяния, товарищи. Побольше самокритичности. С Галилеем разберитесь. Оправдайте всех еретиков. И вообще признайте, что вы все время грешили, грешили и грешили…”. В конце-концов для христианина естественно каяться, поэтому и эти требования были приняты. Все необходимые дела были пересмотрены, извинения принесены, антисемитизм осужден, иудеи названы “старшими братьями”. Как верх абсурда – в то время, как газеты объявлений заполнены рекламой ведьм и приворотов, церковь кается в том, что по невежеству она выдумала существование ведьм в XVI веке, слепо и суеверно верила в них и даже боролась с ними [81].

Но все же – покаялись, исправились и гневно осудили… Невозможно идти дальше, чем католики в покаянном выворачивании наизнанку, в заискивании перед либеральной идеологией. Но что бы они ни делали, все равно находился повод для того, чтобы поставить их в угол: Вот вы аборты запрещаете, а это – "нарушение прав человека". И опять пресса наводняется обличениями “христианского мракобесия”. Мир очень жестко требует от Церкви принять чисто светскую, гуманистическую, либеральную, но в сути своей атеистическую систему ценностей. И принять ее всю, по всем вопросам – без всяких исключений. Любая идеология требует тотального согласия. Если с Советской властью человек был согласен на 99%, а на 1 % нет, ему приходилось непросто. Так же и с идеологией human rights. Если ты на 99% соглашаешься с либеральной идеологией, но, выступаешь против того, чтобы гомосексуалисты могли усыновлять мальчиков, то всё – ты уже отпетый мракобес и отрыжка средневековья [82]… Даже папе Иоанну-Павлу 2 в дни его похорон европейская пресса пеняла за то, что он был недотстаточно чуток к правам и претензиям гомосексуалистов…

И даже самый либеральный протестантизм не защитит от обвинений. Американская пресса воспитывает в своих читателях такое воспрятие протестантизма: “Многое из того, что происходит в религии, внушает нам сомнение, -говорит г-н Найхус, воспитанный в пресвитерианстве, но в настоящее время лютеранин. -Мы видим множество проявлений нетерпимости, церковь слишком похожа на деловое предприятие”. “У меня и моего мужа есть очень серьезные проблемы с некоторыми традиционными христианскими догмами, -говорит Куртни Обата, 45-летняя художница из Миссури, принадлежащая по воспитанию к епископальной церкви, – но у нашего ребенка есть естественная потребность в молитве. Он то и дело застает нас врасплох”. “Ничего из того, в каком виде духовная жизнь была преподнесена мне, я не хотела бы повторить для Макса, – говорит г-жа Обата о своем 7-летнем сыне. – Мне это казалось очень неинтеллектуальным”. “Рой и Кэти Херт из Техаса были из семей баптистов и посещали церковь несколько раз в неделю. Но повзрослев, они отвергли многое из того, чему их учили, как проявление нетерпимости и решили воспитывать своих детей вне какой-либо официальной церкви.- “Я лично нахожу, что некоторые формы религии вредят интеллектуальному развитию и формированию мировоззрения”,-говорит г-н Херт” [83]. Итак, даже протестанты (причем самые либеральные из них – “епископалы”) не защищены от обвинений в устарелости и нетерпимости.

Наивно было бы надеяться, что в России Православная Церковь избежит ударов “четвертой власти”, если примет все литургические и богословские новшества о.Георгием Кочетковым. Самые громкие призывы к “обновлению Церкви” и к созданию “живой Церкви” исходят от тех, кто мечтал бы видеть христианство просто мертвым.

Если бы московская демпресса напала на проекты отца Георгия Кочеткова, а не поддержала его – церковная история России могла бы стать совсем иной… Тогда бы церковные люди задумались: смотрите, издания, озабоченные сохранением “светскости” росийского общества и заинтересованные в снижении церковного влияния на жизнь страны, выступают против реформаторов. Это значит, что по их ощущению эти реформы действительно усиливают позиции церкви. Значит, эти реформы и в самом деле на пользу нам. Вот ведь даже наши недобрежелатели признают это, опасаются этого, и потому выступили с такой дружной и резкой критикой нежелательной для них активизации церковной жизни. Что ж, раз так, то давай, дорогой отец Георгий, расскажи нам как и наши приходы сделать столь живыми, столь активными, чтобы и они стали беспокойны для нецерковных сил…

Но все произошло ровно наоборот. Реформаторов поддержали именно те издания, о руководителях и авторах которых трудно предположить, что они ночей не спят потому, что непрерывно терзаются раздумьями о том, как бы это больше людей просветить светом Евангелия и сделать православные храмы более посещаемыми… И тут не уйти от вопроса: в чем же тогда их-то интерес? И может ли христианин принимать помощь от таких сил?

Поддержка московских реформаторов – лишь первая волна атаки на Церковь. И если Патриарх завтра скажет “я полностью с ними согласен и все то, что они предлагают, я с завтрашнего дня в обязательном порядке ввожу во всей нашей Церкви", то не стоит ожидать, будто на следующий день критика Церкви в этих СМИ прекратится. Ни языковая, ни литургическая, ни административная реформа – как бы они ни приветствовались и ни провоцировались поначалу внецерковными влиятельными кругами- не остановят следующей волны критики.

Наш либеральные критики не успокоятся до тех пор, пока христианство официально не редуцирует себя к статусу одной из разновидностей психоаналитической терапии или ритуально-этнографического заповедника, перестав придавать какое бы то ни было значение не только “обрядам”, но и “догмам” своего вероучения. Так должна ли Церковь с энтузиазмом встречать все новые и новые призывы к “обновлению”, идущие от духа века сего? Призывы к ускорению, призывы к реформам – “быстрее, дальше, глыбже” – хороши, но не в том случае, если они исходят от наших могильщиков. Если человек мечтает тебя закопать и говорит тебе: "Ну, ускорьтесь, товарищи, перестройтесь, ну давайте, быстрее идите вперед!”, тогда, пожалуй, не стоит сразу прислушиваться к его советам.

Такие призывы таких идеологов христианин в лучшем случае сможет счесть “смешными”. Как смешна реплика Александра Гуревича, поданная им ради ограждения мнений модернистов от богословской критики: “Взаимное противостояние в Церкви между традиционалистами и сторонниками церковного обновления отвлекает верующих от духовной жизни, объективно мешает обеим сторонам заниматься внутренним духовным деланием” [84]. Не так давно главный грех религии атеистическая пропаганда видела в том, что призывая к “внутреннему деланию”, Церковь отвлекает людей от активной общественной жизни и классовой борьбы. Ловко перекинув этот полемический топор из одной руки в другую, сегодня его снова пускают в ход: “не мешайте нам реформировать вашу Церковь! Не смейте вступать в дискуссию с нашими людьми! Сидите себе и занимайтесь “духовным деланием”, пока мы не перестроим вашу веру по нашей моде!”.

– Значит, перемен в церковной жизни не ждать?

– Церковь должна меняться – но для того, чтобы более соответствовать Себе, а не для того, чтобы больше соответствовать миру. Приступая к труду обновления церковных преданий, вопрос надо ставить не – «можно ли понятнее?», а – «можно ли более глубоко, емко, верно?». Как могут быть даны нам эти более верные формы? Есть замены, которые лишь усложнят путь к пониманию. Например, труднопостижимое слово Бог не может быть заменено никаким интеллектуальным синонимом. Как напомнил о. Думитру Станилое, “надо различать между объективным соответствием средств и содержания – и неспособностью некоторого круга людей понять его” [85]. Может ли человек, не понявший Традицию через ее исторические формы, предложить ей свои? “Слова Традиции, слова Никеи и Халкидона стали странными для современного человека, который не ориентирован на темы Откровения. Но именно по этой причине современное человечество и не может создать новых, более адекватных выражений для тем Откровения” (прот. Думитру Станилое [86]).

И даже в том случае, если изменение форм церковной жизни происходит из искреннего желания сделать Православие доступнее для множества людей, даже если помысл реформы исходит из любовного отношения и к церкви и к людям, надо найти неразрушительную постановку вопроса. Разницу между умерщвляющим модернизмом и живым обновлением объяснил А. Карташев: “Модернизм с некиим ехидно-греховным вожделением “подменяет” старое новым – «модным», а мы просто радуемся, что текущее новое в подлинно-лучших его сторонах “подходит” по существу к нашему традиционному старому и может его вмещать и рядить в новые одежды” [87]. Есть похоть обновленчества, которая под “любовью к творчеству” на деле прячет нелюбовь к реальному миру. В своей борьбе за “духовное христианство”, за “христианство без форм” она всего лишь дает повод для выхода на свет далеко не христианскому чувству манихейского презрения ко всякому воплощенному бытию. Одна из форм этого утонченного гностического церковноборчества – «широкомыслящее” восхищение порядками какой-нибудь далекой и заграничной конфессии, которые противопоставляются далеко не всегда привлекательным “подробностям” и “мелочам” здешней архи- прото- и просто иерейской жизни.

Реформаторы – это люди, некогда что-то потерявшие, и потом всю жизнь ищущие не то, что они потеряли. Потеряли они любовь к молитве, дар молитвы в храме, дар радостного соучастия в молитве церкви – и потому ищут “реформ” и “открытости”. То, что они потеряли в самой церкви, они надеются восполнить найденным на стороне, вне Церкви. Источник их реформаторского зуда не в недостатках реальной церковной жизни, а в них самих. Живя в России, они ругают православие и идеализируют далекое католичество. Во Франции они могли бы вести себя ровно наоборот. И католическая церковь сталкивается в совершенно аналогичными проблемами. Поэтому к московским дискуссиям о необходимости реформ вполне приложимы слова Бальтазара, сказанные им о своей церкви: “Приверженцы иудейского традиционализма обступали ап. Павла… Ныне такие же попытки мы видим в группе принявших христианство евреев, которым христианская Церковь все-таки представляется слишком языческой” [88].

Именно поэтому романтика “пересозидания” может увлекать невероятно далеко. Мы помним, как Россия предоставила себя для проведения на ней социально-обновленческих экспериментов. Утопии оказались опасно реализуемы. И если православная Россия допустила такую вакханалию на своем историческом теле – то где гарантия, что она не поддастся на посулы рясофорных утопистов и не соблазнится на проведение столь же решительных операций в самой своей душе – в Церкви?

Однажды начатую революцию трудно остановить. И уже не столь просто дать ответ – пусты ли католические храмы в Европе потому, что Второй Ватиканский Собор состоялся слишком поздно, или они пусты потому, что решения этого собора были реализованы слишком последовательно? Владимир Зелинский, человек, несомненно более моего симпатизирующий западному христианству, однажды заметил, что православные богословы, заинтересованные в диалоге с католичеством, вряд ли хотели бы иметь дело с католичеством дособорным – «но можно вполне поручиться, что мало кому из них доставит удовольствие зрелище католицизма “размытого”, “разжиженного”, “удешевленного» католицизма, затопленного столь знакомой и столь тошнотворной прогрессистской фразеологией” [89].

Напоминая о соответствующих искушениях в русской церковной истории, я имею в виду даже не движение обновленцев двадцатых годов. Оно само возникло как часть гораздо более широкого мирочувствия. Даже от о. Павла Флоренского можно было услышать восторженно-апокалиптические пророчества о том, что в мире “ничто не должно оставаться на прежнем месте, что все должно терять свое оформление и свои закономерности, что все существующее должно быть доведено до окончательного распадения, распыления, расплавления, что покамест все старое не превратится в чистый хаос и не будет истерто в порошок, до тех пор нельзя говорить о появлении новых и устойчивых ценностей. Я сам слушал эти жуткие доклады…”, – вспоминает А. Ф. Лосев [90]. Если судить по сверхпопулярности всевозможных суперэкуменических утопий (бахаистов, рерихианцев, мунитов и просто «неконфессионально-анонимных христиан») – Россия еще не до конца переболела презрительно-утопическим отношением к реалиям исторической жизни.

И даже полемика с московским обновленчеством 90-х годов нередко превращалась в столкновение двух идеологий, двух утопий. От некоторых статей, оппонирующих обновленцам, оставалось ощущение, что принадлежат они не православным публицистам или богословам, а старообрядцам – настолько явственно в них сквозила нутряная убежденность в том, что Евангелие есть всего лишь приложение к Типикону.

У обоих крайностей общая интуиция: будущего нет. В будущем ничего не произойдет. История Церкви кончилась или кончается. Реформаторы говорят: если сейчас, сегодня не провести реформы – православие исчезнет. Их оппоненты заявляют: именно если начать реформы – православие исчезнет, и потому никаких реформ ни сейчас, ни в будущем. Реформаторы настаивают: все надо сделать сейчас. И слышат в ответ: вообще не надо творить ничего нового, ибо все уже сделано в далеком прошлом. В обоих случаях будущее лишается права на самостоятельное решение. И там и там – неумение ждать, неумение ожидать чего-то нового от будущего, а не от сегодняшнего дня. В обеих партиях нет доверия к будущему, к тому, что в Церкви еще будут силы, которые смогут додумать то, над чем начал думать наш век, что будут силы, которые умнее и подлиннее, чем мы, смогут пережить наши боли, что они смогут исцелить те стороны церковной жизни, от которых болели наши сердца.

Я полагаю, что в этой ситуации лучше последовать совету англичан, которые, когда появляется некоторый дискуссионный проект, предлагают: “на этом надо поспать”. Идеи должны бродить десятилетиями. Скорость импульса, передающего решение головы рукам, должна быть ограниченна. Не все то, что теоретически позволительно, сразу же следует реализовывать. Реформаторы больны очень русской болезнью: болезнью утопизма. Утопист полагает, что раз уж в его голове созрело представление об идеальном переустройстве бытия, то в случае его прихода к власти он в 24 часа осчастливит всю Вселенную. Не должно быть запрета на обсуждение в церковной мысли и прессе проектов реформ. Но не должно быть и “недержания реформ”: только до чего-то додумался – так сразу и реализовал.

Церковным реформаторам можно адресовать строки Константина Победоносцева:

Срывая с дерева засохшие листы,

Вы не разбудите заснувшую природу,

Не вызовите вы, сквозь снег и непогоду,

Весенней зелени, весенней теплоты!

Придет пора – тепло весеннее дохнет,

В застывших соках жизнь и сила разольется,

И сам собою лист засохший отпадет,

Лишь только свежий лист на ветке развернется…

Если церковь действительно жива – то с ее жизнью надо обращаться благоговейно и терпеливо. У нее могут быть свои ритмы жизни, не совпадающие с ритмами искателей приключений. Нечто неживое и искусственное есть не в консерватизме духовенства, а в обновленческом активизме. Уж слишком механическое отношение к Церкви и к ее жизни присуще модернистам, слишком “социологическое” [91]. И поэтому противостояние реформаторов и традиционалистов не стоит стилизовать под столкновение творческой личности с косным аппаратом. Просто “реформаторы” восприняли Церковь как материал для своих творческих экспериментов: своими героическими усилиями они призваны оживить Церковь, которую они считают не то мертвой, не то параличной. А “материал”-то оказался не мертвым. Церковь оказалась живой. И произошла нормальная реакция нормального живого организма на слишком искусственное вмешательство в ее жизнь.

ОРТОДОКСИЯ КАК ЕЖЕДНЕВНЫЙ ВЫБОР (О Г. К. Честертоне)

Имеет ли право христианин на улыбку? Или ортодокс обречен на вечную серьезность и скорбность?

За ответом на этот вопрос можно обратиться в мир английского писателя Гилберта Честертона.

Честертон – католик. И это похвально.

А вот если сказать, что Чаадаев – католик, то это (в моей системе ценностей) будет звучать уже огорчительно.

И никакие это не двойные стандарты. Просто нога, поставленная на одну и ту же ступеньку, в одном случае возносит главу, опирающуюся на эту ногу, вверх, а в другом случае она же и на той же ступеньке – опускает ее вниз.

Честертон родился в 1874 году в протестантской стране (Англии) и протестантом (англиканином). Католичество – его взрослый (в 48 лет), сознательный и протестный выбор. Это шаг в поисках традиции.

Cовременность твердит тебе: мол, раз уж выпало тебе родиться в моем феоде, то ты, человек, есть моя собственность, а потому изволь смотреть на мир так, как я, Сиятельная Современность, смотреть изволю…

Но Ортодоксия, взыскуемая Честертоном – это компенсация случайности рождения: «Традиция расширяет права; она дает право голоса самому угнетенному классу – нашим предкам. Традиция не сдается заносчивой олигархии, которой выпало жить сейчас. Все демократы верят, что человек не может быть ущемлен в своих правах только из-за такой случайности, как его рождение; традиция не позволяет ущемлять права человека из-за такой случайности, как смерть. Демократ требует не пренебрегать советом слуги. Традиция заставляет прислушаться к совету отца. Я не могу разделить демократию и традицию, мне ясно, что идея – одна. Позовем мертвых на наш совет. Древние греки голосовали камнями – они будут голосовать надгробиями. Все будет вполне законно; ведь могильные камни, как и бюллетени, помечены крестом».

Да, я не могу не жить в своем, в двадцать первом веке. Но жить я могу не тем, что этот век создал или разрушил, а тем, что было открыто прошлым векам. Солидарность с традицией дает освобождение от тоталитарных претензий современности, норовящей заменить твои глаза своими линзами

Так что для автора «Ортодоксии» переход в традиционное католичество (не забудем, что Честертон жил в эпоху, когда католическая Церковь еще и слыхом не слыхивала, что такое «аджорнаменто») – это гребок против течения. Это шаг от более нового (антиклерикализма и протестантства) к более старому. Шаг в сторону Ортодоксии.

А если русский человек принимает католичество – то это шаг от Православия. Ступенька та же. Но Православие теперь не перед твоими глазами, а за твоей спиной.

Выбор бунтаря, подростка (и цивилизации, воспевающей юношеские моды) в том, чтобы убежать из дома, перевернуть землю. Выбор Честертона – остаться в доме. Даже в таком доме, в котором есть протечки.

Легко уйти в протестанты, создать свою конфессию и объявить, что настоящих христиан в веках, пролегших между Христом и тобой, не было. Легко поддакивать антицерковным критикам: ай-ай, крестовые походы, ой-ой, преследования еретиков, ах-ах, какие же все это были плохие христиане (и про себя: не то, что я).

Труднее – честно войти в традицию. И сказать: история Церкви – это моя история. Ее святость – моя святость. Но и ее исторические грехи – мои грехи, а не «их». Встать на сторону той церкви, даже дальние подступы к которой перекрыты шлагбаумами «инквизиция» и «крестовые походы» – это поступок. Поступок тем более трудный, что в ту пору сама эта церковь еще не пробовала приподнять эти шлагбаумы своими нарочитыми покаянными декларациями.

У Честертона замечательное чувство вкуса: несмотря на его принадлежность к католической традиции, в его творчестве не отражаются специфически католические догматы. Насколько мне иизвестно, ни одной строчки не написано им в пользу папской непогрешимости. У меня нет оснований сказать, будто Честертон не верил в этот новый ватиканский догмат. Но, будучи апологетом здравого смысла, он понимал, что в данный тезис можно верить, только совершив жертвоприношение разумом. Нет, такая жертва бывает необходима: здравый смысл подсказывает, что иногда самое здравое решение – это именно жертва им самим: ибо весьма нездраво считать, что весь мир устроен в полном согласии с моими представлениями о нем. Но к такой жертве Честертон призывает редко. И только ради Евангелия, а не ради Ватикана.

А однажды Честертон даже критически отозвался о том суждении, которое имело место в католической традиции (правда, я не знаю, знал ли об этом сам Честертон). Есть у него эссе с названием: "Хорошие сюжеты, испорченные великими писателями". А в этом эссе есть такие слова: "Библейская мысль – все скорби и грехи породила буйная гордыня, неспособная радоваться, если ей не дано право власти – гораздо глубже и точнее, чем предположение Мильтона, что благородный человек попал в беду из рыцарственной преданности даме" [92].

У Мильтона и в самом деле Адам изливает свои чувства уже согрешившей Еве: «Да, я решил с тобою умереть! Как без тебя мне жить? Как позабыть беседы наши нежные, любовь, что сладко так соединила нас?». И – по предположению поэта – «Не вняв рассудку, не колеблясь, он вкусил. Не будучи обманутым, он знал, что делает, но преступил запрет, очарованьем женским покорен» (Потерянный Рай. Кн.9).

Но это не авторская додумка Мильтона. Более чем за тысячу лет до него такова же была гипотеза блаж. Августина, полагавшего, что Адам покорился ради супружеской верности (а не потому что сам прельстился). «Последовал супруг супруге не потому что введенный в обман поверил ей как бы говорящей истину, а потому что покорился ей ради супружеской связи. Апостол сказал: И Адам не прелстися; жена же прелстися (1 Тим. 2,14). Это значит, что она приняла за истину то, что говорил ей змей, а он не захотел отделиться от единственного сообщества с нею, даже и в грехе. От этого он не сделался менее виновным, напротив, он согрешил сознательно и рассудительно. Поэтому апостол не говорит «Не согрешил», а говорит «Не прелстися»… Адам пришел к мысли, что он совершит извинительное нарушение заповеди, если не оставит подруги своей жизни и в сообществе греха» (О Граде Божием. 14,11 и 14,13).

Объяснение красивое. Но все же оставшееся только маргиналией (заметочкой на полях) христианской традиции. Честертон через обаяние Мильтона и Августина смог переступить к тому толкованию грехопадения, которое ближе к опыту восточных Отцов

Вообще же ортодоксия Честертона – это не катехизис, не защита какого-то догматического текста («Ортодоксию» Честертон пишет за 13 лет до своего обращения в католичество). Это защита системы ценностей. Иерархии ценностей.

Ценности без иерархии – это вкусовщина (то есть опять зависимость от случайных влияний современности на себя самого). Но даже добрые вещи должны быть упорядочены. По разному должны светиться солнце и луна. Иначе человек потеряет ориентацию, закружится и упадет. Честертона печалит, что «мир полон добродетелей, сошедших с ума». Вещи сами по себе добрые, но не главные, ослепляют собою и затмевают все остальное. Лекарство, годное для лечения одной болезни, рекомендуется при совершенно других обстоятельствах…

Честертон перехватывает оружие церковных врагов. Вы логичны – и я буду постоянно призывать вас к логике. Вы ироничны – и я буду ироничен. Вы за человека – и я за него. Только Христос за человека умер, а вы за свой показной гуманизм получаете гонорары…

Чему учит Честертон? – Не торопиться с «да» и «нет». Не бояться остаться в меньшинстве и не бояться быть с большинством. Дух «гетеродоксии» ведь искушает по разному. То он шепчет: «ортодоксы в меньшинстве, и потому зачем же тебе быть с ними, зачем выделяться!», а то вдруг подойдет к другому уху с шепотком: «ну, как ты, такой умный и оригинальный, можешь идти в толпе с большинством. Попробуй нетрадиционный путь!».

Поскольку Честертон говорит о традиции и от имени традиции – его мысли не оригинальны (у оппонентов традиции они тоже не оригинальны, но вдобавок и пошлы). Феномен Честертона не в том что, а в том – как он говорит. Он – реставратор, который берет затертый мутный пятак и очищает его так, что тот снова становится ярким. Казалось бы затертое за 19 веков донельзя христианство он умудряется представить как самую свежую и неожиданную сенсацию.

Еще Честертон умеет опускать себя на землю. В любой полемике он не позволяет себе взлететь над оппонентом или над читателем и начать сверху поливать его елеем наставлений и вещаний.

Может быть, это потому, что свою веру он нашел на земле. Он не искал знамений на небесах. Он просто внимательно смотрел под ноги. Он любил свою землю, свою Англию – и заметил, что ее красота прорастает через ее землю веками – но из зернышка, занесенного с Палестины: «я пытался минут на десять опередить правду. И я увидел, что отстал от нее на восемнадцать веков». Оттого Честертон не ощущает себя пророком, посланником Небес. Он просто говорит, что Евангелие так давно уже бродит в мире, что если смотреть внимательным взором в любом направлении – то здесь, на земле ты заметишь плод этого евангельского брожения [93]. Еще он говорит, что если Евангелие помогало людям жить и очеловечиваться в былые века – то с какой стати его вдруг стали считать антигуманным сегодня.

В этом – необычность Честертона. Он нашел то, что у большинства перед глазами. Как личную победу, нежданно-негаданно подаренную именно ему, он воспринимал то, что для людей былых столетий было само собой разумеющимся. Землю не ценишь, пока она не уходит у тебя из под ног.

Честертон – неожиданный тип мужчины, ценящего домашний уют. Заядлый полемист (который, по его собственным словам «никогда в жизни не отказывал себе в удовольствии поспорить с теософом») – и любитель домашного очага, апологет домоседства. Когда тебя хотят выгнать из дома на митингующую улицу – то домоседство оказывается свободным выбором в защиту свободы.

Домоседство – это очень ценное и жизненно важное умение в наше время и в нашей церковной среде. Когда листовки и сплетни подкладывают под все церковно-бытовые устои апокалиптическую взрывчатку и критерием православности объявляют готовность немедля сорваться с места и, сыпя анафемами, убежать в леса от «переписи», «паспортов», «экуменизма», «модернизма», «теплохладности» и т.п. – то очень полезно всмотреться в то, как же можно верить без надрыва. Верить всерьез, верить всей своей жизнью – но без истерики, без прелестного воодушевления. Как можно вести полемику – и при этом не кипеть. Как можно говорить о боли – и при этом позволить себе улыбку.

Честертон однажды сказал, что хорошего человека узнать легко: у него печаль в сердце и улыбка на лице. Русский современник Честертона считал так же: «В грозы, в бури, в житейскую стынь, при тяжелых утратах и когда тебе грустно – казаться улыбчивым и простым – самое высшее в мире искусство». Это Сергей Есенин.

При всей своей полемичности Честертон воспринимает мир христианства как дом, а не как осажденную крепость. В нем надо просто жить, а не отбивать приступы. А раз это жилой дом, то в нем может быть то, что не имеет отношения к военному делу. Например – детская колыбелька. И рядом с ней – томик сказок.

В буре нынешних дискуссий вокруг «Гарри Поттера» мне было весьма утешительно найти несколько эссе Честертона в защиту сказки. «И все же, как это ни странно, многие уверены, что сказочных чудес не бывает. Но тот, о ком я говорю, не признавал сказок в другом, еще более странном и противоестественном смысле. Он был убежден, что сказки не нужно рассказывать детям. Такой взгляд (подобно вере в рабство или в право на колонии) относится к тем неверным мнениям, которые граничат с обыкновенной подлостью. Есть вещи, отказывать в которых страшно. Даже если это делается, как теперь говорят, сознательно, само действие не только ожесточает, но и разлагает душу. Так отказывают детям в сказках… Серьезная женщина написала мне, что детям нельзя давать сказки, потому что жестоко пугать детей. Точно так же можно сказать, что барышням вредны чувствительные повести, потому что барышни над ними плачут. Видимо, мы совсем забыли, что такое ребенок. Если вы отнимете у ребенка гномов и людоедов, он создаст их сам. Он выдумает в темноте больше ужасов, чем Сведенборг; он сотворит огромных черных чудищ и даст им страшные имена, которых не услышишь и в бреду безумца. Дети вообще любят ужасы и упиваются ими, даже если их не любят. Понять, когда именно им и впрямь становится плохо, так же трудно, как понять, когда становится плохо нам, если мы по своей воле вошли в застенок высокой трагедии. Страх – не от сказок. Страх – из самой души. Сказки не повинны в детских страхах; не они внушили ребенку мысль о зле или уродстве – эта мысль живет в нем, ибо зло и уродство есть на свете. Сказка учит ребенка лишь тому, что чудище можно победить. Дракона мы знаем с рождения. Сказка дает нам святого Георгия… Возьмите самую страшную сказку братьев Гримм – о молодце, который не ведал страха, и вы поймете, что я хочу сказать. Там есть жуткие вещи. Особенно запомнилось мне, как из камина выпали ноги и пошли по полу, а потом уж к ним присоединились тело и голова. Что ж, это так; но суть сказки и суть читательских чувств не в этом, – они в том, что герой не испугался. Самое дикое из всех чудес – его бесстрашие. И много раз в юности, страдая от какого-нибудь нынешнего ужаса, я просил у Бога его отваги» [94].

Может быть, современным молодым людям будет легче понять Честертона, если они посмотрят фильм «Последний самурай». Это фильм о том, какая красота есть в сопротивлении новому. О том, какое мужество нужно для того, чтобы защищать «сад, посаженным моими предками». Когда я смотрел этот фильм, то при словах самурая о том, что он черпает радость от прикосновения к саду, который 900 лет назад был насажден его семьей, ком подступил к моему горлу. У меня нет такого сада. Я не знаю, где могилы моих прадедушек. В квартире, где прошло мое детство, живут сейчас совсем чужие люди… Но у меня есть православные храмы. И я рад и горд, что сейчас и удостоен чести пройти по тем плитам, по которым ходили поколения моих предков, подойти к той же иконе и – главное – вознести те же молитвы и на том же языке, что и Ярослав Мудрый и Сергий Радонежский.

Мы, православные – это староверы Европы. Мы храним ту веру, которую во всех подробностях разделяла вся Европа в течение первого тысячелетия христианской истории. Мы храним ту систему ценностей, которая дышала в классической европейской культуре, в романах Гюго и Диккенса, в музыке Баха и Бетховена. Наш раскол с Европой проходит не столько в пространстве, сколько во времени. Мы сроднены с той Европой, от которой отреклась культура постмодернизма.

Но не вся Европа отреклась от своих христианских корней. Есть в ней культурное меньшинство, христианское и думающее меньшинство. Вот его-то надо уметь замечать и ценить. В ночной битве легко перепутать друзей и врагов. Чтобы этого не было, не надо думать, будто все, рожденное на Западе и с Запада приходящее к нам, заведомо враждебно и плохо. Надо находить союзников. Надо ценить те произведения современной западной культуры, которые плывут против течения голливудчины. Когда-то Хомяков мечтал: «Мы же возбудим течение встречное – против течения!». Путь Честертона – именно таков.

… Почти сто лет прошло со времени написания честертоновской «Ортодоксии». И лишь одна черта его публицистики кажется устаревшей. Он разделял милый предрассудок писателей XIX века, веривших в разумность своих читателей и оппонентов: если мой читатель вменяем и честен – он же не может не согласиться с силой моей логики и ясностью моего языка!

Мы же сегодня слишком часто видим публицистов и политиков, которые не считают нужным быть честными или логичными. Ненависть к христианству во времена Честертона носила рационалистическую личину. Сейчас она гораздо чаще бывает неприкрыто иррациональна – цинична или «одержима».

В обоих случаях аргументы не помогают. От корыстной циничности антицерковников в былые века лечила христианская государственная длань (ибо ставила кощунников в такие финансово-житейские условия, что тем было невыгодно изгаляться). А от одержимости Церковь во все века знала одно некнижное лекарство: молитву. В отличие от первого рецепта, этот применим и сегодня (Честертон об этом знал и посвятил этим темам главу «Сумасшествие» из «Ортодоксии»).

Но есть еще и просто люди. Обычные люди, не купленные и не одержимые. Просто им что-то непонятно в ортодоксии. С ними можно говорить на языке людей.

КАК ОТНОСИТЬСЯ К КАТОЛИКАМ?

– Как относиться к католикам?

– Православная Церковь признаёт Таинства католиков, даже священство. Если католический ксёндз переходит в Православие, то он прямо становится православным священником. Здесь есть некое противоречие в церковной жизни, противоречие между богословием и церковными канонами. С точки зрения догм – очевидно: одна Церковь, одно Таинство, одно Крещение. Потому что Церковь – Тело Христа, оно может быть только одно, едино и единственно. Единство тела определяется единством кровообращения. Отсюда проблема – где граница моего тела? Волосы – моё тело или нет? Трудно сказать, потому что по большому счёту – это отходы моей жизнедеятельности. Кровь здесь не течёт, и если я теряю волосы, постригаю их, мне от этого никакого убытка. Т.е. там, где нет крови – это всё-таки не совсем часть моего организма. А зубы, особенно т.н. «мертвые зубы» с удаленными нервами, но все еще работающие в моем рту? Мервый-то он мертвый, а попробуй его вырвать без «заморозки» – мало не покажется! Итак, даже биологически не совсем понятно, где граница моего живого организма. И все же мой палец – несомненно часть моего тела. А отрезанный ноготь – мусор, и не более того.

Палец отрезали. И по большому счёту, не важно, мой отрезанный палец находится на расстоянии 1 мм от моего тела или на расстоянии 10 км. Кровь туда не поступает и не возвращается назад. Значит, отрезанный палец уже не мой.

Вот так и человек, если он отпал от единства литургической жизни, от единой Чаши с Кровью и Телом Христа (неважно по каким мотивам: в грехе, в расколе или в ереси), он не член Церкви, он не омывается кровью Христа. Таков голос догматического богословия.

А голос церковной истории и церковных канонов говорит, что “расстояние” имеет значение. И поэтому в зависимости от меры “расцерковленности” отпавших принимаются они разными “чинами”. Кого-то перекрещивают, а кого-то приемлют просто через покаяние, “в сущем сане”. Русская Церковь за всю свою тысячелетнюю историю католиков не перекрещивала (кроме 20-летнего периода в 17 веке). Униатские и католические священники при переходе к нам принимались “в сущем сане”. Значит, таинства (крещения, рукоположения, а значит и Евхаристии) у католиков все же совершаются. Так говорят церковная история и каноника – вопреки догматике…

Как эти два голоса соединить в едином хоре? Пока не знаю. Знаю лишь одно: надо уметь слышать оба этих голоса [95]. Иначе получится дурь и ересь.

– Как складываются сейчас отношения с Ватиканом?

– Католичество очень активно в своей внешней деятельности. И православие в этом смысле, кажется, проигрывает, но при этом оно сохраняет некую глубину.

Разделение православия и католичества в чем-то похоже на распад Советского Союза. Обе истории ставят один и тот же вопрос: как и на каких условиях могут сосуществовать в едином государстве (или единой Церкви) народы со столь изначально разными культурами – прибалтийские, азиатские, кавказские. Скорее, чудом было то, что мы в СССР какое-то время были вместе. Этому надо удивляться, а не тому, что мы, в конце концов, разошлись. Вот и в Римской империи были очень разные народы, которые в конце концов свои различия стали ценить больше, чем плюсы тогдашней глобализации.

В послевоенные годы – с Иоанна XXIII и до конца 80-х годов католики проводили достаточно дружелюбную политику – пока между нами был «железный занавес». Их не пускали – а они говорили: «ну, и не надо, мы вас и так любим!». Но как только у католиков появилась политическая возможность действовать в России – былые клятвы в дружбе забылись. Так что при разговорах о том, как же могут мирно сосуществовать разные религии, я все чаще вспоминают немецкую поговорку: «чем выше забор – тем крепче дружба».

В России православие спокойно сосуществовало и сосуществует и с исламом и с буддизмом. Русский народ терпим. У нас только одно условие: нас не трогайте. Храните ваши национальные традиции, но и нашу веру не разрушайте. В русских сказках наше сосуществование выразилось в таких словах: «В одном городе жили два купца: один русский, а другой татарин. Русский купец пошел к своему приятелю татарину и просит у него взаймы. Татарин гворит: «Давай поручителя». – «Вот тебе порука – на церкви крест животворящий!». – «Хорошо, друг, – говорит татарин. – Я кресту вашему поверю; для меня все равно, что ваша вера, что наша» [96].

Но католический взгляд на Россию не таков. Я все же надеюсь, что нынешний конфликт недолговечен.

– Как личность Иоанн-Павел 2 чем-то отличался от своих предшественников?

– В его политике были черты, симпатичные православным. Так, несмотря на мишуру либерально-реформаторских слов, которыми он облекает свои действия, заметно, что по главной цели своей политики он все же консерватор. Он старался затормозить процесс саморазвала католичества, который начался после реформационного Второго Ватиканского Собора в 60-е годы XX века… Его главная отрицательная черта парижской газетой «Монд» еще в начале восьмидесятых годов была сформулирована так: «Войтыла прежде всего поляк, а папа по совместительству».

Один итальянский кардинал еще десять лет назад мне в частной беседе говорил: “Поверьте, отец Андрей, если бы Папа Римский был итальянцем, а не поляком, проблем с Русской церковью у нас бы не было. Войтыла просто хочет взять реванш за поражение Польши в 17 веке”.

Сегодняшние трения православного мира и Ватикана порождены Ватиканом. И в конце концов это проблема католиков, а не православных. Это католики хотят прийти в Россию, и это их проблема, как их активизм будет воспринят православными и русским государством.

– Как соотносятся в христианском мире Папа Римский и Патриарх?

– Никак… дело в том, что по церковным правилам (канонам) епископ города Рима является первенствующим иерархом всей православной церкви. Но это правило уже тысячу лет не действует. Ведь оно относится только к православно верующему епископу города Рима. А поскольку таковых уже тысячу лет как нет, то, соответственно, этот канон оказывается бездействующим. Поэтому соотносить Патриарха и Папу – все равно, что поставить на одну доску Патриарха и главу компании «Кока-Кола». Они никак не соотносятся, ибо живут в «параллельных мирах»… Впрочем, здесь есть одна тонкость. Когда произошел раскол, католическая церковь решила: раз между нами раскол, значит, православные раскольники (схизматики) находятся вне Церкви (как ее понимали католики). Поэтому Римские Папы XII – XV веков назначали своих ставленников на патриаршие и епископские кафедры Восточного Средиземноморья, нимало не смущаясь тем, что в этих же городах есть православные патриархи и епископы. Но наши патриархи ответных шагов при этом никогда не делали. Мы никогда не посылали наших епископов на Запад с провокационными титулами, не нарекали их именами типа «епископ Римский, патриарх Всего Запада». Что стоит за этой «робостью»? Может быть, надежда на то, что наш раскол не окончателен.

– Приезд Папы в любую страну – обычно грандиозное шоу. Например, однажды собралось около 500 тысяч молодоженов. Что это: влияние католичества или результат PR-компании?

– Мера влияния католичества весьма во многом определяется именно тем, какие PR-компании ведутся за него или против него. Что касается приезда Папы на Украину, то моя позиция полушутлива – полусерьезна. Я был бы рад, если бы в Москву приехал Иоанн-Павел 2. Потому что однажды Папа все равно здесь появится. Но дело вот в чем. Если бы к нам приехал Иоанн-Павел 2 – мы бы увидели восьмидесятилетнего старца с болезнью Паркинсона. Тепреь же мы можем увидеть более молодого и энергичного понтифика, хорошо вписывающегося в тот самый «пиар», который будет сопровождать его приезд.

– В день кончины Папы Иоанна Павла 2 его чаще называли человеком мира, который смог вдохновить на диалог страны и религии. Как видно, Русскую Православную церковь папа вдохновить так и не смог. Кто, по-вашему, в этом виноват? Неудобно как-то получается: Папа был и на Украине, в Казахстане, в Азербайджане и Грузии, а к нам почему-то не заехал…

– Да, добрых слов о Папе было сказано много (и верно), но уже на следующий день тон комментариев стал более умерен, появились критические нотки: Папа – консерватор, он отстал от 21 века, он не смог сделать шаг навстречу гомосексуалистам и феминисткам… Ну, а раз и в Европе разрешают себе в эти дни говорить об Иоанне-Павле 2-м не только в безусловно одобрительных интонациях, то и мы не будем строить из себя больших католиков, чем… тот, кого сейчас в Риме нет. В памяти Русской Православной Церкви образ ушедшего Папы тоже сложен.

Да, от нас зависело, приедет Папа в Россию или нет. Но «от нас» не значит «от наших нашептываний государственным властям».

Папа не приехал в Россию вовсе не потому, что руководство Русской Православной Церкви интриговало в Кремле, боясь какой-то там интеллектуальной конкуренции. Нет – Иоанн Павел II в последние годы был немощным, больным человеком, а современное русское православие имеет сегодня своих сильных мыслителей. Не было и конфликта вер: Патриарх Алексий II имеет большой опыт в экуменическом диалоге.

В некотором смысле Папа пал жертвой своей собственной вежливости и корректности. Дело в том, что с 70-х годов дипломаты Ватикана сами для себя сформулировали условия папских визитов. Они исходили из того, что слова «римско-католическая церковь» у многих народов и людей ассоциируются с воспоминаниями о былой агрессивности, об интригах и крестовых походах. Католики тяготятся тем, что слишком часто в истории их имя было синонимом агрессии и насилия. Для того, чтобы изжить эту тень из своего имиджа, Ватикан решил, что каждый визит Папы должен становиться визитом мира, который не обострял бы уже существующие религиозные разногласия, но служил бы примирению.

И это значит, что папа может приехать только туда, где его желают видеть. Причем желают видеть все – не только католики, но и светское общество и, главное, – община религиозного большинства данной страны.

Значит, для визита папы нужно тройное приглашение: от правительства страны, в которую совершается визит; от местной католической общины и от религиозная община большинства. Т.е. если эта страна не католическая, то папа откликается не на приглашение местной католической епархии, а на приглашение общины большинства (даже мусульманского большинства, – как было, например, в Ираке или Иране). Значит, для приезда Папы в православную страну требуется приглашение и от православной церкви. Это не наши условия, это ограничения, которые авторы ватиканской политики сами наложили на себя.

– А если наш Патриарх едет за рубеж, он тоже выполняет массу условностей?

– Мы таких условий не формулировали. Для визита Патриарха в любую страну достаточно желания местной православной епархии. Ведь Патриарх не является главой государства: ему государственных приглашений не нужно.

– Так что же происходило в отношениях нашей страны и Ватикана?

– Приглашения от нашей страны в Ватикане лежат с конца 80-х годов. Первым пригласил Папу Горбачев, потом – Ельцин и Путин. Неоднократно в промежутках между их приглашениями наши премьер-министры, встречаясь с Понтификом, подтверждали приглашение первых лиц государства. Естественно, что и католики России желали видеть Папу.

– А наша церковь?

– Мы считаем, что у Папы есть законное право видеть свою паству.

– Так в чем же проблема? Почему РПЦ не прислала Папе приглашения?

– Отсутствие такого приглашения объясняется боязнью лицемерия. Дело в том, что по современному экуменическому протоколу встреча лидеров церквей предполагает объятия, поцелуи, добрые слова друг о друге. Но в случае именно с этим Папой эти слова могли быть не совсем искренними. И то, что на Украину Папа все же приехал без приглашения со стороны Церкви большинства, это подтверждает.

Пиком нашего диалога стали 60-70-е годы. Пока между нами был железный занавес, западная, западная церковь понимала, что сюда ей дороги нет и говорила, что в общем-то и не очень хочется. Пока Советская власть стояла между нами, мы общались поверх барьеров и радовались этому. Но едва железный занавес исчез, как старые проблемы и амбиции проснулись. Под «старыми амбициями» я, в частности, имею в виду историю с созданием в Риме учебного центра под названием «Руссикум». Это семинария для постсоветской России, созданная в 20-годы. Расчет был на то, что атеистический пресс уничтожит православную церковь, а когда падет сам большевизм, то Рим сможет бросить в Россию десант священников, верных Папе, но владеющих и русским языком и стилем православного богослужения. История с «Руссикумом» напоминает о главном нерве наших взаимоотношений, имя которого – униатство.

Вот и при Иоанне-Павле 2-м главную сложность создало возрождение униатской украинской церкви – точнее, не сам факт ее возрождения, сколько некоторые пути этого ренессанса.

На Западной Украине рубежа 80-90-х годов с поддержкой местных властей началась волна не просто возрождения униатства, а настоящего разгрома Православия. Боевики на автобусах приезжали в православные села и вышвыривали православных священников, захватывали храмы. Доходило до того, что детей наших священников избивали на улицах и требовали передать их отцам незамысловатое послание: «Чемодан-вокзал-Россия!».

Тогда была создана комиссия из представителей Московского Патриархата, Киевской митрополии, униатов и представителей Ватикана. Дипломаты Москвы и Ватикана в 1989 году нашли выход из кризиса: в каждом приходе надо провести референдум, и пусть люди свободно решат – переходит ли их община в унию или остается в православной церкви. Если большинство прихожан желает, чтобы храм стал православным, он остаётся таковым. Если большинство желает перейти в унию – храм становится униатским. Но при условии: победившее большинство в обоих случаях помогает меньшинству построить второй храм. Но все осталось на бумаге.

Тогда мы обратились в Ватикан, а нам ответили: «К сожалению, они нас не слушают». Это удивительно, потому что вся суть унии состоит в том, что униаты слушают папу, сохраняя православные обряды. А тут вдруг такая непослушность! Но главное не это.

Поскольку насилия творились во имя единства с папой (униаты соблюдают православные обряды, но подчиняются Ватикану), мы ждали, что папа даст нравственную оценку этих событий. И за 15 лет так и не дождались…

Понятно, что Западная Украина – очень проблемная зона, и все мы люди, и, возможно, в аналогичной ситуации православные повели бы себя не лучше: толпа есть толпа. Но Римский папа есть Римский папа. Мы 15 лет ждем от него одного: нравственной оценки погромов на Западной Украине. Он этого не сделал, не сказал простых слов: «Это грех, так нельзя».

Не надо слишком пышной и слишком обобщающей формулы «Простите за все». Такое тотальное покаяние может впечатлить журналистов, но не священников. Увы, когда Папа приехал в Киев в 2002 году, он прибег именно к этой формуле: ну, мол, простите нас за всё, чем мы согрешили за 1000-летие разрыва. Журналисты в восторге! Но подумайте, если на исповедь придёт женщина и скажет: «Батюшка, во всём согрешила!». Что, мол, в мелочах копаться, оптом отпущение подавай… Это – псевдоисповедь. Один мой знакомый священник в таких случаях спрашивает: «Во всем грешна? А мотоциклы по ночам угоняла?»

Вот так и Римский папа – якобы «во всём грешен». Это не покаяние, а пиар. Нельзя просить прощение за все, по той просто причине, что никому еще не удалось собрать все возможные грехи. А, значит, нужно просить прощение за конкретные деяния. От папы же мы даже этого не ждем: нам не нужно его личное или корпоративное (от имени Церкви) покаяние, мы хоти просто услышать нравственную оценку действий не его самого, а вот тех погромщиков. И всё.

Почему слова папы, которых мы никак не дождемся, нам так важны? Понимаете, православное и католическое мышление очень близки. История Церкви для нас больше, чем просто история: это место встречи Бога и человека, а потому в прошлом можно найти следы Вечности. И потому мы мыслим прецедентами: история есть собрание парадигм. И Православная и Католическая Церкви – это институты с традиционалистским мышлением, прецедентным правом. Если церковно-историческое событие не получает из уст Церкви (Папы) отрицательной оценки, то оно становится образцом для воспроизведения. Поступок такого-то патриарха в такой-то ситуации может стать примером для подражания, даже если патриарх не святой. Если его преемники гласно не осудили этот его поступок.

Представляете, проходит 100 лет, и «национально сведомым» гражданам Украины в конце XXI века снова кто-то не понравится и им снова захочется ещё кому-нибудь намылить шею. В поисках решения они обратятся к своей истории (что естественно для каждого христианина), то они вспомнят: а наши-то святые предки, мученики, которые выжили в советские годы, москалям-то шеи ещё как мылили, и Римский папа их за это не осудил. Так значит, это путь ко спасению. а, значит, можно в том же духе продолжать и сегодня. И кого они пойдут зачищать в следующий раз – ляхов, жидов, хачиков?

Во избежание такого будущего мы уже 15 лет просим Папу дать оценку именно этой странице прошлого. Чтобы этого не было, Ватикану необходимо сейчас, на памяти этого поколения, дать нравственную оценку погромам.

– А Папа-то знал, какие слова хотело услышать от него наше духовенство?

– Может быть Папа осуществлял визитацию Украины, уже не приходя в сознание. Но одно дело – 83-летний человек, которым он был тогда, и другое – потрясающе работоспособный и компетентный аппарат, который прекрасно работает и сейчас, даже вовсе без Папы.

Думаю, те люди, которые готовили его визит на Украину, в полной мере владели ситуацией и знаниями в этой области. Дайджестом православной прессы, где об этом шла речь, они несомненно располагали.

Что ж, еще раз поясню нравственное измерение нашей позиции: если папа официально приедет в Москву – это значит, что с ним надо будет целоваться. Но это будет жест лжи, это будет предательством реальных людей, которые ещё живы, которые были вынуждены бежать с Западной Украины. Через их боль целоваться перед телекамерами? Это лицемерие. Так что ключи от Москвы в Ватикане. Папе нужно сказать только одну фразу, и его с радостью здесь примут.

Мы не против приезда Папы Римского, и готовы с ним беседовать хоть в Москве, хоть в Риме. Но мы не хотим, чтобы эти беседы были лицемерными. Мы хотим убедиться в том, что Папа Римский едет сюда не как триумфатор или крестоносец, а как человек, который действительно видит в нас христиан, братьев во Христе.

Если это так, то мы ждем от него, чтобы он проявил свою папскую власть и обратился к своей пастве на Западной Украине с тем, чтобы она исполнила договоренности еще конца восьмидесятых годов. Наш Патриарх просит, чтобы прежде папского визита хотя бы в трех-четырех городах католики реализовали свои обязательства конца 80-х годов.

– Почему Иоанн-Павел так желал приехать в Москву?

– Ему хотелось оказаться первым Папой, который приехал в Москву… Все понимают, что именно Москва – центр православия, а не Константинополь, и даже не Киев. Для Папы Римского это было бы самым большим политическим успехом за всю его жизнь. Это был бы символ: Папа времен Рейгана, времен холодной войны, Папа, пришедший к власти и осуществлявший свое правление на антисоветской, зачастую антироссийской риторике – и вот именно он вдруг вступит в Москву, подобно киномифу о Сталине, якобы вступающем в поверженный Берлин.

– Как, по-вашему: почему Папу не пускали с поста. Не давали спокойно умереть, если он… плохо себя контролировал?

– Старенький Папа – удачная PR-акция Ватикана. Для того, чтобы разорвать имиджевое тождество католичества и конкистадорства, немощный старичок годился более всего. Ватикан как бы говорил: «Посмотрите, какие мы беззащитные, ну какая в нас угроза и сила, мы умеем лишь кивать да дремать».

– И все же для многих Папа останется прогрессивным человеком, который встречался с футболистами, перед который брейк танцевали. У нас такого не увидишь…

– Эти замечательные кадры я тоже видел по Euronews. Мальчишки танцевали брейк замечательно. И Рональдо – великий футболист. Но когда папа спрашивает его, где он играет (и Рональдо отвечает, что он уже давно в Италии), становится понятно, что их просто поставили рядом для фотосессии. Футбольным фанатом Папа явно не был: речь шла о взаимном обмене паствой и популярностью… В итоге смотрел я на него и вспоминал старый анекдот про Брежнева: «Вчера Леонид Ильич Брежнев принял в Кремле английского посла за венгерского и имел с ним долгую продолжительную беседу…». Глядя на него, нельзя было не вспомнить вопрос Пабло Неруды: «Скажите, долгая старость – награда или расплата?» [97].

– Даже если Папа – удачный пиаровский ход, то создан он очень умело. Иначе Италия бы не ожидала миллионов паломников и не стояла бы сутками на площади Ватикана. У нас такого не будет.

– Пиар, конечно, есть. Интересно, например, оденут ли ведущие НТВ черные блузки и галстуки в день кончины русского патриарха (как они надели их в день кончины Папы). Но главное все же не в пиаре, а в разности человеческих связей внутри католических и православных общин. Православный человек любит а) Православие как таковое; б) конкретного своего приходского батюшку. Епископ или патриарх в мире его чувств не столь значимы. Трудно представить себе православного человека, впадающего в экстаз от того, что где-то в окне он увидел Патриарха. При всем уважении к патриаршему сану, все же день даже личной встречи православный вряд ли будет считать самым счастливым днем своей жизни. А католикам внушается, что они должны испытывать именно такие чувства.

– Почему же на фоне католиков православные выглядят консерваторами?

– Странно, что в России принято считать католичество чем-то более либеральным, нежели православие. А ведь это самая дисциплинированная и жесткая из всех христианских конфессий. При знакомстве с документами Второго Ватиканского собора 1963 года я не уставал удивляться: если ЭТО католики сочли великими свободами, то в какой же тюрьме они жили прежде?

– В день смерти Папы на нашем ТВ веселились по-прежнему. Как будто ничего не произошло. Я, конечно, понимаю, что мы – не католическая страна, но все же…

– В этом нет никакой новости. Вспомните наше (?) телевидение в дни цунами, унесшего сотни тысяч жизней… И все же хорошо, что хотя бы европейские каналы давали подробный рассказ о смерти Папы. Ведь прежде всего это была Смерть Человека. Болезнь, агония и смерть – это то, что предстоит каждому из нас. Не нужно спрашивать, по ком звонит колокол. Он звонит по тебе.

– Диалог с католичеством вообще возможен?

– Диалог столь огромных организмов как Православие и Католичество, конечно, идет не только на уровне глав церквей. Так что и при отсутствии высших протокольных встреч все равно были и диалог, и взаимное узнавание и взаимное влияние. При новом Папе диалог станет интереснее. Во-первых, новым Понтификом будет человек более молодой и более здоровый, нежели Иоанн Павел II последних восьми лет. Это будет человек, который сможет самостоятельно и живо реагировать на проблемы, которые возникают в ходе живой встречи. Во-вторых, это будет человек, который не рос в условиях жесткого противостояния систем и стран. В-третьих, он точно не будет поляком, а, значит, в общении с ним не будет тех сложностей которые отягощают российско-польские отношения – комплекса взаимных обид и претензий. А,значит, диалог с ним будет носить более рациональный характер.

Это то, что будет при любом новом Папе. А есть люфт неожиданности. Будет ли Римский Папа подобно Иоанну Павлу II сознательным консерватором или он сделает ставку на обновление Католической Церкви? Первый вариант откроет дорогу для сближения католиков с православными, второй закроет. Мы это помним по нашему диалогу с Англиканской Церковью. Мы были очень близки до 1917 года. Но затем она легла в либеральный дрейф, в результате чего там появилось женское и даже гомосексуальное священство. И стало понятно, что дальнейшее сближение с ними чревато заражением, а не духовным обогащением. Англиканская Церковь предпочла сближаться со светским миром, а не с миром древнего христианства. Не уйдет ли в подобный дрейф уйдет и католическая община? Понятно, что сегодня для католиков гораздо важней диалог с лютеранами Европы, нежели с православными. Если же новый Папа будет консерватором подобно Каролю Войтыле, у нас сохранится общая платформа, и тогда те частности, которые нас разделяют, могут стать предметом серьезного обсуждения. В противном же случае эти частности просто будут забыты, потому что появятся гораздо более крупные поводы для нашего дальнейшего расхождения.

– Чего вы ждете от нового Папы?

– Папа Бенедикт XVI – это умный, самокритичный и действительно великий инквизитор. Вот как он (вслед за Кьеркегором) видит проблему церкви в современном мире: За час до начала представления в цирке начался пожар. Все артисты, спасаясь, выбежали на улицу прямо в своих костюмах. Среди них был клоун. И вот он бежит по улице и кричит о том, что в городе начался пожар. А люди веселятся: ах, как хорошо играет этот шут! Люди аплодируют. Но это, на самом деле, правда, а не шутка. И только когда огонь перекинулся на дома граждан, они поняли, что это не было шуткой клоуна.

Это и есть образ церкви в современном мире. Люди реагируют на наши одежды, которые кажутся им слишком "шутовскими", либо слишком старыми, либо слишком экстравагантными. Порой, многие полагают, что мы повторяем какие-то странные речи, или как будто "шутим". Когда мы говорим о серьезной угрозе, которая висит над человеком, нас не воспринимают серьезно. Поэтому любой современный священник должен учитывать тот факт, что все, что было очевидным раньше, сегодня требует аргументации и доказательств.

Кардинала Йозефа Ратцингера в немецкой прессе называли «панцер-кардинал», то есть кардинал-танк. Да, он представитель структуры, ранее называвшейся инквизицией, но в инквизицию всегда набирали самых умных и образованных священников, к тому же сегодня эта структура уже не трибунал, а научно-богословская комиссия по вопросам веры.

Думаю, с ним интересно вести диалог. Даже несогласие с ним может оказаться интересным и полезным. именно в качестве сознательного консерватора он является той фигурой, с которой нам будет легче общаться. Гораздо труднее беседовать с какой-нибудь амебой, которая старается под всех подлаживаться, недели с человеком, у которого есть ясные убеждения.

Католичество – это огромный мир, где есть свои центры мысли и власти, причем одни из них ищут понимания и сближения с миром Реформации и современных светских идеологических мод, а есть люди, которые ищут ответы у древних христианских истоков. Они ближе к Церкви Иоанна Златоуста и Сергия Радонежского.

Как будет в дальнейшем развиваться диалог между католичеством и православием, во многом зависит от того, какую внешнюю политику поведёт новый понтифик, с кем из европейских конфессий пойдёт на более тесное сближение – с протестантами или православными. Для нас в покойном Папе было наиболее дорого, как ни странно, не то, что он фотографировался с Рональдо и принимал в своих покоях брейк-дансеров, а то, что Иоанн Павел II был консерватором в вопросах веры, в вопросах незыблемости главных догматических постулатов. Если новый понтифик пойдёт тем же курсом, диалог между католичеством и православием будет продолжен.

Нового Папу называют консерватором и ортодоксом. Но ведь и Православная Церковь на иностранных языках именуется ортодоксальной. Вот если бы Папой оказался, например, парижский кардинал Люстиже или кто-то из более модернистски настроенных кардиналов, в этом случае Католическая Церковь начала бы искать общий язык с миром светских современных идеологий, с миром реформированного христианства. И тогда это был бы дрейф в сторону от православных традиций.

– Какие его отличия от Иоанна-Павла 2?

– Выбрав папой Иоанна Павла II, католики поставили эксперимент с папой неитальянцем, а славянином, не человека из "большой Европы". Отношение к предыдущему папе было разное. Среди немцев он был непопулярен, итальянцы тоже хотели бы видеть папой итальянца. Если бы второй раз подряд был избран не человек из "старой Европы", то это стало бы знаком капитуляции: это означало бы, что римско-католическая церковь готовит себе запасной вариант где-нибудь в третьем мире и то, что Европа для Ватикана окончательно потеряна.

Политика папы Иоанна Павла II была не лишена личных, иррациональных факторов. Да, национальный фактор важен. Для Польши Россия – многовековая угроза. В сознании современных немцев (особенно переживших войну) скорее жертва, перед которой они искренне сознают свою вину.

Кароль Войтыла – поляк и молодость его прошла в Польше в те времена, когда там происходили погромы и разорения православных церквей и храмов – великолепнейших по своей красоте. Ведь они строились в конце прошлого века, когда Польша была самым западным рубежом Российской Империи и своеобразным форпостом православного мира. Туда специально приглашали самых лучших мастеров, художников и архитекторов, которые когда-то были в те времена.

И современная Польша гордится той, предвоенной страницей свойе истории.

Ратцингер родом из Германии тоже еще предвоенной и тоже антирусской. Но с той поры и поныне те нацистские предрассудки осуждаются высокой германской политикой и массовым сознанием. у У германских католиков и лютеран после второй мировой войны появилось очень трепетное отношение к России, и они хотят загладить те трагедии, которые были принесены немецкими танками, увы, с крестами на башнях. Немецкие католики и лютеране действительно помогают конкретным церковным православным проектам в России.

Кроме того, папа Бенедикт как бывший солдат вермахта, всегда будет озабочен тем, чтобы не дать повода считать, будто его поступки являются эхом той жизни. Я не собираюсь корить Ратцингера его призывом в вермахт. Этим с удовольствием занимается западная (и российская прозападная) пресса. Просто для самого папы это тыкание в его прошлое не является новостью. Потому я и предполагаю, что он сам будет более чем осторожен в своей российской политике, чтобы не давать повода ищущим повода для легковесных параллелей.

Кем бы ни был новый понтифик – немцем, итальянцем или афро-ватиканцем, то,что но не поляк – уже важно. Для не-поляка Россия – это просто одним из многих регионов мира – без каких-либо симпатий или антипатий. Ведь для Ватикана Россия по сути – глубокая провинция. У них и без нас забот хватает. Есть огромные проблемные католические регионы – западная Европа, юго-восточная Азия, вечно революционная Латинская Америка, и совсем уж свои проблемы у растущих африканских церквей. Есть проблемы католической диаспоры в США. В этих условиях Папа-прагматик просто не будет создавать себе дополнительные и необязательные проблемы и раздражать далекую и непредсказуемую Русскую Церковь.

– Что изменилось во взаимоотношениях России с Папами за последнюю тысячу лет?

– Мне кажется, изменилась всего лишь тактика. Цель прежняя – подчинить Россию папскому престолу. Стала использоваться более деликатная тактика – тактика объятий, по сути, затыкающая мягкими подушками рот и мысль, запрещающая сравнивать и подмечать различия. Новыми средствами католическая церковь стремится все к той же исконной цели – чтобы мы в конце концов вошли в сферу влияния Рима.

Но, кроме этого, есть и серьезные и добрые перемены в наших отношениях. Из лексикона официальных папских газет и богословов исчезло слово «раскольники» по отношению к нам. Еще в 30-е годы XX века слово «православные» в официозе Ватикана могло появиться только в кавычках. Сегодня этого уже нет. В двадцатом веке мы были свидетелями того, как впервые за многие столетия православная мысль оказала влияние на католиков (по признанию самих католиков). Речь идет о великом русском богословии эмиграции – отец Сергий Булгаков, Николай Афанасьев, Владимир Лосский…

И все же я не вполне понимаю, что такое католическая церковь сегодня. Еще сто или даже пятьдесят лет назад это было понятно. Католичество – это жесткая иерархия и строгое подчинение голосу Папы. А сегодня реформированная католическая церковь очень разнолика и разнообразна. Однажды я слушал выступление католического архиепископа, который в Москве говорил о том, как он надеется, что скоро «вместе с нашими православными братьями мы соединимся в общей молитве, общем причастии». Сначала я порадовался его словам… Но вдруг подумал, что наверняка в ту же самую минуту его коллега где-нибудь во Вьетнаме произносит проповедь, обращаясь к местной пастве, и говорит то же самое о местных буддистах. А его коллега в Германии говорит точно такие же замечательные и добрые слова, относя их к протестантам.

Да, действительно, в католичестве есть очень интересная группа людей, которые искренне тянутся к православию, желая понять, восстановить многие древние церковные традиции, общие для нас в первом тысячелетии. Но мне кажется, гораздо более влиятельна та группа, которая стремится адаптировать церковь к современным стандартам масс-медиа, к духу современности, к духу века сего. Это, наверное, больше всего отпугивает сейчас православных от католичества. Не те или иные догматические разногласия и тонкости, а то, что мы видим у католиков ту же болезнь, что и у нас…

Осуждать можно только то, что хотя бы отчасти, но все же знаешь по себе… Если трехлетний малыш случайно найдет эротический журнал, то он ничего дурного в нем не увидит. У него возникнет единственный вопрос: «Мама, а почему эта тетя голенькая? У нее отняли платье? Ей так не холодно?» – спросит малыш. Для того, чтобы увидеть грех в другом человеке, надо самому быть причастным к нему. Так вот, то, что нас пугает в католиках, есть и в нас. Это дух обмирщения – когда мы руководствуемся в своих поступках не только духом Евангелия, сколько тем, что «принято» в этом сообществе, в этой стране и в эту эпоху. Но мы видим, что у католиков эта болезнь обмирщения и политизации гораздо более запущена. Поэтому я опасаюсь, что в случае сближения мы скорее заразимся от них, нежели позаимствуем что-то доброе и хорошее.

Вообще, меня поражает миф о том, что в случае слияния двух разных традиций они друг друга обогатят. А может, произойдет взаимное заражение? Вы знаете, например, что для среднего русского обывателя более всего симпатично в католичестве? То, что на службе можно сидеть. А что симпатично в православии для среднего европейского обывателя? То, что православные разрешают разводиться и вступать во второй брак. Это сегодня самая массовая причина обращения в православие на Западе. Так что в случае нашего соединения, боюсь, мы позаимствовали бы друг у друга наши слабости, а не нашу силу.

– Помогала ли католическая церковь изгнанным после революции священникам или отнеслась к ним холодно?

– По-разному бывало. Были кардиналы и епископы, произносившие проповеди, смысл которых сводился к тому, что это, мол, Божий Промысл выметает поганой метлой православную Россию за то, что она не слушается Папу… Но были и те, которые отнеслись по-человечески, помогали обустраиваться русским беженцам, предоставляли им помещения для служб, для жилья. Была и третья линия – иезуитов, которые приглашали и обеспечивали бесплатное обучение русским детям в иезуитских учебных заведениях. И там потихоньку этих детей перевоспитывали в католическом духе… То есть по сути крали их у России и у родителей. Официальный же Ватикан, несомненно, хотел воспользоваться нашей бедой. Так, в 1927 году была создана специальная коллегия для подготовки католических священников для России. Расчет был на то, что большевистский режим скоро падет, православных священников не останется, и тогда на эту очищенную территорию они высадят свой десант – католических священников, знающих русский язык, русскую культуру, которые будут служить, как униаты, по русским книгам, но присягать Папе.

– Это все уже в прошлом?

– Нет. Самый проблемный регион для Ватикана – Западная Европа. Она проблемна для Ватикана потому, что почти потеряна им. Нотки европессимизма не раз звучали из уст самого Иоанна Павла II… У Папы есть замечательная традиция. Куда бы он ни приезжал, он целует землю страны, пригласившей его. И произносит фразу на языке той страны, в которую прилетел. Причем эта фраза становится девизом всего визита. Так вот, где-то в 92-м году свой визит во Францию Папа начал с пронзительной и честной фразы: «Франция! Что ты сделала со своим крещением!». Представляете: Францию, которая в Средние Века именовалась «старшей дочерью Церкви», Папа признал нехристианским, языческим регионом, а, значит зоной открытого миссионерства.

Помню, в одном немецком городе я зашёл в местную католическую семинарию, и меня порадовала и удивила карта, которая висела в коридоре. Это была карта той федеральной земли, на ней было несколько флажков. Оказалось, так отмечены приходы, чьи ребята учатся в семинарии. Такая память о каждом ученике меня, конечно, порадовала. А рядом я увидел другую карту-график, отражающую число учащихся этой семинарии и число людей, принявших сан после семинарии за весь ХХ век. По карте видно постепенное падение обоих показателей до середины 30-х годов. Затем абсолютный ноль – с конца 30-х и 40-е годы (нацистские гонения на Католическую церковь). Послевоенные годы – резкий всплеск, затем идёт плавный спад в конце 50-х годов и резкий обвал, начиная с конца 60-х годов: после Второго Ватиканского Собора и реформ.

Как ни странно, хотя Католическая церковь стала на путь реформ, они не очень-то ей помогли. Это надо помнить. А то сегодня очень часто говорят: реформы, реформы – это панацея от всего. Скорее, наоборот.

Католичество становится религией «третьего мира», оставляя Западную Европу потребительству и вульгарнейшему неоязычеству. Одно из проявлений этого кризиса – все меньше молодых людей принимают священство (в основном, конечно, юноши сторонятся принципа обязательного безбрачия).

У католиков в Европе катастрофически на хватает священников. Они пробовали этот дефицит восполнить в 70-80-е годы – за счёт эмигрантов из стран Третьего мира. Это было очень политкорректно, телегенично и симпатично: вьетнамец или негр, исповедующий немцев. Вот преодоление нацизма. Но всё равно культурно-расовая граница остаётся. Соответственно, уже в 80-е и 90-е годы эту нишу заполнили поляками. Но поляки довольно быстро успели Европе надоесть.

И вот падение железного занавеса открыло доступ к тому удивительному ресурсу, который Достоевский называл «русские мальчики». Это не запись в пятой графе. Это тип человека. «Русские мальчики» Достоевского – это те молодые люди, которые отказывают себе в праве на жизнь до той поры, пока они не нашли повод к жизни. Для них смысл жизни и смысл смерти – одно и то же: жить можно только ради того, за что не страшно умереть. Эти русские мальчики шли в монастыри и в революцию, в космос, в секты и снова в монастыри. Они – служители, а не бизнесмены. И вот из нескольких католических уст я слышал: «простите, но мы должны принести в жертву наши добрые отношения с Русской Церковью и войти в Украину и Россию, а иначе сама наша Церковь к концу 21 века станет чернокожей». Поэтому в западной Украине и Белоруссии сегодня открывается избыточное количество католических семинарий. Их не нужно столько для того, чтобы обеспечить потребности католиков Украины, Белоруссии и даже России. Ребят собирают, учат европейским языкам, дают бытовую и интеллектуальную европейскую культуру, после вводного семинарского курса посылают в европейские университеты, – и все ради того, чтобы в конце концов командировать их в европейские же приходы. Так что речь идет о попытке приватизировать наш самый удивительный – человеческий – ресурс. И для Ватикана это вопрос сохранения себя в качестве центра европейской (а не латиноамериканской) жизни. Восточная Европа нужна Ватикану не как очередная провинция. А как шанс.

Похоже, что в Белоруссии, Украине и России католики занимаются прозелитизмом от отчаяния. Не от избытка сил, а из последних сил.

– Расскажите, пожалуйста, о чуде в португальской деревушке Фатима, где Богородица явилась маленьким детям и сделала четыре предсказания. И почему так долго скрывалось четвертое пророчество?

– Скажу сразу, что у православных людей доверия к Фатимским видениям нет. И все равно непонятно, что тут было скрывать. Последняя из тайн Фатимы, по заявлению Иоанна Павла II, касается его самого, она заключает в себе пророчество о том, что когда-то кровью понтифика окрасятся ступени собора Петра в Ватикане… Но ведь для того, чтобы такое предсказать, не нужно никаких откровений. Достаточно хоть немножко знать историю Ватикана. Еще в середине девятнадцатого века при Папе состоял специальный кардинал, обязанностью которого было причащаться из чаши раньше Папы, чтобы проверять, не отравлено ли причастие. Такую должность ввели после того, как таким образом отравили одного из Пап его же собственные сослужители… История Ватикана настолько пропитана кровью и интригами, что предсказать, что нечто подобное произойдет с Папой Римским, можно просто не выходя из исторической библиотеки.

– А о чем были другие предсказания?

– Одно из них касалось России. Речь шла о том, что Россия должна быть посвящена Божьей матери. Но сам по себе этот текст, если считать его подлинным, можно понять по-разному. В сознании некоторых католиков это пророчество означает благословение Божьей матери на католическую экспансию в России. А Мария Стахович – живущая в Париже умная православная женщина – в своей книжке о Фатиме утверждает, что католики совершенно исказили смысл пророчества. На языке Библии посвятить нечто кому-то означает отказаться от своих прав. Если я что-то посвящаю Богу, значит, это уже не мое. Если Божья матерь хочет посвятить Россию Богу, значит, Ватикан должен отказаться от своих притязаний на эту страну.

– Были ли у наших православных контакты с католиками в советское время?

– Да, конечно. Особенно интенсивными они стали с шестидесятых годов. Митрополит Ленинградский Никодим, например, в официальных выступлениях обличал Ватикан как пособника американского империализма, но при частных встречах с католиками предупреждал, чтобы они не относились серьезно к тому, что он завтра скажет на конференции. Было общение личное, было книжное, было даже какое-то взаимодействие. Тот же митрополит Никодим добился от католиков того, чтобы Второй Ватиканский Собор не обсуждал политику государственного атеизма в Восточной Европе.

Но помимо этого развертывалась другая трагедия. В конце сороковых годов, когда регионы Западной Украины были включены в состав Советского Союза, Сталин решил искоренить там униатство. Униаты – это верующие, которые служат по православному обряду, но подчиняются Папе Римскому. Сталин объявил вне закона униатскую церковь, иерархи которой и в самом деле весьма лояльно относились к гитлеровской оккупации. Что было делать Русской Православной Церкви? Смириться с тем, что в разрушенных храмах поместят коровники, или же поспешить встать между ГПУ и сотнями тысяч людей, у которых государственная власть все равно отбирает их храмы? Наша церковь избрала второй путь. Она объявила эти храмы своими. И тем самым сохранила и храмы, и привычный для униатов православный строй богослужения, и церковные таинства… Теперь же униаты считают, что мы эти храмы украли. На самом деле мы их взяли не у них, а у ГПУ. Иначе они были бы просто разрушены. С точки зрения Русской Православной Церкви это был поступок, который помог сохранить основы церковности и благочестия на Западной Украине, а с точки зрения униатов мы выступили чуть ли не как воры. До сих пор эта проблема на Западной Украине кровоточит и является главным препятствием на пути встречи Патриарха и Папы Римского.

– Православные и католики живут по разным календарям. На Украине получаются два Рождества, две Пасхи. Это подрывает если не веру, то обрядность. Человек говорит: "Христос же не два раза воскрес. Значит, эти священники в чем-то нечестны. И я к ним не пойду".

– Такое бухтение не впечатляет. Совсем не это удерживает этих людей вдалеке от Церкви, а корысть: сладость греха, с которой не хочется расставаться. По секрету скажу, что христиане праздную Пасху вообще каждое воскресенье, т.е. не два, а 53 раза в году!

– А о соединении календарей, соединении Церквей Вам не мечтается?

– Нет, не мечтается. Я не понимаю, чем можно обогатиться при таком соединении. Я не понимаю, почему я не могу просто дружить с соседским римо-католическим священником не переходя при этом в подчинение к Папе. Кроме того, современное католичество слишком разнообразно; есть люди. которые тянутся к православию, к древним истокам христианства, а есть монахи, берущие уроки медитации у буддистов…

Ни один католик не скажет, что в жизни его Церкви нет болячек. Так откуда же иллюзия того, что при нашем единении произойдет обмен лишь добрым? А может мы "болячками" обменяемся? Знаете, что больше всего нравится российскому обывателю в католичестве? То, что у католиков на службе можно сидеть. А что нравится западному обывателю в Православии? То, что у нас можно второй раз жениться, ведь Католичество не признает второй брак, а Православие признает. И тысячи европейцев переходят из Католичества в Православие отнюдь не потому, что они познакомились с богословием св. Григория Паламы, а ради оправдания своего второго брака.

Есть и одна общая болезнь у православных и католиков. Это – секуляризация, чрезмерная уступчивость идеологическим модам "века сего". Именно потому, что в нас самих есть эта немощь – мы должны быть особенно внимательны к тому, чтобы она не разрасталась далее. А католичество традиционно политизированно и обмирщено в гораздо большей степени… И, значит, наше уподобление католичеству, наше соединение с ним подстегнет аналогичный процесс и у нас. Чтобы этого не было – лучше все-таки быть на расстоянии.

– По-Вашему, Папа приедет прежде в Беларусь или Россию?

– Это непредсказуемо. Если Папа не найдет в себе сил для того нравственного поступка, который мы от него ожидаем, то его визит будет лишь показателем степени несвободы Православной Церкви в том или ином государстве. Ведь именно государство принуждает Православную церковь согласиться на визит Папы. Так это было, например, в Болгарии, где правительство шантажировало Православную церковь отказом признать ее юридическим лицом, чтобы принудить ее согласиться на визит. Если не будет давления, то позиция Белорусской православной церкви будет совпадать с позицией Московского патриархата.

– В одном российском журнале я читал нарекания на "польско-белорусский национализм" католических священников в России. Какие претензии имеют православные к российским католикам?

– Я бывал во многих регионах, задавал этот вопрос, и в ответ всегда подчеркивалась национальная принадлежность священников. Там где епископ немец, проблем нет. Когда же священник или епископ поляк, конфликты разгораются чаще. В политике Иоанна-Павла 2 порой чувствовалось желание взять реванш за поражение Речи Посполитой в XVII веке. Именно польские католические священники в России пробуют вывести католичество за рамки национальных общин и обратиться к русским детям.

Странно, что Римская церковь представлена в России почти исключительно польскими священниками и монахинями. Русского интеллигента скорее очаровал бы католик-француз или итальянец. В конце концов и культура там поразительно глубокая, и традиция философско-богословской мысли, да и просто эти страны вызывают давние и искренние симпатии у русского человека… Но – Польша?! Она-то какой вклад внесла в мировую религиозно-философскую мысль? И что же доброго приняла Россия из Польши? И есть ли какой народ в мире, который более ненавидел бы русских (отдельный вопрос – о вине самих русских в таком отношении к нам), чем этот, избранный Ватиканом в качестве посредника между ним и Москвой? Еще в прошлом веке В. Болотов писал о том, что польский крестьянин "без всяких сомнений приемлет слух, что папеж каждый день переписывается с Богом и получает ответы на польском языке: igitur a ojczyzne против moskalow. И большинство римокатолических епископов – чуть ли не родной брат тому темному поляку ” [98].

Слишком сложно складывалась история отношений Польши и России, слишком много было взаимной агрессии. И потому Польша – самый неудачный из возможных посредников в диалоге Западного мира и России.

В общем, у российских католиков было бы меньше проблем, если бы они следовали указу императора Петра 1: «1723 года, декабря 2 дня в Святейшем Правительствующем Синоде синодальный вице-президент Феодосий, архиепископ Новгородский, объявил словесно именной Его Императорского Величества указ, их преосвященству в летнем Его Величества доме июня 29 дня сего года сказанной, чтобы обретающиеся в Санкт-петербурге Римского исповедания жители для исправления церковных нужд пасторов требовали токмо из францужан, а не иной нации людей» [99].

– Они говорят, что проповедуют неверующим, а не православным…

– Критерии православности, как и критерии принадлежности к католичеству, могут быть весьма различными. В литургическом, мистическом плане для православной Церкви любой человек, крещеный в ней, ей сопричастен. Мы об этом человеке молимся, хотя он об этом может не знать и даже не просить. Особенно это заметно в подростках. Он может жить совершенно мимо-церковной жизнью. Но если в его город приезжает рок-группа «Алиса» и на концерте Константин Кинчев поет «Мы – православные!», то «генная» память пробуждается в этом подростке, и он отвечает – «Да!». Если же его религиозное подсознание будет разбужено проповедью протестанта или католика, то его самопознание в качестве православного станет гораздо более отдаленным и затрудненным.

– Борются ли с сектами католики?

– Не борются. Всякий раз, когда я бываю в Западной Европе, я ищу католические книги антисектантской направленности. Их нет. Там другая концепция – теория кругов. В самом центре – католическая церковь, более широкий круг – православная, еще более широкий (а потому и более удаленный от центра истины) круг – это все христиане, затем монотеисты, затем – язычники и, наконец, неверующие «люди доброй воли». Бороться ни с кем уже не надо, надо искать общее.

Однажды во Львове была такая история. Меня пригласили в униатскую академию. Я вел себя с ними вежливо, сектантами и еретиками не обзывал, просто рассказывал им о Православии… По окончании моего монолога студенты и преподаватели стали говорить о том, что они совершенно со мной согласны и верят именно так, как я рассказал, а потому, мол, нам давно пора соединяться. Я отвечаю, что соединяться все же рано, ибо между нами есть серьезные разногласия. Униаты удивляются: «Какие разногласия?». – «Ну, например, проблема филиокве», – «Да что Вы, это чисто филологическая проблема, ничего серьезного за ней не стоит!». Тогда я в течение получаса рассказываю униатам о том, какие философские и богословские проблемы порождает принятие этого католического догмата [100]… На этот раз они не спорят. Но начинают зудить, что «искать надо то, что нас объединяет, а не то, что разделяет». Просто подушками душат. И так достали, что я им говорю: «Вы хотите, чтобы наша встреча какой-то плод принесла?» «Да, конечно, именно этого мы и хотим, поэтому давайте искать то, что нас объединяет!» «Дорогие мои, – отвечаю я, – как вы думаете, если муж и жена будут всё время искать только то, что у них общего, у них плод будет или нет?».

В логике есть закон обратного соотношения объёма и содержания понятия. Объём понятия – это те предметы, на которые можно повесить соответствующую бирочку, а содержание понятия – это его смысл. Так вот: чем богаче содержание, тем меньше объём. Я произношу слово «мебель». Эио понятие объемлет собой парты, стулья, столы, рамы, двери, даже некоторых студентов, сидящих в аудитории. Теперь я уточняю: «деревянная мебель». Значит, пластиковые стулья сюда уже не входят. Смысл стал богаче, объём сузился. Говорю: «Деревянная мебель, предназначенная для сидения». Значит, деревянные столы сюда уже не входят. Говорю: «Деревянная мебель румынского производства». Уже финские стулья сюда не входят. «Деревянная мебель румынского производства, предназначенная для сидения, обитая зелёной кожей, с надписью, выцарапанной на левом валике, «Здесь сидел Вася». Я дал предельно богатое смысловое описание, но такой предмет один во вселенной. И обратно: если же мы ищем такое смысловое содержание, которое объяло бы собою как можно больше реальных предметов, то мы должны искать понятие как можно менее конкретное, как можно более пустое, абстрактное. Так же и в мире религии: если мы ищем общее, то это путь к пустоте. Это не творческий путь, не интересный.

В 1991 году лидеры религиозных конфессий СССР решили выступить с обращением к своим прихожанам с призывом сохранить СССР. В Патриархии была заготовлена «рыба». Лидеры разных конфессий приехали, прочитали заготовку, согласились. И когда уже все приготовили ручки, чтобы подписать этот текст, встаёт лидер баптистов и говорит: «Братья и сестры, вы знаете, я не могу подписать этот документ, потому что здесь нет ни одной цитаты из Евангелия. Мы, евангельские христиане баптисты, когда обращаемся к нашей пастве, должны привести ссылку на Священное Писание. Давайте мы вставим слова блаженны миротворцы». Патриарх говорит: «Ну, давайте». Католический архиепископ согласен, старообрядческий митрополит согласен, пятидесятники и адвентисты согласны. И тут Шаевич, главный раввин, встаёт и говорит: «Ну, братья, как я могу процитировать Евангелие, обращаясь к своей пастве?! Меня не поймут. Давайте в Ветхом Завете найдём соответствующий призыв. Например, «перекуём мечи на орала». И для вас авторитетен Ветхий Завет, и для нас». Патриарх говорит: «Прекрасная идея». Баптисты согласны, католики согласны. Тут встаёт муфтий и говорит: «Простите, но у нас в Коране нет этой фразы. Однако это не проблема, потому что в Коране есть такие аяты, которые имеют аналоги в стихах Ветхого Завета. Давайте напишем: «Творец создал нас для жизни». Патриарх: «Очень хорошо». Раввин согласен, католики согласны. И тут главный буддист встаёт: «Братья, но в буддизме нет понятия Бога-Творца!» В итоге, пришлось оставить без всякой конкретики, без цитат.

Поэтому важно помнить, что путь экуменизма, поиска чего-то общего – это на самом деле путь к обеднению.

– А в чем главное отличие православных от католиков?

– Вкус целого источника можно почувствовать по нескольким каплям. Возьмем «на пробу» священнейшие формулы православной и католической церквей – те слова, через которые они совершают свои таинства.

Точнее сказать: католики полагают, что именно священник совершает таинства, православные – что таинства совершает Бог через Церковь и священника. Например, св. Иоанн Златоуст говорит: «Действия сего таинства совершается не человеческою силою. Тот, кто совершил эти действия на тайной вечере, и ныне совершает их. Мы занимаем место служителя, а освящает и претворяет дары Сам Христос» (Беседы на Евангелие от Матфея. 82,3)

Католический священник совершает крещение со словами – «я крещаю тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа». Православный священник при совершении крещения говорит: «Крещается раб Божий… во имя Отца и Сына и Святого Духа».

При венчании ксендз произносит: «Я властию мне данной объявляю Вас мужем и женой». В православном храме в аналогичную минуту звучит иная молитва: «Венчается раб Божий… рабе Божией…».

Формулы миропомазания: в православии -“Печать дара Духа Святаго”; в католичестве – “Знаменую тебя крестным знамением и утверждаю тебя миром спасения во имя Отца и Сына и Святого Духа”.

Латинская формула исповеди – «я, властию мне данной, отпускаю тебе грехи твои» – через Польшу и Украину пришла в XVII веке и в Русскую Церковь. В Древней же Руси формула исповеди звучала: «Грехи твои на вые (шее) моей, чадо». И поныне в остальных православных Церквах исповедальная формула звучит отлично от латинской – «Отпускаются тебе грехи твои».

Это различие замечено уже давно. Старообрядческие тетрадки приводят слова св. Симеона Солунского о различии православной и католической формул крещения: “Я крещаю” или “крещается”. “Ибо крещаю аз не объявляет, что крещающийся вольно желает креститься”, т.е. символизирует свободу крещаемого (Поморские ответы, ответ И, статья ЛЕ). “Подобне и другий панагиот, святый Никифор к латином пишет: но вы же глаголите крещаю тя аз, и творятся попы ваши богом”.

В этих римских формулах проявил себя Имперский инстинкт власти. В римском восприятии Церковь есть институт власти: от Бога власть делегируется папе и им распределяется епископам и священникам. И эту власть надо обожать и впадать в умиление при виде ее высшего носителя…

Полный текст ватиканского догмата «о папской непогрешимости» провозглашенного в 1870 году, звучит так [101]:

“1. Если кто скажет, что блаженный апостол Петр не поставлен Господом Иисусом Христом князем всех апостолов и видимой главою всей воинствующей Церкви, или же что он получил прямо и непосредственно от того же Господа нашего Иисуса Христа только первенство чести, а не истинного и подлинного первенства власти, да будет анафема [102].

2. Если кто скажет, будто не является на основании установления самого Господа нашего Иисуса Христа, то есть по Божественному праву, что блаженный Петр имеет в своем первенстве над всей Церковью непрерывных преемников, или что римский первосвященник не есть преемник блаженного Петра в этом первенстве, да будет анафема [103].

3. Если кто скажет, что римский первосвященник имеет только полномочия надзора или направления, а не полную или высшую власть юрисдикции во вселенской Церкви не только в делах, которые относятся к вере и нравам, но даже и в тех, которые относятся к дисциплине и управлению в Церкви, распространенной во всем мире; или что он имеет только важнейшие части, но не всю полноту этой высшей власти; или что эта его власть не есть ординарная и непосредственная, как на все и на каждую церковь, так и для всех и для каждого пастырей и верных, да будет анафема [104].

4. Верно следуя преданию, принятому от начала христианской веры, мы учим и определяем, что нижеследующий догмат принадлежит к истинам Божественного откровения. Папа Римский, когда он говорит с кафедры («ex cathedra»), т.е. когда, исполняя свои обязанности учителя и пастыря всех христиан, определяет, в силу своей верховной апостольской власти, что некое учение по вопросам веры и нравственности должно быть принято Церковью, пользуется божественной помощью, обещанной ему в лице святого Петра, той безошибочностью, которой Божественный Искупитель благоволил наделить Свою Церковь, когда она определяет учение по вопросам веры и нравственности. Следовательно, эти определения Папы Римского непреложны сами по себе, а не из согласия Церкви [105]. Если кто-либо имел бы, что не угодно Богу, самомнение осудить это, он должен быть предан анафеме» [106].

Как видим, католики – это не просто люди, которые со странным воодушевлением относятся к римскому епископу. Католическое вероучение анафематствует всех тех, кто не разделяет этих чувств. И эти анафемы, касающиеся всех православных и носящие вероучительный характер, отнюдь не отменены Ватиканом – в отличие от анафемы 1054 года, касавшейся лично константинопольского патриарха Михаила и всех, находящихся с ним общении. Униональная пропаганда любит говорить о том, что анафема 1054 года снята, но, к сожалению, умалчивает об анафемах 1870 года. А отменить последние, перетолковав догмат о папской непогрешимости лишь в частный теологумен, – значит как раз признать догматическую ошибку тех пап, которые и ввели и поддерживали сей догмат.

Суть этого догмата лучше всего передать словами сподвижников Винни-Пуха: «Поверишь ли, – прошептал Тигер Крошке Ру, – но Тигеры не могут заблудиться. – Почему не могут, Тигер? – Не могут, и все, – объяснил Тигер. – Такие уж мы, Тигеры».

О колдунах, которые хотят быть в законе [107]

– Почему вера в экстрасенсорику по-прежнему живет и побеждает?

– За бумом экстрасенсорики стоит исконно-народное понимание религии: религия есть отрасль народного хозяйства. Как в хорошем хозяйстве должна быть эффективно работающая посудомоечная машина, корова или жена, точно так же должна быть эффективно работающая религия. Конфликт между таким народным ожиданием и тем, что принес Христос, мы видим уже в Евангелии. Господь говорит собравшейся вокруг Него толпе: "Вы ищете Меня, потому что насытились". Действительно, мы чаще всего относимся к Богу как к генератору гуманитарной помощи: "Ты, Господи, явись, сделай мне то-то и то-то, а без этого я не вижу никакого смысла и нужды в этой религии и в этом почитании". Слишком часто люди ищут в религии все что угодно -кроме самого Бога.

Но Бога, оказывается, нужно любить ради Бога, а не ради тех благ, которые эта любовь может принести. В суфийской мусульманской традиции повествуется о юродивой женщине по имени Рабийа. Она ходила по городу, держа в одной руке факел, а в другой – ведро воды. Когда ее спрашивали, что она делает, Рабийа отвечала: "Факел я несу для того, чтобы поджечь рай, а воду – для того, чтобы залить адское пламя… Я хочу, чтобы люди любили Бога ради Него самого, а не ради ожидания рая или страха перед адом".

В христианстве такая проповедь звучит постоянно… Но как только скрепы высокой духовной культуры распадаются, низовые магические чувства и потребности человека выходят из тени, инстинкт начинает править бал, и люди превращают религию в магию. Вся история Израиля была чередой бунтов против Моисея и последующих пророков. Стоило только Моисею отойти для получения Завета с Господом на Синай, как народ тут же бросился изготовлять идола – золотого тельца.

Так было всегда. Однако в конце XX века появилась особая черточка. Дело в том, что мы живем в обществе стандартов и технологий. А магия и экстрасенсорика тем и привлекают: кажется, что здесь есть какая-то внятная технология.

Граница магии и религии проходит по отношению, в какое человек ставит себя перед лицом духовного мира. Это различие между молитвой и заговором [108]. Молящийся человек обращается к тому, что ставит выше себя, что почитает неподчиненным себе и своей воле. Он – просит. Произноситель же заговора (колдун) – приказывает. «Если в молитве положительный результат считается возможным от содействия высшего существа, то в заговоре он усвояется исключительно желанию, воле и требованию самого совершителя заговора» [109].

У православия технологии нет, и эта нетехнологичность и отсутствие гарантий разочаровывают многих, но зато и привлекают тех немногих, кто умеет ценить неочевидность и свободу.

–  Что может служить подтверждением тому, что советчик экстрасенса всегда находится за левым плечом, то есть имеет демоническую природу?

– В моей жизни был только один случай, когда мне пришлось близко столкнуться с экстрасенсом, которого мне представили как костоправа. Обнаженный и беззащитный, я распростерся перед ним, ожидая, что этот человек сейчас начнет выламывать мне суставы и бросать через бедро, но вместо этого он лишь принялся водить ладонями по моему телу, и из его уст стал извергаться поток слов типа "мыслеформа", "астрал", "карма" и т.д. Тогда я понял, в чьи руки попал.

В такой ситуации порядочный христианин, наверняка, просто дернул бы ножкой, стараясь попасть экстрасенсу в зубы, и убежал. Но у меня все-таки есть религиоведческий интерес, поэтому, поставив с помощью Иисусовой молитвы внутреннюю защиту, я остался в неподвижности. Эффект превзошел все ожидания. После того, как моя диагностика закончилась, сей экстрасенс-костоправ изрек: "Знаете, отец Андрей, все ваши беды и болезни происходят от того, что в возрасте 25 лет вы пережили острый принцип страха на семейной почве. С тех пор этот страх живет в вас, порождая все ваши болячки".

Проведя в уме несложную арифметическую операцию, я пришел к изумительному выводу. Дело в том, что мое 25-летие пришлось на 1988 год – самый счастливый год в моей жизни. Во-первых, это был год тысячелетия крещения Руси и радикальных перемен в церковно-общественных отношениях; у меня появилась какая-то перспектива в жизни, я понял, что смогу передать полученные знания людям. Во-вторых, я закончил семинарию и поступил в академию. Кроме того, в этот год у меня не было и быть не могло никаких семейных проблем: семинария находится в монастыре, где я и жил в период учебы. Поэтому я пришел к выводу: у этого экстрасенса явно был советчик, потому что из всех моих 35 тогдашних лет он нашел один, самый счастливый, для того, чтобы ткнуть в него пальцем и сказать, что это он во всем виноват. Думаю, без подсказки из-за левого плеча это было бы невозможно.

А вот рассказ митрополита Неврокопского Нафанаила о Ванге. Ванга проживала на территории Неврокопской епархии, предстоятелем которой является владыка Нафанаил. Однажды, незадолго до смерти Ванги, к митр. Нафанаилу прибыли посланцы от нее и передали ее просьбу приехать к ней. Ванга сообщала владыке, что очень нуждается в его совете и нижайше просит его снизойти к ее старости и болезни и приехать к ней. Владыка, надеясь, что может она желает покаяться, обещался быть. Когда он через несколько дней приехал и вошел в комнату старухи, он держал в руках крест-мощевик с частицей Честного Креста Господня. В комнате было полно народа, Ванга сидела в глубине, что-то вещала и не могла слышать, что еще один человек тихо вошел в комнату. Вдруг она прервалась и изменившимся низким хриплым голосом с усилием проговорила: "Сюда кто-то зашел. Пусть он немедленно бросит на пол ЭТО!" "Что "это"?" – спросили у Ванги окружающие. И тут она сорвалась на бешеный крик: "ЭТО! Он держит ЭТО в руках! ЭТО мешает мне говорить! Из-за ЭТОГО я ничего не вижу!" – вопила старуха, топая ногами и раскачиваясь. Владыка развернулся, вышел, сел в машину и уехал.

–  Как может отразиться экстрасенсорная практика на самих целителях?

– Однажды ко мне подошла женщина и говорит: "Почему вы, священники, выступаете против нас, экстрасенсов, ведь мы делаем одно дело: вы лечите душу, мы – тело".

Я пробую что-то объяснить, но она не слушает: "Я ваши аргументы знаю, дальше все понятно… Впрочем, я не поэтому Вас остановила. Может быть, Вы сможете объяснить, что со мной происходит? Да, я лечу людей, у меня большие успехи, все прекрасно, но я почему-то по вечерам не могу одна находиться в квартире. Как только стемнеет, появляется ощущение, что какая-то сила заталкивает меня в ванну и требует вскрыть себе вены". Мне пришлось пояснить, что этот феномен нам очень хорошо известен.

Например, в XIX веке святитель Игнатий Брянчанинов описывал такой случай. Как-то зашел в нему монах с Афона (Афон – полуостровная столица православного монашества, находящаяся в Греции). Для любого верующего человека расспросить афонского монаха – большая радость. И вот отец Игнатий начинает расспра шивать про Афон, а монах отвечает: да, у нас все замечательно, чудеса, видения, ангелы являются, помогают и т.д. Игнатия Брянчанинова это насторожило, и дальше выяснилось, что в ту пору афонские монахи читали мистическую, н о не православную литературу. Что делать? Отец Игнатий монах светской столицы, а это монах с самого Афона. Как его учить? Невозможно. Тогда он резко меняет тему раз г овора: "Кстати, батюшка, вы в Петербурге где-нибудь остановились?" – "Нет, я прямо с вокзала сю д а". – "Тогда у меня к вам просьба: когда вы будете сн и мать комнатку или квартирку, умоляю вас, не выше второго этажа. А то явятся ваши «ангелы» и предложат перенести на Афон – так ведь больно расшибетесь". И что же? – Оказывается, у монаха уже были такие мысли, что за его высокую жизнь ангелы его вместо поезда до Афона доставят! [110]. Поэтому нужно помнить строчку Высоцкого: "Не всё то, что сверху, от Бога "…

– Отец Андрей, что Вы можете сказать о проектах закона “Об информационно-психологической безопасности”?

– Этот законопроект был бы мечтой любого инквизитора. Если бы в эпоху Возрождения и в Новое время, с 14 по 16 век, в руках соответствующих специалистов были подобного рода законодательные акты и термины, то так легко было бы оправдывать сожжение ведьм борьбой за соблюдение прав тех, кто заболел якобы в результате их вредоносной деятельности. Достаточно лишь определить колдовство как форму «энерго-информационного воздействия» на человека. Если терминологию авторов законопроекта перевести на более понятный язык, то излюбленное ими «воздействие на человека» посредством «физически не фиксируемых полей» есть то, что в народе всегда называлось магией. Так что этот законопроект легализует, то есть признаёт, такого рода – магическое – воздействие. Такая ситуация не первый раз встречается в постсоветской истории: некое явление по сути легализуется под видом борьбы с ним. Скажем, принимается закон о борьбе с нелегальной проституцией или о борьбе с нелегальным оборотом наркотиков и тем самым в правовом пространстве получает прописку неизвестный ранее феномен. Вершиной всего этого является данный закон, который говорит, что, если колдовать по-хорошему, с добрыми намерениями, то, в принципе, это не плохо. Но, конечно, если вы будете порчу на президента насылать, то тогда, пожалуй, мы создадим спецотдел Госбезопасности, который будет вас с вашими экстрасенсорными возможностями и энергетическими полями отлавливать.

Более всего поражает в этой ситуации, что авторы играют в какую-то странную игру. Например, вместо того, чтобы сказать: “экстрасенсорные способности”, они это слово, набившее оскомину, заменяют на иное – “внесенситивные” или “внесенсорные способности”. Конечно, при желании, если на секунду задуматься над смыслом этих слов, становится понятно, что они имеют в виду. Перед нами кружок экстрасенсов, которые очень хотят, чтобы им дали учёные степени и звания. Об этом в законопроекте профильного Комитета прямо говорится – что должны быть государственно признанные учёные степени и звания. Перед нами удивительная попытка легализовать колдовскую деятельность.

– То есть, фактически, это закон о защите оккультных наук?

– Это закон о защите паранаук. Законопроект создавался с целью легализации паранауки. Всё остальное не более, чем прикрытие. К примеру, мы с вами можем сейчас созвать конференцию, продумать и принять законопроект “О защите людей от вредных астрологических влияний”. И наши с вами эксперты докажут, что, прохождение Юпитер через созвездие Овна создает глобальную угрозу, спасти от которой сможет лишь особая и дорогостоящая защита. Открыв эту страшную угрозу, мы далее успокоим: “Мы знаем особую методику и, если вы нам дадите ещё пару миллионов долларов, то мы доведём эту методику до конца и наша методика сможет вас от этого защитить”.

– Принципиальное различие есть между этими проектами?

– Есть, конечно. Законопроект В. Илюхина как раз лишен этих странностей. В других же законопроектах имеет место игра словами. Например, нынешние неоязыческие секты совершенно сознательно обыгрывают двузначность слова «космос». Они заявляют: “Мы живём в эпоху космоса и космических полётов, и поэтому всё, что связано с космосом должно исследоваться – в том числе и наша космическая философия”. И человек, который не знает внутреннюю терминологию этих сект, думает, будто повстречался с кружком любителей астрономии. На деле же под словом “космос” сектанты имеют в виду совсем не тот космос, который исследуется телескопами или космонавтами, а “космос духов”, живущих, по их мнению, на Венере или в созвездии Орион, и общающихся с землянами через какую-нибудь «Шамбалу» (как, например в Рериховских кружках). Столь же двусмысленно и упоминание оккультистами «космических энергий». Кто будет спорить, что мы всевозможные токи и энергии пронизают нас и влияют на нас! Конечно же, ряд из них может оказывать отрицательное воздействие. Понятно, что жить под линией высокого напряжения неполезно. Но в законопроектах речь идёт совершенно о других вещах. Здесь предполагается энергия мысли, чувств, парапсихология и «порча». И только законопроект, который предлагает депутат В.Илюхин остается в рамках нормальной науки. Он говорит о том, о чём говорить действительно надо: есть информационное воздействие на человека, т.е. воздействие рекламы, воздействие пропаганды и идеологии. Но если есть человек и есть попытка вторжения в его жизнь – то должны быть и ясные критерии того, насколько допустимо это вторжение. Нужно ли защищать человека от промывки мозгов? Да, нужно. Законопроект Илюхина это пробует делать. Остальные же лишь продолжают затянувшийся сеанс оккультирования населения.

– Вопрос по поводу законопроекта Федерального закона “Об информационно-психологической безопасности”, авторами которого являются депутаты Госдумы В.Н.Лопатин и А.И.Гуров. Я попытался прочитать его глазами светского человека и я не понял, что авторы имеют ввиду под словами “информационно-психологическая безопасность”?

– По тем критериям, которые имеются в законопроекте, Русская Православная Церковь может быть поставлена вне закона. Например, предлагается преследовать людей, виновных в “Блокировании на неосознаваемом уровне свободы волеизъявления человека, искусственном привитие ему синдрома зависимости” (Ст. 5. 1). Но ведь в любом (даже в школьно-светском) воспитании есть элемент суггестии. Мы знаем, что и в православном монастыре проповедь и воспитание направлены на то, чтобы человек ощутил себя именно послушником у своего духовного руководителя.

– Но ведь имеется в виду совсем другое?

– Мы же говорим о том, как этот законопроект будет воспринят светскими людьми – если он станет законом. Потому что дальше в нем предполагается создать соответствующую полицию. И с точки зрения этой полиции, имеющей в руках такой закон стакими критериями, вне закона со временем окажется и Русская Православная Церковь и вообще любая серьёзная религия, в которой есть иерархия и отношения «учитель – ученик».

Вот еще одна двусмысленность этого законопроекта – вводимая им спецполиция будет бороться с теми, кто, по их мнению, несет “Утрату способности к политической, культурной, нравственной самоидентификации человека”. Я уже сейчас представляю, что скажут русские неофашисты. Они скажут: “Поскольку православные принесли нам не то греческую, не то еврейскую религию, именно они препятствуют культурной самоидентификации человека”… А что значит “манипуляция общественным сознанием”? Про любого проповедника и ттелеведущего можно при желании сказать, что раз он публично говорит проповедь, то он манипулирует общественным сознанием. Еще один перл: “Разрушение единого информационно-духовного пространства Российской Федерации”. Что это означает? Это – если в Татарстане отключают передачи из Москвы? Или если какая-нибудь региональная почта берет очень большие деньги за доставку Федеральных газет? Или протест против любой государственной мифологемы? Между прочим, российские новомученики тоже разрешали «единое информационно-духовного пространство» СССР – когда это «пространство» представляло собой ледяной каток атеизма…

– Значит, читая закон глазами светского человека, информационно-психологическое воздействие понимается как воздействие средств массовой информации, а вовсе не оккультное?

– Да, если говорить о первичном прочтении. Может быть на это и рассчитанно. Но я вновь и вновь повторяю, что даже в этом законопроекте есть такие выражения, которые показывают, что на самом деле его авторы говорят вовсе не о мире прессы, но речь идет именно о гипнотически-колдовском воздействии на сознание человека. Ещё в этом законопроекте есть очень страшная вещь – это 15 статья “Исключительные случаи применения специальных средств и методов информационно-психологического воздействия”. Этой статьей предполагается проведение экспериментов над людьми. Можно зомбировать людей “в чрезвычайных ситуациях, возникающих во время катастроф природного, техногенного и антропогенного происхождения с целью локализации и ликвидации последствий чрезвычайных ситуаций” (Ст. 15.1). И тут у власти может появиться искушение объявить – “Правление прошлого президента – это была катастрофа антропогенного происхождения и для того, что бы преодолеть её страшные последствия, давайте мы всем сейчас промоем мозги”.

– Во всех трех законопроектах ни слова не сказано об участии Православной Церкви в контроле над подобными вещами. Что Вы можете об этом сказать?

– Ну, и слава Богу, что ничего не сказано. Потому что если бы ещё и на нас возложили функции такого рода инквизиторов XXI века, в этом бы было мало чести.

– Ведь необходимо же каким-то образом охранять наш народ, наше население от воздействий так называемых целителей?

– Должны быть соответствующие законы, в которых бы все эти вещи были бы названы своими именами.

– Что это значит?

– Шарлатанство, например. На самом деле, я убежден, что в законодательстве такие нормы уже есть. Другое дело, что их не спешат применять. Это такие атрофировавшиеся статьи: статьи, которые не имеют судебных последствий. А вопрос о том принимают или нет суды какие-то вопросы к своему рассмотрению, в значительнейшей степени вопрос политический.

– В одном из выпусков телепередачи “Тема” Вы сказали экстрасенсам, присутствовавшим в зале: “Если бы вы были шарлатанами, я бы поклонился вам в ноги”, Вы говорили, что они обладают реальной способностью причинять вред и я знаю, из разговоров с бывшими оккультистами, которые раскаялись и находятся сейчас в лоне Православной Церкви, что вред может быть страшный, когда человек вверяет себя такому целителю, он даже может покончить с собой, например. То есть, очевидно, речь идет не только о шарлатанстве?

– Не, не в ноги… Моя фраза была – «если вы шарлатаны, то я ничего против вас не имею: от фокусов еще никто не умирал. Но вот если вы действительно творите чудеса – вот тогда мы с вами по разные стороны баррикад». А если говорить о законе, то ведь такой анти-магический закон должен бы был начинаться со слов: “Во Имя Бога Единого, Всемогущего, во Имя Господа нашего Иисуса Христа мы постановляем: этого, этого и этого в нашей Державе быть не должно”. Тут же должна быть цитата из Второзакония: “Не должен находиться у тебя… прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошаюший мертвых. Ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это…” (Втор. 18. 10-12). Такой закон должен был бы базироваться на признании фундаментальных основ православного христианского вероучения: есть Единый благой Бог, есть сатана, между землей и небом война, на этой войне бывают шпионы, предатели, и бывают подранки. Но в светском государстве до сей поры колдовство считалось «мнимым преступлением».

– То есть Вы считаете, что светский чиновник не может создать такого закона при всём своём доброжелательстве?

– Я думаю, что нет. Максимум, чего бы мы могли просить у государства – это поддержки и развития традиционных средств защиты.

– Что это значит?

– Речь не идет о выработке новых приборов. Речь идет о Церкви. Она и существует для того, чтобы защищать от «негативного энерго-информационного воздействия». Поэтому странно было бы эту фундаментальную функцию Церкви – защиту и спасение именно от этого зла – передоверять государству. Защита – это наши церковные Таинства, это Благодать Христова. Государственная спецполиция не может этого дать. Единственное, что могло бы здесь сделать государство – оно могло бы предоставить свою помощь в возрождении храмов и свои возможности в информационной сфере в привычном понимании этих слов. Речь идёт о телеэфире, о системе образования, о средствах массовой информации.

– То есть дать возможность Церкви больше говорить в средствах массовой информации?

– Совершенно верно. Потому что строительство храма в любом новом микрорайоне защитило бы гораздо лучше, чем эти думские страшилки. А вообще при чтении Евангелия нельзя не заметить, что Христос неоднократно предстерегает Своих учеников: «вы будете гонимы во Имя Мое». Но Он нигде не говорит, что вы станете гонителями во Имя Мое. Он говорит «Я посылаю вас как овец посреди волков», но не говорит, что овцы должны обзавестись вставными волчьими челюстями.

О ЧУДЕСАХ И СУЕВЕРИЯХ, О ГРЕХАХ И ПРАЗДНИКАХ

– Что, по-вашему, чудо? И вообще – играют ли чудеса какую-то роль в жизни верующего человека?

– Я думаю, каждый человек обречен на то, чтобы воспроизводить ситуацию своего собственного духовного рождения. У меня получилось так, что к Богу, к Церкви я пришел не через чудеса. Передо мной стоял философский вопрос: поиск правды, смысла жизни. Я стал верующим через усилие воли и мысли; меня не потрясали те или иные чудеса. А потому и по сю пору я не склонен ставить чудеса во главе духовной жизни.

Чудо само по себе доказывает только, что мир не сводится к бессмысленным актам природы, к материальному строению, что есть сверхчеловеческая, сверхобыденная реальность. Но что это за реальность, каково имя её, какой у неё замысел о нас? Разные религиозные традиции отвечают на этот вопрос по-своему. И поэтому чудо не может доказать истинность Православия или христианства.

Помню, году в 88-м шел по Арбату. Тогда Арбат был открытой зоной, там бродили первые уличные проповедники, в основном – кришнаиты. У меня завязалась беседа с одним из них. И он говорит: «Да ваш Христос всего лишь йог-неудачник. Я вот тоже могу по воздуху летать». Пришлось ответить, что я и не сомневаюсь в его способностях и даже не прошу их демонстрировать, т.к. я не атеист, а христианин. Для меня нет проблемы в том, что есть чудеса, у меня вопрос – какого вы духа, каков источник ваших чудес.

Еще помню, разговорился с одной девочкой-кришнаиткой. Она еще ходила в обычном светском платье, а, значит, недолго была в секте. И вот я ее спрашиваю: «Скажи, пожалуйста, за время твоего общения с этими ребятами в тебе что-то изменилось?» – «Да конечно, я научилась испытывать трансцендентальное наслаждение. Махамантра! Она так много дает!» – «Скажи, а что кроме этого изменилось в твоей жизни?» Девушка удивилась и поинтересовалась, а что именно могло измениться. Я пояснил: «Ну, может быть, отношение к людям, к друзьям, к родителям. Может, больше стало любви к ним». – «Нет, – говорит, – пожалуй, нет. Все осталось прежним».

Для меня это показательно. Ведь главное чудо, которое может произойти в мире, - перемена в человеческой душе. Потому что потеснить гору привычек и грехов – чудо большее, чем сдвинуть с места Монблан. Христос не говорит «блаженны творящие чудеса», но «блаженны милующие». В Православии главное – это изменение твоего внутреннего мира. Впрочем, не только в Православии, даже в Индии многие говорили, что неумный человек старается изменить то, что вне него, а мудрец старается изменить то, что внутри него.

Так что истинность Православия доказывается не столько чудесами или пророчествами, сколько тем, что люди, от которых вроде бы нельзя было ожидать каких-нибудь покаянных перемен, меняются.

Чтобы не говорить о политиках, когда-то проповедовавших одно, а сейчас говорящих другое, давайте вспомним людей, которых вряд ли можно заподозрить в утилитарности мышления, в неискренности.

Скажем актриса Екатерина Васильева. Человек жил в театральном мире, мире «тусовки», где каждый ловит лишь свое отражение… Все у нее было, и прежде всего – добротный имидж в тех кругах, которые были для неё авторитетными. И вдруг она бросает вызов своей среде (своей, а не официальной, что гораздо сложнее, т.к. легче идти против государственной власти, нежели против дворовых авторитетов). Оставляет театр, становится церковной старостихой (сейчас, слава Богу, неофитский карантин кончился, и она снова начала сниматься). Разве не чудо?

Или – рокеры. С точки зрения церкви, более отдаленных от нее людей нет. В массовом церковном сознании существует мнение, что рок – это сатанизм, дебилизм, разврат, наркомания… И вдруг люди, которые этой музыкой живут – Юрий Шевчук или лидер группы «Алиса» Константин Кинчев – сегодня позиционируют себя как православные. Когда даже из этого мира идут какие-то религиозные токи, это, на мой взгляд, тоже чудо.

– Может быть, их религиозность – всего-навсего прикрытие растраченного таланта?

– Не думаю. Разве исчез талант у Шевчука?

– Возникает вопрос, зачем в Евангелии рассказывается о чудесах, которые творил Христос, когда можно было бы ограничиться проповедью христианства?

– Чудеса – это свидетельство того, что Небо становится ближе. Чудеса есть знак соприсутствия, встреченности, неодиночества. Путь к встрече пролегает не через чудеса, но чудо – знамение того, что эта встреча состоялась. Пытаясь понять Церковь, необходимо совместить в сознании две вещи, казалось бы противоположные.

С одной стороны Церковь не придает большого значения чудесам – нельзя искать чудес, требовать чудес, желать чего-нибудь неожиданного.

С другой стороны, каждая наша молитва – это молитва о чуде. Совершенно справедливо писал Иван Тургенев: каждое прошение, каждая молитва сводится к тому, что, Господи, ну сделай так, чтобы дважды два было пять [111].

Но при этом православный человек -начиная с «хлеб наш насущный дай нам днесь» и кончая молитвой об исцелении своей доченьки -, он, в конце концов, завершает свою молитву неким смягчающим обращением: «Впрочем, да будет воля Твоя, Господи».

В этом – существенное различие между заговором и молитвой. Заговор предполагает, что у колдуна есть власть над духовным миром и эту власть он проявляет, навязывает свою волю духовным реалиям. А молящийся человек знает, что Тот, к Кому он обращается, бесконечно выше его и поэтому человек просит, а не диктует Богу свою волю.

Итак, с одной стороны Церковь говорит «чудес не ищи», а с другой, каждая молитва это прошение о чуде. Но есть еще и третья сторона этого странного треугольника. Это то, что чудо естественно в жизни христианина. Понимаете, в церковной среде даже не принято рассказывать о чудесах. Странны не чудеса, а их отсутствие. Христианин прописан в мире чудес и, соответственно, чудеса совершенно естественно входят в жизнь христианина.

И потом чудо далеко не всегда глас с небес или купина неопалимая. Чудо может войти в твою жизнь через обычного человека. Я – книжник, и чудеса в моей жизни по большей части книжные. В нужную минуту находится нужная книга, раскрывается на нужной странице…

В ноябре 2002 года читал я лекцию в Бухарестском университете. Между делом, буквально одним словом, упомянул масонов. В зале начались смешки, ухмылки, шутки. Я про себя это запомнил, но комментировать никак не стал. А вечером того же дня в супермаркете натыкаюсь на французский журнал Le Point [112] – на обложке огромными буквами тема номера: "Ширак и франкмасоны". Внутри фотографии: пять министров-масонов в правительстве Ширака, масонские лидеры на приеме в Елисейском дворце (19 ноября 2001 года)… На следующий день показываю этот журнал студентам: "Ну, кто вчера ухмылялся? Просто не надо в крайности впадать. Не надо считать, что Господь Бог ушел в отпуск, передав власть над миром масонам. Но и не надо считать, что слово "масон" употребляют только неумные люди, а на самом деле их не было и нет».

А первое такое чудо со мной произошло в 1995 году. Моя книга «Традиция, догмат, обряд» уже уходила в типографию. В ней была глава, посвященная католической мистике. Мне же досаждало чувство какой-то научной некорректности: ведь опорные для этой главы тексты (видения католической святой Анджелы) я цитировал из вторых рук: по книге Алексея Федоровича Лосева. Да, Лосев указывал источник своих цитат. Но из самого этого указания следовало, что шансы добраться до него минимальны: русский перевод дневников Анджелы, сделанный Львом Карсавиным, был издан в 1918 году. Понятно, что тираж был минимальным. Понятно, что государственные библиотеки эту книгу уже не заказывали и не хранили. И в разрухе последующих лет погибла большая часть тиража… И вот забредаю я в букинистический магазин в Столешниковом переулке. Ничего интересного на полках не нахожу и, когда уже протискиваюсь из-за прилавка назад, смотрю – под стеклом внутри этого самого прилавка лежит эта книжица… Цена, конечно, запредельная. И что же? – Продавщица предлагает мне взять эту книгу на ночь домой… Тут я понял, что все-таки Бог что-то имеет против католической мистики.

– А что для Вас является главным чудом в жизни, что Вы часто вспоминаете, что поддерживает Вас на Вашем миссионерском пути?

– Для меня самое значимое чудо это то, что было со мной в день моего крещения. Господь дал пережить благодать Таинства крещения, полноту радости. Для меня это гораздо важнее, чем другие свидетельства, которые я читаю в книжках. Когда я крестился, мне было уже девятнадцать лет. Это был шаг от Бердяева к Церкви, от идеи о Боге к живому Христу. Т.е. я вошел в Церковь и не вышел… и, надеюсь, – не выйду. Для меня это первое и самое большое чудо.

– А какие чудеса были в Вашей жизни за последние годы?

– 24 марта 2004 на лекции, которую я читал в Ухте (город в республике Коми) разгорелась дискуссия, точку в которой поставил, однако, отнюдь не я. Не вполне трезвый мужчина начал настаивать на том, что «сатана – это неудача Бога». Вышло, мол, нечто отнюдь не предучтенное Творцом… Не вполне трезвый громкий и самоуверенный, он, держа руки в карманах, обличал Бога. Умолкнет минут на десять – и снова настаивает на своем любимом тезисе. И вдруг, когда центр разговора вновь переместился в другую точку зала, раздался хрип и стук: мужчина упал, тяжело дыша. Через несколько минут он скончался. Бог ли прекратил нарастание богохульств или сатана взял свою добычу – в любом случае кончина 61-летнего Виктора оказалась печальной. Осталось добавить, что лекция была по булгаковскому роману «Мастер и Маргарита». Булгаков сам писал, что этот роман – о дьяволе. О нем преимущественно и шла речь на лекции. Два обморока и одна смерть обнажили духовное состояние светской аудитории, преимущественно состоявшей из учителей городских школ. Врачи же, производившие вскрытие, потом сказали, что «показаний к смерти не обнаружено»…

Это чудо печальное. А вот чудо на границе добра и зла.

24 марта 2003 года. Фонд апостола Андрея Первозванного в этот день в Храме Христа Спасителя проводил заседание организационного комитета по программе Всеправославной молитвы «Просите мира Иерусалиму». По окончании официальной части президент Фонда А. В. Мельник пригласил меня в свой офис на Ордынку. Мы решили, что наше знакомство и беседа заслуживают того, чтобы обрести посредника в «коммуникационном процессе» – в виде бутылки виски. И вот после тоста ставлю я рюмку на стол – а она начинает двигаться. Едет так сантиметров пятнадцать по прямой к краю стола и медленно и неравномерно вращается вокруг своей оси. Все семеро присутствующих изумленно глядят за ее медленным путешествием. МИДовец, сидящий между мною и Мельником, пробует подставить руку с краю стола, чтобы успеть ее поймать, когда она-таки свалится. Я успеваю сказать: «да тут у вас прямо полтергейст какой-то!». Честно говоря, начал я эту фразу с намерением пошутить, но по ходу произнесения понял, что это и в самом деле оно самое. И тогда вместо того, чтобы прикасаться к этой рюмке рукой, издалека крещу ее. Она тут же стала – за пару сантиметров до краешка стола.

Спрашиваю хозяина: освящен ли ваш офис. Он говорит: «нет, мы только что сюда переехали, еще месяца нет. А освящение планировали после Пасхи»… Очевидно, от старых хозяев осталось дурное духовное наследие.

О таких событиях я много слышал от священников, но сам увидел впервые.

И, наконец, чудо просто радостное и обыденное: сплошным чудом была для меня зимняя пора 2003-2004 годов. С октября по март мне пришлось прочитать лекции в 90 городах мира на пространстве от Сахалина до Парижа (при этом еще не прерывая курса своих лекций в МГУ)…

– А с чем была связана такая интенсивность работы и передвижений?

– Тут сошлось и множество приглашений и избирательная кампания. На парламентских и на президентских выборах я сотрудничал с Сергеем Глазьевым. Поскольку за это время политика мне изрядно надоела, сразу скажу: для меня такое сотрудничество было интересным как возможность сделать церковное дело на нецерковные средства. Можно было позвонить в заведомо бедную епархию, приход и сказать: «Сможете ли вы организовать мою работу, если ни за нее, ни за дорогу платить будет не нужно». Кстати, меня порадовало, что отказов не было. Не знаю, достиг ли Сергей Юрьевич в этих кампаниях тех целей, которые он сам перед собой ставил. Но могу сказать одно: десяткам тысяч людей он подарил возможность таких встреч и разговоров, которые для них были интересны.

– А церковь ведет какой-то реестр чудес? Исследует их?

– Иногда. Но православие по своей сути чуждо пиаровским технологиям. У нас не в чести публичность.

– Уже давно ходят слухи о том, что при Московской патриархии есть некий секретный научный отдел, собирающий и систематизирующий сведения обо всем сверхъестественном, чтобы попытаться определить, что от Бога, а что от дьявола…

– В исповедальном порядке расскажу вам об одном из самых крупных своих церковных разочарований. Когда я лет двадцать назад учился в МГУ на кафедре, носившей громкое имя «Истории и теории научного атеизма», в спецкурсе по современному состоянию русской церкви нам неизменно подчеркивали: церковь активизирует работу с молодежью, церковники разрабатывают программу возрождения веры и т. д. А потому, дескать, мы, атеисты, тоже должны активизироваться, чтобы противостоять их проискам. В общем, все по логике: “баран нарочно рога отрастил, чтоб на волков охотиться”. Я искренне этому верил и надеялся: хорошо, что Церковь крепнет и далеко планирует свою работу. А затем, когда переступил порог церковной жизни и поработал во всех интеллектуальных центрах русской церкви: в Московской духовной академии, в Московской Патриархии, в синодальных отделах, то с удивлением и некоторым разочарованием убедился: ничего подобного нет. Нет центра, который занимался бы глубинными научными разработками, прогнозами, составлял долгосрочные программы и при этом контролировал бы их реализацию. Наша церковная жизнь строится по принципу “раздражение – реакция”: появилась сиюминутная проблема, стала очевидно-неотвязной – и лишь тогда начинается поиск выхода (чаще – ухода) от нее.

– Но разве чудесные проявления – это не то, что должно интересовать церковь в первую очередь?

– Чудо для религиозного человека в порядке вещей, поэтому и научного центра по “чудоведению” у нас нет. Помните фильм “Тот самый Мюнхгаузен”? Барон составляет распорядок дня: объявить войну Англии, слетать на Луну… Чудеса включены в его повседневный график. Ну вот, таков и распорядок дня религиозного человека: я иду в храм на водосвятный молебен, чтобы получить святую воду, которая будет меня исцелять и защищать, – следовательно, на это чудо у меня предусмотрено полчаса… Так что странным, пугающим и печалящим было бы отсутствие чудес.

– Если Вам будет рассказывать о приходе в Церковь человек, которого поразило произошедшее с ним чудо… Вы поверите?

– Конечно, это возможно. Только теперь я буду просить человека выстроить свою веру на более твердом основании, на слове Божьем, на знании церковного учения, с тем, чтобы новое чудесное потрясение, которое может с ним произойти, не вытолкнуло бы его из Церкви.

– Существуют чудеса, которые казалось бы признаются и наукой: так называемая Туринская Плащаница, сошествие Благодатного Огня. Но есть мнение, что чудо является чудом только тогда, когда не признается наукой.

– Величайшее чудо – это существование мира, существование жизни человека. И существование жизни признается наукой. Но меня всегда смущают регулярно повторяющиеся чудеса.

Когда мне говорят, что всегда вот в этом месте, в это время происходит чудо, я настораживаюсь. Когда мне говорят, что на Пасху всегда солнышко светит или на Благовещение птички гнезда не вьют…

Это меня несколько раз понуждало приглядываться. Пасху 2000-го года я встречал в Праге, так там просто снегопад был, там солнышка совершенно не было видно.

Видите ли, Бог христиан это Бог тактичный: Он не насилует свободу человека. И Господь в Евангелии не чудесами вытягивал веру, но в ответ на веру творил чудеса.

Вы упомянули Туринскую Плащаницу. Это чудо настолько тактичное, что тот, кто желает, видит в нем чудо, тот кто желает, видит подделку. Есть научные доводы и в пользу аутентичности (т.е. я могу признавать плащаницу отпечатком Иисуса из Назарета и в этом не будет ничего погрешающего против научной добросовестности), и в пользу того, что это творение более позднего времени, неизвестно как сделанное.

И у той и у другой точки зрения есть достаточно веские аргументы, доказывающие правоту. В своей несовместимости они оставляют «зазор» для твоего сердца, твоего желания. Что ты желаешь увидеть – тем для тебя это и будет. Если ты хочешь видеть здесь подделку – для тебя это будет не более чем кусочек древней ткани, и тогда твоя душа останется просто в мире вещей. Но если ты желаешь чуда – для тебя это будет чудом, святыней, пятым Евангелием. Тогда ты окажешься в мире, где все осмысленно, в мире знамений.

С Благодатным Огнем то же самое. Кто-то видит в этом «естественное явление», говорит, что «это всё фотовспышки, блики телекамер». А для кого-то это – чудо. Кого-то этот Огонь обжигает, кого-то нет. Это еще зависит от настроя человека. А, значит, и это чудо не навязано человеку. Ему дается право выбирать – принять его или нет.

Кроме того, стоит помнить, что православный при виде чуда скорее смутится. У нас говорят – если тебе показано чудо, то, скорее всего, за твое неверие. Модет быть, вы замечали, что священник на службе держит в руках маленькую «шпаргалку». Это Служебник – книга с теми молитвами, которые должен священник читать вслух или про себя во время Богослужения. Но кроме молитв в эту книгу входит еще и «Известие учительное» – своего рода инструкция для служебного пользования. В этом «Известии» разбираются, в частности случаи, когда на Литургии просиходит что-то непредвиденное. И вот как раз между описанием действий священника в случае попадания в Чашу мухи и замерзания Чаши в нетопленом храме, говорится, что может быть и другое «ЧП»: содержимое Чаши примет вид Младенца, у вина появится привкус крови… Что делать? Бить в колокола, созывать народ и демонстрировать чудо?

«Известие» говорит нечто иное: священник должен отойти от Чаши, приостановить службу и ждать, пока все не примет обычный вид. А залем еще «Известие» и укоряет такого священника: мол, это чудо было дано тебе радим твоего маловерия!

В общем – не надо спешить навстречу чудесам. Как-то раз в Киеве мне предложили съездить в один дом, где, говорят, все иконы, которые туда приносят, начинают мироточить. Я подумал и отказался: ну замироточит там моя иконка, а потом я привезу ей домой и она будет висеть в моей квартире. А зачем? Чтобы дать повод говорить: «в моем доме есть необычная икона, значит, я сам чем-то необычен»? В итоге это приведет к такой серенькой пошлой гордыньке. А мне чего-то этого не хочется.

– Можно ли считать изображение Христа на Туринской плащанице иконой?

– Думаю, что нет. Потому что икона – это не фотография и не картина. Икона не столько воспоминание о прошлом, сколько напоминание о грядущей Славе, о преображенном космосе. Икона являет нам Христа и Его святых как уже причастных Царствию Божию.

Поэтому у церковномыслящих людей есть определённое недовольство официальной иконой блаженной Матроны Московской: она там изображена слепой, с закрытыми глазами. В жизни она и в самом деле была слепа, но икона-то являет нам человека в спасённом состоянии, в том Царстве, где всякая слеза стёрта с лица человека.

Я помню, как был смущён, когда в конце 80-х годов Грузинская церковь канонизировала Илью Чавчавадзе – и он был изображён на иконе в очках. Я понимаю, что в жизни он носил очки. Но вижу здесь противоречие двух канонов: с одной стороны, в Царстве Божием ни костыли, ни вставные челюсти, ни очки неуместны. С другой стороны – лик святого на иконе должен быть узнаваем, и если очки входят в часть узнаваемого образа, то как обойтись без них?

Впрочем, противоречие это не ново. Считается ли лысина физическим недостатком? – Да. Будут ли физические недостатки в Царстве будушего века? – Нет… Но Иоанн Златоуст на иконе представлен с характерной залысиной…

И все же Туринская плащаница ставит еще более сложную проблему. Ведь она являет нам Христа невоскресшего, и в этом богословская невозможность почитания такого изображения. Заметьте, в православной иконографии даже Христос распятый – Победитель смерти. На католическом Распятии тело Христа тяжко провисает, а на православном – Он летит. Поэтому как исторический документ плащаницу можно принимать, хранить и с почтением относиться (тем более, что Туринская плащаница – это наша православная святыня, украденная крестоносцами). Но вот в иконостас – даже домашний – я бы ее не ставил.

– Может ли человек сам создать чудо, породить его своими психологическими усилиями?

– Да, конечно. Человек может убедить себя в том, что он пережил чудесное преображение. Именно это нередко происходило с теми католическими монахинями, о которых я уже упоминал. Кроме того, человек может зазвать к себе в гости «инстанции», творящие чудо. А они опять же очень различны. Что и происходит во всевозможных сектах.

– Среди верующих иногда можно услышать споры, что вот, дескать, существует православные чудеса, а есть католические. Католики не принимают православные чудеса, православные католические. Но разве есть какое-то отличие чудес от чудес?

– Есть промысл Божий над всем человечеством. Я думаю, даже в жизни атеиста есть чудеса, которые он, правда, быстро забывает. Господь посылает дождь и на грешников и на праведников, и забота Божия существует о всех его чадах, даже о тех, кто о Нем не знает.

Но есть чудеса, связанные с видениями. И здесь православный человек должен быть осторожен. У католиков, по-моему, тут меньше осмотрительности. Например, у одной шведской католической святой начала двадцатого века были видения и голоса, которые утверждали, что придет на землю цивилизация любви. И якобы Христос сказал ей: ты знаешь, Я не самореализовался в любви на земле, Меня слишком рано распяли, и Я хочу чтобы до конца мира настало полное царствие любви. И поэтому Я сделаю так, что все в мире объединятся – и христиане и иудеи, и мусульмане и т.д. Будет единая вера, все будут дружить и только потом придет антихрист…

Идеология этой святой теперь лежала в основе идеологии папы Иоанна-Павла II [113]. Но что это были за голоса – никто даже не задумался.

Конечно, и православный может довериться чему не надо. Вопрос в реакции Церкви на эту ошибку. Такие мистические состояния, которые в Православии рассматриваются как неудача, в другой конфессии могут оцениваться как духовная норма, как проявление святости, чуда.

– А что такое говорение на языках?

– У меня до сих пор нет ясного ответа на этот вопрос. Это вне-словесная, аномальная, экстатическая религиозность. У нас сегодня все чинно-типиконно. Но память о молитве без слов, сверхсловесной молитве осталась в Пасхальном каноне: «Пасху празднуем весёлыми ногами».

При серьёзном разговоре на эту тему надо учитывать различие темперамента. У белорусов и русских один темперамент, достаточно спокойный. У молдован или грузин – другой. Это тоже православные народы, но национальный характер у них другой. Русских паломников всегда шокирует в Иерусалиме поведение православных арабов, особенно в Великую Субботу. Они скачут, кричат, орут. Меня же их поведение радует. Я рад, что они умеют радоваться в такой полноте, когда не только сокровенные тайники сердца, но и тело участвует в радости о Христе воскресшем. У христиан до IV века были ритуальные танцы. В эфиопской церкви они сохраняются до сих пор. Да и в Евангелии слово Христа: в минуту гонения за Меня «возрадуйтесь» (Лк. 6,23) по русски переведено смягченно. Буквальный смысл skirtaw – прыгать [114], скакать. Возможно, в этом ряду могла существовать глоссолалия как экстатическая форма выражения своей радости и благоговения перед лицом Бога.

Но надо заметить, что апостол Павел не делает акцента на говорении языками. Перечисляя дары Духа Святого, он не упоминает такого дара. Дары Духа Святого: любовь, радость, мир, долготерпение, а не глоссолалии. Поэтому именно эти дары, а не глоссолалию надо в себе возгревать. И Христос не говорит: «по тому узнают все, что вы мои ученики, если будете вопить, кричать и лаять на непонятном языке». Признаком ученичества Он выставляет любовь.

То, что сегодня творится на собраниях неопятидесятников-харизматов, напоминает не об апостольской Церкви, а о шаманских камланиях. Нам всем известны бабки-целительницы, которые сидят под православными иконами, читают православные молитвы, но при этом по сути колдуют. Христианский антураж и лексикон не гарантируют христианского внутреннего настроя. Вот так и у харизматов. Проповеди и гимны у них христианские, а вот мистический опыт родственен скорее нью-эйджеровским технологиям транса, нежели православной молитве.

В 1998 году я был в Ханты-Мансийске, и работники местного дома культуры были очень обрадованы тем, что в их стенах наконец-то зазвучала православная проповедь. А то все харизматы да баптисты, американцы да корейцы… На радостях они поведали мне такую историю:

Истекло время аренды зала харизматами. Пора расходиться – а у них самый экстаз. Глоссолалия уже позади, теперь они уже покруче «изменяют» состояние своих сознаний. «Техничка» тем не менее начала уборку. И вот проходит она со своей шваброй под сценой (то есть между сценой и залом), а пастор в это время делает пассы в зал: «Примите Духа Святого! Примите мир в Духе Святом!». Сектанты один за другим валятся без сознания (такое состояние называется у них «покой в Духе»). Уборщица оказывается как раз между пастором и залом, не смотрит ни на того ни на другого, а лишь на подметаемый ею пол. И тут вдруг после очередного «пасса» – она и сама падает без сознания. Зал в восторге: «Вот оно, свидетельство истины нашей веры! Напрасно неверы говорят, будто у нас тут самовнушение! Вы же видите – человек не слышал наших проповедей, не молился с нами, а тем не менее оказался доступен действию Духа!». Восторг длился минут пять. А затем уборщица пришла в себя и молвила: «А что, разве у нас сегодня снова Кашпировский?». Просто в прошлый раз в такое же трансовое состояние вводил ее именно сей персонаж…

– Много ли сейчас чудес?

– Меня это даже пугает – так их много. Обилие чудес и в православной церкви, и за ее пределами – мне кажется, в этом есть что-то тревожное. В народе говорят, что во множестве чудеса являются накануне войны или других серьезных испытаний, чтобы таким путем укрепить веру в людях.

– А что касается более осязаемых церковных чудес: мироточения икон, их самообновления – у вас нет подозрения, что часть их инспирирована отнюдь не божественной силой?

– Таких подозрений у меня совершенно нет. Разве что имеет место инспирация не человеком, а некой духовно противоположной силой – то, что на языке православия называется «прелестью», таким магическим очарованием. В ряде случаев такое можно подозревать. Но в любом случае бесовские проделки – это не человеческие подделки.

– Экзорцизм – это вынужденная духовная мера или бизнес?

– Я не думаю, что это бизнес. Экзорцизм – это радостная реальность: Бог и вера могут исцелять. Нужда в экзорцизме – это горькая реальность., Но мода на экзорцизм – это духовная болезнь. Я человек традиции. Я читаю в житиях святых, что святым древности огромного труда стоило одного человека исцелить от одержимости. А когда я вижу, что на отчитку привозят целыми автобусами, то недоверчиво говорю про себя: или наши монахи превзошли Сергия Радонежского или бесы нынче сговорчивее стали.

– Эта демоническая сила может проявлять себя в стенах храма?

– Даже в стенах храма.

– Значит чудо изгнания бесов всамделешнее?

– Сейчас много чудес, связанных с негативом. Отрицательная духовная сила проявляет себя очень ярко, и только у Церкви оказывается средство, чтобы ей противостоять. Скажем, в Магадане религиозное пробуждение началось с того, что в одной квартире обнаружился мощный полтергейст. Вещи буквально летали по комнатам, причем по кривым траекториям, самовозгорались. Ни милиция, ни экстрасенсы ничего поделать не могли, и только, когда приходили православные священники, вся эта катавасия [115] прекращалась. Борьба за квартиру шла около полугода, все это широко освещалось в местной прессе, и в итоге эта история произвела на город большое впечатление.

Впрочем, я, кажется, уже опоздал рассказать один профессиональный анекдот. Представьте: православный миссионер выступает перед университетской аудиторией. И по ходу своего повествования он доходит до той минуты, когда он должен употребить неприличное слово. Он должен беса упомянуть. Поскольку этот миссионер не впервые общается с образованной публикой, он прекрасно понимает, какова будет реакция зала. Ведь наша постсоветская интеллигенция еще слова Бог правильно выговорить не может. Ей чего-нибудь попроще надо: «космическая энергия», «биоэнергоинформационное поле Вселенной» и т. п. [116] А если им еще про беса что-то ввернуть, то тут такой хай поднимется! «Мы-то думали Вы интеллигентный человек! А Вы на самом деле обычный мракобес, реакционер! Про бесов всерьез говорите! Да это же средневековье, инквизиция, охота на ведьм!» И т.д и т.п. Предвидя это, миссионер решает высказать свою мысль на жаргоне интеллигентной аудитории. И говорит: «В эту минуту к человеку обращается мировое трансцендентально-ноуменальное тоталитарно-персонализированное космическое зло…». Тут бес высовывается из под кафедры и спрашивает: «Как, как ты меня назвал?».

Так вот, в Церкви бес – не только персонаж анекдотов или фольклора. Наша практика очного противостояния силам зла прошла через века. По латыни это экзорцизм, по-русски – отчитка бесноватых. Есть поразительный пример из XIX века. Врач, который не склонен верить в религиозные феномены был вынужден засвидетельствовать: “Кликуша безошибочно различала святую воду от простой, как скрыто мы ее ни давали. Каждый раз, когда ей подносили стакан со святой водой, она впадала в припадок, часто прежде, чем попробует ее на вкус. Вода была свежая, крещенская (исследование было произведено в средине января). Наливались обе пробы в одинаковые стаканы в другой комнате и я подносил ей уже готовые пробы. После того, как много раз повторенные опыты дали тот же положительный результат, я смешал обе пробы воды вместе, простую и святую, и налил их поровну в оба стакана. Тогда кликуша стала реагировать на обе пробы припадками. Ни одного раза она не ошиблась в этом распозновании святой воды” [117].

– А сами Вы были свидетелем изгнания бесовских сил?

– Слава Богу, личной нужды ходить на такие службы у меня не было, а ради любопытства идти туда неполезно.

– А проводятся ли беседы с духами, вселившимися в одержимых?

– Некоторыми священниками. Но мне, сказать честно, это не нравится. В Новом Завете мы читаем, что Христос и апостолы избегали принимать любые свидетельства бесовской силы. А сегодня в моде брошюрки о том, как иеромонахи берут интервью у несчастных одержимых людей и у тех сил, которые в них вселились. И даже строят на этом целые богословские концепции. Но это уже не богословие, а «бесословие».

– Для вас это обыкновенное чудо, для светского человека – мистика. А чудес или мистики в нашей жизни многовато.

– Интересно, что многие люди, которые занимались экстрасенсорикой, телекинезом и прочими непознанными явлениями, быстро эволюционировали и приходили к религиозному мировоззрению, начиная осмыслять их с этой точки зрения. Но отчасти в силу своей необразованности давали феноменам хоть и религиозные, но антихристианские истолкования. Церкви ничего не оставалось, как сказать: осторожно, это псевдорелигия! Но можно ли отделить сами феномены от их оккультных, магических интерпретаций? Для такого рода дискуссий и размышлений, на мой взгляд, необходимо было бы создать центр, о котором вы говорите. Пока есть только “Центр св. Иринея Лионского”, который собирает информацию о сектах, а заодно и о деятельности оккультных кружков, которые любят маскироваться под центры исследования необычных явлений.

– Ну, а на бытовом уровне? Скажем, человек столкнулся с полтергейстом у себя в квартире или его одолевает некий призрак? В милицию по понятным причинам обращаться неудобно. Идти в церковь?

– К сожалению, очень многие идут от одного беса к другому: к различным магам, специалистам по снятию порчи и прочим. В этой связи уместно вспомнить слова выдающегося российского демонолога Владимира Ильича Ленина о том, что “синий черт” ничуть не лучше “желтого черта” [118]. Надо, конечно, идти в храм. Долг священника – воспроизвести над одолеваемым странными явлениями человеком молитвы, которые вообще-то уже читались над ним при его крещении. Это таинство начинается с молитв экзорцизма – изгнания бесов. Церковь в своих молитвах обычно обращается к Богу, к людям, но есть уникальная ситуация, когда она обращается к сатане. Священник поворачивается лицом не на восток, а на запад, и велит сатане оставить сие создание Божие. Заклинательные молитвы, впрочем, не обязательно читать в храме – священник может прийти на квартиру.

– Вам доводилось проводить такой обряд?

– Я ведь не священник, поэтому такого рода опыта у меня нет. Но мне приходилось от некоторых священников в разных городах слышать поразительные рассказы о том, что случается в домах. В частности, в тех, где хозяева слишком увлекались оккультными опытами. Например, летают утюги, причем не со стола на пол, а со сложными углами атаки, с резкими поворотами. За ними – ножи, вилки…

– Просто “Федорино горе” какое-то. Вы доверяете этим рассказам?

– Я доверяю не каждому священнику, потому что много лет живу в церкви и знаю, что здесь тоже разные люди встречаются. Но не верить именно этим отцам у меня оснований нет. Рассказывают и сами «пострадавшие». На Украине, под Кривым Рогом, есть городок Зеленодольск. Когда город работал над советскими оборонными заказами, власти построили замечательный детский сад – с бассейном, мозаикой и фресками. Но наступили трудные времена, его закрыли и отдали под офисы. Потом стало чуть лучше, и в конце 90-х годов здание вернули детям. Правда, теперь под школу, потому что в условиях “незалэжности” отчего-то стало мало появляться малышей. Начался учебный год, а спустя несколько месяцев туда приехал я. Прежде чем представить ученикам, директриса завела меня к себе в кабинет, заперла дверь и спросила: “Отец Андрей, что у нас происходит?”. Оказывается, когда школу открыли, пригласили батюшку освятить помещение. “Решили сделать это вечером, чтобы не смущать неверующих. Священник окропил святой водой классы и мой кабинет. Я последняя уходила из школы, проверила сигнализацию. К тому же у нас есть охрана. Утром открываю кабинет – полный погром! Не то чтобы ящики столов вынуты и бумаги перемешаны – вообще все вверх дном и даже люстра сорвана и завязана узлом. При этом окна закрыты и замки целы. Вызванный электрик просто остолбенел: какую же нечеловеческую силу надо приложить, чтобы завязать в узел стальную люстру?!”.

Я в ответ мог предположить только одно: очевидно, люди, которые прежде занимали это помещение, баловались какими-нибудь гороскопами, гаданиями или даже вызыванием духов. Когда священник именем Христовым нечисть изгонял, она, уходя, решила напоследок напакостить.

Это вообще характерно для нашего времени: люди, сначала приобретают негативный религиозный опыт, и лишь затем приползают в храм и просят защиты.

– Раньше такого не было?

– Сегодня отдельные страницы Евангелия читаются совершенно иначе, чем, скажем, сто лет назад. С тогдашними русскими интеллигентами можно было обсуждать евангельскую этику, но как только речь заходила о религиозном подвиге Христа, в частности, о его сражении с бесами и исцелении бесноватых, в ответ морщились: дескать, апостолы просто не поняли, что это была обычная эпилепсия. И вообще, мол, бесовщину следует понимать как символический образ. Ситуация изменилась только сравнительно недавно – когда вчерашние атеисты оказались один на один с антихристианскими проявлениями.

– Почему это произошло?

– История Церкви схожа с историей нашей армии. Та, победив в войне, 50 лет существовала в условиях мира. Нас приучили к миру. Бездействующая армия стала презираема, унижаема. А в итоге армия столь ослабла, что к 1994 г. в ней не нашлось даже одной дивизии, способной воевать в Чечне. Так же и русская церковь выиграла битву с язычеством и создала христианскую цивилизацию, при которой человек чувствовал себя духовно защищенным и не думал о разного рода бесовщине. Раньше защита эта воспринималось как само собой разумеющаяся, как горячая вода в квартире, но на самом деле за ней стоял огромный труд многих священников и монахов. А когда люди перестали задумываться об этом аспекте, они взбунтовались: отстаньте от нас с вашими догмами! Куда хочу, туда лезу. И после разрушения храмов – взрыва этой религиозной защитной стены – все эти духи снова в гости к нам. Зато стало более понятно, что и зачем существует в церкви.

– Хорошо, теперь о связях с загробным миром. Свидетельств общения с усопшими множество. Умершие люди являются родственникам во сне и даже наяву. Это тоже бесовщина?

– Однозначно ответить невозможно. Когда к нам обращаются с подобным вопросом, ответ священника обычно такой: чтобы вы не забывали об ушедших людях, они просят вас о молитвах за них. Ведь нить до конца не разрывается. И еще это некое вразумление родственникам, дабы они, помня о предстоящем исходе из этого мира, восприняли религиозную систему ценностей. Правда, такие явления могут быть и следствием истерического самовнушения, злым розыгрышем, газетной дезинформацией.

– Как быть, если человек пугается происходящих с ним необъяснимых явлений?

– Во-первых, христианская вера освобождает от таких страхов. Я верю в Христа – значит, не верю в сглаз, в порчу, тринадцатую пятницу и черную кошку. Как говорит апостол Павел, если Бог с нами, то кто против нас? В XIX веке святой Феофан Затворник советовал одной девочке, как бороться с греховными мыслями: представь, что на тебя напал громила. Собери силы в кулак, ткни ему в грудь, а когда злодей чуть ослабнет, кричи что есть силы: “Караул, грабят!” [119]. Так и с духовными наваждениями. Оттолкнуть их от себя – и к Господу: “Защити!” Только “кричать” надо на самый верх, “по вертикали”. Тогда мы поймем, почему Христа называют Спасителем. Приемами карате, как это делает Шварценеггер в фильме “Армагеддон”, антихристианскую нечисть не победишь.

Ну и, во-вторых, в доме должна быть святыня.. Церковные свечи, ладан (который можно класть просто на разогретую настольную лампу), святая вода – лучше крещенская. Вообще надо осознать, что граница духовного мира и материального отнюдь не жесткая: материальные предметы могут быть насыщены энергией Духа. Освященные предметы следует содержать так, чтобы они не были поругаемы. То есть на отдельной полке, в отдельном ящике. Ну и надо стараться, чтобы поблизости от святыни не было нечистых предметов. Не надо тащить в дом сатанинскую, оккультную, астрологическую литературу, а уж тем более ею пользоваться.

– Основной источник чудес – Господь Бог. Как церковь различает, что от Бога, а что от нечистого?

– Нам, конечно, недостаточно только зафиксировать, как в Академии наук, чудесное явление. Мы пытаемся понять, что за силы стоят за ним и какое влияние оно оказало на свидетелей. Слушая тех, кто уверяет, что они установили связь с загробным миром, обрели дар пророчества или исцеления, мы прежде всего заглядываем им в глаза. Нечистая душа обязательно будет “фонить”.

И потому наш первый вопрос будет: какой была ваша работа над самим собой, что вы изменили в своей совестной глубине, чтобы обрести новые чудесные свойства? Второй вопрос – последствия. Есть некие духовные болезни, одна из них – гордыня. Если у “контактера” появляются нотки самопревозношения: я такой-сякой, избранный человек шестой расы – это тоже явный сигнал тревоги. Ну и, конечно, учитываем его отношение к церкви.

Здесь некое вкусовое ощущение. По интонации речи, по глазам можно что-то такое отличить, даже по тому, с каким пафосом этот человек будет рассказывать о чуде. Там, где появляется нотка энтузиазма, есть повод для дистанциирования.

– Странно, восточная Церковь считается самой мистичной из всех христианских Церквей, но в тоже время настороженнее всех относится к чудесам.

– Я думаю в глубине своей одно с другим связано. Тот, кто отказывается пить из придорожной лужи, в конце концов, выкапывает колодец с чистой водой.

– Осторожность, рассудительность, трезвость… Неужели для разума есть место в системе церковной веры?

– А для православия вообще никогда не стояла проблема противоречия разума и веры, в отличие от западной философии. Соотношение веры и разума очень точно высказал отец Алексей Мечев, замечательный старец начала века и духовный отец Николая Бердяева. По его слову,ум – это только рабочая лошадка у сердца [120]. А куда она привезет – от сердца зависит. Разум приводит тебя в ту точку, в которой назначаешь ему свидание. Разум ищет и обосновывает, то, что ты прикажешь ему искать. Захочешь ты, к примеру, подбирать аргументы в пользу того, что твоя жена тебе изменяет, очень скоро ты найдешь детальки, подтверждения, и тебе будет казаться, что это так.

Какие к нам приходят информационные потоки и фантазии – не совсем зависит от нас. От нас зависит, что фиксировать из этого потока, что оставить в себе и чему позволить повлиять на мою жизнь. И поэтому я бы сказал так: вера – это волевое знание. Вера – это моя личная реакция на то знание, которое пришло ко мне.

Одно дело знать, что Бог есть. О том, что «что-то там есть», все знают. А как на это реагируют? Никак. Верующий – это тот, кто своей судьбой среагировал на знание о Боге. Мудрый епископ в романе Клиффорда Саймака говорит, что «Вера – весьма разумное основание для поступка» [121]

– Расскажите о том, что следует считать болезнью духа.

– Духовная болезнь – это когда исчезает покаяние: сначала – радость покаяния (в смысле – радостное переживание плодов покаяния), а затем и горечь покаянного труда. Уходит радость молитвы. Появляются ложные псевдодуховные переживания… Одна из причин таких заболеваний – посещение знахарей, экстрасенсов, сект. Об этой опасности мы говорим не потому, что так требуют говоритьь наши книжки. Мы не начетчики. К сожалению, каждый священник из опыта своих прихожан может рассказать десятки и десятки историй о людях, которые пошли такими путями и поломали себе душу.

Одна из болезней духа – это отсутствие у человека трезвости. Я имею в виду трезвую оценку самого себя, мотивов своих действий, окружающих обстоятельств. Это может быть слишком уничиженное сознание ("я – скорпион") или напротив – слишком самопревознесенное ("я – бог"). Следующая духовная болезнь – неумение контролировать себя. Иногда человек живет слишком “вывернуто”, экстравертивно – все, что ему на ум и на сердце пришло, он сразу выплескивает, не утруждая себя контролем. Следующая духовная болезнь – излишняя медитативность – это жизнь в жанре “приди и завладей моей душою”. Любые гости, духи, космические энергии протекайте через меня. Эта болезнь часто бывает у людей творческих. В последние века считается, что муза должна тебя посетить, а ты должен открыться ей, и тогда что-то через тебя скажется. Но под видом музы в тебя может попасть все, что угодно. Мы знаем слишком много случаев, когда талантливые люди кончали очень страшно. Самоубийства, наркотики… Бывало и так, что тем, кто окружали "избранников музы", жилось очень плохо. Кошмаром была жизнь для семей Льва Толстого и Осипа Мандельштама… "Вдохновение" не всегда несет с собой добро. Суть христианского принципа трезвости и целомудрия в том, чтобы ты не был игрушкой в руках посетившего тебя духа.

Что такое целомудрие? Это цельность человека, цельность мудрости. В этом фундаментальное отличие христианской психологии от йоговской, восточной. Восточное сознание предлагает: раскрой свою душу, убери свою личность, излишнюю рефлексию, самоконтроль, слейся с космосом, слейся с миром. Энергии космоса пусть пронзают тебя, а ты не мешай. Эта распахнутость может быть принята только в одном случае. Если стать пантеистом, то есть уверить себя, что в мире есть только одна энергия, которая находится по ту сторону от добра и зла. И с чем бы ты ни встретился – это все равно будет Оно. И в добре и в зле – Оно. И в жизни и в смерти, и в боге и в демоне – Оно, Единое…

Христианский мир гораздо более сложен – есть добро и есть зло, и между ними пропасть. Поэтому если ты снимаешь “стражу” со своего сознания, то совсем необязательно, что первым тебя посетит ангел. Скорее будет наоборот. Поэтому христианин должен жить, руководствуясь заветом Владимира Ильича Ленина – надо почаще спрашивать себя: кому это выгодно?

Когда некий помысел посещает твое сознание, твое сердце, ты его спроси: ты откуда? Знаете, как в народе говорят: справа от меня стоит ангел хранитель, а слева – бес искуситель. И тогда подумай: откуда мне эта мысль явилась – справа или слева? Перед лицом Христа я могу сделать то, что мне пришло в голову сейчас? Христианин подобен оператору за пунктом ПВО. Он сидит перед своим монитором, озирает вверенное ему воздушное пространство, и вдруг появилась какая-то неопознанная цель. Он ей посылает кодированный вопрос – свой или чужой? Если ответа нет, значит, чужой, надо заставить его удалиться. Прилетела к тебе в голову какая-то мысль (например, пойти старушку-процентщицу зарезать), ты спроси ее: откуда ты такая умная пришла ко мне? Если я это сделаю, Христа это обрадует? Или, может быть, обрадует другого персонажа? Дурную мысль нужно гнать без всякого почета. Для этого человеку дано орудие гнева. Гневная эмоция – это богоданный дар, позволяющий защищать душу подобно тому, как система иммунной защиты защищает тело от инфекции. Надо правильно ею пользоваться, чтобы выметать недолжные искушения [122].

Вскоре после моего поступления в семинарию туда приехал один священник, который очень много значил для меня. Приехал, находит меня, гуляем мы с ним по Лавре, и он сразу берет бычка за рога – говорит: ”Знаешь, Андрей, здесь в семинарии есть свои искушения, свои проблемы. Прежде всего, никого не осуждай – своих собратьев, священиков, монахов… Это самый разрушительный грех будет. Ты теперь – человек богословски грамотный, ты знаешь, откуда нашептываются эти помыслы осуждения. Как говорится, – из-за левого плеча. Так вот, если появилась мысль: ой, смотри, что там Ванька делает! – ты посмотри за левое плечо и спроси: а твое какое дело?”

– А чем плоха астрология?

– Сразу скажу, я отнюдь не много размышлял над этой темой. Вообще считаю ее недостойной серьезного размышления. Это же совершенно виртуальная реальность. Никаких объективных наблюдений в астрологии не существует, а есть субъективная – с точки зрения местонахождения наблюдателя – компоновка тех или иных звезд в созвездия

Реально же звезды, которые числятся в одном созвездии, между собой могут находиться на более дальнем расстоянии, чем те. что значатся в разных.

Понятен интерес к астрологии со стороны людей, исповедующих язычество. С их точки зрения, как сказал Аристотель, космос – это город, населенный богами и людьми. Планеты и звезды – это боги. У каждого бога свой характер, свой нрав. Отсюда – представление, что душа, рожденная под определенной звездой, от соответствующего бога наделена какими-то талантами или изъянами. Мировоззрение древних язычников было целостным: они звезды наделяли душами и потому допускали обратное влияние звезд на души людей. Но нынешние обыватели телетрущоб дар логического мышления, увы, давно зарыли на «поле чудес». Спроси их – существует ли бог Марс, и они ответят – «нет!». Спроси их – обладает ли разумом и чувствами планета по имени Марс – и тут они тоже возмутятся. Но при этом они верят во влияние Марса на характер и судьбу землян!

Христианство против астрологии по той причине, что астрология возвещает слишком малое достоинство человека. Увлечение гороскопами было естественно для языческого мира, в котором закон Судьбы (фатума, рока, кармы) возносился над всем сущим, подчиняя себе даже богов. Но христианство принесло в мир весть о свободе человека. На небесах – не слепые законы кармы или астрологии, но Любящий Отец, в воле Которого вся Вселенная и человеческий волос. Человек в любой момент ("во едином часе", как поет одно церковное песнопение) может изменить свою жизнь. Не от звезд зависело покаяние разбойника на кресте, а от подвига его веры. Не гороскоп привел к покаянию Петра или Марию Магдалину, но их любовь ко Христу. И поэтому первая языческая идея, в полемику с которой немедленно вступило молодое христианство – это идея "Судьбы". Вера в гороскопы может вновь парализовывать человеческую волю, сковывать его свободу и чувство собственной ответственности.

Языческие боги – его олицетворение различных стихий. Человек в таком космосе – не более чем песчинка, микрокосмос – маленький мир, помещенный в мир большой.

Но христианство возвестило совершенно иной взгляд на людей. По слову святителя Григория Богослова, человек – это макрокосмос, помещенный в микрокосмос. Большой мир – в мире маленьком.

– По сути, все наоборот?

– Дело в том, что Бог, Которого исповедует христианство, – над-космический. Он дал миру законы, создал их. И потому Сам никакими законами не связан.

И из своего внекосмичного господства Бог дает Свой образ человеку. Поэтому человек хотя и живет в этом мире, но не является пленником мира. Поэтому у христианина нет никакой нужды верить в то, что его судьба, а тем более какие-то нравственные поступки зависят от влияния космических стихий.

При разговоре с экономистами, физиологами, психологами, социологами мы говорим: да, человек может участвовать во взаимосвязях, которые изучают эти специалисты. Но всецело он ими не определяется. И только когда оскотинивается, забывает о своем высшем призвании, в нем начинают действовать законы греха. В том числе и те, которые прописаны в социологии, психологии, психоанализе, физиологии и прочем. Но у человека, как его мыслит христианство, всегда есть возможность возвыситься над этими законами и жить по велению Бога, а не по велению падшего естества.

Но астрология – все-таки не то же самое, что социология или физиология. Это мифология. Поэтому у нас есть причина, чтобы ни пяди земли не отдавать такого рода верованиям. То есть мы не согласимся не только с формулой «звезды правят миром», но и с более мягкими формулировками («звезды подсказывают, звезды влияют…»).

Не будем забывать: мир, культура достаточно органичны. Астрология всегда существовала в теснейшем союзе с различными оккультными воззрениями. И если человек слегка увлекается ею, то потом начинает серьезно загружать свою душу оккультно-языческими мифами. А это уже духовно опасно.

А вообще поражает, что люди сами не слышат, что говорят о себе. Христианство не согласно с астрологией, потому что астрология несет ересь о человеке, ибо слишком низко думает о нем. Встречаются двое. Знакомятся: – Ты кто? – Я Телец. А ты? – Я – Скорпион. Помню, в журнале "Наука и религия' несколько лет назад была опубликована статья под названием "Какое ты дерево?" Честно говоря, я сразу догадался, какое дерево автор.

Удивительно, как глухи бывают люди, вроде бы уже привыкшие бороться за права и достоинство человека! Когда речь идет не о политике, а о мифологической стороне жизни, они вдруг становятся смиренны (недопустимо смиренны!) и уничижают себя до уровня марионеток, которыми управляют какие-то невидимые космические потоки и раскрыв рты слушают, что им там «предсказамус настрадал» [123]!

Астрология нам неинтересна не только по религиозным мотивам, но и по миссионерским. Ведь астрология находится вне науки. А наука для нас – и дитя, и традиционный критик и помощник.

Дитя – потому что именно христианство создало культуру, в которой могла родиться наука. Научная революция – это дитя христианской Европы, а не Саудовской Аравии, Китая или Индии.

Критик – потому что антицерковная пропаганда обвиняет Церковь в антинаучности. Нам уже несколько столетий приходится жить в агрессивной среде, которая ищет любой повод для того, чтобы напасть на Церковь. И одно из любимых копыт, которыми нас лягают, это как раз обвинение в антинаучности.

В этих условиях церковные люди научились оценивать те или иные свои утверждения а соответствии со стандартами научного мышления. Поэтому мы предпочтем быть в союзе с наукой, а не с астрологией.

– Но ведь в Евангелии именно астрологи, волхвы пришли первыми поклониться Христу!

– Церковь помнит о волхвах, пришедших поклониться ко Христу. Но она помнит о том совете, который дал волхвам Господь: «И, получив во сне откровение не возвращаться к Ироду, иным путем отошли в страну свою» (Мф. 2,12). Иной путь был открыт для них после встречи со Спасителем. Иной, отличный от прежнего: указывая волхвам другую дорогу для возвращения домой, Бог тем самым повелевал им оставить дурное ремесло (см. Тертуллиан. Об идолах 9).

Господь приводит астрологов к принятию Евангелия через их же собственную лжемудрость: вы доверяете только знакам небес? вы считаете, что через исследование планетных путей проще понять Бога, чем через голос совести и души? вы считаете, что не в человеке, а в звездном небе Богу подобает проявлять Себя? – Что ж, звезда и приведет вас к Богу, который стал человеком (человеком, а не звездой).

В рождественском тропаре (церковном песнопении) об этом сказано: "В Твоем Рождестве те, кто служат звездам, от звезды научились кланяться Тебе, Солнцу правды". Сама же вифлеемская звезда в церковной традиции обычно понимается как ангел, принявший вид, более понятный для языческих мудрецов.

Пожалуй, в последний раз в священной истории человечества Бог обращается к людям через знамение в небесах, открывая таким образом Свою волю. Затем Христос будет говорить тем, кто в поисках последней истины засматривается на небеса, но не вглядывается в свою душу: "Лицемеры! различать лице неба вы умеете, а знамений времен не можете. Род лукавый и прелюбодейный знамения ищет, и знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы пророка. И, оставив их, отошел" (Мф. 16,3-4).

Отныне лишь один религиозный смысл можно вычитать в небе: тот, что небо не самочинно, что у него есть Творец. "А что же такое этот Бог? Я спросил землю, и она сказала: "это не я", и все, живущее на ней, исповедало то же. Я спросил море, бездны и пресмыкающихся, и они ответили: "мы не бог твой; ищи над нами". Я спросил у веющих ветров, и все воздушное пространство с обитателями своими заговорило: "ошибается Анаксимен: я не бог". Я спрашивал небо, солнце, луну и звезды: "мы не бог, которого ты ищешь", – говорили они. И я сказал всему, что обступает двери плоти моей: "скажите мне о Боге моем – вы ведь не бог, – скажите мне что-нибудь о Нем". И они вскричали громким голосом: "Творец наш, вот кто Он". Мое созерцание было моим вопросом, их ответом – их красота" (Августин).

Итак, книга природы может пытливому уму поведать, что у нее есть Творец. А для распознания воли Творца нужно обращаться к другой Книге. Об этом будут века спустя говорить преемники евангельских волхвов – Галилей и Коперник, Кеплер [124], Ньютон, Ломоносов…

– Социологи отмечают доверие населения к Церкви как институту, но не стремление ориентироваться на ее ценности в личной и общественной жизни. Это так?

– Пожалуй, что так. Вполне обычная потребительская установка. Человек готов потреблять позитивные для него переживания, связанные с Церковью, то есть отметить Рождество, Пасху или при случае потешить самолюбие («я тоже православный»), но не готов на поступки во имя той веры, которую, как ему кажется, он исповедует. Брать что-то из экзотического мира веры, но при условии, что этот мир останется экзотическим, этаким туристическим пирожным. И, конечно, только брать, но ничего не отдавать, ничем своим не поступаться…

Всем понятно, что в Церкви много императивов. А очень не хочется впускать императивы в свою жизнь. Но там, где нет повода к росту, нет усилий, там него и не растет. Потревожить такое болотце значит причинить ему некое неудобство.

И, значит, задача сегодняшнего проповедника и священника – разочаровывать людей. И я разочаровываю, когда говорю некоторым фактическим атеистам или язычникам: не обольщайтесь, у вас нет оснований считать себя христианами. Христианство предполагает то-то и то-то, а в вашей жизни и даже в вашем сознании этого нет. Я не спрашиваю, поститесь ли вы, часто ли ходите в храм… – в эти вопросы я не вмешиваюсь. Но быть христианином – значит соглашаться с хорошо известными и вполне определенными мировоззренческими тезисами («Символ веры»). Если вы их не знаете, или не соглашаетесь с ними, или противоречите им – вы не христианин.

Сегодня, повторю, одна из задач священника – отталкивать людей от Церкви, готовя возвращение «оттолкнутого» с большей степенью осознанности. В советские годы был прав Высоцкий, когда кричал:

Загоняй поколенья в парную

И крещенье принять убеди, -

Лей на нас свою воду святую -

И от варварства освободи

(Баллада о бане)

Но сегодня полезно осаживать человека на самом пороге церковной жизни [125]. Не столько подталкивать к крещению, сколько удерживать от него: Ты всерьез понимаешь, куда ты пришел и зачем? Ты понимаешь, что в твоей жизни должен произойти перелом? Что это нельзя делать между делом? Ты знаешь, как твоя жизнь изменится, если ты станешь христианином? Ты готов вынести эти изменения? Не столько веры надо сегодня требовать от человека, сколько осознанности его веры.

Масса людей приходит: мы креститься хотим. Почему? А нам госпожа Люба сказала, что она нашу карму поправит, если мы окрестимся. Что делать с таким человеком? Крестить? Нет, иди к своей Любе. Или – или. Надо думать. Не просто слепо доверять любым рекламным заверениям любых проповедников, а знать, что в поисках Бога человек может сломать себе душу. Надо помнить технику религиозной безопасности.

Культура сомнения, культура мысли сегодня редка, поскольку современный стиль жизни строится на клиповом восприятии. Новостные и рекламные сюжеты, никак не связанные друг с другом, эстрадные номера, не имеющие общей идеи, телепередачи, взаимно аннигилирующие друг друга… Человеку не дают возможности вдуматься, вчувствоваться. Пестрая телелента несется и несется, зачищая голову и ничего в ней не оставляя… Что ж – тем более надо копить «подкожный жир»: личный опыт и книжные классические знания.

– А в Вашем доме есть оккультная литература?

– Навалом. Как говорится, врага надо знать в лицо.

– Где держите?

– Да весь туалет ею забит.

– Скажите, всем ли надо подавать милостыню?

– При подаче милостыни естественно возникает вопрос: пойдет ли это подаяние не пользу просящему или во вред. Ведь просят и пьяница, копящий на бутылку, и профессиональный попрошайка, и ряженый мошенник, переодевшийся странствующим монахом…

В Евангелии сказано «просящему у тебя дай» (Мф. 5,42). Всякому ли просящему и обо всем ли? Если убийца просит одолжить ему яду, стоит ли ему давать? Но даже и не в столь крайнем случае возникает потребность в рассудительности.

Уже во втором веке в христианских преданиях возникают разномыслия по этому поводу. "Учение двенадцати апостолов" (Дидахе) – текст, быстро утраченный и вновь обретенный только в 19 веке – говорит: "Всякому просящему у тебя давай. Блажен дающий по заповеди, ибо он неповинен. Горе тому, кто берет! Ибо если берет, имея в том нужду, то он неповинен, а не имеющий нужды даст отчет, зачем и на что взял" (Дидахе, 1). Тем не менее, Дидахе призывает все же к некоторой осмотрительности: "Впрочем, об этом сказано еще так: пусть запотеет милостыня твоя в руках твоих, прежде чем ты узнаешь, кому даешь" (там же).

У многих позднейших отцов встречается совет давать без рассуждения: ты дай, а Бог управит.

Логика этой позиции такова: пусть даже я отдал деньги в дурные руки и облагодетельствованный мною человек дурно употребит мою милостыню Например, напьется и пойдет «для добавки» грабить ларек. Но это его грех, а не мой. Если же я ему не дам денег, он может именно поэтому пойти на грабеж. В таком случае моя неотзывчивость может стать побудительной причиной к преступлению. И тогда это уже мой грех…

И все же св. Василий Великий настаивает на рассудительности: "Нужна опытность, чтобы различить истинно нуждающегося от просящего по любостяжательности. И кто дает угнетенному бедностию, тот дает Господу, а кто ссужает всякого мимоходящего, тот бросает псу, который докучает своею безотвязностию, но не возбуждает жалости своею нищетой" [126]. Аналогично и мнение ветхозаветного мудреца: «Давай благочестивому и не помогай грешнику» (Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова 12,4).

Поскольку у святых разные советы – то пусть уж каждый христианин выбирает сам, как ему вести себя.

Я же могу облегчить или затруднить выбор постановкой еще двух ориентировочных вешек.

Первая: можно осмотреться вокруг себя и заметить человека или семью, которым заведомо хуже, тяжелее, чем тебе. И помогать этой семье, причем не разово, а постоянно. Стоит также понять, что нужда бывает не только в еде или платье. Детям и студентам нужны книги, нужна информация, которая отключала бы их от телепопсы и учила бы думать. Так что умный фильм и хорошая книга тоже могут быть милостыней.

Вторая вешка: милостыня должна быть настолько большой, чтобы потом тебя «жаба душила». Если твоя милостыня это всего лишь копеечка, то ты не человека пожалел, а просто свои карманы освободил от лишнего груза и брянчания. Тту нет жертвы, а значит, и любви к просящему. Серьезная милостыня – та, которую ты мог бы истратить на себя В таком случае при ее отдаче «ветхий человек» [127] в тебе начинает ворчать: «Зачем так много! Хватило бы и половины! А мы на эти деньги вот это вот себе бы купили!».

– Что для Вас значит быть православным диаконом, чувствуете ли Вы связь с Богом? Если да, опишите свои ощущения.

– На такие вопросы в православной этике не рекомендуется отвечать. Личный опыт не стоит выносить на публичное созерцание. В сектах – да, у них там любят рассказывать: я был неверующим, я был грешником, даже курил, но когда я принял «харе кришна как своего личного спасителя», с тех пор я больше не грешу, я – святой и даже курить бросил. Такого рода исповеди вызывают у меня нечто среднее между сочувствием и улыбкой.

– Что для Вас Бог, создавший все – некая персона, энергия или еще что-то? Разъясните тоже самое и про Дьявола.

– Это реальности, причем личностные. Как не может быть любви без любящего, так и не может быть ненависти без ненавидящего. После опыта зла, который был в двадцатом веке, особенно в нашей стране – я могу понять человека, который сомневается есть ли Бог на свете, но понять того, кто сомневается в существовании дьявола, мне гораздо сложней.

– Кого можно назвать религиозным человеком?

– Религиозным может считаться человек, который в своей жизни сделал хотя бы один поступок по религиозным соображениям. Не по моральным мотивам, а именно ради Бога. Скажем, стоял на пороге совершения какой-то подлости и остановился только потому, что вспомнил, что Бог этого не велит. Если хотя бы однажды такой поступок был в жизни человека, значит, религиозная тематика вошла в его жизнь.

Православный же человек – это тот, кто судит себя по заповедям Евангелия и церкви. Он, может быть, не всегда их исполняет – наверное, на свете нет ни одного человека, который бы эти заповеди во всех подробностях исполнял бы в каждой жизненной ситуации. Но если человек, согрешив, понимает, что он согрешил, а не оправдывает себя («это, мол, все делают, это нормально, это современно») – вот в этом случае это православный человек. Он смотрит на себя глазами Православия.

– Чем отличается жизнь верующего человека от жизни того, кто по каким-то причинам не нашел пути к Богу?

– Мир, в котором живет верующий человек, отличается от мира неверующего как мир человека, у которого есть цветное видение, от мира человека, видящего все в черно-белых тонах. Все дело в том, что для верующего человека любое событие, происходящее с ним, не равно себе самому. Все, что происходит в его жизни и вокруг него, это некая книга откровений – с осознанным, осмысленным сюжетом. Мир перестает быть случайным награмождением событий, случайной игрой социальных или иных атомов. Сквозь него начинает проглядывать замысел. Замысел, который надо стремиться осознать, понять.

К этому опознанию и стремится верующий человек. Не случайно первая заповедь, которую получил Адам, гласила: "Назови имена животных". Такова вообще задача религии – назвать, наименовать, то есть – очеловечить мир, который встречает человека. Человек очеловечивает мир тем, что видит в нем свои, человеческие смыслы, узнает в нем себя самого, видит свои интересы, дает всему свои имена. Мир перестает быть безымянным, равнодушным, когда в него внесены человеческие ориентиры. И тогда поток жизни, который проносится мимо нас, соотносится с нами. Религия – это дерзкая попытка считать всю Вселенную значимой для человека.

У религиозного человека душа нередко вздрагивает от того, что видит всецелую пронизанность нашей жизни Промыслом – хранящим и предлострегающим. Вот я сейчас читаю книгу Патрика Бьюкенена – соперника Клинтона на президентских выборах 1996 года. Книга честная и трудная – «Смерть Запада». Цифры и факты о вымирании западных стран, о заселении их носителями совсем других цивилизаций… У истоков нынешней демографической катастрофы западных страна (в том числе и России) – разрешение абортов и антидетские пилюли (про революцию в системе ценностей разговор отдельный). Так вот, тот судья, который в 1973 году своим решением легализовал аборты в США, носил фамилию Блэкман («Черный человек». А тот врач, что придумал противозачаточные пилюли, носил фамилию Рок [128].

– Зачем нужно креститься?

– Чтобы умереть. Я считаю, что креститься взрослый человек может только тогда, когда он смертельно надоел самому себе. Крещение – это вопль к Богу: Господи, ну можно я стану другим, я устал от себя самого. Дай мне возможность быть другим.

В 70-е советские годы одна девушка так объясняла свое обращение к вере:

Она была на чьей-то деньрожденной вечеринке. За столом оказалась неизвестная ей сверстница. Все было обычно. Но когда кто-то мимоходом упомянул о религии (что-то такое пошутил на религиозную тему), то реакция незнакомки оказалась очевидно и разительно отличной от реакции остальных участников застолья. Всем стало понятно, что это религиозный человек. Девушке задали прямой вопрос, и она просто и прямо ответила «Да». Секунда неловкого молчанья, и быстрая смена темы разговора. Для приличия на прощанье поменялись телефонами… Но ночь для неверующей комсомолки оказалась бессонной. Ее мучала мысль: «Если ты не позвонишь сейчас этой своей новой знакомой, то в твоей жизни уже больше ничего никогда не произойдет!».

Сегодняшнему молодому человеку такая мысль может показаться более чем странной. Но для «эпохи застоя» она была очень точна. Тогда советский человек жил строго по расписанию. Жизнь просматривалась вся, вплоть до могилы: когда ты окончишь университет – куда тебя распределят – какая у тебя будет зарплата через 5 лет – какая у тебя будет квартира через 15 лет – какой медалью тебя наградят в 55 лет – какой будет твоя пенсия – на каком кладбище тебя похоронят… Все было ясно в плановой экономике… И от этой распланированной ясности девчонке стало тошно, она захотела впустить в свою жизнь что-то новое. И среди ночи она позвонила своей странной знакомой. И через полгода крестилась сама…

Крещение – это смерть во Христе и воскресение в Нём. У язычников есть идея переселения душ, когда душа переселяется в разные тела. В Православии наоборот – в одном и том же теле может жить много душ. У Николая Гумилева есть замечательные строки:

Только змеи сбрасывают кожу,

Мы меняем души, не тела.

Крещение – это покаянное обновление, покаянный кризис, когда человек износил свою прежнюю душу и мечтает о том, чтобы Господь даровал ему обновлённую совесть. В церковнославянском переводе послания апостола Петра так говорится: «Крещение же есть испрошение у Бога совести благи». Заметьте, не обещание Богу доброй совести, а испрошение у Бога «совести благи». С точки зрения протестантов – это я Богу обещаю: «я перед лицом своих товарищей обещаю и клянусь жить, учиться и бороться, как завещал великий» Христос (клятва юного христианина). А в церковнославянском переводе и в греческом оригинале смысл другой – это я прошу у Бога, чтобы Он дал мне новую совесть. Но человек, который ещё не начал тяготиться самим собой, которому и со своей старой совестью хорошо, никогда не поймёт, от чего спасает Евангелие.

– Если младенец был крещен в православной вере, а в юношеском возрасте его перекрестили в протестанты, – какое крещение будет действительным?

– Православное крещение не смывается. Если этот человек разберется в себе и когда-нибудь придет в Православие, перекрещивать его не будут.

–  Спасение предначертано или у человека есть право выбора?

– Есть, есть у человека право выбора. А вот чего у нас нет – так это теоретической схемы, позволяющей совместить Божественное всезнание с нашей свободой. Мы не сможем такую теорию создать. Ты никогда не составишь истинное представление о своем доме, если однажды не выйдешь из него и не посмотришь на него со стороны. Вот и мы поймем наш дом, только когда выйдем из нашего космоса, в котором настоящее и будущее существуют порознь.

Так что мы знаем, что наше мировоззрение противоречиво, но оно нам нравится именно таким. Все в нашей жизни – даже падение волоса с головы – зависит от Бога, и все зависит от нас, так что именно я несу ответственность за свою жизнь. Оба этих христианских догмата нашли свое отражение в песнях Вячеслава Бутусова. Догмат о Боге как Вседержителе у него звучит так: «С неба падает снег – значит, Небу так надо». Догмат о нашей свободе в бутусовской формулировке гласит: «Твоя голова всегда в ответе за то, куда сядет твой зад».

Но на уровне практики ответ есть. Его сформулировал Фома Аквинский: мы должны молиться так, как если бы всё зависело только от Бога, а работать мы должны так, как если бы всё зависело только от нас. Христианин должен уметь работать с противоречиями.

Надо заметить, что это не признак идиотизма. Замеченное и осознанное противоречие – это признак высокой культуры мышления. Я знаю, что верно это; знаю же, что верно другое; и знаю, что первое и второе противоречат друг другу. Но еще я знаю, что другой модели, которая помогла бы сохранить все многообразие известных фактов и непротиворечиво их все (все – без цензуры!) объяснить, пока еще нет. Что в такой ситуации делать? Хотелось бы жить в трехэтажном особняке, но раз это невозможно, то надо поддерживать в порядке и свою обычную блочно-панельную малометражку.

В современной физике тоже есть нескрываемые противоречия, о которых знает каждый физик. Например, теория корпускулярно-волнового дуализма. Верно и то, что свет есть волна, и то, что свет состоит из частиц. Как это совместить? Надо признать и то и другое. Христианство давно научилось работать с этой логической моделью. Оно состоит из противоречий, которые соединены благодатью. Надо уметь принять их во всей полноте. Нельзя сказать, что я на 80% свободен, а на 20% зависим от Бога. Ничего подобного: я на 100% свободен и я на 100% завишу от Бога. И Христос на 100% Бог и на 100% Человек, а не так – частичка того, частичка другого.

– Вы знаете, конечно, о двух взаимоисключающих подходах к вере: можно соблюдать все обряды (и на этом основании, мне кажется, высокомерно презирать всех, кто их игнорирует) – а можно попросту верить, не утруждая себя постами. Вам какой путь ближе?

– А знаете, на обоих можно с равной легкостью потерпеть сокрушительное поражение. Можно поститься, молиться и не приблизиться к Богу. А можно всю жизнь игнорировать обряды – и точно так же к Нему не подойти.

Если же говорить о постах – то опасен не пост. Опасно – когда кроме поста в жизни религиозного человека ничего нет. Любви к людям, например.

В общем – прежде чем обожиться, надо очеловечиться. А мы и от этого очень далеки. Слишком часто неофит жаждет немедленно взойти на высоты исихазма, проявляя сплошь и рядом поразительную душевную глухоту в быту…

– Объясните мне, Бога ради, что такое исихазм. Я слышал столько разных объяснений, что голова пухнет. Просто скажите, как на лекции.

– Исихазм – по-гречески “молчание”, высшая форма молитвенного сосредоточения. Когда молитву творишь не устами, а сердцем, и она творится в тебе непрерывно. Специально этим словом называют монашеское движение XIV-XV веков. Одна из интереснейших черт этого движения в том, что исихастская партия не чуждалась и политики – именно исихасты настояли на том, чтобы Константинополь увидел центр общерусской церковно-национальной жизни в Москве, а не в Вильнюсе… Так что Москва стала столицей России не без участия исихастов. Тем, кто склонен путать Церковь с этнографическим центром, будет небезынтересно также узнать, что константинопольский патриарх Филофей, который и «продавил» это решение об официальном признании Москвы преемницей Киева как общерусской столицы, был этническим евреем… [129]

– Зачем священники носят бороды?

– Меня удивляет этот вопрос. Если бы мы с вами сидели где-нибудь в Египте, там его можно было бы обсуждать. Но в нашем северном климате отказываться от лишнего шарфа? Зачем?

Но я не буду защищать бороды. По той причине, что эта традиция не церковная, а национальная. Посмотрите на древние античные скульптуры и портреты: греки – язычники-философы – всегда с бородой, римские патриции всегда «босолицые». Так что эта традиция нерелигиозная, культурная. И соответственно христианство не стало её менять, ни в одном случае, ни в другом, оставив и греков и римлян с их эстетическими привычками.

Потом, правда, на Руси появилось более искусное объяснение: мы не бреем бород, подобно библейским назореям. Однако, по назорейским обетам не только бритва не должна была касаться их головы, но и вино не должно было касаться их уст. У нас же очень странное назорейство: брад мы не бреем, но от вина не отказываемся. Поэтому я не отношусь всерьёз к такому объяснению нашего «длиннобрадия».

– Священники говорят: надо чаще бывать в храме. А если я не имею такой возможности? Достаточно ли домашней веры?

– В храм мы идем для того, чтобы стать христианами. Ведь христианином человек становится не тогда, когда читает книгу о Христе и даже не тогда, когда молится. А тогда, когда он воспринимает то, что Бог передает ему. Потому что христианство – единственная религия в мире, которая говорит не о том, какие жертвы люди должны приносить богам, но о том, какую жертву Бог приносит людям. Поэтому я иду в храм, чтобы принять Его жертву мне, Его плоть и кровь, которые Он дает мне. Если человек живет вне литургической жизни, его душа потихоньку начинает дичать. Точнее, дух – потому что душу еще можно кормить книгами, интернетом, еще чем-то. Но дух без Духа – дичает. Как если бы человек, живя вдали от булочной, читал бы книги по хлебопекарному делу, но сам к хлебу не прикасался бы.

– А если душа не лежит к храму? Священник не устраивает?

– Для москвича этот вопрос решается легко: в столице больше восьмисот священников. Достаточно легко можно выбрать священника по душе, по созвучию ваших душ. Но, кстати, чем меньше по-человечески приятен священник, тем на самом деле больше духовное содержание моей исповеди. Это исповедь Всевышнему, а не священнику. Кроме того, следует помнить то, что священник говорит о себе на исповеди: я только свидетель, а человек приходит к Богу.

В покаянии я, как занозу, вытаскиваю из себя свое прошлое. Ведь об одном и том же эпизоде можно рассказывать по-разному. Можно хвастаться: мужики, я вчера с такой бабой вечер провел! Да, как и на исповеди, это будет рассказ о реальном событии, но оценка-то его будет скорее восторженная, чем покаянная. Это не исповедь. А если человек о том же событии рассказывает в покаянии, то, значит, он хочет, чтобы этот вечер греха был стерт из его жизни. Он уже стыдится этого поступка, считает, что в ту минуту он не был собой настоящим. Так вот, когда происходит такой расслоение личности – «я тогдашний» и «я настоящий» – тогда человеку предлагается: расскажи об этом поступке в присутствии другого. Наличие другого человека на исповеди перед Богом – критерий, который показывает, насколько серьезно отчуждение человека от отторгаемого им его прошлого.

– Иногда, когда приходишь в церковь, то чувствуешь, что здесь свято. А иногда такого чувства нет. От чего это зависит? От личного фактора священника?

– Этого я не знаю. Обычно в таких случаях говорю: «А в каком кармане у вас лежит харизмометр?»

– Может ли священник нарушить ауру?

– Это уже из области оккультизма.

– Чушь собачья?

– Лучше сказать «шамбалическая».

– Божья кара.

– Бог не мстит – Бог наказует. А наказание – это от славянского слова «наказ», то есть урок. Некая педагогическая мера. И то, что мы называем карой,может быть следствием ошибок, которые мы сами допустили. Ведь когда мать говорит малышу: не тронь утюг! – а малыш прикасается и получает ожог, травма возникает не потому, что мать мстит ребенку, а вследствие того, что он нарушил некую заповедь. Но главное – очень часто боли и радости приходят к нам не из нашего прошлого, а из будущего. Потому что Бог – Он педагог и иногда предостерегает нас от будущего, к которому мы несемся на всех парах. Промысл Божий как бы ставит нам подножку, чтобы мы упали раньше, чем свалимся в ту волчью яму, которую мы еще не видим, но которая ждет нас в конце пути. Пусть будет разбита коленка, зато сохраним целой голову.

Впрочем, порой боль приходит, чтобы очеловечить нас, чтобы в ее горниле мы подросли.

– У меня сгорел монитор. Наказание?

– Спросите не меня, а себя самого. Наказание это свыше или нет, можете знать только вы сами, зная свои предшествующие событию поступки.

– А вы знаете наказанного Богом человека?

– Мне кажется, классический случай такого наказания – судьба Никиты Хрущева. Знаменитый пленум ЦК КПСС, снявший его с должности, состоялся в день празднования Покрова Божьей Матери. Это типично, исключительно русский праздник, незнакомый другим православным Церквям. Хрущев, самый рьяный гонитель русской церкви, был снят по промыслу Божьему именно в такой день [130].

– В последнее время очень часто приходится сталкиваться с одинаковой, почти стандартной реакцией современного человека на несчастье. Когда случается большое горе, человек спрашивает: ну и где же Ты был, Господи? И приходит к выводу, что Бога вообще нет. Можно ли чем-то объяснить такой общий поворот мысли? Можно ли донести до человека, что одно из другого не следует?

– Христианину легче отвечать на этот вопрос. Если человек из глубины горя спрашивает – где же Ты был, Господи? – для христианина ответ очевиден: в бездне страдания Он был прежде тебя. Тебя еще не было, а Он уже был на голгофском кресте.

Сложнее отвечать человеку другой религиозной традиции, если она не признает за Богом права испытывать человеческую боль и сострадание.

В целом такого рода разборки – это свидетельство слабости характера человека. Это желание переложить с себя на кого-то ответственность за свою судьбу. В этом смысле замечательна этика «Властелина колец» Толкиена. Не столько фильма, сколько книги. Прочитав ее, я понял, что я хоббит до глубины души. У Толкиена Бог явно не проявляется, Он остается неназванным. Его Промысл действует, но при этом не вешает на себя ярлык: внимание, тут на сцену выхожу Я, Промысл Божий. Герои сказки не опускают руки в потерях и неудачах, и именно поэтому в конце концов оказывается, что даже неудачи оборачиваются к пользе.

– А что Вы думаете о фильме «Властелин колец»? Христианский он, антихристианский, стоит его смотреть, не стоит?

– В фильме меньше христианских помет, чем в книге. Например, в книге Толкиен точно называет дату уничтожения Кольца Всевластия и падения власти Саурона: 25 марта. Это день Благовещения. А в той традиции раннего английского Средневековья, к которой обращен Толкиен, это еще и день Пасхи. Благовещение – день доброй вести, начала Нового Завета. Пасха – это само событие Избавления. В книге 25 марта начинается новая эпоха, Эпоха Людей. В фильме ничего подобного найти нельзя.

В фильме не найти размышлений Толкиена о различных вариантах посмертия: гномы перевоплощаются, эльфы бессмертны. А что касается людей, то о их посмертной судьбе эльфы ничего не знают: Илуватар (Бог-Творец у Толкиена) уготовал им нечто радостно-непонятное. Тот, кто знает историю христианства, догадается, что речь идет о надежде на телесное воскресение: та черта апостольской проповеди, что более всего шокировала язычников… Вообще же наиболее дивное и полное описание Толкиеном человеческого посмертия можно найти в его рассказе «Лист Ниггла».

– А разве нет в тексте такого, что смерть была дана в наказание за поклонение Морготу – Сатане?

– Да, в Сильмариллионе это есть, Сильмариллион религиозен с самого начала. Я бы вообще рекомендовал читать эту книгу параллельно с первыми главами Бытия: сотворение мира, создание человека, грехопадение. Если вы ищете перевод библейского сказания на язык современной поэзии, то лучше Толкиена это не сделал никто. Ближайший аналог – это песнь Аслана, творящего мир, в «Хрониках Нарнии» толкиновского друга Клайва Льюиса.

Но во «Властелине Колец» герои подчеркнуто нерелигиозны. Толкиен в своих письмах и беседах с друзьями это подчеркивал: в его мире никто не молится и не приносит жертвы, не потому, что они атеисты, а в силу некоей религиозной целомудренности. «Властелин Колец» – это мир до эпохи людей, до Библейского откровения. А, следовательно, без истинного богопознания. Где нет Библии – нет Божьего откровения о Самом Себе, а без этого человек будет впадать в ошибки и становиться язычником. Толкиен и говорит: я слишком люблю своих хоббитов, чтобы делать их язычниками.

Поэтому у него Богу никто не молится и храмы не строит, за одним исключением (в «Сильмариллионе») – когда Саурон, захватив духовную власть над островом Нуменор, пробует ввести культ себя самого и строит храм своего имени. Гнев Илуватара уничтожает этот остров.

Меня поразило, что некоторые из православных читателей «Властелина Колец» не смогли этих вещей заметить и понять. В альманахе Одесской семинарии был издан достаточно неприличный текст, где сказано, что раз у Толкиена ничего про Бога не говорится, то, значит, он создал «безбожный мир, который живёт сам по себе». Мне кажется, это откровенное издевательство над текстом. Именно незримый Илуватар направляет события к неожиданному исходу: предатель предает то зло, которому служит, и в итоге именно слабый хоббит с помощью недодушенного им Горлума уничтожает могущество тьмы.

– А почему общество толкиенистов настолько антихристианское?

– Это моя вина. Моя вина в том, что я знал, что Толкиен христианский писатель, а потому и не обращал внимания на эту книгу. Я был уверен, что с этой стороны проблем не возникнет, и все откладывал личное знакомство с ней. Кроме того, я полагал, что кто-то другой из церковных публицистов обратится к этой благодатной и благодарной теме и даст богословские пояснения к «ВК». Но молчание затянулось. А ведь любое поле без обработки дичает. Это и случилось и с русским Толкиеном. К тому же нашлись и мерзавцы типа Ника Перумова, которые уже совершенно сознательно стали сатанизировать мир Толкиена. Паганизация ВК была почти неизбежна и по той причине, что наши советские подростки были не в состоянии увидеть в текстах Толкиена библейские намеки. Ведь у них не было Закона Божьего в школе. И то, что было понятно Гарри Поттеру, стало совершенно непонятно Тане Гроттер.

– А в тексте самого Толкиена есть ли какие-то основания для подобного прочтения? Ведь в самой толкиенистской тусовке, среди людей, кто занимается этим всерьез, процветают язычество, магизм, практикуются походы в астрал, вера в иные миры и путешествия по ним…

– Во всех движениях, относящихся к Нью Эйдж, есть некая общая логика. Современный человек очень ценит свою независимость и свою свободу. При этом он понимает, что жизнь нельзя сводить к тусовке, что в ней должна быть некая религиозная составляющая. Но если он входит в какую-то религиозную традицию, то он входит в мир, сформировавшийся без него и до него, а, значит, он должен будет себя подгонять под те формы жизни и мысли, которые есть в этой традиции. Далеко не всем это нравится. Чтобы этого избежать – можно создать собственную религию для самого себя. Но в этом случае проявится другая проблема: религия, созданная для себя, не дает тебе власти над другими. Ты становишься властелином необитаемой планеты, и некому восхвалять твою мудрость и величие. Итак, в живой традиционной религии есть много людей, но нет места для твоих амбиций, а в религии имени себя не к кому свои амбиции прилагать, поскольку есть ты здесь во всей неущемленности своих хотелок, но больше нет никого.

Но выход есть: подобрать громкий, но мертвый брэнд. Для обретения власти идеально подходит религия фиктивная или бесписьменная. И поэтому возрождают всюду реанимируют якобы древнерусские культы или древнескандинавские: все, что не оставило после себя текстов. И еще это должна быть мертвая религия, та, у которой сейчас нет центров и нет живых носителей, которые могут ограничивать свободу самозваных жрецов.

Фиктивная же религия – это обращение к чисто литературным памятникам с тем, чтобы заявить: это больше чем сказка, это эзотерическое мистическое послание, и именно у меня есть ключ, чтобы эту сказку, этот роман, который вам так нравится, прочитать в духовном смысле. Уже есть секта, для которой священным писанием являются сказки Бажова. Встречались мне и эзотерические толкования Колобка. Ну, а Толкиен и сам не скрывает своей религиозности.

– А реально ли найти общий христианский язык с толкиенистами? С людьми, привыкшими отвергать христианство, шастать по астралам и верить в свои прошлые жизни в мире Толкиена?

– Конечно. На одной молодежной конференции я знал, что в зал приглашены толкинисты. Поэтому я начал с вопросов к ним: «Орки тут есть? Нет? А тролли? И назгулов нет?… Ну, тогда нам, хоббитам, ничего не угрожает!». И разговор пошел хорошо. Но и помимо прямых наших контактов – рано или поздно человек начнет понимать, что в затянувшейся игре роли радикально меняются и играют на самом деле им. Как только он поймет, что его сознание может однажды навсегда остаться в этих мирах, по которым он привык путешествовать, он будет искать способ защитить себя. Не потерять то, что полюбил в своих играх, но и не порвать с миром людей. Это значит, что пора брать уроки по обратному переводу со средиземноморского на христианский: Илуватар – это значит Бог.

– В декабре выходит на экраны первый фильм из цикла «Хроники Нарнии» Льюиса, есть ли у Вас какие-то прогнозы?

– Подозреваю, что линия будет все та же: откровенно христианские моменты будут тушироваться. Уж сколько вышло голливудских поделок о Чаше Грааля, где умудрились даже не упомянуть имя Христа.

– И все же – что лучше: показать детям фильм «Властелин Колец» или «Гарри Поттер», дать почитать соответствующую книжку или почитать наши русские народные сказки?

– А что общего у русских сказок и детей? Народные сказки в их оригинальном виде слушались всей семьей. Отдельной детской комнаты в русской избе не было, как не было и отдельной детской литературы. Взрослые рассказывали сказки про себя и для себя. Когда Афанасьев в конце 19 века стал эти сказки записывать, то оказалось, что это малоцензурное чтение. Их стали перелагать для детей уже в советские годы. Цензура превратила их в сказки для очень определенной возрастной группы, для дошкольников. «Гарри Поттер» – это сказка, обращенная к подросткам, а ВК – это сказка для юношества. Так что сравнивать их – все равно, что видеть в детской педальной машине конкурента компьютеру.

– А есть ли в наших сказках христианское ядро?

– Адаптировали сказки советские издательства, поэтому про христианское ядро там говорить не приходится. Если же брать не адаптированные сказки, афанасьевские, то надо сказать, что это энциклопедия жизни народа, поэтому там есть все. Там есть сюжеты вполне христианские, но есть и вопиюще антихристианские, есть и такие, какие просто по ту сторону добра и зла. В одной из сказок Иванушка-дурачок начинает торговать трупом своей матери – чего уж тут христианского!

Если же провести анализ и поглядеть, какие качества пользуются наибольшим одобрением в русских сказках, то получится, что в этих сказках больше всего воспевается лукавство. Воровство, мелкое мошенничество… Удачливых победителей в них не судят.

Впрочем, если брать неотрецензированную версию Курочки Рябы, то, на мой взгляд, это вполне христианская сказка. Все мы знаем начало: яичко разбилось, дед плачет, баба плачет. А вот концовка: на шум прибегает жена церковного пономаря, ей рассказали, что случилось, она в слезы. Прибежала домой, рассказала мужу, муж зарыдал и в ярости порвал все церковные книги. На шум прибежала жена дьякона, ей рассказали, она зарыдала и побежала домой, рассказала мужу, муж в ярости и отчаянии сжег все иконы в храме. На шум прибегает попадья, спрашивает, что случилось, ей рассказывают, она в слезы, бежит домой, рассказывает мужу, муж бежит в храм и все колокола перебил.

Почему я говорю, что эта сказка христианская? Потому что она комическая, а комичность достигается за счет абсолютной неадекватности поведения персонажей. Русское духовенство в сознании русского народа воспринимается как эталон здравомыслия, и поэтому именно его неадекватное поведение воспринимается как повод для смеха.

– А про простое яичко в оригинале есть?

– В афанасьевском варианте нет. Но в разных селах рассказывается по-разному…

– А есть ли сказки с ясно выраженной христианской идеей?

Да. Например, сказка о попе и работнике его Балде. Это чистое обличение фарисейства и гордыни. Обращение работника к чертям, конечно, не есть хорошо, но обличение лицемерия и гордыни работодателя – важнее.

– А есть ли антихристианский момент в Гарри Поттере?

– Нет, я такого не вижу. Главная идея книги – идея жертвы. Подставь под удар себя ради спасения другого. Особенно ярко вы увидете это в шестой книге… Надо не просто ослепнуть, а выскоблить себе глазные ямы, чтобы не увидеть здесь евангельской темы.

– За что же ГП так достается от православной критики?

– За то, что дети в этой сказке учатся на волшебников. Но когда взрослый человек перестает воспринимать детскую сказку как сказку, это само по себе катастрофа. Православные критики не умеют читать сказки. Но перегибы бывают и с другой стороны: когда серьезно-рерихнутые дяди и тети приходят и начинают говорить: вот, малыш, а теперь попробуй изучить магию и астрологию по настоящему. Роулинг высмеивает «мабам ваблатски», но в нарушение авторской воли, ее собственную сказку наследники Блаватской пробуют превратить в мостик, ведущий к не-сказочной магии…

– Так подводя итог, что безопаснее, что полезнее читать ребенку-подростку? Толкиена, Роулинг или наши сказки – из тех, которые можно читать?

– Джека Лондона пусть читает! Вообще, читать Властелина Колец раньше шестнадцати лет вредно. А еще лучше перед этим получить два высших образования – богословское и религиоведческое…

– Достаточно ли сегодня иметь те древние 10 заповедей?

– Вполне достаточно. Все нынешние грехи укладываются в них.

– А если человек соблюдает, образно говоря, 90 процентов заповедей, нарушая только одну – спит с чужой женой? Он грешник или больше праведник?

– Это все равно что человек с больной печенью говорит: в целом я здоров. Хорошая у него жизнь? «Больная печень» ему все равно воздаст…

– Но ведь по неофициальной статистике чуть ли не у каждого второго есть любовник или любовница. Получается, что эти люди потеряны для церкви?

– Здесь важно раскаяние: осознает, что живет в грехе, – уже хорошо. Значит, не безнадежен. Покаянная самооценка человека важнее греха.

– Но далекие от церкви люди полагают, если они не убивают, не прелюбодействуют, не крадут, то и не грешат. Что же такое грех с Вашей точки зрения?

– В церковном понимании грех – это рана, которую человек наносит своей душе. Сразу признаюсь, всех моих научных и богословских знаний не хватит, чтобы определить, что такое душа, поэтому позволю себе сказать о ней по-детски: душа, это то, что болит у человека, когда все тело здорово.

Человек понимает, что у него есть сердце, печень, желудок, когда они начинают болеть. Я когда начинаю разговор с детьми на эту тему, порой спрашиваю у них: «Встань, пожалуйста, и покажи – где у тебя находится печень». Ребенок, конечно, показывает на живот… А я ему говорю: «Ответ неправильный. Садись, пять. Да, пять. Это же ведь очень здорово, что ты не знаешь, где у тебя печень! Значит, ты здоров! Дай Бог, чтобы как можно дольше ты оставался в таком счастливом неведении!». Пока боли нет – нет и ощущения локализации органа. В детстве и юности для всей требухи есть одно название: «живот». А к 50-ти годам начинаешь отличать почки от надпочечников… А уж раз болит – значит, существует!

Вот так же – если, просыпаясь ночью от боли, ты осознаешь, что болит у тебя не сердце, не желудок, не суставы, а… душа, – то начинаешь понимать, что есть у тебя и такой орган. И пока человек не обретет опыт душевной боли, он и не знает, что у него есть душа. Есть печальное наблюдение медиков: у каждого человеческого органа обязательно должна быть своя болезнь. Если же у нас есть душа, у нее тоже должны быть свои болячки.

Поэтому так же, как мы заботимся о здоровье и чистоте своего тела, соблюдаем правила личной гигиены, санитарии, не едим, что попало, не подбираем то, что валяется на обочинах, не пьем из дорожных луж, надо следить и за чистотой своей души: не пускать в сознание мусор, доносящийся из эфира или с экрана телевизора. Не покупать каждую газетенку или журнальчик, пусть даже самые цветастые и привлекательные, не верить сплетням…

Если человек эти простые правила не соблюдает, то в его душе начинается процесс, подобный раковому. Раковые клетки – это слишком здоровые клетки, не умеющие умирать: они бесконечно пухнут, делятся, порождая себе подобные, не умея уступать право на существование клеткам другого типа соседним. А ведь только в слаженности всех систем сохраняется целостность организма. Так в оркестре каждый музыкант на своем месте: кто-то играет на скрипке, кто-то – на габое, а есть человек, который бьет в тарелки. Но если «тарелочник» начнет делать это слишком часто, заглушая остальные инструменты, что получится? Какофония. Так и в теле человека. Когда какие-то клетки начинают слишком поддерживать свою «партию», возникает рак. Так же и в душе человека: когда какая-то, сама по себе нормальная человеческая потребность, желание, начинает распухать, вытесняя, заслоняя все остальное, собственно человеческое, тогда рождается грех.

В сознании неверующих, не церковных людей слово «грех» слишком прямолинейно ассоциируется сегодня с блудом, сексуальной областью жизни человека. Был даже такой случай. Накануне Великого поста в Прощеное воскресенье батюшка обратился к пастве: «Давайте простим друг друга и меня простите: я тоже человек и тоже грешен». Через несколько дней батюшка заметил, что прихожане на него косо смотрят. Удивился: во время поста люди становятся друг другу ближе, а здесь наоборот. Через верных прихожан он выяснил, в чем дело. Оказалось, пошел слух, что у него есть любовница. Священник удивился – откуда взялась такая сплетня. А ему говорят: «Да Вы сами вышли в Прощеное воскресение и честно признались в том, что согрешили…».

Грех – это все, что вредит человеческому, духовному росту. Это зависть и самовлюбленность, отчаяние и осуждение других людей, пристрастие к деньгам и леность…

– Я слышал, что убийство человека - не самый страшный грех. Почему?

– Есть разные виды грехов: против себя самого, против Бога и против ближнего. Вообще-то любой грех содержит в себе все три яда, но в разных пропорциях. Человек, убивая другого человека, несомненно грешит против ближнего своего. Этот грех сугубо страшен потому, что его последствия необратимы. Здесь и грех против Бога: человек, убивая другого человека, забывает о Боге, даже если он верующий. Есть тут и грех против себя самого.

В двух последних компонентах человек в будущем может кое-что изменить. Конечно, убийца не воскресит убитого, но может сам стать другим. Каким бы страшным ни было убийство, для убийцы всегда остается возможность перемениться.

Был такой светлый человек в советские времена, ныне покойный, Глеб Каледа. Доктор геолого-минералогических наук в миру и тайный священник, на квартире у которого был храм. Уже в 90-е годы он первым начал ходить в тюрьмы исповедовать приговоренных к смерти. Отец Глеб однажды сказал, что когда впервые шел к ним, думал, что, да, конечно, за преступлением должна последовать расплата, смертная казнь. Но когда он начал слушать исповеди этих людей, понял, что убивая их, мы делаем нечто страшное. Мы убиваем невинных. И дело тут не в в возможной судебной ошибке, а в том, что на казнь приводится уже совершенно другой человек, изменившийся за годы, проведенные им в ежедневном ожидании исполнения приговора. По сути, у него только паспортное тождество с убийцей, когда-то совершившим преступление.

Грех же более тяжкий, чем убийство – это отчаяние. Потому что отчаявшийся человек уже не может быть творцом своего будущего. Отчаяние, как фиксатор, удерживающий руки и ноги и мешающий выбраться из пропасти, в которую человек попал. Это – самый страшный грех, который совмещает убийство и самоубийство.

–  А зависть, равнодушие, гордыня?

– Это тоже очень неприятные вещи, очень больно ранят, но их, как занозы, можно вынуть из своей души. А вот отчаяние тем и страшно, что если человек ему отдался, уже не может оперировать свою душу.

Нужно понять, что грех и преступление не одно и то же. Грех не сводится только к сфере наших межличностных отношений. Это не только некое негативное социальное действие в отношениях с другими людьми. Грех – это то, что в первую очередь происходит во мне самом.

В этом – отличие церковной этики от гражданского права. Очень верно это передал Ницше: «И если друг причинит тебе зло, скажи так: «Я прощаю тебе то, что сделал ты мне; но как простить зло, которое этим поступком ты причинил себе?» [131].

–  Что страшнее: грешить против себя или против Бога?

– Это тесно взаимосвязано. Святой Исаак Сирин в 7 веке сказал: «Грешник подобен псу, который лижет пилу и не замечает причиняемого себе вреда, потому что пьянеет от вкуса собственной крови». Так что прежде всего человек всегда вредит себе самому.

Например, недавно я был в Якутии, видел алмазные шахты («трубки»). У людей крайне тяжелые условия работы, нехватка кислорода, холод, мало солнца и так далее. Огромные котлованы на сотни метров уходят вглубь Земли. В морозы они совершенно не проветриваются. Выхлопные газы от работающей там техники остаются внизу, и рабочим приходится ими дышать. Это вредно. И люди это знают. Тем не менее, ради заработка они это делают. Это – грех против самих себя.

Грех ли это против Бога, не могу сказать.

Но религиозно-этический аспект появляется, когда речь заходит о детях. Детям приходится расти вдали от солнца. Получается, человек жертвует здоровьем уже не только своим, но и других людей ради денег, ради того, чтобы иметь возможность и квартиру побольше купить, и на курорте пошиковать.

Вот здесь и появляется возможность понять – зачем же религия нужна людям. Задача религии – освободить человека. Главное рабство не в повиновении тому, что снаружи, а в подчинении тому, что изнутри. Разве на опасные производства людей сейчас доставляют под конвоем? Их там насильно кто-то удерживает? – Нет и нет. Так почему они здесь? Они знают, что и им и их детям здесь плохо. Зачем же они здесь? Их здесь держит господин доллар. Нет, не бумажка. А отношение к этой бумажке – вожделеющее, жертвенное отношение, служащее. Человек же оказался рабом у этой своей похоти. Это и есть тот вопрос, который религия ставит перед человеком: то, чему я служу, то, чему позволяю себя контролировать – достойно моего человеческого призвания или недостойно? Или я служу тому, что ниже меня, или же тому, что выше меня. Соответственно, я – раб вещей, или же я – раб Божий. Если раб Божий, то больше ничей не раб, в том числе не раб своего социального имиджа, не раб своих «хотелок».

–  Считается, что богатые, жертвуя большие деньги, могут выкупить или откупиться от своих грехов. Так ли это?

– Можно я отвечу анекдотом? Новый русский приходит к батюшке и спрашивает: «Батюшка, если я пожертвую 100 тысяч на строительство твоего храма, ты можешь гарантировать, что моя душа попадет в рай?» Батюшка по раздумьи отвечает: «Знаешь, гарантировать, пожалуй, не могу, но попробовать стоит».

Этот же принцип провозглашала замечательная русская пословица: «глаза боятся, а руки делают». Иногда кажется, что работа невыполнима: ну нельзя прополоть все это поле до горизонта. Но ничего: ты начни работать, потом остановись, передохни и снова продолжай работать. А там, глядишь, и сделаешь все, что надо было сделать. Казалось, что невозможно такой храм построить, детей столько воспитать… А ты начни. А там и люди, и Бог помогут.

Так и здесь. Церковь не может никому выдать индульгенцию. Но если это пожертвование хотя бы первый шажок на пути к покаянию и переменам в душе, значит, человек уже понимает, что ему недостаточно иномарок, костюмов, вилл и так далее. Он начинает чувствовать жизнь своей души. Это – начало самопознания, которое в конце концов может привести и к познанию Бога.

– Достаточно замолить грех – можно с чистой совестью жить дальше?

– Да нет в церковном богословии такого термина – «замолить грех». Нет тут математики – сколько молитв надо прочитать для отпущения вот такого-то греха. Но если человек начал такую молитву – это уже хорошо. Значит, он уже осознал нечто как свой грех и уже наметил движение своей воли в сторону, уводящую от этого греха. Это первый шаг. Но это еще не искоренение греха и не заживление его последствий. Болезненное воспоминание о том грехе должно оставаться навсегда. Чистая совесть только у людей с короткой памятью.

– А вредит ли душе кремация тела?

– Для посмертной судьбы человека образ погребения не имеет значения (не путать погребение с отпеванием). Многие христиане были растерзаны зверьми, растворены в серной кислоте или сожжены. Для Бога это не является препятствием для воссоздания нового человека. Как еще во втором веке сказал Минуций Феликс – “Мы не боимся, как вы думаете, никакого ущерба при любом способе погребения, но придерживаемся старого и лучшего обычая предавать тело земле” (Октавий. 34,10).

Самой кремацией нельзя оказать влияние на человеческую душу.

Более важно знать, что за мотив, по которому кремация была совершена. Если человек сознательно избрал такой путь своему телу после смерти – это значит, что он заранее не желал погребения по христианской традиции. Но если кремация была навязана после кончины, в ней не будет греха умершего.

И все же, хотя сожжение не грех, это не значит, что церковь приветствует данный ритуал. Дело в том, что при сожжении исчезает столь значимая для христианства символика зерна: тело опускают в землю подобно зерну, которое может воскреснуть в новой космической весне.

Кроме того, заключение пепла в колумбарий оставляет человека в каком-то вечном коммунизме. К родственнику нельзя потом прийти один на один, подобно тому как это можно сделать за обычной кладбищенской оградкой.

Неодобрение Церковью кремации мотивированно не боязнью того, что сожжение повредит погребаемым; просто пастырское сердце видит, что для тех, кто сжигает своих близких, это действие неназидательно: оно всевает в душу скорее отчаяние, нежели надежду

– Правда ли, что собаку в дом пускать нельзя?

– Это одна из самых распространенных сегодня приходских сплетен. Мол, «если дом освящен – поселяется Господь, а если пустили собаку в дом, – благодать Святого духа уходит! У кого собаки живут в одном помещении с иконами, тот не должен допускаться к Причастию!» [132]. Но богословских оснований для столь категоричного мнения нет.

Библия не учит о несовместимости собаки и благодати. Когда Ангел Рафаил сопутствовал Товии, шла “и собака юноши с ними” (Тов. 5,17). И Ангела это не отгоняло и не смущало.

Есть в Писании место, где собака оказывается символом блага: «Какое общение у волка с ягненком? Так и у грешника – с благочестивым. Какой мир у гиены с собакою? И какой мир у богатого с бедным?» (Сир. 13, 21-22).

И нигде в Библии собака не именуется нечистым животным (равно как и кошка нигде не относится к животным чистым). Точнее, и собака и кошка одинаково нечисты: «Из всех зверей четвероногих те, которые ходят на лапах, нечисты для вас: всякий, кто прикоснется к трупу их, нечист будет до вечера» (Левит 11,27). В этом отношении собака приравнивается к человеку: прикосновение к трупу человека также считалось ритуально нечистым. Но еврейский закон, понимая неизбежность такого рода контактов, предписывал и средства очищения. Новозаветная религиозность не видит в прикосновении к трупу человека скверны и греха (вспомним прощальный поцелуй в конце отпевания). Тем более не стоит видеть греха в прикосновении к живой собаке.

Святитель Фотий, патриарх Константинопольский пишет об именовании животных «нечистыми»: "Многое по природе очень хорошо, но для пользующихся становится большим злом, не из-за собственной природы, но из-за порочности пользующихся… Чистое стало отделяться от нечистого не с начала мироздания, но получило это различие из-за некоторых обстоятельств. Ибо поскольку египтяне, у которых израильское племя было в услужении, многим животным воздавали божеские почести и дурно пользовались ими, которые были весьма хороши, Моисей, чтобы и народ израильский не был увлечен к этому скверному употреблению и не приписал бессловесным божеское почитание, в законодательстве справедливо назвал их нечистыми – не потому, что нечистота была присуща им от создания, ни в коем случае, или нечистое было в их природе, но поскольку египетское племя пользовалось ими не чисто, но весьма скверно и нечестиво. А если что-то из обожествляемого египтянами Моисей отнес к чину чистых, как быка и козла, то этим он не сделал ничего несогласного с настоящим рассуждением или с собственными целями. Назвав что-то из боготворимого ими мерзостью, а другое предав закланию, и кровопролитию, и убийству, он равным образом оградил израильтян от служения им и возникающего отсюда вреда – ведь ни мерзкое, ни забиваемое и подлежащее закланию не могло считаться богом у тех, кто так к нему относился. Итак, миротворение Божие произвело все создания весьма хорошими и природа всего – самая наилучшая. Неразумное же и беззаконное людское употребление, осквернив многое из созданного, заставило что-то считаться и называться нечистым, а что-то, хотя и избежало наименования нечистого, дало повод боговидцу предусмотреть другой способ пресечь их осквернение, чтобы тем и другим образом изъять из мыслей израильтян многобожие и добиться безупречности. Ведь и наименование Нечистого, и использование, отдающее жертвенное [мясо] чреву, не позволяет мыслить и даже просто вообразить в них нечто божественное или почтенное» [133].

Церковная история также позволяет молвить словечко в защиту собак: в 1439 году во Флоренции проходил собор, заключивший унию католиков с православными. В последний день собора, когда и зачитывался сам акт об унии, у ног византийского (православного) императора лежала собака. И вот когда начали читать этот документ, который с точки зрения православия был предательским, пес залаял так, что никто не смог его остановить. Дело, кстати, происходило в храме. И пес был единственным в тот день и в том месте, кто возвысил свой голос в защиту православия… [134]

А вот добрый взгляд церковного иерарха (будущего Патриарха) на собак: "По городу масса собак, все самой подлинной камчатской породы, мохнатые и здоровые. На них наши сибиряки ездят зимой. Питаются эти достойные животные по-монашески рыбой и обнаруживают полнейшее равнодушие к переменам погоды. Я долго любовался на одного пса, который преспокойно почивал под проливным дождем, хотя всего два шага было до сарая. Пожалуй, и Диоген позавидовал бы этому собачьему стоицизму, хотя и носил почетное звание киника (кион, собака)» [135].

Так что не традиция, а невежественный модернизм стоит за противоположными наставлениями: «Если в частном доме живет во дворе собака. Можно ли с ней общаться, гладить и кормить накануне своего причастия? – Накануне в день причастия к собаке подходить не надо. Также гладить нельзя, а если погладили случайно, вне причащения, сразу надо мыть руки с мылом и сполоснуть святой водой. – А что если за день до причастия дотронулся до собаки, то помыв руки святой водой можно ли причащаться? – Нет, причащаться нельзя» [136].

Неприязнь к собаке имеет не церковное, а языческое происхождение. «Собака по неясной причине обычна в семантическом ряду смерть-преисподняя-Земля» [137].

Мистические причины негативного отношения некоторых язычников к собакам неясны, а вот бытовые причины вполне понятны. От собаки несет «собачиной». Суки во время течки в отличие от кошек не вылизывают себя и оставляют следы. Собаки спокойно ложатся в грязь и пожирают свою же блевотину. Собаки могут сходить с ума (и тогда пожирать своих щенков). Но в конце концов все это не неизбежно.

Да, в традиционном хозяйстве места животных были распределены разумно и ясно: пес охраняет дом снаружи, кот – изнутри. Но у наших квартир нет «приусадебных участков». Так что собаку приходится пускать внутрь.

И польза от пребывания собаки в современном доме бывает вполне очевидной. Сегодня домашний пес стал средством ко вполне христианскому воспитанию детей. «Ты просил щенка? Так и заботься о нем и иди с ним гулять!».

Столь же очевиден и вред от изгнания собаки «во имя веры».

Если бабушка, настроенная на борьбу с собакой каким-либо «духовным наставником», приезжает домой и пользуясь отсутствием дома детей и внуков, изгонит вон их любимого щенка, то что потом будут думать ее дети и внуки о вере самой бабушки, о том «наставнике», что внушил ей эту премудрость и вообще о Православии?

Ну, да что тем ревнителям до слез детей и до судьбы их душ: они ходят гордые тем, что отстояли “церковное предание”! Причем – мнимо церковное.

Церковь просто не стала спорить с этим языческим суеверием. Но по прошествии веков то, что Церковь просто терпела, вдруг стало выдаваться за то, к чему сама Церковь призывает!

И еще интересный рассказ, связанный с собакой, есть в раввинистическом предании. Текст из книги Исход – «мяса, растерзанного зверем в поле, не ешьте, псам бросайте его» (Исх. 22,31) – здесь поясняется так: это награда от Бога псам за то, что те не лаяли во время ухода евреев из Египта… [138]

– Есть ли в церковном учении ответы на вопросы: для чего Господь создал животных, какое место занимают они в Его Промысле?

– Никакого специального учения Церкви об этом нет. Но Господь делает все для пользы человека и для его радости. Согласно Шестодневу животные созданы чтобы служить человеку – первые главы Книги Бытия основаны на радикально антропоцентрической позиции: человеку дается Божие повеление наполнять землю и владеть ею. Но в Псалмах или в Книге Иова появляется другая нотка. Там мы видим бегемота, который оказывается совершенно не антропоцентрическим существом, а напротив несет угрозу для человека, но Господь ему тоже радуется. Здесь оказывается, что по слову Книги Иова «длиннее земли мера Его». Оказывается, что у Господа есть свое эстетическое чувство, свои масштабы, а Его мысли уже не мысли человека. Так что я думаю, по окончании мировой истории, если мы сможем стяжать ум Христов, мы узнаем нечто новое о животном мире, чем то, что мы о нем думаем сейчас.

– А что становится с душами животных после смерти?

– Дело в том, что Церковь вполне унаследовала учение Аристотеля о разных типах душ. Есть души растительные, у животных – животная душа, у человека есть и растительная и животная душа, и, кроме того, есть душа человеческая и Дух Божий. Поскольку Господь не предназначал животных для бессмертия душа животного, то есть тот принцип, который оживотворяет его тело, исчезает вместе с телом. В нашей реальной жизни животные нужны нам как помощники, но если Царстве Божием наш Помощник Господь, то там будут не нужны ни лошади не мерседесы; животные нужны нам как школа любви и заботы, но если ты попал в Царство Божие, там уже не нужно возвращаться на эти первые ступеньки.

– Кроме того, что животные помогают людям, они же служат нам пищей. Каково отношение Церкви к употреблению мяса? Можно ли сравнивать благочестивое воздержание от мяса с вегетарианством?

–  Что касается отношения Церкви к мясу, то оно вполне терпимое. Христос вкушал мясо, хотя бы потому, что Он соблюдал иудейские установления, а по иудейским установлениям, во дни пасхальных трапез обязательно нужно было жертвенного агнца снедать, причем целиком, так что к утру оставались только косточки. Мы видим, что Христос ловит рыбу, и апостолы ловят и вкушают ее. После потопа Господь говорит Ною и его сыновьям, что теперь всякая плоть на земле вам в пищу, вкушайте ее. Так что у Церкви никогда не было проблем в отношении к мясу. Православные посты и монашеские уставы, которые призывают воздерживаться от мясной пищи, не имеют ни малейшего отношения ни к какой философии. Здесь чисто физиологическое обоснование. Просто плотная энергетически насыщенная белковая пища создает определенные затруднения в борьбе с движениями своей собственной плоти.

– Широко известно ветхозаветное разделение животных на чистых и нечистых. Чем оно мотивировано и сохраняется ли оно доныне?

– Если бы такой вопрос мне задал семинарист, то я сразу поставил бы ему два балла. Во-первых, дело в том, что само деление на чистых и нечистых, совершенно четко снимается в Деяниях Апостольских, в видении сотнику Корнилию и апостолу Петру, во-вторых, деление животных на чистых и нечистых в Ветхом Завете имело исключительно кулинарный характер. Когда я сегодня слышу от некоторых прихожан, что собака нечистое животное, а кошка чистое, я хочу спросить: «А как вы кошек готовите?». Вопрос о том, к кому из животных можно прикасаться, а к кому нельзя, в Ветхом Завете нигде не ставится.

– Нынешний городской человек не нуждается в услугах лошади и не может содержать во дворе теленка. Обыкновенно в городских квартирах живут кошки, собаки, волнистые попугайчики, да черепахи. Что полезного, на Ваш взгляд, может извлечь христианин из общения с этими «меньшими братьями»?

– Для современного горожанина, общение с животным – это, прежде всего, школа любви и заботы. Естественно, что если в доме детей «куча мала», то они сами проходят опыт сосуществования и заботы друг о друге, хотя временами и колотят друг друга. К сожалению, в современных семья детей очень мало и очень часто животные выступают как суррогаты детей. Наверное, это плохо. Плохо, когда взрослые заводят животное вместо ребенка, но если сам ребенок просит: «Мама роди мне братика или щеночка», и мама дарит ему щеночка, то для него это хорошо. Было бы лучше, если бы был братик, но щенок лучше, чем ничего. В таком случае надо ему объяснить: «Смотри, рядом с тобой есть живое существо, за которое ты отвечаешь. Нравится тебе или не нравится, ты идешь с ним гулять, ухаживаешь за ним, думаешь о нем, болеешь вместе с ним». Тогда это будет первая школа привязанности и первая школа любящей заботы. Сначала это животное, потом это будут друзья. Потихонечку человек пройдет такую школу любви и, может быть, научится любить Бога.

– А можно ли христианину заниматься боевыми искусствами?

– Пока это физкультура – занимайся, но как только запахло философией – оставь. Если тебя учат бить правой пяткой по левому уху – это нормально, а вот как только начинают говорить, что перед началом тренировки надо поклониться духу этого зала, здесь надо уметь уйти. Если начались уроки медитации, концентрации энергии, стоит подумать о самообороне души. На таких основах св. Николаем Японским была создана секция дзю-до в Токийской семинарии, причем занимались в ней не только японские, но и русские мальчики.

А 20 лет назад один монах из Троице-Сергиевой Лавры рассказывал мне, как именно через спорт он пришёл к Богу. Во время учебы в университете он серьёзно занимался каратэ. После очередной победы на турнире тренер сказал ему: «Ты знаешь, Саша, тебе настала пора принимать решение. Если хочешь идти в нашем спорте дальше, то учти, что на следующем уровне скорость боя будет такова, что думать будет просто некогда. Твоя реакция должна стать автоматической. А для этого тебе нужно учиться не думать. Надо будет уметь отключать своё сознание. Тебе теперь необходимо овладеть такой техникой медитации, которая привела бы к твоему самоустранению, позволила бы стереть твоё самосознание, твою личность». Теорию йоги и буддизма тогдашний Саша уже знал. Теперь его призвали к практике. И он подумал: «а не слишком ли это большая цена за успех в спорте?». К этому времени он уже понимал, что мир религии что-то достаточно серьёзное. И занялся поисками такой религии, которая бы не стирала, а напротив, сохраняла личность человека для вечности. В итоге пришёл в христианство. А поскольку и университетская математика, и спорт приучали его к последовательности, он пошел и дальше – в монашество.

– А какое Ваше отношение к спорту и физкультуре?

– К физкультуре хорошее. К спорту – плохое [139].

– Может ли православный делать зарядку, бегать или заниматься аэробикой?

– Все эти зарядки и аэробики – это все наша плата за очки, высшее образование и т.д. Если б мы жили в деревне, если б надо было с утра натаскать бочку воды, пропахать грядочку, наколоть дрова – то никакие зарядки не понадобились бы. Но если уж нам так не повезло, что мы живем в доме с лифтом, с водопроводом и т.д., и работа у нас сидячая… Важно: взамен чего? Если ты делаешь физзарядку вместо молитвы – это плохо; а если физзарядка у тебя вместо утренней телепросмотрушки – то это хорошо.

– Можно ли православным ходить на дискотеки, можно ли танцевать?

– Я уже достаточно стар: мне хочется при слышании такого вопроса гневно осудить и заклеймить… Но все же в Библии сказано – «Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих» (Еккл. 11, 8-9; с продолжением: «только знай, что за все это Бог приведет тебя на Суд»). И под этим юношеским весельем вряд ли подразумевается радость от чтения акафистов…

Разговор о дискотеках повергает меня в некоторое затруднение – потому, что слово «дискотека» имеет разные смыслы. Дискотека моей молодости – это одно. Дискотека современной молодёжи, боюсь, это нечто совсем другое. Потому что самое страшное, что было на дискотеке моей поры, это бутылка пива. Сегодня, говорят, там бывают травки и ещё что-то наркотическое.

Что же касается танца… Если просто магнитофон ставится на пенёк, и на волейбольной площадке начинается топтание по кругу, то назвать это танцами нельзя. Ребята, вы же танцевать не умеете! Переминание с ноги на ногу – это не танец. Это сексуальные контакты первого рода, не танцы, а «прижиманцы». Идеальный же православный танец – брейк-дэнс. Во-первых, никаких тебе партнёров, строго монашеское поведение, во-вторых, огромные затраты энергии и после этого хороший сон у подростков. Т.е. нормальная физзарядка.

– Скажите, Вы ведь, наверняка, как служитель церкви, против употребления, так называемых, матерных слов.

– Человек должен идти к свободе. Свобода есть некое самовластье, на греческом это – «экс-усия», что означает существование из себя самого. Человек обязан защищать свою свободу в том числе и от самого себя. Очень наивно считать, что свобода это только свобода политическая. Свобода – это свобода и от своих реакций, точнее – защита от их навязчивости, предсказуемости, неуклонности. Знаете, в диккенсовских «Посмертных записках пиквикского клуба» есть мистер Пиквик – человек, я бы сказал, такой православной комплекции. Так вот, он куда-то торопился и остановил кэб на улице. Когда он в него уселся, то заметил, что кэбмен тоже человек не слабого телосложения, а лошадь – такая дохлая пре-тощая кляча. И мистер Пиквик спрашивает кэбмена: «Простите, милейший, а эта кляча нас довезет или нет?» На что кэбмен отвечает: «Не извольте беспокоиться, сэр. Главное – заставить сделать ее первый шаг, после этого кэб набирает скорость и кляча убегает от него, чтобы он ее не задавил» [140]. Вот это и есть принцип наших отношений с нашей собственной эмоциональной жизнью, когда внешние обстоятельства, или наши стереотипные реакции подгоняют нас и сами за нас решают, что мы скажем и что мы сделаем. И нужно научиться держать дистанцию по отношению к своим привычкам и стереотипам. Так что о речевой культуре я скажу просто: «за базар ответишь». Человек – это существо, которое должно научиться контролировать все аспекты своей жизни. Если ты хочешь быть по-настоящему свободным, бери под свой контроль все, с чем ты связан, в том числе – свои эмоции и свою речь.

– В нашем городе есть лечебный центр Аюрведа, где помогают избавиться от ряда болезней препаратами фирмы "Дабур" (Индия). В основе этих препаратов травы и специи. Надо сказать, результат положительный (мы судим по улучшению здоровья близких знакомых, которым традиционное лечение не помогло). Скажите, возможно ли православным принимать такие препараты? Находит ли православие точки соприкосновения с восточной философией?

– Если те, кто дает вам такое лекарство, не сопровождает его продажу оккультными терминами и лекцией по индийской философии, а вы сами видите в этом снадобье лишь его химическое действие (а не «энергетическое» или «духовное») – то, наверно, можно. Есои прямо при продаже ничего «магического» Вам не объявлено – то следует держаться совета апостола Павла «ешь все без исследования». Но поскольку получили Вы этот продукт из рук язычников – такие вещи надо сугубо освящать кроплением святой водой и крестным знамением. И лучше покупать такие лекарства через обычные аптеки, чтобы ваши деньги не шли на финансирование деятельности языческой секты. Пусть будет дороже, но все же вы будете передавать свои деньги не языческому проповеднику, а обычному светскому соотечественнику.

– Имеет ли курение какой-то мистический смысл?

– Я имел возможность наблюдать в действии рекламный слоган «Курить – бесам кадить». Дело было в Китае. Меня завели в один даосский монастырь. И там была часовня с некоей «чёрной бабушкой». Никто толком не смог сказать мне, что за миф с ней связан. Просто женская фигура, вырезанная из черного дерева. Возле неё столик-жертвенник, на который кладут пожертвования: бутылки водки, апельсины, яблоки и т.д. Как у нас панихидный столик (только у нас водку не кладут).

… Я вот иногда думаю – какая хорошая у меня была бы жизнь и карьера в Китае! Там сейчас модно перед каждым супермаркетом, гостиницей и т.п. ставить статую божка богатства, а перед ним вот такой жертвенник. Бог богатства, конечно, должен обладать заметным животиком. И вот я думаю, что если бы я (с точки зрения китайцев – образцовый русский: если тот иероглиф, которым китайцы обозначают нас, разложить по смысловым компонентам, то получится «большие северные волосатики») там остался я мог бы подрабатывать таким вот сидением в позе лотоса с выкаченным вперед животом. За одно лишь сидение перед входом в магазин мне бы подавали немало…

Ну, да что мечтать попусту! А вот в том даосском монастыре в Шэньяне перед идолом была коробка с песком. Это обычно на Востоке: в этот песок втыкают палочки, называемые благовонными (а эти ароматные палочки делаются из коровьего навоза). Но в данном случае роль этих «вонючек» выполняли зажжённые сигареты. Их закуривали и втыкали в песок фильтром вниз – и так они догорали. Это было буквально: курить – бесам кадить.

Но из того, что кто-то использует табак или сигарету в чёрном культе, не следует, что любой курящий человек участвует в этом культе. И язычники возжигали ладан перед своими статуями, но это не мешает нам приносить ладан своему Господу. Или то же золото, деньги. Сатанисты их жертвуют на свои чёрные дела, а мы те же самые купюры и монеты приносим на нужды нашего храма. Так что я не думаю, что в курении есть какая-то мистика. Ясно, что ничего хорошего в этом нет. Но и «демонизировать» всё сразу не стоит. За пределами церкви не сразу начинается сатанизм. Есть какое-то просто человеческое пространство: человеческих заблуждений, поиска, ошибок, немощей или, напротив, добродетелей чисто человеческих.

Были святые, которые курили. Например – святитель Николай Японский. В его дневниках есть замечательная запись: «Вечером скучно было и хотелось курить, а, между тем, бросил с воскресенья – более чем двадцатилетнюю привычку не легко бросить» [141]. Значит, большую часть своей жизни святитель курил. Что не мешало ему быть истинным Христовым апостолом. Ну, а уж отношение последнего русского императора к курению всем известно.

Со своей стороны могу заметить, что предметом моей острой профессиональной зависти является статус профессоров московской Духовной академии XIX в. В день получки они расписывались в нескольких ведомостях: кроме зарплаты, они получали деньги на оплату квартиры, на приобретение книг, и отдельная графа была – на табак (завидую я не последнему, а предыдущим пунктам).

Действительно, русское духовенство XIX века не чуждалось табака [142], и это приводило к определённому курьёзу. Знаменитый психолог Бехтерев отмечал, что в ту пору некоторые кликуши боялись запаха табака (кликушество – это когда баба начинает кричать, что она испорченная, и выкликает имена тех, кто якобы на неё порчу навел). Кликуши боятся всякой святыни. И соответственно, у них бывает кричащая реакция, реакция сопротивления на появление православного батюшки, на запах ладана, на мощи, на святую воду. И вот в этом же ряду такую же реакцию вызывал у них запах табака [143].

Кто может объяснить, почему кликуши в России XIX века боялись не только запаха ладана, но и запаха табака? Для ответа нужно поставить другой вопрос: а от кого НЕ пахло табаком в ту пору? Атеистов в стране не было. А вот религиозные люди делились на православных и неправославных. Не курили как раз сектанты – староверы и штундисты (баптисты). «Господа, не нюхающие табаку», – как называл их Василий Розанов. Соответственно, запах табака в России XIX века это был запах человека, принадлежащего к православной вере, и бесы на это реагировали.

Естественно, я не в защиту табака это говорю. Просто не люблю примитивно-листовочных решений. Вроде того, что оттуда, где лежит сигарета, благодать точно уходит.

Скорее всего, по мысли Феофана Затворника, курение это не грех, это греховное пристрастие [144]. Некое издевательство над самим собой. И свидетельство несвободы. Ведь самый главный тиран – во мне самом. И самая страшная несвобода – от себя самого. Курение в каком-то смысле полезно – как обнажение моей марионеточности. Ведь самое важное для христианина – узнать правду о себе самом. «Господи, даруй мне зрети моя прегрешения». Мы себе кажемся замечательными, свободными, «белыми и пушистыми». Но попробуй бросить курить, и посмотрим, как тебя будет корёжить, надолго ли твоей хваленой свободы хватит. Для вдумчивого человека борьба с курением может показать правду о себе самом. Знание правды – это всегда хорошо. В отличие от курения.

А вот чего не стоит делать – не надо сводить свою христианскую веру к борьбе с подобными мелочами. Это как некая старая кожа, она сама собою отпадает. Если идёт нормальное духовное взросление, это становится неинтересно, невкусно.

– Если на других планетах будет обнаружена разумная жизнь, это как-то повлияет на Православие?

– Во времена Апостолов понятия не имели об антиподах – обителях Австралии, Америки. «Тому же кто рассказывает, будто существуют антиподы, т.е. будто на противоположной стороне земли, где солнце восходит в ту пору, как у нас заходит, люди ходят в противоположном нашим ногам направлении, нет никакого основания верить» – наставлял блаженный Августин (О Граде Божием. 16,9).

Оказалось, что существовали целые культуры, существования которых никто из людей Библии не предполагал. И что? Христианство их совершенно спокойно приняло и нельзя даже сказать, что оно адаптировалось к этим культурам. Христианство – оно и в Австралии осталось христианством.

Если инопланетяне окажутся существами, наделенными разумом, свободой воли, плотью – значит, все, что христианство говорит о людях, оно скажет и о них. Этот вопрос обсуждал еще Ломоносов. Когда в ХVIII веке была открыта атмосфера на Венере, Ломоносов предположил, что там могут быть люди. Если же они там есть, то одно из двух: или они подобно нам, впали в грех, или не пали. Если они не грешники, то Голгофская жертва Христа им не нужна, они и так с Богом живут. А если они грешники, тогда искупительная жертва Христа принесена и за них тоже – как и за народ эрдзя, о котором апостолы знали не больше, чем о жителях Венеры.

Затем в 1845 году поэт В. Аскоченский те же думы изложил в стихах:

«Небо голубое

Убрано звездами;

хочется узнать мне -

Что это за звезды?

Кто в них обитает -

Ангелы ль Господни,

Души ли отшедших,

Иль иные твари?

Знают ли жильцы те

Бедствия паденья?

Было ли для них там

Дело искупленья?…

Темен, непонятен.

Хитрая наука

Шлет ответ мне смелый,

Разум изумляя.

Но вопрос не тронут,

И сомненье в сердце

Голосом тревожным

Душу поражает».

Не могу отказать себе в удовольствии привести слова из писем святителя Феофана Затворника. В 1863 году он написал:

«С удовольствием готов сказать Вам слово-другое в устранение Ваших недоразумений.

Вы уверены, что все небесные тела населены разумными существами, что эти разумные существа подобно нам, но склонности ко злу (уж почему бы не сказать, как падшие), имеют нужду в Средствах ко спасению, что средство это и для них одно: изумительное строительство смерти и воскресения Христа Бога. Из этих мыслей вытекает у Вас неразрешимое недоумение: как мог Господь Иисус Христос быть для них Спасителем? Неужели мог Он в каждом из этих миров воплощаться, страдать и умирать? Неумение решить этот вопрос беспокоит и колеблет веру Вашу в Божественность домостроительства нашего спасения.

Что такие мысли колеблют и беспокоят Вас – это по собственной Вашей вине, а не по свойству мыслей. Эти мысли – цепь мечтаний, не представляющих ничего несомненно верного, я домостроительство спасения есть дело несомненно верное, доказавшее и постоянно доказывающее свою Божественность. Можно ли позволять, чтоб эту твердыню колебали мечтательные предположения?

Хоть Вы издавна содержите мысль о бытии разумных существ на других мирах и хотя она имеет много за себя,- но все же. она не выходит из области вероятных предположений. Очень вероятно, что там есть жители, – но все только вероятно. Сказать «есть» не имеете права, пока не удостоверитесь делом, что есть. Правильнее выражаясь об этом, я говорю так: вероятно, есть; а может быть, и нету. Мореплаватель подъезжает к острову: все признаки показывают, что там есть жители,- но всходит на него, и ничего не видит. Да что о мореплавателях! Перенеситесь мыслию к первому времени, когда люди, еще не размножились: на каждом почти шагу Вы встретили бы местность с признаками несомненной обитаемости, а между тем, жителей не было нигде. Так и относительно тел небесных.много имеется намеков, будто они обитаемы. Что удивительного, если они еще ждут своих обитателей, или их совсем там не будет: кто знает, чего хочет Господь относительно их! Надо бы побывать там, посмотреть и удостовериться делом, – тогда, пожалуй, смело можно говорить, что «есть», а без того нельзя больше сказать, как – «может быть». Но то, что «может быть», нельзя ставить в возражение против того, что фактически, верно «есть».

Защищать истину против придумываемых вероятностей есть то же, что бороться с призраками. Вот почему Вы ни в одной богословской солидной книге не найдете опровержения своему возражению. Богословы не считали разумным делом опровергать мечты. Вот теперь у нас польское восстание. Вы командуете отрядом, подходите к лесу, слышите шум, видите дым кое-где и людей с топорами. По всему видно, что тут мятежники. Однако ж, если бы ни с того, ни с сего Вы начали правильную атаку, – Вас не похвалили бы. Вы могли атаковать мирных жителей, рубящих лес. Вам надо наперед удостовериться, что там мятежники, разведать их число и положение, – и тогда уже действовать против них. Зачем вступать в борьбу, когда нет нападений действительных, а только кажущиеся?

Так и здесь: доведите до очевидности, что есть жители на телах небесных, тогда и начнем опровергать все возникающие из того возражения против святой веры нашей.

Так как существование жителей на планетах есть только вероятность, а область вероятности неизмерима, то относительно их открывается охотникам мечтать широкий простор. Вот и Вы сам может быть не замечая того» пустились в мечты, лишь только дали силу предположению. Предположив, что есть разумные твари на других мирах, Вы начинаете рисовать их быт» не имея к тому никаких данных. Вам следовало остановиться на предположении о существовании, на которое есть намеки, и сказать, что далее идти нельзя по недостатку данных; а Вы пошли далее. Дух пытливый покою вам не давал и увлек вас Но пусть и так – беды еще нет большой – помечтать, но поддаваться влиянию мечты – опасно. Следовало бы, по крайней мере, правильно вести свои мечты. Сказали бы себе, примером, так: существование разумных тварей на планетах очень вероятно, но что бы такое они были и каково им там?… Решая это, Вам следовало придумывать разные ппедположения, не останавливаясь ни на одном, а считая вероятным и то, и другое, и третье, потому что нет никакого основания останавливаться на одном каком-либо. А Вы взяли одно предположение, заимствовав его от нас, да и стали на немг У нас было падение – ну и там, мы склонны ко греху – ну и те; у нас нужно домостроительство спасения – нужно и там; у нас Единородный Сын Божий благоволил воплотиться – и там уместен только этот способ спасения,

А Вам следовало бы идти в своих предположениях так: положим, что есть разумные жители на других мирах; что ж они соблюли ли заповеди, пребыли ли покорными воле Божией или преступили заповеди и оказались непокопными? Вы не можете сказать ни того, ни другого; а я думаю, что или согрешили, или не согрешили, ибо и наших прародителей грех не был необходимостью, а зависел от их свободы. Они пали, но могли и не пасть. Так и жители других планет: могли сохранить заповедь, могли и не сохоанить. Если они сохранили, то все дальнейшие мечты о способах их спасения прекращаются сами собою: они пребывают в первобытном общении с Богом и святыми ангелами и блаженствуют, находясь в том состоянии, какого чаем и мы по воскресении. Но Вы признали их падение несомненным, и пошли далее по этой дороге. Хорошо, положим, что и там было падение; но, не зная меры их греха, можем ли мы сказать что-нибудь и о способах восстановления их и спасения? Может быть, их грех так мал, что обошелся легкою мерою исправления; а может быть, так велик, что исключает всякую возможность поправить дело. Пример мы видим на нечистых духах. Все такие случаи надлежало иметь вам в виду и все-таки не останавливаться ни на одном, так как они все лишь вероятны.

Наконец, способ восстановления у вас один: воплощение Бога, Его крестная смерть и воскресение. Мы веруем, что и у нас домостроительство спасения было свободным делом Божественной благости, а не делом какой-либо вынужденной необходимости. Чрезвычайный образ восстановления у нас приспособлен к обстоятельствам нашим: но все же мы не можем сказать, чтоб он был актом необходимым. У Бога бездна премудрости. Церковь поет: Пришел ecu от Девы ни ходатай, ни ангел, но Сам, Господи, йоплощься. Стало быть возможно было и ходатаю, и ангелу быть спасителем. У нас угодно было Самому Господу прийти воплотиться; а там, может быть, совершил дело спасения ходатай, или ангел, или еще кто. Если Вы потрудитесь пройти всю эту цепь мечтаний, то, конечно, не придете к вопросу: как же и там возможно спасение чрез Господа Иисуса Христа? Ужели и там Он воплощался? Если трудно решить этот вопрос, то признайте там уместность другого способа восстановления падших; ведь нет никакой необходимости стоять на одном. В нашей воле остановиться мысленно на том или другом предположении. Но и при этом держитесьтой мысли, что все эти предположения, мечты, в которых нет ничего несомненно верного. Следовательно, и возражение, идущее от таких мыслей против святой веры, основанной на действительных фактах, состояться никак не может. Дойдите прежде сами и затем доведите нас до верного познания о бытии и состоянии жителей других миров, тогда мы займемся с вами и решением вопроса о их спасении; тогда, если вы построите возражение против нас, – оно будет возражение дельное, стоящее опровержения; а до тех пор – что себя беспокоить?

Вы приняли и остановились на одном течении мыслей; а их возможно множество. Допустив населенность разумными существами других миров, Вы полагаете, что они там тоже сотворены; а может быть, не сотворены, но переводятся туда именно с Земли? Земля определена быть рассадником жизни для всех планет. Как на Земле первоначально из одного места расселились люди по всем обитаемым странам Земли, так с Земли наполняются жителями все тела небесные. В дому Отца Моего, сказал Господь, обители многи суть (Ин. 14, 2). Почему не признать этими обителями небесные тела? Почему не допустить, что люди» по смерти, живут на той или другой планете, на том или иа другом солнце, и, по Страшном суде, водворятся там вечно со своими телами? Скажете: отчего же такая честь маленькой Земле? Для Бога в тварях нет ничего ни большого, ни маленького. Он всех тварей Своих любит и о всех их равно печется. Если Он положил, чтобы на одной какой-либо планете был рассадник жителей, то для Него все равно какую бы ни избрать для этого. И какое тело Вы ни возьмите, все останется вопрос: почему оно избрано? Ибо всякое из них, в сравнении с целым мирозданием, будет ничто. Против такого предположения, как предположения, сказать нечего.

Далее, предположив бытие жителей на других мирах, ничто не мешает предположить, что они пребыли в воле Божией, сохрянили себя в святости и чистоте, не нарушали заповеди Божией и не взбунтовались против Бога, как это случилось на нашей планете. Взбунтовалась одна Земля, а прочие миры остались совершенно спокойны. Но Бог, Которому дорога всякая тварь, но бросил нас, а устроил способ нашего восстановления, который присмля благоговейною верою, мы спасаемся. В притче пастырь оставляет 99 овец и идет искать одну… Но нельзя допускать и ту мысль, что когда о Земле такое попечение, то другие миры забыты, и что, после сделанного у нас, там и делать ничего для них не остается. Цель творения есть слава Божия, или явление беспредельных совершенств Божества. У нас они явлены наипаче в домостроительстве спасения, а на других мирах они являются другими способами. Ясли предположить другой образ бытия разумных тварей и облаженствование их, то уж прямее предположить устояние их в своем чине, светлое состояние блаженных.

Но пусть и пали. Нет основания думать, чтобы им неизбежно нужно было воплощение, чтоб оно совершилось на каждой планете. Сила воплощения и искупительная жертва спасают нас чрез усвоение их верою. Почему не предположить, что искупительная жертва, совершенная на Земле, подействовала благотворно и на другие миры? Почему не предположить, что и тамошние разумные твари приняли ее верою, и таким образом спасаются? В способах Сообщения и произведения веры у Господа не может быть недостатка: есть даже ангелы, в служение посылаемые да хотящих наследовать спасение. Все планеты состоят между собою в связи и взаимовлиянии, для нас неведомом. Чтобы какая-нибудь из них была исключена из этого союза, этого предположить нельзя. Если физически существует такой союз – то почему же не предположить нравственного? Если в физическом отношении одно тело влияет на все прочие, с какими оно состоит в связи, то отчего же не допустить того же и в отношении нравственном?

Вот все, что пришло мне в голову сказать Вам в успокоение Ваше; и однако ж, не забывайте, что все это лишь предположительные мысли, без которых не только можно, но и должно обходиться. Видим убо ныне якоже зерцалом в гадании; а узрим лицем к лицу тогда! (ср.: 1 Кор. 13, 12). Высших себе не ищи, говорит Премудрый; а яже ти поведанная, сия разумевай: несть бо ти потреба тайных. Многи бо прельсти мнение их, и мнение лукавно погуби мысль их (Сир. 3, 21,22,24)» [145].

Но я с недоверием отнесся бы к сообщениям о контактах с разумными существами. Любая религия считает, что человек – не единственная разумная форма жизни во Вселенной. Мы считаем, что духи могут обретать контуры физической плоти и вступать в контакт. Если "инопланетянин" начнет заявлять: "Христос был членом экспедиции с нашей планеты, побывал с разведывательной миссией на Земле. Вы его распяли, но мы вас прощаем. Вы плохо поступили с эмиссаром, но мы решили еще раз послать к вам посольство", – чего еще обсуждать?

Поклонники «летающих тарелочек» желают того же, что и оккультисты: превратить Христа из Учителя в ученика. Для этого оккультисты посылают Христа на выучку к индийским «махатмам» (мол, там Христос провел свою юность до 30 лет). А уфологи организуют Христу прописку на другой планете. Если же вы согласитесь с тем, что Христос не Бог, а просто транслятор чьих-то «тайных знаний», то вскоре вам предложат напрямую обратиться к тем, кто когда-то "учил" Христа. И неважно, где эти «учителя» они обитают: в гималайской Шамбале или на другой планете. Подобные мифы могут быть различны. Но жало у них общее – антихристианское. Дух, унижающий Христа, дающий ему «поцелуй Иуды» – это бес. Так что мы подождем аплодировать на пресс-конференциях с «инопланетянами».

– Отмечаю католическое Рождество, а потом православное? Бог ведь един?

– Это означает, что вы занимаетесь самоудовлетворением своих религиозных потребностей. Легко теоретически создать идеальный образ женщины: глаза, как у Тани, брови, как у Веры, носик, как у Любы… Но если молодой человек будет заниматься исканиями такого скомпилированного им идеала, то он рискует остаться холостяком. Так же останавливается и духовный рост человека, который сам себе создает ту религию, в которую он хотел бы верить, и под свои нужды подгоняет религиозные каноны, что-то выбирая у католиков, что-то у православных, что-то у буддистов… Ведь человек растет духовно только тогда, когда ему трудно. Мысль развивается тогда, когда даешь ей работу. Точно так же и душа. Поэтому лучше не становиться на легкий путь «надкусывания» духовных плодов с деревьев разных религиозных культур. Тут питание должно быть «раздельным». И Истина здесь дается «на вырост».

– Что для вас Рождество?

– Праздник непослушания.

– Почему?!

– А оно у нас не совпадает с «общеевропейским». Пустячок, а приятно. Это наша маленькая домашняя радость. Слушайте, ну если бы мы знали, что у румын есть свой, сугубо румынский национальный радостный праздник, посвященной не победе в очередной резне, а любви и семье – ну разве мы пеняли бы им за то, что такой праздник у них есть? А, кстати, и действительно есть: румыны в начале весны дарят и носят красно-белые ниточки – «марцишор’ы»; у болгар они называются «мартинецы». Станет ли их Европа укорять за то, что они встречают весну и любовь не в «день святого Валентина»? Я, когда узнал об этом, так просто обзавидовался: женский весенний праздник у них есть, и при этом никакой Клары Цеткин с ее Коминтерном!

А у нас есть Русское Рождество. Кому от этого плохо? А мне – так и просто радостно. Меня удивляет, почему мы приветствуем своеобразие любых других народов, кроме своего, русского.

А вообще слияние праздников католических и православных невозможно даже технически. Православному человеку очень важно ощущать себя в единстве с Иерусалимом – матерью всех церквей, а католику – в единстве с Римом, где живет римский Папа. Иерусалимская церковь никогда не примет новый стиль по прагматической причине: очень многие святыни и храмы в Святой земле находятся в совместном пользовании православных и католиков. Если праздник отмечать в один и тот же день, католических паломников приедет так много, что православным будет негде молиться. По этой простой причине Иерусалим держится старого стиля, а русский народ всегда будет с Иерусалимом.

Идеальное же Рождество для меня – это Рождественская ночь в Троице-Сергиевой Лавре в те годы, когда я там был семинаристом. Понимаете: вокруг спят или пьют советские люди. Им скучно. У них завтра будень. А ты скрипишь снегом после службы, идешь по городу (дивному одноэтажному избяному городку: только москвич, вырвавшийся из плена блочно-панельных гигантов, может этому радоваться) разговляться к знакомым и чувствуешь себя волхвом в древней Палестине: хочется стучаться в окошки и говорить: «люди, Он родился для вас!». Но пока это маленькая тайна твоя и Луны. И просто нельзя не петь рождественские стихиры. Причем и небо и земля тебе подпевают и – в отличие от семинарского регента – прощают тебе фальшивые ноты… «И между Небом и землею – знак примиренья – Божий храм».

– Из-за разнобоя светского и церковного календарей Новый год приходится на время поста. Как вообще быть, если постом надо идти в гости или звать их к себе?

– Новый год и в самом деле стал особым праздником в советское время. Это был единственный неидеологический праздник в году, и поэтому он вышел из тени Рождества и стал восприниматься как главный праздник и семейный праздник. Семьи же и дружеские кружки сегодня в религиозном отношении пестрые. Поэтому часто в это день нас зовут к себе в гости наши нецерковные родные и друзья. Не пойти – значит обидеть. Не пойти – значит упустить повод затронуть в разговоре религиозные темы. Ну, а если мы оказались за общим столом, то тут вступает в силу церковное правило: долг гостеприимства и братского общения выше индивидуального аскетического усилия. Не стоит на столе городить баррикаду, отделяющую верующего от неверующего. Не стоит демонстрировать свою церковную «продвинутость». Пост, отставленный в этот день, можно компенсировать сугубым постом в следующие дни. А вот пропущенный разговор, бывает, никогда не не вернешь… «Когда приходят братия, будем принимать их с радушием; когда же останемся одни, то имеем нужду в сетовании, чтобы оно пребывало с нами» (Древний патерик 13,1).

Единственная серьезная сложность здесь – это реакция наших светских сотрапезников-собеседников. Они ведь могут знать о том, что сейчас пост, но не знать о церковном правиле, разрешающем откладывать пост ради общения. И тогда, видя, что церковный человек нарушает церковное правило, они могут счесть, что он вообще лишь на словах исповедует церковную веру. И тогда к такому лицемеру у них уже не будет доверия. Мотив невоздержания может быть понят неверно: там, где было действие любви, они увидят всего лишь чревоугодие.

Так что лучше всего объясниться с самого начала. Тогда, скорее всего и сама компания разрешит вам постную трапезу (лишь бы при этом не было «постного» выражения лица).

– Религиозные праздники все более светские. Пасха – повод выпить. Церковь это осуждает?

– Конечно. Пасха для православного настолько радостный день, что у него в голове не укладывается: как можно такую радость заливать водкой? Пьянство само по себе грех, а когда это скотство сквернит святой день, когда за пьяным столом поминаются святые имена, грех усугубляется.

К сожалению, к этой пьянке подталкивает сегодня и государственная власть. Уж который год власти на Пасху оказывают Церкви медвежью услугу – снимают городские автобусы с рейсов и переправляют массы горожан на кладбища. Ну, а покойников надо «помянуть». Как их поминать, если нет ни молитв, ни священников? – Водкой…

– А почему на Пасху на кладбищах вдруг нет священников?

– Потому что Пасха – это праздник жизни. В этот день надо радоваться о Боге и о весне, и с этой радостью идти к живым, к друзьям, родным. Радость настолько наполняет в эти дни церковную жизнь, что ничто даже не читается в храме, но все – поётся. И поётся на такой мотив, что хочется буквально исполнить слова молитвы: «пасху празднуем веселыми ногами». Ни одной заупокойной молитвы в храмах в эти дни не возносится. Лишь на девятый день праздника – во вторник второй недели после Пасхи, на Радоницу возобновляются молитвы об усопших.

Привычка же на Пасху ездить на кладбища стала массовой именно в советское время. Люди хотели на Пасху сделать что-то религиозно-значимое, но в храм идти боялись. И тогда шли на террриторию, пограничную между властью советской и Царством Божьим – на кладбище. А для парткома была «отмазка»: весна, мол, съездили могилку подправить, ничего религиозного, просто семейный субботник…

Но сегодня все эти вереницы автобусов едут уж не от советской идеологии, а мимо Православия, мимо молитвы, мимо пасхальной радости… Грех не в том, чтобы появиться на кладбище в день Пасхи. Грех – это когда человек ради такой поездки экономит силы на ночной пасхальной службе.

– А что значит Пасха для христиан?

– Пасха в православии – это больше, чем праздник. Это и есть то мгновение, когда человек может по-настоящему быть человеком. Основное отличие между разными философскими системами и мировоззрениями в том, что они в разный мгновениях узнают «момент истины» – тот момент, когда в человеке проступает самое человеческое, самое подлинное. Кому-то кажется, что самое главное проявляется, когда человек совершает героический, мужественный поступок, кому-то – при общении с высоким искусством. Для кого-то самое важное – опыт сексуальных переживаний, для кого-то – его социальный и коммерческий опыт. А для христианства "момент истины" – это то мгновенье, когда наши маски отбрасываются, и то, что у нас в глубине, в сердце, просыпается и требовательно заявляет о своем существовании и о том, чему оно радуется и об утрате чего скорбит – вот это и есть Пасхальная ночь. Все, что существует в Церкви, существует ради Пасхи. И все то, от чего предостерегает Церковь людей, это всего-навсего правила дорожной безопасности по дороге к Пасхе. Церковь рассказывает, как надо жить, чтобы не потерять радость Пасхи, которая обретается в эту ночь.

– Есть ли какое-нибудь различие в православном и западнохристианском понимании Пасхи, кроме различия в обрядах и датах празднования?

– Разница есть. И не только в датах, а в восприятии Пасхи. Православие – религия Пасхи. В представлении католиков Пасха действительно большой и прекрасный праздник, но один из многих. Бытовая и церковная культура западных стран выше Пасхи ставит Рождество. Разумеется, Рождество – момент, когда Бог стал человеком – дивный праздник. Но в православном понимании нам важней осознать, ради чего Бог стал человеком: ради того, чтобы мы стали другими, перестали быть только людьми. Чтобы Богонасыщенность, которая была во Христе и так ярко проявилась именно в Пасхе, была наша. Это различие связано с другими различиями православной и католической культур. Вспомните, католическая живопись даже святых людей и Христа изображает как людей вполне обычных. Это натуралистическая живопись. Православные же иконы всегда подчеркивали светоносность, преображенность Христа и тех людей, которые пошли по Его пути.

В православном понимании важен не только вектор от Бога к человеку, но и обратный – от человека к Богу. По слову древнехристианского святого Иринея Лионского – "Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом". И Пасха показывает нам ту высоту, к которой мы призываемся.

– Пасхе предшествует Великий пост. Но, как мне кажется, в нашей стране вряд ли резко сокращается объем продажи мясо-молочных продуктов.

– Я специально расспрашивал людей, работающих в ресторанном бизнесе. Потребление мяса сокращается даже в дорогих ресторанах. Правда, на сегодняшний день в нашей стране сложилась парадоксальная ситуация – рыба стоит дороже мяса. Ведь изначальный смысл поста так пояснялся Иоанном Златоустом в IV веке: подсчитай, сколько денег у тебя уходит на скоромный стол. Подсчитай, во сколько тебе будут обходиться постная трапеза без мяса и молока. И разницу отдавай нищим. Если же с началом поста начинаются кулинарные изыски и в итоге еда становится более дорогой и вкусной – то это извращение самой сути поста.

Но в любом случае, независимо от того, постился человек или нет, на Пасху приглашаются все, и в эту ночь Церковь не делает различия между теми, кто постился, а кто нет. Более того, в каждом храме будет читаться проповедь Иоанна Златоуста, где прямо говорится: "Постившиеся и не постившиеся, приидите. Для всех день радости".

– А в чем вообще суть поста? Разве для Бога важно, что у меня в тарелке?

– «Для Бога важен и дорог только ты сам. Соединение с Ним составляет благо для нас, а не для Него… Бог не нуждается в человеческой праведности. Все, в чем выражается истинное почитание Бога, полезно человеку, а не Богу» (Августин. О Граде Божием 10,17 и 10,5). В чем польза поста для человека?

Во-первых, пост – это упражнение. Если ты в малом не можешь переступить через свои хотелки, то сможешь ли ты в минуту испытания поступить по формуле Дамблдора: «если ему предстояло выбрать между легким и верным, он всегда выбирал верный путь»? Историю Церкви постоянно пересекают полосы гонений. Пост, если он серьезен, напоминает о том, что крест порой становится чем-то большим, чем метафора.

Во-вторых, пост – это борьба за человеческое в самом себе. От попытка более высокое в себе поставить выше чем просто-физиологическое. Если это удалось, то тогда это «более высокое» (то есть душа) будет благодарна тебе за свое вызволение от липучек. Так что правильный пост – это радость. Как и правильно переживаемое право-славие.

ВРЕДЯТ ЛИ ХРИСТИАНИНУ «ПОДБРОШЕННЫЕ» НЕЧИСТОТЫ?

Многие столетия христиане жили в мире, который на символическом уровне был христианским. Привыкли. И когда стали возвращаться языческие символы – появились страхи: а не повредит ли нам соседство или хотя бы даже зрительное прикосновение к языческим изображениям?

Первый испуг был связан с тем, что Петр Великий стал украшать дворы, залы и площади «аллегорическими статуями». Предили. Потом пришла советская символика (вот уж безвкусная и навязчивая дама была!). Теперь уже всякая.

Так может ли христианин употреблять предметы и документы, нагруженные нехристианской, языческой символикой. Возникает ли для христианина опасность в этом случае? – Не всегда.

Вспомним, что древние христиане по заповеди Спасителя платили налоги языческому государству, а на монетах того времени были языческие надписи и знаки. Христос не запретил пользоваться языческими деньгами -“отдавайте кесарево кесарю” Мф. 22, 21). Значит, не всякое прикосновение к символу, имеющему нехристианское и (или) антихристианское религиозное значение, сквернит христианина. “Для чистых все чисто” (Тит. 1,15).

Дело не в том, чего касается человек, а в том, как и зачем он это делает. “Не тo, чтo входит в уста, оскверняет человека, но тo, чтo выходит из уст” (Мф. 15, 11). Не предмет и не место оскверняют христианина, но его внутреннее отношение к тому, к чему он прикасается. Если для уплаты налога надо взять в руки монету с изображением человекобожеского кесаря – не нужно быть более религиозным, нежели сами языческие мытари. Уж если для них эта монета не идол и не религиозная святыня, а просто денежный знак, – тем более христианину не стоит видеть в этой монете что-то большее.

У той ситуации имелся и еще один значимый оттенок: в древности язычество было государственной религией. Из средств госказны выделялись пособия языческим жрецам; на “бюджетные” деньги строились языческие храмы. Таким образом, часть денег, передаваемых христианами сборщикам государственных налогов, затем шла в языческие храмы. И однако древняя Церковь не считала, что деньги, отданные языческому государству, есть форма языческой жертвы.

На страницах Евангелий чаще всего из уст Спасителя и Божиих вестников мы слышим призыв: “Не бойтесь!” С этими словами ангел явился Захарии, будущему отцу святого Иоанна Предтечи. С этими словами Архангел предстал Деве Марии в благовещении. С этими словами Воскресший Спаситель явил Себя апостолам. «Придавать смелость боящемуся не иному кому свойственно, как единому Богу, Который говорит боящемуся: "не бойся, с тобою есмь" (Ис. 41,10); нимало не приходи в робость, как говорит пророк о себе: "аще бо пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси" (Пс. 22,4). Да и Сам Владыка говорит боящимся: "да не смущается сердце ваше, ни устрашается" (Ин. 14,27) и "что страшливи есте, маловери" (Мф. 8,26), и "дерзайте, Аз есмь, не бойтеся" (Мк. 6,50) и еще "дерзайте, яко Аз победих мир" (Ин. 16,33)» [146].

Столь часто этот призыв звучит потому, что человека, который слишком всерьез отнесется к окружающим его угрозам, постигнет то, чего он боится. Ведь ум такого человека будет помышлять не о Боге, а о тех угрозах, которые исходят из внебожественного мира. Такая душа будет обращать внимание на умыслы и коварства своих земных недругов, а не на ту благодатную защиту, которую дает нам любящий Промысл Творца. Но если человек отвернулся от Бога и мыслит только о земном, пусть даже и боясь его, – то он и в самом деле остается один на один с тем, чего он боится. Своим недолжным страхом он закрывает свою душу от хранящей помощи Божией.

Нам же “дал Бог духа не боязни, но силы” (2 Тим. 1,7). Поэтому апостол Павел утешает: “если Бог за нас, кто против нас?” (Рим. 8,31).

Бог – с нами?… Тогда зачем же мы боимся чего бы то ни было?

Я по себе знаю, как разрушает душу неуместный страх. Когда я только начинал свою церковную жизнь, то носил в себе немалый страх: боялся, узнают, что я, тогда студент кафедры научного атеизма, крестился и хожу в храм. Боялся семейного скандала, боялся изгнания из университета. И в первые месяцы после крещения каждый раз, когда хлопала дверь в храме, я озирался: вдруг вошел какой-нибудь знакомый, который заметит меня, узнает, “настучит”. Я даже для крещения специально выбрал такой храм, который был бы как можно дальше и от моего дома, и от университета… И по сю пору в этот храм я и езжу, потому что служу именно в нем. И нередко по дороге к нему (полтора часа в один конец) думаю: “Эх, ну зачем же я тогда таким трусом был?!”… В том страхе я жил несколько месяцев, пока однажды я не внял сердцем (не ушами, а сердцем!) тому прокимену, который поется на водосвятном молебне: “Господь – просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся, Господь – защититель живота моего, кого устрашуся”. Ах, как прав Александр Галич: “Неисповедимы дороги зла – но не надо, люди, бояться!”…

Вот замечательное свидетельство о той Силе, которая хранит христианина:

«Случилось некогда святому старцу послать ученика своего принести воды из колодца. Когда он пошел, то увидел внизу аспида, и не почерпнув воды, возвратился и сказал ему: "умрем мы, авва, ибо я видел аспида в колодце." Он же внушал ему не бояться и качая головою сказал: "если захочется сатане, чтобы в колодце был змей или аспид, и попал в источники вод, неужели ты никогда не будешь пить?" И пошел старец, и сам зачерпнув полный сосуд, первый попробовал говоря: "где возложен крест, там не имеет силы никакое зло" (Древний Патерик 20,23).

Другой древний старец – Иоанн – спросил демонов: “Чего у христиан вы больше всего страшитесь?” – “Воистину вы имеете три великие вещи, – отвечали они. – Одну вы носите на шее; другая – это то омовение, что вы получаете в храме; и третья – это то, что вы едите на литургии”. Иоанн снова спросил: “Но чего из этих трех вещей вы страшитесь больше всего?” – “Если бы вы бережно сохраняли то, от чего вы вкушаете в причастии, – отвечали они, – ни один из нас не был бы властен причинить какой бы то ни было вред христианину” [147]. Итак, не мы должны бояться демонов, а они нас – ибо у нас есть то, что страшит их [148].

Первый христианский монах в истории – преподобный Антоний Великий имел такой же опыт: “Где знамение крестное, там изнемогает чародейство, бездейственно волшебство” [149]. “Демоны все делают, говорят, шумят, притворствуют, производят мятежи и смятения к обольщению неопытных, стучат, безумно смеются, свистят; а если кто не обращает на них внимания, плачут и проливают уже слезы, как побежденные… не должно нам и бояться демонов… потому что они бессильны и не могут ничего более сделать, как только угрожать” [150]. “Демоны же, не имея никакой силы, как бы забавляются на зрелище, меняя личины и стращая детей множеством привидений и призраков. Посему-то наипаче и должно их презирать как бессильных” [151]. “Даже над свиниями не имеет власти диавол. Ибо, как написано в Евангелии, демоны просили Господа, говоря: “повели нам ити” (Мф. 8, 31) в свиней. Если же не имеют власти над свиниями, тем паче не имеют над человеком, созданным по образу Божию” [152]. “Посему ‹нам› должно бояться только Бога, а демонов презирать и нимало не страшиться их” [153].

Не надо засматриваться на темноту. Темной силе мы должны уделять не больше внимания, чем при нашем рождении в Церковь. Наше отношение к дьяволу должно быть в буквальном смысле этого слова наплевательским: «Дуни и плюни на него!», – говорит христианин при своем крещении. Вот и все: объявил войну – и тут же поворачиваешься ко тьме спиной, лицом на Восток и объявляешь: «Сочетаюсь Тебе, Христе!».

Это жизнь по законам коммунальной квартиры. По своему детству я помню, что родители воспитывали меня в духе уважения к старшим, а наипаче – к соседям. Но все же бывали праздники и на моей улице. Бывали дни непослушания. Бывали дни, когда я мог сказать соседке все, что я о ней думал. Это были те дни, когда моя мама скандалила с соседками. Вот тогда четырехлетний малыш имел право занять исходную позицию за юбкой мамы и, высунувшись из укрытия, громко сказать: «Теть Зой, ты дура!». А что после этого делает малыш? – Тут же снова прячется за мамину юбку.

Вот так же дерзит христианин сатане. Плюет на него – и тут же прячется за юбку Матери-Церкви: «Сочетаюсь Тебе, Христе!». С сатаной после этого у христианина отношения простые и понятные: надежды на прощение от «той стороны» у нас нет. Поэтому не стоит искать поводов задобрить демона, обойти его и разгадать его планы. План его и так ясен – «он человекоубийца искони». Просто наше противостояние не один-на-один. С нами – Бог. Вот от Него отрекаться не надо. Его забывать опасно. Не потому, что «обиженный» нашим невниманием Бог будет нам мстить. А потому что Бог вежлив. Если ты не хочешь Его присутствия в твоей жизни – Он отойдет. Но тогда ты и останешься наедине с тем, кого Достоевский назвал «дух сверхчеловечески умный и злобный».

В общем – только пять секунд есть в жизнь христианина для разговора в сатаной. Все остальное время он должен искать Бога и говорить к Богу.

Так и в последующие дни: заметил что-то недоброе – “плюнул”, и тут же, оборотясь, кричи ко Спасителю: “Я Твой, Господи! Не забуди мене!».

Не случайно заклинательные молитвы, читаемые священником при крещении, повелевают сатане: «Отступи, познай твою суетную силу, ниже на свиниях власть имущую». И в гадаринских свиней бесы не могли войти без соизволения Христа. Тем более не властны они над нами, христианами. «Православным должно быть стыдно бояться немощных дерзостей лукавого, забывая, что есть Всесильный Бог… Сети диавола подобны паутине; их разрывают церковные таинства, пост и молитва, а также решимость бороться с диаволом и готовность служить Богу» [154]

Если встретилось тебе нечто смущающее, но при этом все же необходимое для твоей жизни – устремись в молитве к Богу, призови его всесильную благодать, перекрести с молитвой то, что предстоит тебе, и с упованием на Божий Промысл приими. Не напрасно же мы поем каждый вечер: “Иже крестом ограждаеми, врагу противляемся, не боящеися того коварства и ловительства”! Церковь всегда проповедовала бесстрашие перед лицом язычества. Боязливость – грех. Не стоит уподобляться тем, о ком сказано в Псалтыре: “Тамо устрашишася страха, идеже не бе страх” (Пс. 52,6).

Правила аскетики требуют: обрати ум свой к Богу и кроме Бога не принимай в душу ничего. Ибо если твой ум будет вбирать в себя мирские впечатления, все подробности и раздельности мирской суеты, – то и душа утратит целостность, потеряет целомудренность и будет перекроена из образа Божия в образ и подобие падшего мира. Поэтому и говорит апостол Павел: “Я рассудил быть… незнающим ничего, кроме Иисуса Христа” (1 Кор. 2, 2). Не антихриста надо искать, а Христа. Не от антихриста мы должны защищаться, а к Христу прибегать [155]. Искать Христа и жить Им [156]. От болезни ведь лечатся не тем, что мнительно высматривают ее признаки, а тем, что принимают лекарство и держат себя в тепле [157]. И если Христос будет в нас, то что нам тогда до всего остального?

Первоначальные христиане оттого и умели жить так радостно посреди гонений, что искали Христа, а не выискивали происки врагов. Оттого и свидетельствовал Климент Александрийский: «Для нас вся жизнь есть праздник. Мы признаем Бога существующим повсюду… Радость составляет главную характеристическую черту церкви» (Строматы 7,7 и 16). А про нас разве можно сегодня сказать нечто подобное? Так право-славны ли мы? Почему страх, угрюмость, озабоченность сегодня свойственны выражению наших лиц, а отнюдь не радость? Не оттого ли, что мы разучились радоваться Христу (Боже, как скучно встречала православная Россия 2000-летие Рождества Христова!), мы стали бояться Его врага?

Мученики не боялись дерзновенно входить в языческие храмы и прикасаться к идолам – чтобы ниспровергнуть их. Они не боялись, что эти боги несут какую-то “черную энергетику” и что, если к ним прикоснуться – от них будет перенята какая-то “черная печать”. И то, что кончина этих мучеников от рук разъяренной толпы происходила в языческом капище, нисколько не мешало их душам восходить в Небесные обители. Святитель Николай Японский, будучи в Сингапуре, заходил в языческий индуистский храм [158]. И он, христианин, нисколько не был осквернен этим. Первым учеником святителя Николая Японского был буддистский жрец Савабе. Чтобы никто не заметил, что он изучает Евангелие, он читал его в языческой кумирне во время службы и постукивал одновременно в барабан. “Никто и не думал, что я читаю иностранную ересь”, – признавался потом Савабе [159]. Как видим, языческо-идольское окружение не помешало Духу Святому просветить сердце Савабе.

Если мы будем убегать от всех черных символов и знаков, – то вскоре не останется для нас места на земле. Если передо мною бежит пес и метит все столбики – из этого совсем не следует, что я должен, забыв свои дела, бегать за псом и оттирать его метки. Вот также и с “метами” кощунников. Если они на заборах или на документах, на денежных знаках или рекламных щитах ставят язчсекие метки – это их грех,а не наш, и наш Господь будет вразумлять их за это.

А пока от нас не требуют поклонения идолу – не стоит слишком уж засматриваться на него (даже пытаясь обойти). Так уж устроен человек: то, на что он смотрит, то и входит в него. Если мы выискиваем всюду «порчу», то мы ее в конце концов найдем – но в своей собственной душе (точнее – создадим ее там) [160].

Как относиться к «подброшенным» и «заговоренным» предметам, к предметам, которые были без нашего согласия и ведома вовлечены в магический языческий ритуал?

Здесь надо помнить слова апостола Павла: “Идол в мире ‹есть› ничто” (1 Кор. 8, 4). Это “ничто” никак не должно влиять на наше поведение. Если я иду в храм и вдруг вижу, что на перекрестке какие-то сектанты установили свой идол, появление этой диковинки не должно никак повлиять на мое поведение. Я не должен подбегать к идолу и целовать ему ноги. Но я и не должен переходить на другую сторону улицы или же обходить его за квартал. Я не должен показывать язычникам, что я разделяю их религиозно-благоговейные чувства по отношению к идолу. Но я и не должен выражать страха перед ним. “Не бойтесь их, ибо они не могут причинить зла, но и добра делать не в силах” (Иер. 10, 5). И проявленное мною почтение, и выказанный мною страх лишь укрепят язычников в их вере, будто их идол столь силен, что может привлечь к себе или даже победить христианина.

Не надо целовать языческие лики и знаки и ожидать от них помощи, не надо относиться к ним религиозно, не надо придавать им того значения, что видят в них язычники, но не надо их и бояться – «идолы, т.е. дерева, камни, демоны, не могут ни вредить, ни приносить пользу» [161].

Вспомним советы апостола Павла – как поступать с идоложертвенной пищей. Я, например, пришел в гости к знакомому язычнику. Свт. Феофан Затворник поясняет, почему не стоит отклонять приглашение в гости к заведомому язычнику – "Потому что невозможно было бы уловлять неверных, прекратив сообщение" [162]. Итак, пользуясь случаем, я иду к нему в надежде рассказать ему о Христе. А он по ходу беседы угощает меня каким-то мясом. Вполне возможно, что плов, поставленный передо мной, изготовлен из того ягненка, который был принесен в жертву перед статуей Аполлона, то есть является “идоложертвенным”. Как я должен вести себя? “Если кто из неверных позовет вас… то все, предлагаемое вам, ешьте без всякого исследования” (1 Кор. 10, 27).

Мы можем даже догадываться, что предлагаемая нам пища была как-то по язычески “освящена”. Но пока нам прямо об этом не сказано – мы должны обращаться с ней как с самой обычной пищей. Мы просто должны помнить, что “Господня земля, и чтo наполняет ее” (1 Кор. 10, 26). «Господня, а не бесов. Если же земля Господня, то Господни и деревья и животные, а если все Господне, то по природе нет ничего нечистого, но все зависит от мысли каждого» [163].

Что нам до того, что сделал какой-то язычник, исходя из ложных принципов своей веры. Его мысли – не мои.

Поэтому уже в пятом веке блаж. Августин при разборе вопроса о том, крещен ли человек, который желал креститься в православной вере, но священник, крестивший его, оказался невером или еретиком отвечает: «Я не пятнаюсь злой совестью другого тогда, когда она мне неизвестна… Я не знаю совести человека, но я знаю милосердие Христа» (Против книги Петалиана 1.1,2,3 и 6,8).

Мы должны помнить о наших правилах благочестия: “Едите ли, пьете ли, или иное что делаете, все делайте в славу Божию” (1 Кор. 10, 31). Все я должен делать с мыслью о своем Боге, а не о чужих лжебогах.

Но представим себе, что наш собеседник прямо сказал нам, что этот ягненок так вкусен именно потому, что вчера он был заколот у алтаря Аполлона. Тогда надо отказаться. Но почему? Совсем не потому, что в этом случае пища станет сквернее, чем она была до этого “объявления”. Апостол Павел поясняет: “Но если кто скажет вам: это идоложертвенное, – то не ешьте ради того, кто объявил вам” (1 Кор. 10, 28). Если христианин станет есть идоложертвенное в присутствии язычника – тем самым христианин даст повод язычнику считать, будто этот христианин нетверд в своей вере. Ведь язычник может знать, что церковные правила запрещают вкушать идоложертвенное (см.: Деян. 15, 29), а тут он увидит, что его знакомый нарушает церковное правило. Видя такое пренебрежение христианина к его же собственным правилам, язычник перестанет уважать его и уже не будет слушать христианскую проповедь из уст этого своего знакомого. Как об этой опасности предупреждал христианский апологет II века Минуций Феликс – «Всякое произведение природы как ненарушимый дар Божий, не оскверняется никаким употреблением; но мы воздерживаемся от ваших жертв, чтобы кто не подумал, будто мы уступаем демонам, которым они принесены, или стыдимся нашей религии» (Октавий. 38).

Кроме того, языческий угощатель может счесть, будто христианство одобряет языческую религию. И можно совмещать участие в языческих мистериях и в христианских таинствах. Уверившись в том, что и христиане прибегают к языческим ритуалам, он еще прочнее будут держаться за них [164].

Так одна бытовая ошибка, один жест могут столкнуть человека в болото религиозной всеядности.

Наконец, вкушение христианином идоложертвенной пищи может иметь еще два дурных последствия. Одно из них – если об этом случае могут узнать иудеи. Для них идоложертвенное – это безусловно “трефное”, недопустимая пища. И если они узнают, что христиане вкушают такие продукты, они, иудеи, станут закрыты для евангельской проповеди. Другое дурное эхо может зазвучать внутри самой церковной общины. Ибо среди христиан есть такие, что не очень твердо понимают правила христианского поведения. Вот как об этом писал святитель Феофан Затворник: “Более совершенные христиане считали идолов за ничто и идоложертвенное считали чистою пищей. Другие, менее совершенные, не могли еще отрешиться от прежнего, языческого своего взгляда на идолов как богов и на жертвы им как действительным скверным богам. При таких мыслях вкушение идоложертвенного считали противным своей христианской совести, которая еще была немощна – бессильна, чтобы считать идолов за ничто. Но, увлекаемые примером более совершенных, принимают участие в идольских трапезах, едят идоложертвенное как идоложертвенное и тем сквернят свою немощную совесть. Причиной же соблазна немощных служит то, что само по себе не имеет никакой цены пред Богом: едим ли идоложертвенное – мы ничего не приобретаем, не едим ли его – ничего не теряем перед Богом” [165]. Этими словами св. Феофан пересказывает размышления блаж. Феофилакта Болгарского.

Тот, кто позволяет себе вкусить идоложертвенное при убеждении, что это обычная еда – оказывается, совершенный христианин. Так пишет Апостол. Так это понимают Святые Отцы. «Сильные рассуждением смотрят на идоложертвенное как на всякую другую пищу, вкушают то со спокойной совестью» [166]. Тот же, кто боится идоложертвенного и приписывает еде причастность тем несуществующим лжебогам, с призыванием мифических имен которых были закланы идоложертвенные животные, еще остается несовершенным христианином.

По еврейскому закону два основных источника осквернения, нечистоты – это все, что связано с язычеством и все, что связано со смертью. Прикосновение к мертвому телу считалось скверной. Но так ли сегодня у христиан? Для христианского сознания “ни смерть не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем» (Римл. 8,38-39) [167]. Тело было храмом духа при жизни, становится мощами по смерти. Мы прикасаемся к останкам даже с благоговением… Этот перелом в отношении к останкам тоже давался Церкви не без труда. Но он все же произошел очевидно и до конца А вот в отношении к идоложертвенному и по сю пору приходится различать поневоле «эзотерическое» учение Церкви и педагогические соображения.

Есть люди, сохранившие «идольскую совесть» (1 Кор. 8,7) [168]. Они «имеют об идолах такое же мнение, какое имели до обращения, почитая их за нечто и боясь их, как могущих нанести вред» [169]. Такие люди, если им доводится вкушать идоложертвенное, «испытывают подобное тому, как если бы кто-нибудь по обычаю иудейскому, почитал прикосновение к мертвецу осквернением, но, видя, что другие прикасаются к нему с чистой совестью, из стыда пред ними прикоснулся бы и сам, но осквернился бы и сам в совести, будучи осуждаем ею» [170].

Параллель вполне ясна: христианину, в любой ситуации призванному помышлять о Едином Боге и стяжавшему такую привычку, не скверно прикоснуться к мертвым останкам, равно как нет для него никакой убыли и при вкушении идоложертвенной пищи.

Так что надо различать онтологию (или богословие) и педагогику.

С точки зрения бытийной, реально-сущей, идол есть ничто и идоложертвенное не вредит человеку. «Нет в них никакой тайной силы», – пишет об идоложертвенных трапезах Климент Александрийский [171].

Поэтому, приобретая пищу для самого себя на рынке можно не интересоваться – идоложертвенная она или нет – «дабы опять не сделались они разборчивыми сверх должного, не стали бы отказываться от продаваемого на торгу из опасения, что это может быть идоложертвенное, [апостол] говорит: все, что продается, ешьте без исследования о продающих, без расспроса, не идоложертвеннное ли продается, как будто зазирает вам совесть, и вы хотите очистить ее. Или так: дабы не зазирала тебе совесть, ты не исследуй; ибо при разбирательстве можешь узнать, что предполагаемое тобою в покупке – идоложертвенное, и совесть твоя будет беспокоиться» [172]. «Все, что продается на торгу, ешьте без всякого исследования, для спокойствия совести» (1 Кор. 10,25).

С точки же зрения педагогической – прежде чем самому пользоваться этим своим знанием, надо подумать: не повредит ли это тому человеку, у которого такого знания еще нет, не понудит ли это и его прикоснуться к пище, которую он же сам еще считает нечистой, и не смутит ли это тем самым его совесть. “Совесть же разумею не свою, а другого: ибо для чего моей свободе быть судимой чужою совестью” (1 Кор. 10,29). Оттого апостольский собор, созванный для разрешения споров между христианами из иудеев и из язычников, по сути призвал обе стороны к уступкам: евреев он призвал не смущать неевреев требованием обрезания, а неевреев он призвал не смущать евреев вкушением идоложертвенного.

Теперь понятно, «в каком он (апостол) находился затруднении. Он хочет доказать два предмета – и то, что надо воздерживаться от такой трапезы, и то, что она не может вредить вкушающим от нее. Эти предметы не совсем согласуются между собою. Слыша, что идольские жертвы не причиняют вреда, коринфяне могли пользоваться ими как безразличными. А слыша запрещение прикасаться к ним, они могли подозревать, что эти вещи запрещены потому, что могут вредить. Потому, отвергнув понятие об идолах, первой причиной воздержания он поставляет соблазн братий» [173].

Апостол Павел, сказавши: “Идол в мире ничто” (1 Кор. 8, 4), тут же с сокрушением добавляет: “Но не у всех такое знание” (1 Кор, 8, 7). И если такой, немощный в вере, христианин станет подражать поступку христианина более совершенного, – то он поступит против веления своей собственной совести. “Поступая так, он оскорбит свою совесть и согрешит перед Богом; ибо против совести ни в каком случае не должно поступать” [174].

Итак – «не потому учу я воздерживаться от идоложертвенного, будто оно нечисто» [175], а ради снисхождения к слабостям других… По сути же – «не из чего спорить» [176].

Вот резюме этих апостольских мыслей преп. Ефремом Сириным: «А об идольских жертвах знаем, поелику все мы знание имеем. И хотя это знание надмевает тех, кои ходят туда (к идольским капищам) для еды, но любовь, которая щадит ближних своих, туда не позволяет ходить. Если же кто возмнит, что он что-либо знает, тoт еще не познал, как подобало бы ему знать. Нo кто любит помогать (ближним), тот познал. О ядении же идольских жертв знаем, что ничто есть идол в мире. Ибо хотя и есть предметы, коим воздается богопочтение, на небе или на земле, так как на небе солнце и луна называются богами, и другие также предметы на земле: но для нас один Бог Отец. Но не у всех есть знание о том предмете, о котором я сказал. Есть некоторые простецы между верующими, которые ходят для ядения в дом идола; поелику верующие видят, что священники и учители ходят туда, и по нетвердости своего ума считаю себя нечистыми, как скоро думают, что то, что мы вкушаем здесь, есть как бы идольская жертва. Смотрите же, говорит, и берегитесь, чтобы эта власть, которую вы имеете, или ядением всего или невоздержанием себя от вхождения в те места, как-либо не послужила соблазном для немощных. Но если кто из братьев нетверд умом своим и увидит тебя, имеющего знание, там возлежащим: то он, при ложном взгляде на жертву, увлеченный желанием к ядению идоложертвенного, – вот, погиб невинный, ради кого Христос умер. Итак, не вводите в грех братьев своих и не соблазняйте их, то есть не заставляйте их колебаться ради совести их немощной. Не считайте же это за нечто легкое, так как против Христа согрешаете, если не будете оберегать братьев своих. Подлинно, если из-за пищи, которая извергается в отхожие места, соблазняется брат мой, то не только воздерживаться буду от мяса, которое в несколько дней съедается в доме идола, но совсем не стану есть мяса вoвеки, дабы брата моего не соблазнить… Не то говорим, что идол есть что-либо; ибо я знаю, что то, что приносят в жертву язычники, они бесам приносят. Ради сего увещеваю вас избегать их, такъ как общение наше с бесами устраняет вас от общения с Господом нашим: ибо не можете чашу Господню пить и чашу бесовскую; и сесть за столом Господним и за столом бесовским. Или ревность хотите вызвать у Него этим? И хотя все можно ради свободы, но не все, что можно, бывает полезно ближним нашим. Не своей только пользы должны искать мы, но и ближних. Все, что продается на торгу, ешьте, только к жертвеннику бесовскому не приступайте. Ради cовести не распрашивайте о том, что находите на рынке, – совесть разумею не распрашиваемых, а распрашивающих. Если кто из неверующих зовет вас на обед, и вы желаете пойти, – то все, предлагаемое вам, ешьте по причине голода, ничего не расспрашивая ради совести, дабы не ослабеть ей. Если же кто скажет: это священная жертва – то не ешьте ради того, кто объявил. Ибо Господня земля с полнотою ея. И хотя здесь вам не даст есть, но в другом месте не воспрещает вам. Ради совести, будет ли слаб или окажется твердым. О совести же говорю не моей, но другого. Для чего свободе моей подвергаться суду чужой совести? То есть: если они соблазняются, то стану ли и я подобен им?» [177].

Святой Григорий Чудотворец в 1-м правиле говорит: «не тяготит нас пища, хотя и ели пленники предложенное им от обладающих ими… Апостол же глаголет: брашна чреву и чрево брашном: Бог же си сие и сия упразднит (1 Кор. 6,13). И Спаситель, всякое брашно очищающий, рек: не входящее во уста сквернит человека, но исходящее (Матф. 15, 11)».

Не идол вредит человеку, а человек сам вредит себе, если придает какое-то значение идоложертвенной пище. В конце концов – если даже в мире идол есть ничто, то зачем же приписывать ему какую-то значимость в Церкви, в жизни церковного человека?

Святой равноапостольный император Константин Великий использовал языческую символику в своих монетах. Но изображения языческих богов лишаются собственно религиозного значения, становясь просто аллегориями -какими они были, например, в европейских дворцах 17-19 веков. «Было и обратное: есть монеты, на которых к изображению Марса приставлена голова Константина» [178]. Кроме того, Константин учитывал, что «святилище, коль скоро оно не имело при себе персонала жрецов и не имело никакого культа, не считалось по античным представлениям за храм в религиозном смысле» [179]. Поэтому император Константин оставил в Константинополе неразрушенными святилище и статуи Диоскоров.

Но и император, к сожалению, в жертву невежеству христиан, плохо знающих свою собственную веру, принес многие произведения искустства – «Узнав, что многие, подобно неразумным детям, малодушно боятся этих, вылитых из золота и серебра страшилищ заблуждения, он признал нужным уничтожить их как камни преткновения, брошенные под ноги людей, ходящих во тьме» (Евсевий. Жизнь Константина 3,54). Заметим, что оценка веры этих малодушных христиан выходит из под пера епископа (Евсевия). Но придворный епископ не мог не оправдать действия императора. Так вместо усилия проповеди, вместо усилия по подтягиванию приходских масс до уровня понимания апостольского учения, был сделан очередной шаг на пути бесконечных компромиссов с «немощными в вере».

В итоге и спустя 2000 лет после апостола Павла эти «немощные» и «несовершенные» (блаж. Иероним называет их «иудействующими» [180]) составляют запуганное и пугающее большинство даже в Церкви… Нельзя же ограничиваться тем, что все время лишь снисходить к слабостям немощных. Надо же все-таки и проповедовать им истину! Блаж. Феодорит сказал о таких «немощных», что их «не вкушение сквернит, но сквернится совесть, не приняв совершенного ведения, а будучи еще одержима идольской прелестью» [181]. Так сколько же будет длиться это «еще»?!…

Те церковные люди, кто всерьез опасаются «негативной энергетики» идолов, для обоснования своих страхов приводят один эпизод из святоотеческой литературы. В 3 веке св. Киприан Карфагенский повествует в книге «О павших»: «А вот послушайте, что случилось при мне, чему я сам был свидетель. Какие-то родители, убегая, в тревоге и суматохе оставили маленькую дочь свою на попечении кормилицы. Та отнесла ее к правителям; а они – так как малютка не могла, по малолетству, есть мяса – дали ей съесть пред идолом, куда стекался народ, хлеба, смешанного с вином, оставшимся от идоложертвенных приношений. Впоследствии дочь была передана матери. Но девочка не могла ни обнаружить, ни высказать совершившегося злодеяния так же, как она не могла и прежде ни понимать его, ни воспротивиться ему. Итак, по неведению случилось, что мать принесла ее с собою, когда мы совершали Божественную службу. Малютка, очутившись среди святых и не в состоянии будучи выдержать наших молитв и молений, стала всхлипывать и как умоиступленная метаться во все стороны: юная душа в столь нежном возрасте, как будто под пыткою палача, выказывала всевозможными знаками сознание своего преступления. Когда же по окончании Божественной службы диакон стал подносить чашу присутствующим и, по принятии прочими, дошла до нее очередь, – малютка,… отворотила свое лицо, стиснувши губы, зажала рот, отказывалась от чаши. Однако диакон настоял и, несмотря на сопротивление, влил ей в рот немного таинства. Тогда последовала икота и рвота: Евхаристия не могла оставаться в теле и устах поврежденных внутренностей. Таково могущество, таково величие Господа! Пред светом Его явны самые темные тайны, и сокрытые преступления не обманули священника Божия. Рассказанный случай относится к дитяти, которое, по малолетству, не могло объявить о чужом в отношении себя злодеянии» [182].

В данном случае речь идет о младенце, который не мог сознательно противиться Причастию. И оттого так легко сделать вывод – вот, мол, видите, даже неосознаваемое прикосновение к демонической тьме делает человека (даже младенца) врагом Божиим… Но такой вывод будет логичен лишь при одном условии: если при пересказе или цитировании пропустить три слова. Вот они: «Малютка, по вдохновению свыше, отворотила свое лицо». Оказывается, не демон действовал через малышку, а Господь вложил в нее такое действие, чтобы через проявленное ею противление обнаружить для других невозможность совмещать поклонение идолам и служение Христу. Так что самой девочке неосознаваемое ею вкушение идоложертвенного не повредило.

Издатели альманаха «Православие или смерть!», иллюстрируя свой тезис о том, что даже неосознанное прикосновение к скверне марает христианина, приводят рассказ о чуде св. Феодора Тирона [183]. Когда в 4 веке язычествующий император Юлиан Отступник пожелал надсмеяться над христианами, он повелел тайно окропить идоложертвенной кровью продукты на всех рынках города. И тогда константинопольскому епископу с предупреждением о задуманном явился св. Феодор…

Да, есть такое церковное предание. Но вот вывод из него я бы сделал другой. Если в ту пору Господь послал видение предстоятелю Церкви второго Рима, то почему же сегодня Бог не дает аналогичного знамения и вразумления патриарху Третьего Рима? Почему о кощунственной шутке [184] императора Господь предупредил чудом, а о гораздо более серьезном событии – о начале нешуточного печатания антихристовым знаком – Господь не подал весть нынешнему Патриарху? Господь перестал заботиться о Своих людях? Или же молчание Божие в этом случае означает, что и мера угрозы не столь чрезвычайна, чтобы требовать чрезвычайных (чудесных) мер?

Да, понимаю, что иннэнисты (люди, для которых вся их церковность свелась к борьбе против ИННи штрих-кодов) возразят, что, мол, нынешний Патриарх недостоин Божиих явлений. Не дерзну судить о личных качествах Патриарха Алексия. Но одно несомненно: он исповедует православие, а отнюдь не арианскую ересь… А вот тот самый архиепископ Евдоксий, которому явился св. Феодор, был… арианином. В. Болотов так характеризует его – «человек крайне непривлекательный, в своих проповедях доходивший до пошлости и балаганства, менявший свои убеждения как не всякий другой» [185]. Так, может, если сегодня Господь не дает нам предупреждения о самой страшной угрозе – этой угрозы сегодня и нет?… [186]

Итак, если христианин не знает о секретах предлагаемой ему трапезы – она ему не повредит. По мысли Златоуста, ап. Павел обращается к коринфянам, «чтобы этим страхом (перед сознательным участием в языческих мистериях – А.К.) не ввести их в другую крайность, чтобы они по чрезмерной осторожности не стали опасаться подобного осквернения каким-либо образом без их ведома… Если будешь есть, не зная и не слыша, что это – идоложертвенное, то не подлежишь наказанию, так как это – дело неведения, а не невоздержания… Апостол предоставляет им великую независимость и свободу: не дозволяет им даже сомневаться, т.е. исследовать и разведывать, идоложертвенное ли это или нет, а заповедует просто есть все, находящееся на торжище» [187].

И даже если сам христианин знает, что ему предлагают идоложертвенное, однако он не предупрежден об этом обстоятельстве угощающими или продавцами, даже тогда, оградив себя молитвой, он имеет полное право без смущения совести “есть все без исследования”.

Но апостолу Павлу и представиться не могла нынешняя ситуация: атеистически настроенный хозяин угощает гостей какими-то продуктами, о которых он сам уверяет, что они самые что ни на есть обычные, а гости-христиане твердят: “Нет уж, не притворяйтесь! Мы знаем, что вы на самом деле даете нам идоложертвенное”. Нельзя же ведь всерьез считать, что все сотрудники налоговой инспекции и паспортных столов – сплошь тайные каббалисты-оккультисты, которые втайне от нас метят государственные документы с нашими именами и данными тайными же «шестерками» с тем, чтобы перепосвятить нас на служение сатане!

Есть и еще одно различие между той ситуацией, что описывал Апостол и той, что сложилась с нынешними «штрих-кодами» (именно их более всего сегодня боятся многие церковные люди). Во времена Апостола не всякое мясо, продаваемое на рынке, было «идоложертвенным». И у христиан не было никакой неотвратимой необходимости идти в гости к заведомым язычникам или покупать клейменое мясо. Христиане произвольно шли в места, где могла встречаться нечистота – но в принципе могли бы и не ходить туда. Соответственно, апостол предупреждает: если из твоей свободы рождается искушение для других людей – то лучше пользуйся своей свободой благоразумнее, чтобы не соблазнять других. Тебе нет нужды ходить по капищам? – Ну, так и не ходи! Поэтому слово апостола обращено прежде всего к этим «сильным» и «свободным» христианам, а не к тем, кто смущается подобным поведением своих собратьев по вере.

Но со «штрих-кодами» все иначе. Они – везде и всюду. Не от воли человека зависит – наткнется он на них или нет. В жизнь двух христиан без спросу вторглись эти «клейма». Один из них реагирует с «сильной» позиции: «идол в мире есть ничто». Второй же смущается и сторонится этих «кодов». Он готов убежать из города… В этой ситуации что должен сделать «сильный в вере»? Бежать вслед за обладателем “идольской совести”, подражать его страхам, и имитировать их, на самом деле вовсе их не разделяя? Или же он именно ради брата своего должен совершить проповедническое усилие и объяснить ему собственно христианское отношение к языческим погремушкам?

Порой люди, считающие, что штрих-коды (точнее, веруемые в них шестерки) сквернят все, к чему они прилепляются, говорят, что число 666 есть максимум скверны, а потому не может быть освящено (как не может принять благодати, например, моча). Верно. Но ведь возможные альтернативы не сводятся только к дилемме: или освятить, или отбросить. Есть еще возможность – отвоевать. Это путь экзорцизма, «отчитки». Это возвращение Богу части Его творения, украденной сатаной. Возвращение через молитву христиан.

Однажды я спросил (порознь) игуменью монастыря Русской Зарубежной Церкви, располагающегося в Гефсиманской саду у стен Иерусалима и духовника этой обители: «Вы живите в Израиле, в стране, где государственной религией является иудаизм. Практически все товары здесь проходит так называемое «кошерование». Процесс изготовления и признания кошерных продуктов связан с благословением раввинов. Скажите, учитываете ли вы это при закупке продуктов для монастыря, или берете продукты только у арабов?». И оба раза я получил один и тот же ответ: «Мы не обращаем на это внимания. Не важно, где куплен продукт. Важно, что мы-то его готовим и вкушаем с молитвой, а перед силой крестного знамения изнемогает вся сопротивная сила».

Штрих-коды никто не собирается «освящать». Речь идет о другом: об очищении продукта (книг, пакета молока, документа), помеченного штрих-кодом, от предполагаемой скверны.

Уверение в том, что тайный, незаметный для христианина знак «портит» вещь и человека, который с этой вещью соприкоснулся, входит в противоречие с православным богословием образа. В 1082 г. византийский император Алексий Комнин при ведении войны столкнулся с решительной нехваткой денег. И тогда он велел перелить в монету медные врата одного из храмов) очевидно, подобные тем, что ныне украшают врата московского храма Христа Спасителя). На этих вратах были излиты иконы двунадесятых праздников. Халкидонский митрополит Лев возмутился поступком царя, сочтя его кощунственным и иконоборческим. Для разрешения конфликта был созван собор. Лев отстаивал ту мысль, что вещество, из которого делаются священные изображения, остается священным предметом даже и после того, как уничтожен лик угодника или Христа. Собор же пояснил, что честь оказывается не веществу иконы, а ее Божественному прототипу… [188]

Церковная практика и в самом деле велит изымать из молитвенного употребления иконы, на которых стерлись лики. Осыпавшуюся или безнадежно почерневшую икону можно сжечь – и это не будет кощунством. "Если бы кто захотел поцеловать находящееся в зеркале свое изображение, то он поцеловал бы не естество, но отображенное в нем подобие его самого, поэтому он и прильнул к веществу. Конечно, если он удалится от зеркала, то вместе с ним отступит и образ, как не имеющий ничего общего с веществом зеркала. Таким же образом и относительно вещества изображения: если уничтожено подобие, которое было на нем видимо, и к которому относилось почитание, то вещество остается без почитания" (преп. Феодор Студит) [189]. Поэтому икону с затемнившимся и неразличимым ликом уничтожали – не боясь поругания "накопившейся в ней благодати".

Только пока изображение видно предстоящему человеку – икона способна послужить сочетанию его ума с Божественным Первообразом. Если же мы говорим, что бумага, помеченная незаметным для человека сатанинским знаком пленяет ум этого человека сатане, то в таком случае сатане мы приписываем больше, чем Богу.

Так некоторые русские раскольнические секты отказываются поклоняться иконам, на которых представлены какие-то посторонние лица или предметы (например, иконописному изображению распятия, если на иконе представлены воины-распинатели). "Древу поклоняетесь – говорят рябиновцы, указывая на изображение мамврийского дуба на иконе Троицы, – Звезды почитаете, осла ублажаете, когда изображаете вход Господь в Иерусалим, змею и коню молитесь, когда прославляете подвиг великомученика Георгия" [190]. Здесь все то же непонимание: не наличие изображения как такового вводит в мир людей того, кто изображен на иконе, а молитвенное именование его людьми устанавливает благодатную связь между человеком, иконой и первообразом. Стоглавый собор, рассмотрев вопрос о допустимости изображения на поклонных иконах несвятых лиц и предметов, пришел к выводу, что это делать можно.

Итак, на иконе может быть изображено мученичество отроков в вавилонской пещи. При этом на заднем плане будет изображен идол, которому отроки отказались поклониться. Христианин же, поцеловавший эту икону никак не стал поклонником персидских богов. Хоть и изображен мерзкий знак на предмете, которому христианин оказал знак любовного почтения, но раз в его уме не было намерения поклониться идолу и даже, напротив, было вполне сознательное и даже словесно, молитвенно выраженное стремление почтить подвиг тех, кто этот идол попрал, то христианин не стал идолопоклонником…

Тем более присутствие идольского знака или языческого заговора на мирской вещи, то есть на такой, которая не требует никаких жестов религиозного почитания, не может сделать Богоотступника из христианина, который пользуется вещью, а не этим знаком.

В Турецкой империи каждый Константинопольский патриарх и каждый епископ, будучи избранным, нуждался в султанском берате, подтверждавшем его духовный и светский авторитет [191]. Причем документы, касающиеся православных подданных, сопровождались мусульманскими формулами («Во имя Аллаха…») [192]. В языческих странах государственные документы сопровождались и сопровождаются упоминаниями и изображениями соответствующих божеств. Но если государство вписывало имя христианина в бумагу, на которой государство же исповедовало свои религиозные взгляды – то христиане не считали, будто такого рода процедуры лишали их общения со Христом. Для совести важно – что написал я, а не то, что другие написали рядом с моим текстом или с моим именем. Если я сделал заметки на оборотной стороне какой-то странички – это еще не значит, будто я исповедую то, что на этой страничке написано.

Советские документы и деньги несли на себе символы, у которых было оккультно-антихристианское толкование. На первых советских банкнотах было изображение свастики. И во все последующие годы пентаграммы, молот с серпом, изображения яростного ненавистника Церкви В. Ленина метили и деньги, и советские паспорта. Но люди не придавали никакого значения этой зловещей символике. Они видели в дензнаках просто знаки, отражавшие их собственный труд, и как частичку своего труда приносили эти бумаги в храмы. И подавали деньгами милостыню, и жертвовали их на церковные нужды. Та лепта, которую мы подавали нищим и жертвовали на содержание храмов, носила на себе нехристианские символы и портреты. Но разве от того милостыня переставала быть милостыней?

Более того – и на церковных документах (и даже на антиминсах) встречались зловещие имена. Митрополит Иоанн (Снычев) долгое время подписывался: “Архиепископ Куйбышевский”. Затем на своих антиминсах он ставил подпись: “Митрополит Ленинградский”. Бывали даже архиереи с титулами “Сталинградский и Молотовский”. Но разве священнодействия этих архиереев были безблагодатны?

Не сквернит христиан путешествие на кораблях, носящих имена мифических богов и богинь: “Афродита”, “Венера”, “Нептун”, “Громовержец”… Были такие корабли и в составе русского военного флота, что совсем не исключало наличия на них православных иеромонахов.

И христиан Франции не оскверняет ежедневное использование ими имен языческих богов. Во французском языке названия дней недели до сих пор включают в себя языческие имена: Mardi (вторник) – день Марса; Mercredi (среда) – день Меркурия; Jeudi (четверг) – день Зевса; Vendredi (пятница) – день Венеры. Но ведь не Меркурию и не Венере молятся во французских православных монастырях в эти дни, а Христу и Его святым, хотя в богослужебных расписаниях и написано, например: “19.12, mardi – St. Nicolas”.

А ведь были святые, которые сами носили имена языческих богов (т.н. теофорные имена): св. мученик Меркурий, св. мученик Аполлон (чье имя наш календарь честно переводит: «губитель»), св. Афинодор (букв.: «дар богини Афины»). А вот значение имени Варсонофий даже календарь не публикует. Означает же оно молитву к египетскому богу Анубису: «Анубис, бодрствуй!», т.е храни мумию [193]. И что же – определена ли была их судьба их именами? Должны ли мы избегать этих святых, поскольку они носят те же имена, что и языческие идолы?

Вывод: любой символ имеет для человека ровно то значение, которое он сам готов связывать с ним. И порой человек боится своей собственной тени. В “Generation П» Виктора Пелевина была замечательная сценка: “ – Что это за шар?… почему он зеленый? – Не знаю. Какая разница. Ты, Вован, не ищи во всем символического значения. А то ведь найдешь. На свою голову».

***

Слово Патриарха: «только вольное и сознательное отречение от Господа и Спасителя приводит к погибели… Будем же достойно проходить предстоящее нам поприще Великого поста, помня, что тогда никто и ничто не отлучит нас от любви Божией. Немощным же в вере и смущающимся Святая Церковь снова и снова напоминает: "С нами Бог! Разумейте, языцы, и покоряйтеся: яко с нами Бог!" (Из Великопостного 2001 года послания патриарха Алексия II).

Архимандрит Адриан (Псковская епархия) в ответ на вопрос об ИНН: «А у нас в Печорах так говорят: ты стань Божиим, а Бог своих не выдаст».

ПОЧЕМУ ХРИСТИАНЕ НЕ БОЯТСЯ ПОРЧИ

Слово “сглаз” и “порча” не найти в богословских словарях и энциклопедиях. Эти слова пришли не из церковного языка, а из язычества, из фольклора. Из мира сплетен и преданий, перешептываний и сказок они сейчас, во время повального интереса к магии, проникают в мир книг.

Поскольку же мы ничего не узнаем о “порче” из книг по богословию и истории церковной мысли, то надо обратиться к историкам, изучавшим народные верования.

Н. Костомаров так пишет об этом народном убеждении: “Под именем порчи в обширном смысле разумелось вообще нанесение вреда человеческому здоровью от злоумышления или зложелательства, при участии нечистой силы; но в тесном смысле сюда относились по преимуществу те нервные болезни, которые внезапностью и исключительным ужасом припадков потрясают воображение, настроенное к таинственным толкованиям… Порча сообщалась через разные предметы, посредством ветра и выимки следа. Равным образом колдуны пересылали свое зложелательство через подмет разных вещей, к которым случайно мог прикоснуться тот, на кого обращалось злое намерение. Не только верили, но даже избегали сомненья в том, что причины таких явлений надобно искать исключительно во влиянии злых духов, а не в обыкновенной природе. Очень часто появлялись беснующиеся и кликуши. Кликушами они называются потому, что кликали на кого-нибудь, то есть указывали, что такой-то их испортил. О таких бесноватых ходили изустно и письменно истории самые мрачные и вместе самые затейливые. В одном из сборников XVII в. есть повесть об одной священнической дочери, в первую ночь своего брака подвергнувшейся власти бесов, потому что муж ее неосторожно вышел, оставив дверь отворенной и неосененной крестным знамением. Бесы таскали ее на болото, терзали и мучили. Она делалась беременной и рождала чудовищ, наподобие змей, которые сосали ее до крови… Появление кликуш в городах было истинным наказанием для всего общества; их указания часто принимались и преследовались судом. По одному клику бесноватой женщины брали обвиняемого ею человека и подвергали пыткам. иногда притворные кликуши служили орудием корыстолюбивым воеводам и дьякам; последние нарочно подущали их обвинять богатых хозяев, чтобы потом придраться и ограбить последних. А если кто-нибудь, обезумленный страданиями пытки, наскажет на себя, что он действительно колдун, того сжигали на срубе. Между тем правительство, получив известие о распространении порчи и появлении кликуш в каком-нибудь крае, посылало туда нарочных сыщиков отыскивать и выводить ведунов и ведуний; всеобщее зло удваивалось. Часто обыкновенная болезнь человека служила началом дела о колдовстве. Больное воображение искало причин болезни и тотчас нападало на мысль, что болезнь происходит от супостата. Томит сухота сердечная, есть-пить не хочется, свет белый не мил – верно, напустили, может быть, из-под ветру или со следа, а может быть, зелия чревно-отравного дали, что чаровница собрала в ночь Купалы. Домашние придумывали, от кого бы могла случиться беда. Они имели право указывать на ведуна и просить сыску; а нужно, чтобы только заподозрили в ведовстве – до пытки не далеко. Самый ничтожный факт, если его не могли объяснить, достаточен, чтобы обвинить человека в колдовстве… Во время войны боялись, чтобы чужие государи не подослали волшебниц испортить государеву семью. Опасение, чтобы лихие люди не нанесли порчи царю и царскому семейству, не имело границ. Чуть только случилось прихворнуть государыне или кому-нибудь из царских детей, сейчас подозревали, что их испортили, сглазили или напустили на них худобу. Если в домашнем царском быту возникал какой-нибудь спор между супругами – и этому искали причины в ведовстве и порче. Болезнь царского младенца приписывалась сглазу и порче” [194].

“В старину ни одно дело не обходилось без обвинений в чародействе” – пишет исследователь русского фольклора А. Афанасьев [195]. “И до сих пор ‹работы Афанасьева выходили в 1860-х годах› простой народ думает, что все калеки, расслабленные и хворые изурочены колдунами и нечистой силой; всякое телесное страдание и всякое тревожное чувство приписываются порче “недобрых людей”, их завистливой мысли, оговору и сглазу и называются напускной тоской; нервные болезни – кликушество, икота и падучая, а равно грыжа, сухотка, и колотье признаются поселянами за действие злых духов, насланных на человека на срок или навсегда мстительным колдуном. Сами больные, разделяя то же убеждение, выкрикивают во время припадков имена своих врагов, подозреваемых в наслании болезни, и обвиняют их в этом мнимом преступлении” [196].

И даже прямое противодействие церковных проповедников этому верованию перетолковывалось в его же пользу. Так, когда в ХIХ столетии священник попытался разъяснить крестьянам, что подозреваемая ими женщина никак не виновата в “порче”, то есть в том, что в деревне развелось множество истеричек-кликуш, крестьяне решили, что колдунья испортила и батюшку, который однажды зашел к ней в хату и пил у нее чай. “Пошли разные толки и рассказы о том, будто бы во время службы батюшка забывает выходить с дарами, не может вынести креста, так как он сам “спорчен”. Все это оказалось игрой воображения, лишенного всякого основания, и показывает, какой высокой степени нервного возбуждения достигло все население, едва не впавшее в массовые галлюцинации” [197].

Знаменитый исследователь русского языка и народной культуры В. Даль с горечью пишет о том же суеверии: “Нигде не услышите Вы столько о порче как на Севере нашем… Болезнь эта передается от одной бабы к другим, потому что им завидно смотреть на подобострастное участие и сожаление народа, окружающее кликушу, и нередко снабжающих ее из сострадания деньгами… Покуда на селе только одна кликуша, можно смолчать, потому что это бывает баба с падучей болезнью, но как скоро появится другая и третья, то необходимо собрать их всех вместе в субботу перед праздником и высечь розгами. Двукратный опыт убедил меня в отличном действии этого средства: как рукой снимет” [198].

Официальное и церковное отношение к этим повериям было двояким. Безусловно, чародейство считалось грехом. Но признавалась ли действенность этих чар?

В Европе «Народная вера в ведьм и в их способность околдовывать людей вплоть до 12-13 веков считалась «ложным суеверием». Составители пособия для исповеди – пенитенциалиев или «покаянных книг», распространившихся в Европе с 7 века, рассматривали подобные суеверия своих прихожан как «губительную заразу» и неоспоримое свидетельство утраты «истинной веры», а замеченным в ней полагалась двухлетняя епитимья… Католическая Церковь никогда не была замечена в склонности к телесным наказаниям или казни за колдовство. Даже за вредоносное (смертоносное) колдовство полагалось самое большее 7 лет покаяния на хлебе и воде. Собственно, осуждались не столько возможные последствия колдовских действий, успех которых в глазах Церкви был сомнительным, сколько сама вера в их эффективность, означавшая все то же идолопоклонство. Иное дело – реакция светских властей. [В их глазах] колдун подлежал наказанию не за отступление от истинной веры, а за причиненный ущерб… Повторю еще раз: до 9 века светское законодательство упорно делало акцент не на самом факте колдовства, а на степени вреда, наносимого колдуном… Отношение официальной Церкви к народной вере в силу взгляда в раннем Средневековье остается не совсем ясным, так как из Евангелия непонятно, верил ли в нее сам Христос, и теологи этот аспект народных представлений никак не комментируют. Но в народе вера в «дурной глаз» сохранялась на протяжении всего средневековья, что явствует из перечня вопросов, которые приходской священник должен задавать прихожанам на исповеди. «Покаянные книги» ничего не говорят нам о болезнях и несчастьях, происходящих от «сглаза», зато осуждают веру «некоторых женщин» в возможность» взглядом или оговором околдовывать и изводить соседских утят, гусят, цыплят и прочую живность» [199]. И лишь в 14 веке с возможностью «сглаза» соглашаются католические богословы – причем Фома Аквинский при этом ссылается на труды Аристотеля и Авиценны, откуда он выводит, что душа старой женщины чаще бывает исполненной зла, отчего сам взгляд ее становится ядовитым и опасным, особенно для детей (Сумма теологии 1,92,4).

На Руси с одной стороны, в крестоцеловальных записях на верность царю Борису Годунову содержалось обещание “государю, царице и их детям зелья лихаго и коренья не давати и не испортити, да и людей своих с ведовством да со всяким лихим зельем и с кореньем не посылати и их, государей, на следу всяким ведовским мечтанием не испортити, ни ведовством по ветру никакого лиха не посылати и следу не выимати” [200]. Воеводу князя Михаила Воротынского обвиняли в связи с ведьмами. Когда связанного князя привели к Ивану Грозному, царь спросил его: “Се на тя свидетельствует слуга твой, иже мя еси хотел очаровать и добывал еси на меня баб шепчущих”. – “Не научихся, царь, – отвечал знаменитый воин, – и не навыкох от прародителей своих чаровать и в бесовство верить, но Бога единого хвалити” [201].

С другой стороны, церковные кары для чародеев были слишком мягки. За те грехи, за которые в Европе в те века сжигали, на Руси лишь налагали епитимьи. По наблюдению историка, “к великой чести нашего духовенства надо сказать, что у него колдуны отделывались куда дешевле, чем у западного. В том самом XVI веке, когда в Европе пылали костры, на которых горели живьем сотни ведьм, наши пастыри заставляли своих грешников только бить покаянные поклоны… Для наших патриархов, митрополитов и прочих представителей высшего духовенства ведун, ведьма были люди заблуждающиеся, суеверы, которых надлежало вразумить и склонить к покаянию, а для западноевропейского папы, прелата, епископа они были прямо адовым исчадием, которое подлежало истреблению” [202]. Обращает на себя внимание мягкость этих епитимий. Так, в патриаршей грамоте на основание Львовского братства 1586 г. предписывается за чародейство "епитимья 40 дней поклонов по 100 на день" [203]. Если бы издатель этой грамоты полагал, что колдовство действенно и может по-настоящему навредить человеку и даже погубить его жизнь и здоровье, или, что еще хуже, привести ко вселению беса в ни в чем не повинного человека – то епитимья должна была бы быть значительно строже и “как минимум” приравниваться к епитимье за убийство (пусть даже и с картонным ножом) [204].

В Синодальную эпоху церковное и государственное отношение к верованиям в “порчу” становится более определенным. «Регулярное» государство не может позволить себе изводить своих же граждан по столь непроверяемым обвинениям, как обвинения в колдовстве.

Кликуши заявляли, что их околдовали, “испортили”, причем называли конкретные имена виновников своих бед, тем самым навлекая на своих недругов церковно-государственные репрессии. Государство и Церковь превращались в слепые инструменты в руках кликуш. Петр Первый не любил, когда его использовали. Поэтому с клкиушами стали обращатьяс по принципу “доносчику – первый кнут”. При появлении кликуши дело заводилось. Но допрос начинался не с оговоренного лица, а с самой кликуши. “И число дел о порче сразу уменьшилось” [205].

Духовный Регламент обязывает епископов: “Спросит же епископ священства и прочих человек: «Не делаются ли где суеверия? Не обретаются ли кликуши?»” [206]

Со ссылкой на Регламент Императрица Анна Иоанновна дала соответствующий указ Синоду: “Сего ноября 15 дня (1737 г.) в полученном Ея Императорскаго Величества за подписанием собственныя ея Императорскаго величества руки Святейшему Синоду в указе, сего же ноября 14 дня состоявшемся, объявлено: может-де памятно быть не токмо суду, но и прочим духовным и мирскаго чина подданным Ея Императорскаго Величества тщательным к твердому содержанию веры и закона Божия и догматом церковным людям, какия в прошедших летах явились в Российской Империи от некоторых незнающих совершенно закона и правил и истиннаго ко спасению души пути самовымышленныя к поколебанию и сумлительствам простого народа разные суеверия, между которыми находились инде кликуши; но все такие бездельные суеверцы тогда же, по взятии их к следствию, в тех противных закону и совести продерзостях признались и за то жестоко наказаны, и впредь того во всей Ея Императорскаго Величества Империи не токмо указами предецессоров Ея И. В. прилежно предостерегать и таких суеверцев, где б иногда кто явился, хватать и наказывать повелено… и каждому Архиерею в своей епархии тщательно наблюдать и смотреть о кликушах, чтоб оных до суеверных шалостей не допускать; и для лучшаго того смотрения указано епископам по всем городам учредить из духовнаго чина нарочных благочинных, которые б, сколь скоро где что в народе к суеверию подлежащее появилось, тотчас объявляли о том им” [207].

Сенатский Указ 1770 года «рассказывает, что в Яренском уезде несколько беспутных девок, притворяясь испорченными, выкликали на восемь мужчин и женщин Печорской и Устненской волостей, называя мужчин батюшками, а женщин матушками. Соседи, услыша о том, собрались и приступили к обвиненным в порче девушек с угрозами, чтобы признались добровольно, потом пришли сотские, стали сечь их а мучить. И сии, совсем невинные, не стерпя побои, а притом опасаясь не только горшего себе жребия, но и самой пытки в городе, которою им угрожали, объявили себя чародеями. Несмотря на признание, они все-таки представлены были в город и там под плетьми были допрашиваемы, и, убоясь от разноречия конечной себе гибели, прежние свои признания подтвердили. Дело об них сначала производилось в яренской воеводской канцелярии, а потом перешло в великоустюжскую духовную консисторию, и оба эти судилища обвинили судимых крестьян «в чародействе и посредством оного в порче людей». Дело дошло до сената. «С сожалением выслушав» это дело, сенат нашел: 1) что подсудимые были подвергнуты напрасному истязанию, ибо их признание в чародействе было вынуждено плетьми и страхом; 2) невежество судей, которые поверили чудовищному народному преданию, якобы порча людей производится посредством пущаемых на ветер, даваемых якобы от диавола червяков, и что оные на ветер пущаемые червяки входят в тело тех, которые из двора выходили, не помолясь богу и не проговорив Иисусовой молитвы; 3) дьявольские червяки, присланные за казенною печатью (!), оказались обыкно-венными мухами, которых одна из подсудимых наловила и высушила, чтобы удовлетворить судей, а себя избавить от истязания. Поэтому сенат определил: обвиненных отпустить, воеводу отрешить, сотских и десятских наказать батожьем, а кликуш высечь плетьми» [208].

В 1785 году Вениамин, епископ архангельский и холмогорский, доносил в архангельское наместническое правление, что, во исполнение указа 1737 года, священниками из Пинегского округа доставлена ведомость о кликушах, которых оказалось 19 человек, и под их именами подписано, что именно и как они «кличут»: «Оные именованные женщины кричат необычно во время хождения со крестом, и со святыми водами, а наипаче во время хождения, и в прочия времена, когда оные кликуши начнут мучить, иногда иные бывают без памяти, и ударяют сами себя, и за волосы терзают, и сквернословятся всячески». Этот рапорт священников доставлен был синоду с уведомлением,- что и в других приходах в том же Пинегском и Мезенском округах имеются кликуши. Синод на это донесение отвечал, «что как по высочайшему о губерниях 1775 года ноября 7-го дня учреждению, 399 статьи, таковые дела относятся к рассмотрению совестного суда, то на основании сего и сообщить из консистории в архангельское наместническое правление о поступлении с ними по законам». Но, передавая это дело к наместнику, Вениамин прибавлял, что он много рассуждал о кликушах, и оказалось, что «сие кликушество есть икота, тако ж и стрелы есть не колдовство, но натуральная болезнь, и происходит не от воды ли, в самом деле нечистой, и производящей в человеке черви? И потому не подлежит ли сим людям, икотою и стрелами страдающим, изобрев истинную причину, подать прежде средств к избежанию и излечению тех болезней, нежели издать их, как преступников» [209].

13 мая 1773 г. последовал указ Синода о воспрещении духовенству петь молебны и читать слово Божие над кликушами и прочими порчеными людьми, о которых “не иное должно иметь разсуждение, как о прямом притворстве и обмане и суеверии” [210]. И даже анти-заговорная «молитва св. Киприана» рассматривалась как улика и изымалась при обысках [211].

Ст. 937 “Уложения о наказаниях Российской Империи” гласила: “Так называемые кликуши, которые делают на кого-либо наветы, утверждая, что он причинил им зло будто бы посредством чародейства, подвергаются за сей злостный обман: заключению в тюрьме на время от 4-х до 8-ми месяцев” [212]. Эта норма закона не была вполне бездейственной. Так, в 1861 г. Екатеринославская уголовная палата признала священника Донцова виновным в распространении суеверных представлений о порче и кликушестве [213].

Вообще гражданскому суду подлежали "в колтунах, босые и в рубашках ходящие" [214]. Последний случай применения 937-й статьи относится к 1874 году, когда Устюжский окружной суд за попытку оклеветать крестьянку Степаниду Харламову приговорил шестерых кликуш к небольшим срокам тюремного заключения, а «испорченного» крестьянина – к пятидесяти ударам розог [215].

Впрочем «порченый» мужик – это редкость. В ту пору уже отмечали, что кликушество имеет достаточно определенную социологическую прописку: практически не было кликушества на Украине, не встречалось оно у мальчиков и крайне редко у мужчин, и не прилучалось оно у лиц из образованных сословий… [216]

Впрочем, не только в народе продолжали рассказывать о порчах. Было бы странно, если бы взаимодействие между церковным учительством и народом шло только в одну сторону. Духовенство тоже не могло не испытывать воздействия народа (тем более, что по уровню богословского образования оно зачастую от него почти не отличалось). Так что было бы странно, если бы общенародные убеждения и суеверия вовсе не просачивались в приходской быт и никак не затрагивали рядовое духовенство (да и не только рядовое: в начале IV века Эльвирский собор своим 34-м правилом запретил зажигать днем свечи на кладбище – «чтобы не беспокоить души святых») [217].

Поэтому не всякое предание, повествуемое в монастырской келье (или даже записанное в монастырской летописи) или на приходе, есть предание собственно церковное. «Очень может быть, что, внося некоторые из трактуемых молитв, переписчики догадывались о темном первоисточнике их происхождения… Не надо забывать, что если литургическая критика не всегда стояла на должной высоте даже в Греческой церкви, то нечего и говорить о недостатках ее в старинной Русской церкви» [218]…

В только что упомянутой Греческой церкви бытовал, например, даже чин проклятия человека псалмами (Псалмокатара). В этом случае еще не изобличенному преступнику не просто объявлялось его отлучение от церковного общения, общения в общецерковных молитвах и причастии (собственно церковный смысл анафематствования). Но и вместе с этим проклятием возносилось и пламенное моление о жесточайшем и всеобъемлющем наказании преступника и о поражении его всяческими, внутренними и внешними недугами, которые сделали бы явным преступность этого человека и тем самым вывели бы его из неизвестности [219]. По уставу последования, требуется пригласить семь священников, которые должны совершить литургию. По окончании литургии они должны выйти в облачении на средину храма. Здесь приготовляется тарелка, в которую наливается „хороший уксус», а вокруг ее ставится семь смоляных, т.е. черных свечей. После того в тарелку кладется кусок негашеной извести в объеме одного яйца, и над этим составом и должно читаться все положенное в последовании. Смоляные свечи были указанием на связь преступника с миром ада. «Что же касается употребления смеси из уксуса и негашеной извести, то на уместность применения их привело химическое последствие такого смешения, – бурная реакця. При ней разложение извести, под воздействием уксусной кислоты, производит кипение, сопровождаемое выдклением газов, а в результате остается густая и очень клейкая масса, как указание на „вязание" властью Церкви совершившаго преступление» [220].

Затем все священники берут в свои руки по одной горящей свече и каждый из них по очереди произносит предназначенную для него часть псалма и, сверх того, произносит так называемый «тропарь Иуды». Когда все семь священников исполнят это, тогда, – говорит устав, – «да отлучат и да творят отпуст, тарелку же да перевернут вверх дном и в таком виде да оставят ее внутри церкви" [221].

В другой греческой рукописи, опубликованной проф. Алмазовым, предлагается совершение подобного рода чина начинать еще до литургии. В этом случае к литургии также предписывается приготовит уксус, известь, сосуд, семь смолянных же свечей и пять пресных просфор, свалянных «двигая рукой назад и вперед». Удар в било к литургии должен делаться левой рукой; совершая же литургию, священник надевает обувь с правой ноги на левую и обратно и, сверх того, облачается «во всю священническую одежду наизнанку»… При совершении литургии предлагается еще на выбор, – «когда поминаешь мертвых, если хочешь, чтобы он (отлучаемый) помер, – помяни и его в ряду мертвых, если же желаешь ему жить, – помяни его в ряду живых» [222].

Как видим, порой даже духовенство способно идти на поводу у верований прихожан, переступая при этом евангельские и святоотеческие заповеди [223].

В древнерусских и сербских Требниках была молитва, надписанная «Молитва егда в человеке вода запрется» или «Молитва от запора воды человеку» [224]. Один соловецкий лечебник содержал в себе заговор – «Како еще кровь умолвити, чтобы перестала» [225]. В русском Требнике была «Молитва егда начнет жена дитя родити не борзо», звучавшая так: «Иже обрет Исус Христос со Иоаном Богословцом жену ражающу не может родити. И рече Господь наш Иоану Богослову: гряди Иоане рцы ей в правое ухо: от Бога рождающис выйди, младенче Христов, Христос тя зовет. Помяни Господи сыны едемские во дни Иерусалимовы глаголющая истощайте истощайте до основания земли» [226]. Была в требниках и молитва «на закрутку»… [227]

В древности подобных молитв-заклинаний в церковном обиходе было немало. Но постепенно, по мере роста богословского образования духовенства, они исчезают из церковных книг.

Впрочем, есть одно небезынтересное исключение. Именно в поздних, в печатных требниках появились ранее не включавшиеся в офицальные церковные книги апокрифические молитва и заклинание. По определению литургиста А. Алмазова, «заклинание, в противоположность молитве – есть обращение совершителя, или точнее, его требование, адресованное уже не к подателю блага – Богу, а к источнику и виновнику того зла или бедствия, к устранению которого направляется данное заклинание» [228]. Заклинатель декларирует свою связь с Богом, который полагается страшным для тех существ, к которым обращено заклинание. Итак, молитва просит у Богу блага для себя и для других, в то время как заклинание есть ходатайство, несущее неприятности виновникам зла. Важной чертой заклинания является и то, что «ввиду своего обращения к виновнику зла заклинание, очевидно, понимает этого виновника существом личным, разумным и свободным, а сверх того и могущественным, – более сравнительно с человеком, но с подчинением могуществу и силе Бога» [229]. «При указанном усвоении демону особенного могущества, последнее суеверными представителями невежественной части христианского общества иногда стало распространяться до чрезвычайных пределов, настолько, что демон понимался не только источником зла, действующим по своей инициативе, но действующим и по желанию человека» [230].

Итак, «под именем апокрифической заклинательной формулы нужно разуметь всякое заклинание (безразлично, направлено оно к благу или ко вреду человека) которое усвояет демону власть и могущество в большей степени, чем это допустимо по учению христианскому» [231] – в отличие от заговора, в котором речь идет о технико-магическом воздействии на сам предмет, а не на владеющую им бесовскую силу. «Если в молитве и заклинании положительный результат считается возможным от содействия высшего существа, то в заговоре он усвояется исключительно желанию, воле и требованию самого совершителя заговора» [232].

И вот заклинание из, увы, церковного Требника: “Заклинаю вас червие, гусеницы, мыши, мухи, мравие Богом Отцом Безначальным и Сыном Его Собезначальным и Единосущным, и Духом Его Пресвятым. Заклинаю Вас вочеловечением единородного Сына Божия, еще страстию же Его спасительною…” (Чин бываемый на нивах или винограде или вертограде, аще случится вредитися от гадов или иных видов).

Почему бы прямо и просто не обратиться к Творцу всяческих? Почему не сказать просто: “Господи, по беззакониям нашим и по воле Твоей святой нашли на нас сии бедствия, но не воздаждь нам по грехом и, аще возможно, минуй нас Твоей праведной и любящей карой”? Зачем еще обращаться в бездушным и примитивнейшим тварям, делая при этом вид, будто они разбираются в тонкостях церковного учения и знают, что такое “вочеловечение единородного Сына”?

Более того – это заклинание сопровождалось еще более странным: "Аще же преслушаете мене и преступите клятву, еюже заклинах вас, не имате ко мне смиренному и малейшему Трифону, но к Богу Авраама и Исаака и Иакова, грядущему судити живым и мертвым. Тем же, якоже предрех вам, идите на дивыя горы, на безплодныя древа. Аще не послушаете мене, молити имам Человеколюбца Бога еже послати ангела Своего, иже над зверьми, и железом и свинцом свяжет вас и убиет, зане клятв и молитв мене “смиренного” отвергостеся Трифона; но и птицы, посылаемые моею молитвою, да снедят вас. Еще заклинаю вас великим именем, на камне написанном и не носившем, но разшедшемся, яко воск от лица огня, изыдите от мест наших” (Чин бываемый на нивах или винограде или вертограде, аще случится вредитися от гадов или иных видов. Заклинание св. мученика Трифона) [233].

Что это за “ангел иже над зверьми”? Почему ангел действует “железом и свинцом”? Зачем упоминать о некиих таинственно-неизреченных именах, если Христос уже открыл имя Божие человекам (см.: Ин. 17,6) и если уже нет иного спасительного имени под небесами, кроме имени Иисуса Христа (см.: Деян. 4,12)?

Происхождение этого заклинания из мира апокрифов – несомненно: «И теперь в греческом Евхологии (а отсюда и в русском Требнике) имеются молитвы, исходное начало которых только и можно находить в ряду молитв собственно апокрифических» [234]. Однако этого заклинания нет у старообрядцев, и ссылки на него используется ими как повод для нападок на никониан и их новизны [235]. Не было его и в “Большом требнике” киевского митрополита Петра Могилы (который вообще-то содержит – в отличие от современных чинопоследований – немалое число упоминаний о вреде от чародеев [236]). В рукописных экземплярах русского Требника она неизвестна; в печатный требник она вошла только с 1677 года. В греческих и западневропейских сборниках она известна и ранее – но именно в составе апокрифических народных сборников, и никогда не в церквных евхологиях (требниках). По выводу А. Алмазова, эта молитва не входила в церковные сборники молитв до XVII века [237].

Стоит заметить, что в современных изданиях Требника эти заклинания, непродуманно заимствованные из околоцерковной письменности в собственно церковную книгу уже снова устранены.

Это вполне уместное вмешательство цензуры: ведь в целом церковная традиция (и прежде всего – богословие) призывала относиться к вере в “порчу” как к суеверию.

Я раскрыл несколько книг, дающих практические советы священникам [238] – но нигде я не нашел упоминаний о “порче” и рекомендаций о том, как священник должен ее “снимать” и как он должен защищать свою паству от чародейств. В них говорится о том, как священник должен защищать своих прихожан от веры в действенность чародейства: “Бороться с русалками и языческими обрядами, если они не имеют безнравственного характера, малоплодоносное дело. Нужно бороться с предрассудками и суевериями наиболее жизненно вредными, особенно родящими вражду: сглаз, знахарские способы лечения” [239].

Народные представления действительно в центр религиозной жизни ставят борьбу “белой” и “черной” магий. А церковное богословие поступает совершенно недемократично и к голосу народа в этом вопросе все же не прислушивается [240]. Почему?

Дело в том, что если принять эту народную веру всерьез, то придется приписать колдунам немалую силу. И тогда в сердце поселится страх. Тогда надо будет опасаться колдунов и бояться “порчи”. А это будет означать утрату Евангелия – Благой, радостной вести о Спасителе.

Страх перед колдовством может довести и до прямых преступлений. Колдовство столь страшно для ищущих его, что они прямо призывают к убийствам: "Уже после войны, когда я с Полюшкой блаженной беседовал, то прямо спросил ее: "Скажи мне, а что, если убить колдуна?!". Она сразу мне ответила: "за колдуна – золотой венец от Господа!" [241]. Причем кандидата на убийство можно определить самому по такому, например, критерию: "Если кто-то сам ворожит или приколдовывает, то сам же первым делом и будет непременно отрицать существование магии и колдовства. И это – первый признак!" [242]. По этому критерию надо было бы христианам казнить апостола Павла, учившего не бояться никакой магии и не считаться с нею, ибо "идол в мире есть ничто" (1 Кор. 8, 4).

Что ж, попробуем более спокойно посмотреть на “порчу”. Это вопрос о том, каким может быть влияние языческой магии на жизнь христианина, который сам к этой магии не обращается и придерживается христианских принципов.

При рассмотрении любого духовно-богословского вопроса для православного христианина естественно обращаться прежде всего к Писанию, к слову Божию, затем к свидетельствам церковного предания.

Слова “порча” и “сглаз” отсутствуют в Библии. В греческом тексте Нового Завета встречаются слова magia и magon (в русском переводе – “волхвование” и “волхв” [Деян. 8, 9; 8,11; 13, 6 – 8; Мф. 2,1,7,16]). Посмотрите эти места, и увидите, что из них никак не следует призыв “Бойтесь колдунов!”. Маги бессильны навредить чем-либо христианам.

Есть в Евангелии выражение, которое можно было бы воспринять как указание на «дурной глаз»: «Ибо извнутрь, из сердца человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства, кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство» (Мк. 7,21-22). Завистливое око – Nfqalmoj ponhr?ai. Буквально – дурной, лукавый глаз. Но в святоотеческих толкованиях это выражение воспринимается иначе, чем в просторечии: «Под «лукавым оком» [Господь] разумеет или зависть, или распутство: потому что и завистливый бросает на завидуемого обыкновенно лукавый и язвительный взгляд, и развратный, засматриваясь своими очами, стремится к делу лукавому» [243].

Есть восклицание апостола Павла: «О несмысленные галаты! Кто прельстил вас не покоряться истине?» (Гал. 3, 1). Латинское слово fascinavit, равно как и греческое ebaskanen, употребленное в Гал. 3.1 (“О несмысленные галаты! кто прельстил вас не покоряться истине») может означать испортил, сглазил. Но почему же тогда ап. Павел к таким людям не со святой водой приходит, а с проповедью и увещанием? От порчи слова и аргументы не спасают… Значит, то прельщение, о котором упоминает апостол, есть прельщение обманным словом, а не колдовскими чарами.

Некоторые современные переводчики предпочитают видеть здесь именно магию «В переводе "Благая весть» это звучит так: «О неразумные галаты! Кто-то околдовал вас, хотя на ваших глазах было объявлено, что Христос умер на кресте». А в переводе Кузнецовой еще хуже: "Галаты, глупцы, кто вас сглазил?! Вы же, казалось, собственными глазами видели распятого Христа, когда внимали моей Вести!». По этому поводу официальный церковный журнал говорит, что «Богословская нечуткость авторов новых функциональных переводов дает о себе знать на каждом шагу. Не хотят ли сказать авторы новых переводов, что Апостол Павел верил в колдовство или сглаз? В греческом оригинале здесь стоит слово ebaskanen (аорист от глагола baskainw), которое в данном контексте могло бы означать скорее соблазнил, ввел в заблуждение, чем сглазил или околдовал» [244].

Еще есть в новозаветном греческом языке слово farmakon, которое может быть переведено на славянский как “порча” [245]. Оно один раз встречается у апостола Павла (перечисление восемнадцати грехов, которые делают невозможным наследование Царства Небесного [Гал. 5, 19 – 21]). Понятно, что любое колдовство есть грех хотя бы потому, что обращает ум колдуна не к Богу, не ко Христу. А тот, чье сердце не со Христом, не может быть введен в Царство Христово… Но нигде ап. Павел не говорит о том, что колдовство может причинить вред другим людям.

И пять раз fa/rmakon встречается в Откровении Иоанна Богослова.

Откр. 9, 20 – 21: “Прочие же люди, не раскаялись в делах рук своих, так чтобы не поклоняться бесам и “идолам”. И не раскаялись они в убийствах своих, ни в чародействах своих, ни в блудодеянии своем, ни в воровстве своем”.

Откр. 21, 8: “Боязливых же и неверных… и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою”.

Откр. (22,15) говорит, что вне Града Божия будут “чародеи, и любодеи, и убийцы, и идолослужители, и всякий любящий и делающий неправду”.

Как видим, Писание упоминает о чародействе лишь как об одной из разновидностей тяжких грехов. Занятия чародейством – то, что вредит самому грешнику, но не то, что приносит беду тем, с кем этот несчастный грешник находится во вражде. Ничто в Писании не дает нам оснований считать, что колдовской грех соседа может повлиять на христианина.

Только Откр. (18, 23) предполагает, что от волшебства может быть вред другим. В этом стихе говорится о действии духа заблуждения и обмана, исходящем от Вавилона: “волшебством твоим введены в заблуждение все народы”. Однако вспомним, что слово farmakon лишь вторичным своим значением имеет “волшебство”. Первичное его значение – отравление, яд. Вавилон отравляет окружающие народы. Чем? Скажем ли на языке магии: мол, колдовскими чарами вавилонские колдуны подчиняют себе волю и умы окружающих людей? Скажем ли на современном жаргоне: Вавилон “зомбирует” их сознание? Или речь идет об отраве идеологической, о лжи, распространяемой из мировой столицы? Именно в последнем смысле понимает это место “Толковая Библия”: вина Вавилона “в волшебстве, то есть в его развращающей политике” [246].

Слово “чародеи” есть в славянском переводе Писания (2 Тим. 3, 13): “Лукавии же человецы и чародее преуспеют на горшее, прельщающе и прельщаеми”. Русский текст говорит о “злых людях и обманщиках”. Греческое go/hteV может означать и колдунов, и шарлатанов. Латинский перевод говорит о seductores – “соблазнителях”. Важно отметить, что как для апостола Павла, так и для его переводчиков опасность “чародеев” состоит не в том, что они “вредительствуют”, а в том, что они вводят в заблуждение, соблазняют, прельщают. Поэтому вполне обоснованно свт. Феофан поясняет, что под чародеями славянского перевода “должно разуметь не волхвов и магов, а лица, очаровывающие представлением лжи красною и увлекающие в след ее… Лукавии человецы и чародеи будет посему: лукавые и обольстительные проповедники лжи” [247]. “Чародейство” опасно не своим “колдовским” наполнением, а тем, что оно несет с собой обман и прельщение.

Так что нигде в апостольских текстах нет призывов бояться силы языческой магии. И даже на страницах Ветхого Завета мы не видим магической власти языческих жрецов над Израилем. Например, мы видим, что Сатана испросил у Бога дозволения коснуться болезнью и горем Иова, но мы не видим, чтобы он это сделал через посредство языческого жреца или колдуна.

В новозаветные же времена о всех “порчах”, “насланных болезнях” и “наговоренных продуктах” апостол Павел ясно сказал любителям “бабьих басен”: “Идол в мире ничто” (1 Кор. 8, 4). Участники сплетен про «порчу» должны сделать выбор: или для них вместе с ап. Павлом «идол есть ничто», или же для них сам апостол Павел есть ничто. Не стоит искать встречи с идолами. Нельзя соучаствовать в языческих молениях и церемониях. Но если язычник («колдун») что-то подложит мне в холодильник или в сумку или под порог – от этого не может произойти никакого духовного вреда для меня.

Итак, Писание не дает оснований для того, чтобы жить под страхом “порчи”. В мире Библии немыслимы события, подобные следующему: “Одна женщина работала кладовщицей. И как-то одна сотрудница попросила ее подписать ей фиктивный документ, что учреждение якобы получило столько-то пищевого масла, а после этого масло потихоньку списать. Кладовщица была женщиной честной и на такой подлог не согласилась. Тогда сотрудница с угрозой ей сказала: “Ты у меня это масло всю жизнь будешь помнить”. После этого она сама или через чародеев навела колдовство, порчу на кладовщицу и дочь ее. Кладовщица заболела эпилепсией. И как-то ранней зимой она пошла на реку, лед под ней проломился, и она утонула. Дочь ее тоже стали преследовать бесы, она перенесла в жизни много несчастий и наконец пришла к священнику на отчитку, чтобы избавиться от действия колдовства” [248]. В этом мире нет Бога, но есть только бесы и их служители. И Бог столь бессилен, что не может избавить от колдовской мести человека, поступившего по совести и закону. И в таком мире жить поистине страшно.

Теперь обратимся к свидетельству Предания. Достовернейший голос Предания – это вероучительные определения Вселенских Соборов. Но ни в догматических определениях Вселенских соборов, ни в изложениях веры и вероучительных книгах нашей Церкви, ни даже в катехизисах и “Законах Божиих” – нигде в качестве части православного вероучения не именуется вера в “порчу” и в угрозу, устремляющуюся к нам со стороны языческих практиков.

Несомненно, что падшие духи могут входить в души и жизнь людей, сознательно к ним обращающихся. Несомненно, что христианин (крещеный человек), обратившийся к оккультному миру за каким-либо чудом, рискует получить “обслуживание по полной программе” – вплоть до одержимости. Спорен вопрос о границах влияния падших духов на жизнь нехристиан, если последние прямо к ним не взывают. Неясен вопрос о том, может ли один язычник магическим путем воздействовать на жизнь и здоровье другого язычника. Но если предположить, что по просьбе неких язычников падшие духи смогут контролировать жизнь и здоровье христианина, то встает вопрос – от чего же нас защитил и спас Христос? Богатства и земной власти Своим ученикам Он не дал. И вот оказывается, что на частицу Его тела, на церковную частицу (даже на “божественную больную”) любая знахарка может наслать любую напасть… Утверждающие, что такая власть у язычников есть, просто хулят Христа.

Богословие – наука практическая. Помимо теоретических выкладок, я предложу для пастырского обсуждения очень простой вопрос. В московском Музее искусства народов Востока открылась “школа магии”. Один из ее уроков описывается в газете “Мегаполис-экспресс” [249]. По уверению оккультистки, некий “Учитель”, в Москве “исполняющий поручения своих зарубежных коллег”, “совершил надо мной обряд раскрещения”. Раскрещенная ученица, научившись оккультной практике, затем якобы смогла материализовать душу своего умершего мужа и даже зачала от него через два года после его смерти…

Предположим, что по прошествии времени эта “раскрещенная” ведьма решила покаяться и вернуться в Церковь. Должен ли священник крестить ее вторично? Священник должен проверить глубину ее покаяния – да. Уяснить меру решительности ее отказа от ее колдовского прошлого – да. Призвать ее к публичному отречению от сатаны и дел его – да. Наложить епитимью – да. Но должен ли священник перекрещивать ее? Перекрещивание означало бы, что сатана может налагать свою печать на человеческую душу с такой же силой, как и Спаситель, что он может изничтожить крещальный дар Бога человеку. Это означало бы признание того, что по влиянию на нашу жизнь Бог и диавол равномощны. Такое предположение было бы кощунством. И церковная традиция о подобных случаях говорит однозначно: как бы ни были велики грехи человека по крещении, но крещение не повторяется: “Верую во едино крещение во оставление грехов”. И это значит, что нет у сил тьмы власти до конца стереть печать Христову в душе человека.

Кроме того, вопрос здесь стоит и аскетически. К чему приковано наше зрение, что мы переживаем острее: могущество нашего врага или силу нашего Господа? Вера в “порчу” и боязнь ее есть именно привязанность взгляда ко злу. Но если в поле нашего зрения не Бог, – значит, мы сами находимся в состоянии отпадения от Бога. И значит, тем беззащитнее мы пред стихиями падшего мира. Следовательно, чем более человек интересуется “порчей” и “сглазами”, чем больше боится их – тем и в самом деле он дальше от Бога и тем доступнее он для предметов своего страха. Поэтому не колдунов надо искать, а Бога, не на “порчу” озираться, а Бога взыскивать.

Поэтому в творениях святых учителей Церкви отсутствует тема “порчи” и противостояния ей. Христианин не должен обращаться к нецерковным религиозным практикам – об этом Отцы предупреждают постоянно. Но если предположить, что язычество само может вторгаться в жизнь того христианина, который и не помышлял взывать к духам – то что же остается от той свободы, которую, по торжественному уверению апостола Павла, даровал нам Христос?

Напомню, что свт. Василий Великий (Правила, пространно изложенные в вопросах и ответах, 55) среди причин болезни не отмечает “наведенную порчу” или вред, причиненный христианину колдуном-язычником (которых во времена свт. Василия было весьма много). И страшнее всех чудовищ, опаснее сонма бесов и всех бесноватых свт Иоанн Златоуст полагает завистливого сребролюбца: “Я желал бы жить со множеством беснующихся, нежели с одним из страждущих такой болезнью (сребролюбием). Сребролюбцы считают врагом своим человека, не причинившего им никакого вреда, желают сделать рабом свободного и ввергают его в бесчисленные бедствия; напротив, беснующиеся ничего другого не делают, как только в самих себе питают болезнь. Первые ниспровергают множество домов, заставляют хулить имя Божие, являются заразой городов и всей вселенной; а мучимые бесами более достойны сожаления и слез… Представим себе человека, извергающего из очей своих огонь, черного, вместо рук имеющего на обоих плечах своих висящих драконов; представим у него такие уста, в которых вместо зубов вонзены острые мечи, а вместо языка находится источник, изливающий яд и испускающий смертоносное питие; представим, что чрево его пожирает более всякой печи, истребляет все ввергаемое, а ноги как бы крылатые и быстрее всякого пламени. Пусть лицо его будет составлено из собачьего и волчьего; пусть он не будет произносить ничего человеческого, но будет издавать из себя звуки нестройные, отвратительные и страшные; путь даже в руках у него будет пламень. Может быть, вам представляется страшным сказанное мною; но я еще не изобразил его надлежащим образом. К сказанному надобно присовокупить и еще нечто: пусть он поражает встречающихся с ним, пожирает и терзает плоть их. Но сребролюбец гораздо и хуже и такого чудовища” [250].

Сегодня на сребролюбцев (по-современному – банкиров) навешивают ордена, а народ пугают байками о “порчах”.

Но нет такого понимания “духовной брани” в творениях свт. Василия Великого, св. Макария Великого, свт. Григория Богослова.

Св. Николай Японский прожил свою жизнь среди язычников. В своем дневнике он отмечает случаи враждебного отношения японцев к нему и к Православию. Отмечает свои неудачи и болезни. Но ни разу св. Николай не предполагает, что напасть свалилась на него вследствие колдовства язычников.

Не видно следов страха перед «порчей» и у русских апостолов, трудившихся среди сибирских и американских шаманистов. Ничего не говорят они о заговоренных предметах и косых взглядах, через которые якобы передаются болезни и проклятия. Например, митрополит Нестор Камчатский (в пору своего служения на Камчатке – еще иеромонах) описывает странную болезнь камчадалов – навязчивые подражания: «Однажды в церкви сторож неожиданно зацепил подсвечник и он покатился по наклонному полу. Большинство молящихся в церкви с испугом почти поголовно так же упали на пол и покатились, подражая движению подсвечника… Достаточно внезапного потрясения, и одержимые начинают делать и говорить непроизвольно, бессознательно то, что им прикажут. Припадок продолжается недолго, после чего больные мгновенно приходят в себя». Но слово «одержимый» здесь митр. Нестор употребил в светском значении этого слова, а не в духовном. Он тут же поясняет: «Предполагают, что заболевают жители Камчатки на почве недостаточного и скверного питания юколой, которую вялят под открытым небом с весны до осени» [251]. Как видим, среди причин этой психической болезни миссионер не увидел действий шаманов.

Единственное место Писания, из которого можно было бы вычитать представление о том, что через предмет, к которому прикоснулся колдун, опасен для случайно подобравшего его христианина – "а других страхом спасайте, исторгая из огня, обличайте же со страхом, гнушаясь даже одеждою, которая осквернена плотью" (Иуд. 1, 23). Но святоотеческое толкование этого места исключает возможность грубо-оккультного понимания этого текста: «Оскверненная одежда есть жизнь, оскверненная многими преступлениями вследствие плотской страсти. Ибо о каждом человеке узнают, праведен он или нет, по образу жизни как бы по одежде. Один имеет чистую одежду, добродетельную жизнь. Другой – оскверненную, жизнь с делами злыми. Или, лучше: одежда, оскверненная плотью, есть такой навык и настроение совести, обременяющие душу памятованием о порочных движениях и действиях плоти, смотря на которые постоянно как на одежду свою, душа наполняется зловонием страстей» [252].

Вслушаемся в наставления прп. Антония Великого, переданные свт. Афанасием Великим: “Где знамение крестное, там изнемогает чародейство, бездейственно волшебство” (Житие Антония, 78). “Демоны все делают, говорят, шумят, притворствуют, производят мятежи и смятения к обольщению неопытных, стучат, безумно смеются, свистят, а если кто не обращает на них внимания, плачут и проливают уже слезы, как побежденные… Не должно нам и бояться демонов, потому что они бессильны и не могут ничего более сделать, как только угрожать” (Там же, 26-27). “Диавол есть человекоубийца искони. Между тем мы живы еще, и даже ведем образ жизни, противный диаволу. Итак, явно, что демоны не имеют никакой силы” (Там же). “Чтобы не бояться нам демонов, надо рассудить и следующее. Если бы было у них могущество, то не приходили бы толпою, не производили бы мечтаний, не принимали бы на себя различных образов, когда строят козни; но достаточно было бы прийти только одному и делать, что может и хочет, тем более, что всякий имеющий власть не привидениями поражает, но немедленно пользуется властью, как хочет. Демоны же, не имея никакой силы, как бы забавляются на зрелище, меняя личины и стращая детей множеством привидений и призраком. Посему то наипаче и должно их презирать как бессильных” (Там же). “Даже над свиньями не имеет власти диавол. Ибо, как написано в Евангелии, демоны просили Господа, говоря: Повели нам ити в свиней. Если же не имеют власти над свиньями, тем паче не имеют над человеком, созданным по образу Божию” (Там же, 29). “Посему нам должно бояться только Бога, а демонов презирать и нимало не страшиться их” (Там же, 30).

От тех же страхов избавлял свою паству и свт. Иоанн Златоуст: “Бесы без Его позволения не смеют даже прикасаться и к свиньям… Что бесы ненавидят нас более, нежели бессловесных животных, это всякому известно. Следовательно, если они не пощадили свиней, но в одно мгновение всех их низвергли в бездну, то тем более сделали бы это с обдержимыми ими людьми, которых но и таскали и влачили по пустыни, если б провидение Божие, и при самом жестоком мучении, не обуздывало и не удерживало дальнейшего их стремления” [253].

А ведь именно во времена древних отцов язычество было гораздо более распространенным, чем сегодня. Настоящие языческие жрецы, а не самозваные “посвященные”, только что вышедшие из комсомола, жили на окраинах городов и в деревнях. Да и среди христиан было множество людей, которые принесли с собою в Церковь и опыт жизни в язычестве, и языческие предрассудки (все же от атеизма обратиться к истинной вере легче, чем от язычества). И в те времена люди бывали и маловерны, и двоеверны, и малодушны… Но что-то не слышно было в те века церковной проповеди на тему: “Бойтесь языческих жрецов и колдунов!”

Так кто же это отменил слова апостола Павла о ничтожестве идолов? Где это в Писании и в святоотеческом богословии говорится о том, что язычник может навести колдовскую “порчу” на православного, крещеного, церковного человека? Где в творениях древних Отцов предупреждения о том, что наговоренная нитка, иголка или вода могут навредить христианину? С каких это пор Промысл Божий и церковная благодать не защищают людей от колдовства? На каком основании утверждается, будто какая-то тварь может отлучить нас от любви Божией? Тем, кто полон решимости транслировать дальше страхи перед колдовством и порчей (которые действительно вредят -но тому, кто ими занимается), порекомендую прочитать отрезвляюще действующее Слово прп. Иоанна Дамаскина “О драконах и привидениях” и подумать – не относится ли и к ним предостережение св. отца: “Невежество – вещь ненадежная” [254].

Пусть мне покажут тексты, написанные святыми учителями Церкви, в которых утверждается, что колдун может навести порчу на христианина, да еще на постоянно причащающегося Святых Даров, да еще на священника. В нынешних апокрифах запросто повествуются байки вроде: “Село, где служил батюшка, сплошь из колдунов состоит, на Украине это обычное дело. Однажды о. Валерий заболел. Едва взглянув на него, старица сказала: “Тебе загнали девять колов. Три кола я с тебя сняла, шесть осталось, давай молиться”. За минувшую ночь ей стало хуже: она его боль на себя взяла. Чаще всего люди не подозревали, что их облегчение ношей ложится на матушку. Обнимет, поцелует – казалось бы, благословляет, а она их хворь на себя берет” [255].

Ничего подобного этому нет ни у прп. Исаака Сирина, ни у свт. Иоанна Златоуста, ни у свт. Феофана Затворника, ни у свт. Игнатия Брянчанинова – нигде у святых богословов не встречал я рассказов о “порченых” [256].

Мне удалось найти только один текст, принадлежащий перу святого Отца, и излагающий подобные верования. Свт. Димитрий Ростовский в своей антираскольнической полемике (надо признать, очень предвзятой) приводит рапорт старого священника, который был уверен, что лет 30 назад в его приходе староверы сжигались под влиянием наведенной на них порчи… Еще один аналогичный пример – когда магия затронула уже всю Польшу – св. Димитрий почерпнул из католических польских изданий [257]. Как видим, св. Димитрий говорит о таких вещах не из собственной духовной практики…

Учась в семинарии, и в Академии, – ни на одной из лекций я не слыхивал о подобной напасти. И если согласно новоявленым апокрифическим “Житиям подвижников и подвижниц благочестия ХХ века” новые подвижницы только и заняты тем, что воюют с “порчей”, то почему же в церковных школах об этом не говорят ни слова? Почему практикумы по борьбе с “порчей” не были введены в семинариях в ту пору, когда чудотворили персонажи упоминаемых здесь книг и очерков, и куда же смотрел Учебный Комитет Московской Патриархии, возглавляемый тогда митрополитом Таллинским и Эстонским Алексием, нынешним Патриархом?

Из Предания я знаю другое: в святоотеческих творениях есть прямые предостережения против того, чтобы истолковывать несчастья и немощи свои и своих ближних предположениями о “порчах” и “сглазах”.

Свт. Иоанн Златоуст уговаривал не бояться иудействующих, вступая с ними в дискуссию: “Ближний, хотя и понегодует, не может однако же сделать тебе никакого вреда… Как негодные слуги, показывая детям страшные и смешные личины (сами-то по себе они не страшны, но только представляются такими для детского ума), возбуждают большой смех, так и иудеи пугают только слабых христиан своими личинами” (Против иудеев. 2, 8 и 1, 3). И о силе языческой “эзотерики” свт. Иоанн был не более высокого мнения: “Душа их исполнена множества примет. “Например, такой-то, – говорят, – первый встретился со мной, когда я выходил из дому – непременно случится тысяча неприятностей для меня. Сегодня ненавистный слуга, подавая мне обувь, поднес наперед левую – быть большим бедам и напастям. Сам я, выходя из дому, ступил за порог левой ногой – и это предвещает несчастья. Когда же я вышел из дому, у меня правый глаз мигнул – быть слезам…” Закричит ли осел или петух, чихнет ли кто, и, вообще, что бы ни случилось, все их тревожит, так что они точно скованы тысячами уз, точно находятся во мраке, во всем подозревают худое и гораздо больше порабощены, чем тысячи невольников. Но не будем мы такими, напротив, осмеявши все такие суеверия, будем считать для себя страшным один только грех и оскорбление Бога. Если все это пустяки, то и посмеемся над этим, равно как и над первым виновником этого – диаволом. Возблагодарим Бога и будем стараться, чтобы нам самим никогда не впасть в такое рабство, а если кто из наших друзей будет пленен, разорвем его узы, освободим его от этого несносного и постыдного заключения, сделаем его способным для восхождения к небу, выпрямим его опустившиеся крылья и научим его любомудрию касательно жизни и веры” [258].

Свт. Серапион Владимирский возмущался тем, что его паства приписывала знахарям и колдунам слишком большие возможности: “Подумал я, что уже утвердились вы… Но вы еще языческих обычаев держитесь: в колдовство верите… Из книг каких или писаний вы слышали, будто от колдовства на земле наступает голод или что колдовством хлеба умножаются? Если же верите в это, зачем тогда пожигаете их (колдунов)? Молитесь вы колдунам и чтите их и жертвы приносите им – пусть правят общиной, ниспустят дожди и тепло принесут, земле плодить повелят! Вот нынче три года хлеб не родится не только в Руси, но у католиков тоже – колдуны ль так устроили? А не Бог ли правит Своим творением, как хочет, нас за грехи наказуя?… Если Бог попустит, то бесы вершат, попускает же Бог лишь тем, кто боится их, а кто веру крепкую держит к Богу – над тем чародеи не властны!” [259]

Сравним приведенную выше “страшилку о кладовщице” с суждением старца Анатолия Оптинского: “Что касается твоей детской боязни быть во власти диавола через какую-то колдунью, то этим ты только доказываешь, что понятия твои о христианине, о Боге, о дьяволе суть понятия деревенской бабы. Если в свиней не смели войти бесы без воли Иисуса Христа, как они войдут в людей?” [260] “Вся эта мглистая сила ничего не значит и ничего не сделает. Она вас только как детей пугает. Свиньи целый легион не посмел коснуться; вас ли, Божиих послушниц, тронет?” [261] Кладовщица, конечно, не монахиня. Но ведь и не свинья. Допустимо ли для христианина предположить, что Господь может оставить без Своего покрова честного человека, поступавшего по совести и по заповеди?

И отговорки типа: “Это действует только на недостойных христиан” здесь неприемлемы: ибо кого же можно назвать “достойным” христианином? Или мы признаем, что благодать крещения во Христа несмываема и до конца нестираема, или мы становимся на точку зрения протестантов и донатистов и считаем, что благодатность христианских Таинств целиком и полностью зависит от нашего “достоинства”.

Сам я человек весьма далекий от чистой христианской жизни. И при этом я явным образом неудобен тем оккультно-каббалистическим оппонентам, с которыми веду постоянную полемику. По тем схемам, что предлагаются в современных апокрифических брошюрках о “порче”, теософы, неозычники и каббалисты должны были бы проводить ночи в прицельном наведении “порчи” на меня, если из схем, которые предлагаются в современных апокрифических брошюрках о “порче”, теософы, неоязычники и каббалисты должны были бы проводить ночи в прицельном наведении “порчи” на меня, а я не должен был бы прожить и недели после выхода первой моей книжки, критикующей оккультизм… В суд сектанты на меня подавали. С кулаками набрасывались. Толченое стекло в подаренные продукты какие-то мои “уважаемые оппоненты” подкладывали. Но вот “порчи” около себя я не примечал. Отсутствие “порчи” в моей жизни можно объяснить четырьмя причинами. Или со стороны сект не было попыток подействовать на меня на “астрально-духовном плане”. Или моя праведность такова, что делает меня неуязвимым для этих стрел. Или магия у них слабая. Или же – сила церковных таинств такова, что она покрывает и мои грехи, и наветы вражии.

Первый вариант я не могу признать вполне объясняющим мое относительное благополучие. Во всяком случае от нескольких сект я слышал обещания “помолиться” о моем вразумлении и обращении в их веру. Второе предположение я могу отвергнуть и решительно, и вполне компетентно (ибо “грех мой предо мною есть выну” [Пс. 50, 5]). В третьем вопросе я некомпетентен. Но могу заметить, что, если эта магия не действует даже на меня – чего же бояться ее остальным христианам?

Так что дело не в их силе и не в моей крепости. Дело в исповедании Православия [262]. В благости Божией. И конечно в молитвах тех православных священнослужителей и мирян, которые поминают меня в своих обращениях к Богу…

Скажем иначе: бесы желают вселиться во всех людей? Да. Нужна ли им для этого помощь посторонних людей (чародеев)? Нет. Есть ли человек, которому кто-либо не желал зла? Нет. Следовательно, и в мире видимом, и в мире невидимом у каждого из нас достаточно недоброжелателей. Но если одержимых все же относительно немного, – значит, причина каждого конкретного случая одержимости не в зложелательстве соседа, а в неисповедимом Промысле Того, Кто знает, как вразумлять сотворенных Им людей и наказывать, как миловать и предостерегать… И, значит – к Нему и должны быть обращены наши надежды и наши страхи.

Нельзя забывать (особенно перед лицом наших недругов) великих слов апостола Павла: “Если Бог за нас, кто против нас?” (Рим. 8, 31). И потому “страха же вашего не убоимся, ниже смутимся, яко с нами Бог”. На каждом водосвятном молебне Церковь возглашает прокимен: “Господь просвещение мое и Спаситель мой – кого убоюся?! Господь защититель живота моего – кого устрашуся?!” Странное дело, но именно на водосвятных молебнах полно тех людей, которые пришли на них из чувства страха: освященная вода им нужна как оберег от колдунов, наведших на них и страх, и “порчу”. Не благодатную помощь от Бога в собственной борьбе против собственных страстей ищут люди в святой воде, и не поддержку собственного усилия на пути к святости, но какую-то чисто внешнюю защиту от тех, кого они считают своими врагами (как правило, в колдовстве подозреваются родственники или соседи).

Так что вместо приходских сплетен лучше довериться трезвым голосам современных монастырских духовников, предупреждающих: “К разряду грехов против первой заповеди принадлежит волшебство, когда люди, оставив веру в силу Божию, верят тайным и большею частью злым силам тварей, в особенности злых духов, и стараются действовать ими. Таким образом, в грехе волшебства виновен и тот, кто верит в тайные силы тварей, и тот, кто сам действует этими силами” [263].

Все эти призывы: “Бойтесь колдунов”, “Бойтесь порчи” – это еще и забвение заповеди Псалмопевца, обличавшего тех, кои “тамо убояшася страха, идеже не бе страх” (Пс. 13, 5). Душу, которая болеет страхом перед колдунами, должно повязать советом свт. Тихона Задонского: “Сатана, дух злобы и враг мой, невидимый мне, но присутствием злых своих советов мне познаваемый, страшен; но без воли Божией, не токмо надо мной, человеком, но и над скотами и свиньями власти не имеет (Мф. 8, 31), как и всяк человек, враждующий мне… Когда Бог попустит на мене беду – уже ли я ее миную? Нападет она на мене, хотя бы я ее и боялся. Когда не хощет Он попустить, то, хотя вси диаволи и вси злые люди и весь мир восстанут, ничто мне не сделают. Понеже Он един сильнейший всех, отвратит злая врагам моим. Огнь не пожжет, меч не посечет, вода не потопит, земля не пожрет без Бога: яко все, как творение без повеления Творца своего ничего не сделает. Почто убо мне всего бояться, что есть кроме Бога? Убоимся убо, братие, единого Бога, да ничего и никого не убоимся… Бог все, и кроме Бога все ничто: и злоба всех диаволов и злых людей ничто. Окаянен и беден, кто не боится Господа и Бога, ибо тот всего боится” [264].

Эти недолжные страхи и порождает апокрифическая литература. Не колдуны, а грехи привлекают к нам бесов. Поэтому не колдунов, а грехов надо бояться. Ни колдунов, ни бесов не надо бояться. Страх перед “порчей” есть уже первый шаг к тому искушению, которое в аскетической литературе именуется “бесовские страхования”. В житийной литературе (вспомним опять Житие прп. Антония Великого) нередко описываются устрашающие видения недоброй силы. Если человек примет их всерьез и испугается – значит, тем самым видение страха из его ума вытеснило память о Боге, Который силен любую нежить вернуть в ее изначальное небытие. А если из ума выкрадена память о Боге, – то он уже гораздо более доступен для влияний и внушений. Тварь встала на место Творца. Тварь, пусть даже не прельстительно-вожделенная, а отвратительно-пугающая, заслонила собою Небо.

Если же человек большее внимание уделяет своим оппонентам, то, как ни странно, он становится не более защищен, а более уязвим. Вера в колдовство приносит тот вред, что “когда над человеком беда случится, он не переносит ее с терпением, а на других злобствует. Кто много думает о колдовстве, тот и вправду от своей думы при попущении Божием беду может получить. Поверит человек, что на него колдун болезнь наслал, начнет беспокоиться, скучать и заболеет. Для истинного христианина не страшны наговоры и порчи, потому что не дано от Бога власти колдунам и ворожеям. Нужно во всем предаваться в волю Божию, без повеления Коего бесы не смели и в свиней внити, а не бояться колдунов” (прп. Макарий Оптинский) [265].

В этом случае человек впадает в тот грех, от которого предостерегал св. Иоанн Златоуст: «Но кто из людей, скажешь ты, так несчастен и жалок, что и во время молитвы не бывает кроток? Тот, кто молясь, проклинает, исполнен гнева и вопиет против врагов своих. Если ты хочешь обвинять, то обвиняй себя самого. Говори не о том, какое зло причинил тебе другой, но какое ты сам себе нанес; оно-то и есть величайшее зло. Другой не может обидеть тебя, если ты сам себя не обижаешь» [266].

Вера в “порчу” приводит к тому, что человек не видит своих грехов (ставших причиной его злоключений), но впадает в грех осуждения других людей. Татьяна Горичева приводит диалог своего духовного отца архим. Иоанна (Крестьянкина) с некоей паломницей: “Вчера слышала, как старец говорил с одной женщиной. Она стала жаловаться, что какая-то другая паломница все хочет ее околдовать. Наш старец слушал-слушал, да и говорит: “Я 70 лет живу на свете, и ни одного плохого человека, кроме себя самого, не встречал, а ты мне про колдуний говоришь” [267]. И другой пастырь советует то же: “Когда человек уверен, что его уже “сглазили”, “испортили” или “прокляли”, когда его не покидает мысль, что кто-то из людей причинил ему зло, и он хочет найти этого носителя зла, – такому человеку важно понять, что зло ему причинил не человек, а диавол (попущением Божиим). Что делать? Стать членом Христовой Церкви, прекратить поиски “врага” среди людей, внимательнее присмотреться к своей жизни” [268]. “Вы истинную веру смешали с суеверием, верите всяким силам, предчувствиям, гаданиям, колдовству. Это все наследие нашего языческого прошлого. Прошло уже тысяча лет после крещения Руси. А вы никак не можете отложить суеверия и быть действительно православными христианами”, – проповедовал архим. Иоанн [269].

И другой пастырь советует то же: “Когда человек уверен, что его уже “сглазили”, “испортили” или “прокляли”, когда его не покидает мысль, что кто-то из людей причинил ему зло, и он хочет найти этого носителя зла, – такому человеку важно понять, что зло ему причинил не человек, а диавол (попущением Божиим). Что делать? Стать членом Христовой Церкви, прекратить поиски “врага” среди людей, внимательнее присмотреться к своей жизни” [270]. В Киево-Печерской Лавре в наше время произошла знаменательная беседа. Один насельник тяжко заболел и допустил в себя помысл, что это на него кто-то «порчу» навел. С этой догадкой он пошел к братскому духовнику. Батюшка выслушал его и вдруг спросил: «А ты в Бога веришь?» – «Ну, конечно», – «Нет, ты подумай – ты в Бога веришь?» – «Да, конечно, верю!». – «Ты подумай, прежде чем сказать. Ты в Бога веришь?»… Якобы «спорченный» монах задумался и после раздумья ответил: «Прости, отче! Я глупость сказал…».

Ведь и в самом деле – «Бог может все, а демоны только то, что попускает Он, советов которого тайных много, а несправедливого ни одного» (блаж. Августин. О граде Божием 18,18).

И именно эти увещания находятся в церковной традиции. И прежде было замечено, что люди, верящие в “порчу”, “утверждают, что их испортил такой-то или такая-то, не понимая того, что такою хитростию враг поддерживает свое над больными обладание, скрываясь под кровом питаемой в помыслах больных злобы и самооправдания. Страждущий от бесов человек должен внимательно рассмотреть себя, припомнить все грехи, совершенные им от семилетнего возраста, и сознать в особенности тот грех, в котором заключается причина болезни. Потом он должен все эти грехи искренне исповедать пред священником, примириться с ближниими, оставить всякую против них злобу, и положить твердое намерение и начало не обращаться вновь на старые грехи, и, наконец, с сокрушением приступить к принятию Святых Христовых Таин” [271].

Лечиться от страха перед “порчей” прп. Илларион Оптинский советует так: “Много приводили к старцу страдающих нервными и душевными болезнями, которых обычно называют – порчеными. Старец находил, что причиною подобных болезней бывают часто непримиримая вражда, раздоры семейные и тяжкие нераскаянные грехи. Старец указывал больным не мнимую, а действительно найденную им причину их болезни и приводил к сознанию, раскаянию и сокрушению о своих грехах. Если больные указывали на кого-либо как на причину своей болезни, что часто бывало с нервными больными, то о. Илларион советовал тогда испросить у того лица прощения, если оно живо, а если скончалось, то примириться с ним, отслужить на его могиле панихиду о его упокоении и дома за него молиться, принести покаяние, принять епитемию и положить начало добродетельной жизни” [272].

Впрочем, в житийной литературе (даже той, что вошла в Четьи Минеи) встречаются рассказы об успешных действиях колдунов против христиан (то есть о “порче”). Уже на грани XVIII и XIX веков московскому митрополиту Платону (Левшину) приходилось сетовать на то, что православному богослову очень непросто полемизировать именно с неумеренными “ревнителями благочестия”, которые всюду видят чудеса, убеждены в богодухновенности каждой строчки, подписанной авторитетным именем или посвященной святому. Любую церковную книжку или даже сплетню они склонны воспринимать как прямо глас с Небес. По горькому признанию митрополита Платона, “Церкви Христовой пастырю и самому просвещенному невозможно иметь с раскольниками прение и их в заблуждении убедить. Ибо в прениях с обеих сторон должно быть едино начало или основание, на котором бы утверждались все доказательства. Но если у одной стороны начало будет иное, а у другой другое, то согласиться никогда будет невозможно. Богопросвещенный христианский богослов для утверждения всех истин веры Христовой не иное признает начало, как едино слово Божие или писания Ветхого и Нового Завета; а раскольник, кроме сего начала, которое и мало уважает, ибо мало понимает, признает еще за равносильные слову Божию начала и всякие правила Соборов, и всякие писания церковных учителей, и всякие повести в книгах церковных обретаемые, да их и более уважает, нежели слово Божие, ибо они для него понятнее. Но как и правила Соборов или относились к тем временам, или писаны по пристрастию и непросвещенному невежеству [273]; и в писаниях церковных учителей много погрешительного и с собою несогласного; а в повестях и зело много басней, небылиц и безместностей, то следовало бы правила, и отцов, и повести не иначе принять, как когда они согласны с словом Божиим и служат тому объяснениями. Но раскольник сего не приемлет и почитает хулою, когда бы ему открыть, что Соборы или отцы в иных мнениях погрешили, а повести многие невероятны. “Как? – воскликнет он. – Отцы святые погрешили? Да мы их святыми почитаем, они чудеса творили, их писания суть богодухновенны”. Что на сие богослов? Легко может возразить, но не посмеет, дабы не только раскольников, но и своих малосмысленных не соблазнить и не сделать зла горшего. “Вот, – провозгласят, – отцов святых не почитает, Соборы отвергает, повестям церковным смеется!” Итак, богослов богопросвещенный молчи, а раскольник ври и других глупых к себе склоняй” [274].

Вот и ныне я вижу, как суровеют лица православной аудитории, когда я начинаю говорить нечто критическое о некоторых массовых изданиях.

Не все то, что обжилось в народном благочестии, должно быть расценено как совместимое с христианством. Ведь даже в церковных рассказах об известных и прославленных подвижниках есть апокрифически-фольклорные детали… В житийной литературе великое множество драгоценнейших жемчужин. Но есть и фольклорные элементы (см. главу “Легендарные мотивы в русских житиях” в книге Георгия Федотова “Святые Древней Руси”, основная мысль которой такова: “От чудес следует отличать легендарные мотивы, свойственные народному преданию и эпосу и распространенные в одинаковых и близких формах у разных народов и в разных религиозно-культурных мирах” [275]). И поэтому даже каноническая житийная литература обладает значительно меньшим вероучительным значением по сравнению со святоотеческими творениями. То, что составители житий не столь духовно чисты и мудры, как те, о ком они повествуют, не так уж необычно. Жития святых редко пишутся святыми же (и даже Епифаний Премудрый, написавший “Житие преподобного Сергия”, – совсем не Сергий Радонежский). Чаще именно несвятые люди рассказывают о своих впечатлениях от встреч со святыми людьми. И в этих рассказах могут быть неточности, ошибки, и “приписки”, и собственные толкования. Почему и предписывалось “Духовным Регламентом” “смотреть истории Святых, не суть ли некия от них ложно вымышленныя, сказующия чего не было, или и христианскому православному учению противныя или бездельныя и смеху достойныя повести. И таковыя повести обличить и запрещению предать с объявлением лжи, во оных обретаемой” (ч. 2, гл. 3) [276].

А в 19 веке св. Филарет Московский предлагал с осторожностью выносить на свет древние житийные рукописи: при издании Макарьевых Четьих Миней нужно «пропустить некоторые статьи, которых издание было бы без пользы и частию не без вреда. Не угодно ли было бы распорядиться, чтобы один месяц Минеи Макариевой был критически рассмотрен, с заключением, что должно печатать, и что не должно, и почему» [277]. «Не мало нужно осмотрительности, чтобы составить правильный список святых и отделить чистые источники жизнеописаний от смешанных; потому что кроме святых общепризнанных есть местно чтимые, по преданиям неопределенным и не получившим правильного церковного утверждения; и есть сказания о житиях святых, происшедшие из неправых уст» [278]. Другой святой Филарет (архиепископ Черниговский) говорил тогда же: «повторять все повести (читаемые в житиях) без разбора, без проверки – грешно перед совестию и стыдно перед просвещенным умом» [279].

Что сказалось в этих житийных эпизодах (например, в Житии прп. Макария Египетского повествуется о том, как колдун превратил некую христианку в лошадь [280], а в Житии свт. Киприана – о том, как он сам, в бытность свою колдуном, превратил юношу в птицу [281])? Эти эпизоды написаны в соответствии с учением Церкви или навеяны народным восприятием “духовной брани”? Вновь повторю: в церковно-учительной литературе, в творениях святых богословов такое понимание “духовной брани” отсутствует. Не было у подвижников благочестия веры в то, что колдун на кого хочет, на того и нашлет свою “порчу” и во что хочет, в то и превратится.

Напротив – блаж. Августин говорил: «Не только душу, но и тело демоны никоим образом не могут своим искусством или властью превратить в действительные члены или формы животных» (О граде Божием 18,18).

Поэтому не более чем частным мнением приходиться признать суждение прп. Макария Оптинского, который свое согласие с существованием порчи обосновывал ссылкой именно на эти житийные рассказы [282]. Можно говорит о внушении, о гипнозе, о контроле над умами людей, приблизившихся и доверившихся колдуну (так, что им будет казаться, будто он и в самом деле стал птицей). Но нельзя предположить, что он и в самом деле сумел это сделать…

Сегодня некоторые православные писатели (правда, не могу сказать, что по делу) упоминают библейский стих о том, что “создал Бог зверей земных по роду их” (Быт. 1, 25), как аргумент для полемики с теорией эволюции и развития животных видов. Но если в этом стихе видеть отрицание того, что из одного животного может появиться другое – то не тем ли резче этот стих отвергает возможность “перевоплощения” человека в лошадь или птицу? Так что у меня вопрос к духовным академиям и к Синодальной богословской комиссии: обязан ли православный христианин, почитающий жития святых как одно из свидетельств церковного предания, верить во все, что в них написано – в том числе и в оборотней? Если обязан, – то не дополнить ли Символ веры соответствующей формулировкой? “Верую в оборотней, в сглазы, в суккубов и инкубов…”

Очень многое в нашу церковную жизнь приходит минуя цензуру богословского разума. Приходит, обживается. И спустя несколько поколений уже начинает казаться частью Предания (скажем, убеждение в том, что нельзя есть арбуз в день усекновения главы Иоанна Предтечи, или уверенность в том, что страшный грех – передавать свечку через левое плечо). Здоровое чувство церковного консерватизма требует найти духовный смысл и оправдание любой подробности церковного быта. И уже не от своего опыта, а под давлением некоего “авторитета” человек говорит: “Да, пожалуй, раз это встречается в церковных рассказах, то в этом есть смысл…” Именно такая интонация все же мелькает у двух оптинских подвижников, когда они касаются темы народной веры в “порчу”. Они ссылаются на то, что им представляется частью подлинного церковного предания. Так, прп. Амвросий Оптинский пишет: “От очес призора, от ревности и зависти и от невидимых духов молится священник избавить родительницу и новорожденного. Значит, сомневаться в дурном глазе нельзя” [283]. А прп. Макарий Оптинский свое согласие с существованием порчи обосновывает ссылкой на три житийных рассказа [284].

Но у агиографической литературы долгая и сложная история. Нельзя просто так ссылаться на жития (в тех случая, когда они говорят о вещах, не подтверждаемых Писанием и учением древних отцов), не задаваясь вопросом о том – когда и кем было написано это житие, какие оно имеет варианты, когда и кем оно правилось…

То же можно сказать и о чинопоследованиях наших треб и служб. Поскольку единственный способ связать веру в порчу с церковной традицией – это указание на выражение «очеса призора» в молитве над женой-родильницей в чинопоследовании крещения, присмотримся к истории этой молитвы внимательнее.

Когда и кто составил именно тот вариант молитвы “В первый день внегда родити отроча”, на который ссылается прп. Амвросий? В “Требнике” митр. Петра Могилы, изданном Киево-Печерским монастырем в 1646 г., это прошение читается так: “Ей, Господи, от недуга и язвы, от рвения и зависти и от очеснаго негодования…” Имеет ли отношение это “очесное негодование” именно к магии, или же это просто синоним зависти?

По поводу перевода этого неясного места из “Требника” А. Г. Дунаев подготовил справку, которую уместно здесь привести:

«Для выяснения богословской и филологической значимости аргумента оптинского старца, ссылающегося на Требник в доказательство существования “порчи” и влияния ее на христиан, необходимо обратиться к оригинальному греческому тексту. Он гласит: “… ka? Nfqalmin baskan…aj”. Слово baskan…a имеет два значения: первое – “волшебство”, второе – “зависть” (A Greek-English Lexicon, compiled by H.G.Liddell and R.Scott, revised… by H.S.Jones… with a Supplement. 1968, Oxford, impression 1994, s.v., p.310), которые были тесно связаны между собой. Например, в третьей книге романа Гелиодора «Эфиопика» сглаз объясняется передачей зависти по воздуху. В словаре G.W.H.Lampe’а (A Patristic Greek Lexicon. Oxford, 1961, impression 1995, s.v., p.293) – самом авторитетном лексиконе для перевода греческих отцов – засвидетельствованы эти же значения, только “сглаз”, “волшебство” (evil eye, bewitchment) встречается гораздо реже – приведен лишь один пример (у Евсевия Александрийского, 7-я гомилия, PG 86, col. 356 B). Можно даже сказать, что значение “волшебство”, засвидетельствованное у Евсевия (да и то надо еще посмотреть, в каком контексте), чрезвычайно редко у святых отцов (и, значит, вообще не встречается в том смысле, который позволял бы говорить о каком-то сглазе против христиан). Просмотрев множество святоотеческих текстов (около ста пятидесяти - вместе с контекстами!) по компьютерной версии Thesaurus linguae graecae (1993, CD ROM), я не нашел ни одного примера употребления этого слова христианскими авторами в смысле “волшебство” (за исключением приведенного ниже). У всех святых отцов слово baskan…a встречается в подавляющем большинстве случаев вместе со словом fqOnoj (зависть) и т.п., являясь его почти полным синонимом (у Игнатия Богоносца, Епифания Кипрского, Василия Великого, Иоанна Златоуста, Палладия, Романа Сладкопевца, Иоанна Дамаскина и т.д.), однако без добавления “очес”.

Единственный пример, привлекший мое внимание, – надгробная речь св. Григория Нисского на кончину епископа Мелетия (Oratio funebris in Meletium episcopum, ed. A.Spira, Gregorii Nysseni opera, vol. 9.1. Leiden: Brill, 1967, pag. 447). Перевожу: “Жаль мне тебя, церковь! К тебе обращаюсь я, Антиохия [букв. град Антиоха]. Жалею я о твоей столь внезапной перемене. Како обезобразилась красота? Како украдено украшение? Како внезапно опал цветок? Поистине “изсше трава и цвет отпаде” (Ис. 40,7). Какой глаз лукавый, какая зависть злая [или: какой дурной глаз, какое злое волшебство] произвели нашествие [глагол значит “принимать участие в священной процессии” (о вакхических или египетских мистериях), откуда более общие значения] на ту церковь? Как все изменилось! Иссяк источник, высохла река”. Ясное дело, св. Григорий в традициях греческой риторики создает картину горя Антиохии, потерявшей архипастыря. “Дурной глаз” – в ряду кораблекрушения и проч. Тем самым расхожее выражение, связанное по своему происхождению с языческим волшебством (глагол подчеркивает эту аллюзию), превращается просто в литературный прием (естественно, св. Григорий не связывал смерть епископа с “сглазом”!). Ведь и в русском языке “положил глаз” означает иногда просто “позавидовал”.

Теперь обращаемся к анализу Требника. “Призор” стоит сразу после “зависти”. Эта позиция чрезвычайно напоминает большинство святоотеческих контекстов (см. выше) и дает довольно веский аргумент, чтобы понимать и второе словосочетание как синонимичную замену. С другой стороны, вроде бы мешаются “глаза”. Приведенное место из Григория Нисского, как кажется, подчеркивает, что интересующее нас слово может принимать свое первое значение “сглаз”, если соединено с “очесами”. Однако это же место из гомилии св. Григория доказывает и то, что выражение может иметь фигуральный смысл.

Таким образом, трудное место из Требника мы можем с полным правом переводить двояко. Если учесть обычный святоотеческий контекст, то понимание будет следующим: “и от завистливых глаз”, или “от завидующих очес”, или (букв.) “и от зависти глаз”. С такой интерпретацией совпадает и специальное толкование разбираемого выражения в болгарском Требнике (на это обратил мое внимание протоиерей Валентин Асмус) – а именно в плане “психологическом”, а не “мистическом”. Именно так переводит это место и Петр Могила (“негодование”, хотя можно было бы выразиться точнее и удачнее).

Пример другого перевода, опирающегося не на предшествующую “зависть”, а на “очеса”, – толкование прот. Григорием Дьяченко (Полный церковно-славянский словарь. – М., 1993, с. 495-496) этого места из Требника: “порча от глаз, очарование”. Такой перевод мне вовсе не представляется единственно возможным (сам же Дьяченко говорит далее, что это слово вообще может иметь и другое значение – “призрение”, т.е. “смотрение”, также “зависть” или “ненависть”), хотя, положа руку на сердце, такое толкование представляется более естественным. Правда, лишним аргументом против такой интерпретации может служить то, что народное поверье говорит несравнимо чаще (если только я не ошибаюсь, ибо не специалист по фольклору) о “сглазе” младенца, нежели матери.

Однако если Дьяченко и прав, то отец Андрей Кураев совершенно справедливо пишет о невыясненности истории многих текстов Требника. Петр Могила брал их из разных источников. В специальных исследованиях перечисляются три: а) греческие, б) латинские и в) неизвестного происхождения (народные в обработке Петра Могилы либо составленные им самим). Но прекрасно известно, что первые печатные греческие книги издавались на Западе. Допускаю (но вовсе не уверен), что эта молитва могла проникнуть в первопечатные греческие требники из каких-то латинских источников. По поводу же латинских средневековых “заклинательных молитв” (одна из черт их – подробнейшее перечисление частей тела) уже давно существует научная (хотя, наверное, и не без конфессиональной заинтересованности) литература, вскрывающая народно-языческие корни подобных “молитв” (об этом можно прочесть в главе “Народная магия и церковный ритуал” в книге А.Я.Гуревича “Средневековый мир и культура безмолвствующего большинства”. – М., 1990, особенно сс.294 и далее, 298 и далее, 302, где указано и соответствующее немецкое двухтомное исследование: Franz A. Die kirchlichen Benediktionen im Mittelalter. Bde 1-2. Graz, 1960). Кроме того, известны и другие сомнительные выражения в Требнике (не случайно именно из него А.Ф. Лосев в “Диалектике мифа” приводит пример “развертывания мифа из первичного магического имени” – см.: Лосев А.Ф. Миф. Число. Сущность. М., 1994, с.197). Например, в последней части молитвы Трифону об избавлении полей от всякой живности есть место, исключенное Петром Могилой (или известное ему в кратком варианте), но имеющееся в старых греческих печатных изданиях, как я имел случай убедиться собственными глазами. Этот пассаж о “неведомом имени” переиздается в наших требниках и, к слову сказать, до сих пор инкриминируется православным старообрядцами (так что я допускаю, что в славянских рукописях и у старообрядцев мог сохраниться более древний вариант). Впрочем, все это не более чем догадки, пока не проведена соответствующая текстологическая работа над греческими и славянскими рукописями и нет критических изданий церковных текстов (на тему отсутствия сколько-нибудь существенного “любопытства” в русской и греческой науке к истории священных и богослужебных текстов можно было бы написать целую книгу). Посему я предпочитаю не брать греха на душу, если есть иная возможность, и остановиться на предложенном переводе и толковании Могилы/болгарского Требника как согласном со словоупотреблением святых отцов. По-моему, все же можно говорить решительнее о “зависти”, что позволяют как семантика греческого и славянского слов, так и святоотеческий контекст».

И даже если считать “очеса призора” “дурным глазом”, а в “дурном глазе” видеть колдовство – то ведь молитва-то читается над матерью и младенцем, который еще не крещен. И в молитвах крещения и в последующих об этой опасности уже и речи не идет. Молитва первого дня говорит о том злоключении, которое может подстерегать некрещеного человека. Но можно ли опасения дохристианского мира переносить в мир крещеный?

Собственно, это и было, очевидно, мотивом внесения такого рода двусмысленной формулы в церковный обиход. Вера в сглаз была в народе почти всеобщей. Церковные разъяснения по этому поводу выслушивались, но сердцем не воспринимались. Матери приносили младенчика в храм на крестины, а затем, для полноты эффекта, несли еще и к бабкам на заговор от порчи. И вот тогда, чтобы отвадить людей от посещения бабок-заговорщиц, Церковь решила внести в свой обряд формулу, которую можно истолковать как защиту от порчи: мол, у нас вы и так получите то, что хотели бы получить от бабок, а потому и вовсе не стоит к ним ходить… Не веру Церкви в сглаз свидетельствует эта формула, а желание Церкви этой вере противостать [285]. «Как таковое, это выражение в виду подозрения его в несоответствии с церковными воззрениями давно обратило на себя внимание в русской литературе… Занимающая нас молитва не может быть отнесена к молитвам древности первостепенной. В занимающем нас случае нашло себе выражение именно народное верование. По нашему разумению в настоящий раз со стороны Церкви можно предположить даже сознательное побуждение внести в молитву упоминание о трактуемом веровании. Это побуждение – намерение устранить таким действием из практики всякие бытовые апокрифические обряды, направленные к тому же, к чему выражением «от очес призора» направлена и наша молитва» [286].

Такое нередко происходило в истории Церкви: она как бы разрешала рядом с собой существовать какому-то языческому поверью, не внося его в свое вероучение, но и не объявляя ему войну.

Мы знаем, что Слово Божие приспособлялось к уровню мышления ветхозаветных евреев: «Он расположил блаженного пророка употребить эти грубые выражения для научения рода человеческого… Моисей излагал все, приспособляясь к слушателям… Обрати внимание на снисхождение божественного Писания – какие слова употребляет оно ради нашей немощи… Употреблены грубые речения приспособительно к немощи человеческой… Столь простые слова употребляются ради нашей немощи» [287].

Но неужели славяне или франки в пору их христианизации были настолько выше тех евреев, что к их уровню мышления ничего в православии не надо было приспосабливать и занижать? Такое предположение абсурдно. Значит, не только к народном православии, но и в церковной педагогике должны обретаться такого рода представления, которые попущены Церковью из снисхождения. И это та работа, которую рано или поздно, невзирая на гвалт обвинений в “обновленчестве”, должно исполнить наше богословие – работа осознания и вычленения такого рода компонентов… [288]

И лучше не откладывать этот труд. Ведь первоначально это миссионерски-пастырское приспособление к народным верованиям давало хороший миссионерский результат: у людей, у народов сохранялись островки их прежних воззрений и быта, что облегчало им переход на собственно церковный путь. Но затем, как видим, могут начинаться проблемы: то, что Церковь только терпела, со временем начинает восприниматься как часть собственно церковного предания и даже учения.

И уже совсем странной становится ситуация, когда в народной среде, в околоцерковной культуре само это верование исчезает, а в Церкви оно сохраняется, и даже более того – от имени Церкви начинают навязывать людям языческие по своему происхождению и по сути воззрения [289].

А именно так произошло с отношением к «порче». На том основании, что Церковь некогда допустила в свой лексикон словечко, которое в народе понималось как синоним «порчи», некоторые церковные люди начали думать, что тем самым Церковь признала это верование своим. И вот уже в XIX веке мы видим, что на эту молитву ссылаются как на собственно церковное предание.

Но все же это – поздняя и единичная святоотеческая ссылка на единичное выражение церковной молитвы.

И потому так странно, что ту церковную молитву, которая была принята ради того, чтобы избавить людей от страха, используют для того, чтобы этот страх насаждать. Я не вижу никакой логики, по которой из наличия молитвы об «очесах призора» можно заключить к тому, что православный христианин должен жить под страхом наведения на него «порчи». Ведь если молитва эта есть, и она прочитана в день духовного рождения человека – то после ее прочтения уже как-то и негоже опасаться того самого, от чего молитва просит избавить. Ибо такое опасение означало бы прежде всего неискренность молитвы и неверие в силу Божию, в готовность Божией любви защитить младенчика и его мать от злых сил. Как верно заметил оптинский старец Илларион, колдунов “боятся малодушные” [290].

Взрослый человек может сознательно встать на путь тех грехов, от которых вроде бы просит себя избавить. Господь может попустить человеку беды (об избавлении от которых он молится) – для его же, человека, вразумления или наказания. Но младенца-то не вразумишь и не накажешь, и грешить младенец не может. Так что малыша Церковь просто вверяет воле Божией, покрову благодати, и просит защитить его.

Вновь скажу: пока малыш находится в некрещеном, “языческом” состоянии, с ним могут случиться вещи, обычные в языческом мире. Но крещение есть та грань, за которой он обретает защиту.

И я убежден, что за этой гранью (если человек сам сознательно не обращается к язычеству) не может язычник-сосед повлиять на духовную жизнь и здоровье христианина. Через предмет, который сам принимающий его не считает идольским, языческим и магическим, – не может темная сила вселиться в христианина. На этот счет есть ясное обетование Спасителя: “Уверовавших же будут сопровождать сии знамения:… будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им” (Мк. 16 – 18). Да хоть весь ад упросит колдун воздействовать на нас через подсунутую нам иголочку [291] – “нет нам дороги унывать”. Да хоть все ведьмы подлунного мира будут колдовать над подаренной нам бутылочкой с водой или над блинчиком, поставленным на панихидный столик, – для частицы Тела Христова, каковой является каждый крещеный христианин, нет в том ничего “смертоносного” [292].

Вновь скажу: пока малыш находится в некрещеном, “языческом” состоянии, с ним могут случиться вещи, обычные в языческом мире. Но крещение есть та грань, за которой он обретает защиту.

И я убежден, что за этой гранью (если человек сам сознательно не обращается к язычеству) не может язычник-сосед повлиять на духовную жизнь и здоровье христианина. Через предмет, который сам принимающий его не считает идольским, языческим и магическим, – не может темная сила вселиться в христианина. На этот счет есть ясное обетование Спасителя: “Уверовавших же будут сопровождать сии знамения:… будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им” (Мк. 16 – 18). Да хоть весь ад упросит колдун воздействовать на нас через подсунутую нам иголочку [293] – “нет нам дороги унывать”. Да хоть все ведьмы подлунного мира будут колдовать над подаренной нам бутылочкой с водой или над блинчиком, поставленным на панихидный столик, – для частицы Тела Христова, каковой является каждый крещеный христианин, нет в том ничего “смертоносного”.

Но почему-то эта радостная защищенность христианина умаляется сегодняшней церковной литературой и – особенно – околоцерковными пересудами. Они стали слишком много приписывать могуществу темных сил, умаляя силу Божию и Промысл Творца. Например, если в святоотеческой литературе под “печатью антихриста” понималось сознательно-вольное поклонение ему (“Волею ли приходишь ко мне?” – “Да, волею!”) [294], то теперь стали модны разговоры о том, что эту печать можно принять как-то совсем незаметно, чуть ли не просто зайдя в магазин и купив пакет сока со штрих-кодом. И, не желая отречься от Христа, – ты вдруг его утратишь в результате какого-то постороннего прикосновения к тебе или к твоей пище… [295]

Архим. Иоанн (Крестьянкин), отвечая на беспокойство в связи с навязыванием людям налоговых номеров, напомнил азы христианской веры: «запомни и уясни для себя волю Божию: "Сыне, даждь Ми твое сердце" – не паспорт, не пенсионное удостоверение, не налоговую карточку, но сердце. Вот зачем следить-то надо неусыпно и со всем тщанием- кому мы в жизни служим, чем живем… Наше сопротивление грядущему страху одно единственное – наша вера в Бога, наша жизнь по вере. А все те смущения, смятения и неразбериха для того так властно и входят в жизнь и потому входят, что нет живой веры, нет доверия Богу. И все это вражье вытесняет спокойствие духа и благонадежие. Живи же спокойно, молись Богу и доверяй Ему. Господь ли не знает, как сохранить своих чад от годины лютой, лишь бы сердца наши были верны Ему. Кто и как будет отвечать перед Богом? Судится Богом человеческое произволение» [296].

О том же сказано в Заявлении Синода Русской Православной Церкви от 7 марта 2000 года: «мы хотим ясно заявить: не следует бояться внешних символов и знаков, ведь никакое наваждение врага душ человеческих не способно превозмочь благодати Божией, изобилующей во Святой Церкви. Ничто и никто не может поколебать веры человека, если он воистину пребывает со Христом и прибегает к Таинствам церковным. Святой апостол Петр пишет: “Кто сделает вам зло, если вы будете ревнителями доброго? Но если и страдаете за правду, то вы блаженны; а страха их не бойтесь и не смущайтесь. Господа Бога святите в сердцах ваших; будьте всегда готовы всякому, требующему у вас отчета в вашем уповании, дать ответ с кротостью и благоговением” (1 Пет. 3. 13-15) Вопреки традиции иногда утверждают, что технологическое действие якобы может само по себе произвести переворот в сокровенных глубинах человеческой души, приводя ее к забвению Христа. Такое суеверие расходится с православным толкованием Откровения святого Иоанна Богослова, согласно которому “печать зверя” ставится на тех, кто сознательно уверует в него “единственно ради ложных его чудес” (святитель Иоанн Златоуст). Никакой внешний знак не нарушает духовного здоровья человека, если не становится следствием сознательной измены Христу и поругания веры».

Но в нынешнем магическом материализме не отношение человека к скверне рождает грех, а сам “заговоренный” предмет оказывается и скверной, и излучателем, радиирующим грех вокруг себя и чуть ли не навязывающим его всем проходящим. Но нет в Писании призывов: “Бойтесь идолов!” Есть призывы: “Бойтесь поклоняться идолам!” Бойтесь раскрывать свое сознание языческим практикам и падшим духам.

В модном магическом материализме не отношение человека к скверне рождает грех, а сам “заговоренный” предмет оказывается и скверной, и излучателем, радиирующим грех вокруг себя и чуть ли не навязывающим его всем проходящим. Но нет в Писании призывов: “Бойтесь идолов!” Есть призывы: “Бойтесь поклоняться идолам!” Бойтесь раскрывать свое сознание языческим практикам и падшим духам.

У отцов есть ясный совет: бояться христианину нужно лишь двух вещей – Бога и греха [297]. Но в современных апокрифах открывается еще один источник страха: “В этой жизни бойтесь колдунов и колдовства” [298]. “Приносили и заведомо испорченные колдунами наговоренные продукты. Случалось, съешь что-нибудь из принесенного без матушкиного благословения и не знаешь, куда после этого деваться от боли – в животе так и крутит! Но стоило лишь испить матушкиной водицы и растереться ее маслицем, как все сразу проходило. Поэтому она и старалась предупредить: “Истопи молочко, что принесла эта женщина. Если оно не порчено, то крови не будет, а если порчено, внизу будет кровь»” [299]. “О чем же рассказывает Царица Небесная схимонахине Макарии? Когда-то Она ее наставляет: «Кто тебя не слушает, ты с тем не разговаривай. Тебе, матушка, нельзя “темных” людей брать в дом, они на тебя темноту наведут»” [300]. “«Портят того, – говорила схимонахиня, – кто им мешает. Вот я мешаю колдунам, они меня и портят. Я век буду страдать. Я же на кресте, у Господа Бога крест такой никто не несет»” [301].

Странно, что к этим страхам с сочувствием относятся люди, которые вроде бы наизусть должны знать 90-й Псалом. Может, из-за того, что в церковном обиходе он читается на церковно-славянском языке, от слушающих и читающих его ускользает категорическое утверждение: “Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: “прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!” Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы; перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен… Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень… Ибо ты сказал: “Господь – упование мое”; Всевышнего избрал ты прибежищем твоим; не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему… на аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона” (Пс. 90, 1-13).

Как видим, не человек защищает себя от “ужасов в ночи”, разбрызгивая вокруг святую воду и развешивая повсюду талисманы. Господь хранит того, кто полагает в Нем свою надежду. И сам этот псалом никого и ни от чего не защитит. Защита не в том, чтобы носить его в кармане, привязать к притолоке или обвязать вокруг талии [302]. Не псалом защищает, но Господь – если человек верит в Бога как в Господа (то есть в то, что воля именно Божия, а не колдовская определяет ход событий в его жизни и господствует над нею), в Его защиту, в Его могущество (а не в могущество пояска, бумажки или своей молитвы-заклинания). Каково условие того, что Господь дает такую защиту? – Просто вера человека в нее. “Ибо ты сказал: «Господь упование мое»”. И этого обращения сердца к Богу достаточно для защиты. Дальнейшее определяется только волей двух: волей Бога и волей человека (не отречется ли он от Завета, обернувшись в сторону язычества?). Желания же всех остальных: врагов, колдунов, язычников, бесов – здесь уже бессильны.

Вопрос о «порче» – это вопрос о том, каким может быть влияние языческой магии на жизнь христианина, который сам к этой магии не обращается и придерживается христианских принципов. И авторы новых апокрифов по сути заявляют о бессилии Церкви перед лицом языческой магии – ибо кроме отдельных старцев и блаженных, все остальные (включая священников) тут оказываются бессильны… Как бессильно-безблагодатны оказываются и церковные таинства: крещение, исповедь и причастие.

Так что приходится заметить, что увлеченность современных приходских пересудов и апокрифических изданий темой “порчи” есть серьезное нарушение норм христианской жизни и веры. Это забвение Бога, который спасает не только от “порчи”, но и от малодушия (Избавь “мя от малодушия и от бури" – Пс. 54, 9, церковно-славянский перевод). Те малые упоминания о “порче”, которые были в церковной традиции, все же не дают основания говорить об этом феномене с такой частотой, убежденностью и экзальтацией, как это имеет место в книгах типа “Богом данная”. Если во всем корпусе святоотеческих, находим лишь два, причем позднейших, кратких упоминания о “порче” (да и то в частных письмах отцов, а не в публичных проповедях) – почему же сегодня целые книги посвящаются этой теме? В наследии святых отцов, за два тысячелетия составивших огромную библиотеку, лишь одна страничка посвящена этой теме. Святоотеческие тексты, призывающие не бояться колдунов и не придавать значения языческим игрищам, являются более древними, более авторитетными; наконец, они просто многочисленнее. Так почему же сегодня проповедь о “порче” разрастается подобно флюсу?

Проповедники “порчи” не осознают, что они провоцируют семейные и человеческие раздоры, внутриприходские конфликты (“всю-то благодать колдуны из нашего храма унесли!”). Они способствуют росту авторитета магии. Поверивший этим книжкам человек, прежде религиозно равнодушный, скажет: “Раз уж христиане магию признают и ее боятся, – значит, и в самом деле там что-то есть”. Не учитывают они и еще одного следствия своей проповеди. Ведь среди читателей этих брошюрок немало женщин с весьма неустойчивой психикой – и если они всерьез поверят в наведенную “порчу”, то их психическое здоровье окажется разрушенным. Как об этом писал акад. В. М. Бехтерев: “При существовании религиозного внушения о возможности “порчи”, достаточно для предрасположенной личности уже самого незначительного повода, чтобы развилась болезнь. Если такая личность случайно взяла из рук подозреваемого в колдовстве лица какую-либо вещь или поела его хлеба, выпила воды или квасу из его рук или даже просто встретилась с ним по дороге, – всего этого уже достаточно, чтобы болезнь развилась в полной степени” [303].

…Не сомневаюсь, что и теперь найдутся желающие объявить жизнь под страхом колдовства, “сглаза” и “порчи”, веру в оборотней и кентавров неотъемлемой частью Православия. Меру позора наша Церковь, очевидно, еще не испила полностью. Найдутся ведь еще люди, которые “ради блага церковного” провозгласят как обязательную норму православия веру в “порчу”, в кентавров, в драконов и в бесов, насилующих бедных женщин прямо в трамваях [304]. Впрочем, о кентаврах, упоминаемый в греческом переводе книги пророка Исайи (13,21), я смогу ответить словами св. Василия Великого: «Кажется, что сим означается некоторый род бесов огрубелых и по наружности омраченных, которых дело быть непостоянными и никогда не останавливаться ни ногами, ни мыслью» [305].

И к сожалению, я даже не сомневаюсь в том, что немалое число апологетов порченых апокрифов будут отстаивать могущество колдовства ради того, чтобы доставить себе удовольствие призвать к погромам и кострам. Ведь если силы церковных Таинств недостаточно, чтобы защититься от “порчи”, значит надо устранять сам источник “порчи”. Тюремная стена не помешает колдуну послать губительный дух к другому человеку. Расстояние, устанавливаемое между колдуном и его потенциальными жертвами с помощью ссылки, тоже не ослабит его сверхестественной мощи. Поэтому вполне логично устранять зло радикально: уничтожая носителя зла. Путь к инквизиции вполне последователен. Если признать могущество ведьмы превышающим могущество Христа – то логично обратиться за помощью к третьей силе: к государственной власти и, используя ее могущество, попросить сжечь ведьму.

И эта логика была знакома не только католической и протестантской Европе. Были свои костры и в православной России [306].

Мне же кажется, что христианину больше, чем колдунов и “порчи” надо опасаться инквизиции, ибо язычество все же не позорит нас и не отлучает от нас Христа. Но если мы хотя бы в мысли своей оправдаем костры – то и навлечем позор на Церковь, и сделаем себя людьми, чуждыми Распятому Спасителю [307]. Новый Завет, конечно, нов. Но не настолько, чтобы при его наступлении устарели слова, в давние времена сказанные Сократом: “Для человека лучше испытать несправедливость, чем совершить ее”.

Вообще не надо грязнить свои души догадками о дурном. По справедливому наблюдению, сделанному Павлом Флоренским еще в годы его студенчества, “после чтения с увлечением всякого рода оккультических книг, после излишних разговоров об упырях и т. п. остается осадок нечистоты, нечистое чувство в душе, именно какая-то грязнотца” [308]. Не стоит забывать, что каждый сам наделяет реальностью то, во что верит. Если кому-то очень захочется отстоять реальность языческой колдовской мистики и всесилие бесов – в его жизни и опыте они станут таковыми. Евангелие же призывает нас верить в Христа и Его Царство для того, чтобы мы стали чужими и недоступными для стихий “мира сего”.

[1] Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов. Т. 3. М., 1995, сс. 300-301. Инициатором этой нормы был самый просвещенный публицист эпохи – Симеон Полоцкий. Впрочем, «привилегия, которая должна была бы превратить Академию в своего рода инквизиционный трибунал, так и осталась на бумаге, не оказав никакого влияния на судьбу реального учреждения» (Лавров А. С. Колдовство и религия в России 1700-1740 гг. М., 2000, с. 352).

[2] См. Лебедев А. П. История запрещенных книг на Западе. Спб., 2005, с. 47.

[3] Мне очень близки и понятны слова, сказанные Сергеем Худиевым: «Даже не высокое смирение, а простой здравый смысл должен побудить нас признать – если я христианин, это это еще не значит, что я прав в 100 процентах случаев. Если я с кем-то поцапался, неверно сразу восклицать "О, до чего же я верный и принципиальный христианин, ненавидимый этим падшим миром!". Разумнее подумать, а может я сам неправ? Они грешники, но я тоже – грешник, и я тоже могу ошибаться, и чем я увереннее в своей правоте – тем страшнее ошибаться. Нельзя путать две вещи: "христианство истинно" и "лично я всегда прав". Некоторые мои взгляды могут быть глубоко моей личной заморочкой, а вовсе не выражением христианской истины» http://www.kuraev.ru:8101/gb/view.php3?subj=12087,section=,fullview=1

[4] «Даже с судебного места обращался он к тяжущимся витиям совершенно запросто, дозволяя всяческие вольности: хоть кричи во все горло, хоть руками размахивай, хоть ходуном ходи, хоть издевайся над противником и прочее подобное – все, что принято делать для победы в прениях» (Либаний. Надгробное слово по Юлиану, 189).

[5] св. Василий Великий. Творения. ч.6. Сергиев Посад. 1892. с.238.

[6] Цит. по: Вера и жизнь христианская по учению Святых Отцов и учителей Церкви. Сост. проф. Н. Сагарда. М., 1996, с. 286.

[7] Житие Никиты Мидикийского, 38 // Афиногенов Д. Е. Константинопольский патриархат и иконоборческий кризис в Византии (784-847). М., 1997, с. 174.

[8] св. Григорий Нисский. Против Евномия 2,7 // Догматические сочинения. Т. 2., Краснодар, 2006, С. 129. Более развернуто – кн.12, ч. 2 (сс. 396 и 404).

[9] Чекалова А. А. Прокопий Кесарийский: личность и творчество // Прокопий Кесарийский. Война в Персами. Война с вандалами. Тайная история. М., 1993, с. 447.

[10] архидиакон Павел Алеппский. Путешествие Антиохийского патриарха Макария в Россию в первой половине XVII века, описанное его сыном, архидиаконом Павлом Алеппским. М., 2005, с. 496.

[11] Письмо ученикам Ростовской школы // Федотова М. А. Эпистолярное наследие Димитрия Ростовского. Исследование и тексты. М., 2005, с. 183.

[12] Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т.1. Спб., 1996, с. 180.

[13] Прот. Григорий Дьяченко. Полный церковно-славянский словарь.Спб., 1900, с. 49. См. также: Седакова О. А. Церковнославно-русские паронимы. Материалы к словарю. М., 2005, с. 64.

[14] Аввакум Петров. Нравоучение // Аввакум Петров. Послания и челобитные. СПб., 1995. С. 48.

[15] Праведное житие и апостольские труды святителя Николая, архиепископа Японского по его своеручным записям. ч. 2. – Спб., 1996, с. 42.

[16] Из первых 12 апостолов отпал Иуда, на его место был избран Матфий. Тринадцатым апостолом стал Павел. Умер своей смертью Иоанн.

[17] Впрочем, по свидетельству Тертуллиана, и апостол Иоанн был ввержен к кипящее масло, но вышел невредим (см. архиеп. Иннокентий. Последние дни земной жизни Господа нашего Иисуса Христа. ч. 1. Одесса, 1857, с. 170).

[18] Камчатнов А. М. История и герменевтика славянской Библии. М., 1998, сс. 113-114.

[19] Ну, а мой постоянный критик и доморощенный «филолог» из «Русского вестника» Владимир Губанов во всей полноте являет свои познания, когда пишет, будто слово «соблазн» означает «со-благо, находящееся рядом с благом, похожее на благо» (Губанов В. Школа выживания: как бороться с нечистой силой // Русский вестник. 1992, № 25, 1-7 июля).

[20] Надежда Кеворкова спросила патриарха Алексия: «- Такие люди, как диакон Андрей Кураев и Александр Дворкин, вещают от имени Церкви? Они ездят по стране и возбуждают в православных ненависть к иноверцам. Нужны ли Церкви такие ревнители?» И в ответ услышала: «Сегодня задачи внутренней миссии являются для Русской Православной Церкви приоритетными. Десятилетия преследований, обрушившихся на нашу Церковь в минувшем столетии, привели к тому, что у нескольких поколений людей "отняли Бога", по слову одного русского иерарха XX столетия. Сейчас сотни тысяч людей возвращаются к вере отцов. Этот процесс не может быть легким и безболезненным. Мировоззренческий вакуум, порожденный гонениями на Церковь, подчас заполняется различного рода лжеучениями, проповедники которых мимикрируют под Православие, подменяют церковное вероучение своими доктринами или просто позволяют себе ложь о вере православных христиан. Поэтому просветительская работа сегодня предполагает не только проповедь Евангелия, но и полемику, в том числе публичную, с различного рода учениями, противоречащими Православию. Впрочем, полемика и ненависть – далеко не одно и то же. При ведении полемики нужно очень ответственно подходить к словам, избегать эмоциональных оценок, проверять и перепроверять факты, которые должны быть достоверными и доказанными. Мне неизвестны случаи разжигания межрелигиозной или межнациональной вражды упомянутыми миссионерами. Более того, я убежден, что проявления такой вражды прямо связаны с царящим в обществе невежеством в области религии, которому они в меру своих возможностей противостоят» ("Христианство требует от человека духовной брани" Ответы Патриарха Московского и всея Руси Алексия II на вопросы газеты "Газета" (Газета "Газета", 25 апреля 2003 года) http://www.russian-orthodox-church.org.ru/nr304241.htm и http://www.gzt.ru/headline.gzt?id=31550000000010525 И ще – дял того, чтобы мою полемичнотсь не противопоставляли Цекрви, скажу, что решением Синода от 16 июля 2005 года я был включен в состав «рабочей группы для составления концептуального документа, излагающего позицию Русской Православной Церкви в сфере межрелигиозных отношений".

[21] Цит. по: Блейн Э. Жизнеописание отца Георгия // Георгий Флоровский: священнослужитель, богослов, философ. М., 1995, с. 234.

[22] Греческое слово «полемика» значит военное искусство.

[23] Цит. по: Рацингер Й. Введение в христианство. Брюсель, 1988, с. 233.

[24] См. об этом мою книгу "Вызов экуменизма" (М., 2003).

[25] Лесков С. Рождество к рождению Христа отношения не имеет // Известия 4 янв. 2003.

[26] А в мае 2004 года сей журналист опозорил «Известия» статьей «Прошлись паникадилом по университету» (Известия 29.5.04). К сведению г-на Лескова, ведущего в «Известиях» (с равной степенью профанации) научную и религиозную тематику, то, с чем «проходят» по храму или по освящаемому помещению, называется «кадило». «Паникадило» – это люстра в храме.

[27] Источники сведений о гонениях на христиан в современной Индии приведены в моей книге «Дары и анафемы»; остальные цифры – из книги: Клюев Б. И. Религия и конфликт в Индии. М., Институт Востоковедения РАН, 2002.

[28] «В китайской Лакшана-сутре сказано, что «его мужской член, как у коня», другие источники поясняют значение этого образа, прямолинейно отождествляя половые органы коня (или даже слона) и Великого существа. Если судить по тантрическому искусству ваджраяны Индии или Тибета, изображавшего будд и боддхисаттв с лингамами огромных размеров (исходя из пропорций тела), то надо признать справедливость таких отождествлений, которые показывают, что Великое существо и в этом отношении, как и во всем остальном, превосходит известные человеческие мерки» (Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001, с. 356). Кстати, еще один признак истинного Будды: руки достигают колен, когда Будда стоит прямо (там же, с. 360).

[29] Владимиров А. В поисках православия. Современники. М., 2000, сс. 35-39.

[30] Шапошникова Л. В. Подвижничество диакона Кураева // Защитим имя и наследие Рерихов. Т.1. Документы. Публикации в прессе. Очерки. М., 2001, с. 356.

[31] http://yampole.dtn.ru/materials/01/11/09pravoslavie.html

[32] В чине архиерейской службы есть молитва, когда епископ осеняет народ крестным знамением с произнесением возгласа: «Призри с небесе, Боже, и виждь, и посети виноград сей, его же насади десница Твоя!».

[33] Шапошникова Л. В. Подвижничество диакона Кураева // Защитим имя и наследие Рерихов. Т.1. Документы. Публикации в прессе. Очерки. М., 2001, с. 369

[34] Блаватская Е. П. Тайная Доктрина. Рига, 1937, т. 2 с. 473.

[35] Там же, т. 2, с. 303-304.

[36] Там же, т. 2, с. 644. Уже упоминавшиеся “Планетарные Духи”, те самые, которых сама Блаватская называет Космократорами, и о которых говорит, что “они никогда не имели никакого отношения к Духу” – так вот имнно “Планетарные Духи, которые не являются Дхиани-коганами, полностью связаны с землей, физически и морально. Они управляют ее судьбой и судьбами людей. Они являются Кармическими Силами” (Блаватская Е.П. Комментарии к “Тайной Доктрине”. М., 1998, с. 64).

[37] Блаватская Е. П. Тайная Доктрина. Рига, 1937, т. 2, с. 296.

[38] Там же, т. 2, с. 269.

[39] Там же, т. 2, с. 293.

[40] Там же, т. 2, с. 609.

[41] Агни-Йога. Высокий Путь (часть 2: 1929-1944). М., 2002, с. 351.

[42] Там же, с. 354.

[43] Там же, с. 616.

[44] Там же, с. 594.

[45] Письмо Н. К. Рерих Г. Д. Гребенщикову от 24.6.33. // Утренняя звезда. Научно-художественный иллюстрированный альманах Международного Центра Рерихов. № 2-3, 1994- 1997. М., 1997, с. 318.

[46] Блаватская Е. П. Тайная Доктрина. Перевод Е. И. Рерих. Рига, 1937, т. 2, с. 473.

[47] Клиффорд Саймак. Паломничество в волшебство // Клиффорд Саймак. Паломничество в волшебство. Братство талисмана. М., 2002, с. 91.

[48] см. Быков Д. Лесное чудо или чудо лесное. Михаил Щетинин – сектант или новатор? // Огонек», № 8, март 2000 г. Подробнее: «В новосибирском Облфото в начале семидесятых работал фотограф Владимир Пузаков. Вскоре этот юноша женился на девушке с фамилией Мэгре и после регистрации принял изящную фамилию жены и поменял паспорт. Взяв себе в напарники родственника жены с той же фамилией, везде стал представлять свою минибригаду как «отец и сын Мэгре», тем самым, вводя многих (в том числе и меня) в заблуждение, что это и есть его исконная фамилия от рождения. После развода с женой (ушла по причине безудержного прелюбодейства мужа) фамилия Мэгре так за ним и осталась. В начале перестройки сей юноша арендовал теплоход и несколько навигаций возил вниз по Оби товар, взятый на реализацию. Но однажды во время навигации сильно запил, пропил деньги и значительную часть товара. По возвращении в Новосибирск, попав под жесткий прессинг кредиторов, неожиданно из города исчез, объявившись через некоторое время писателем – автором «Анастасии». Говорят, что полученные гонорары позволили ему рассчитаться с долгами. Вот такая краткая история, особенностью которой является один небольшой штрих. Проводя это расследование и разговаривая со многими людьми, хорошо знающими Пузакова, не услышал ни одного доброго слова об этом человеке. Не дай Бог нам оставить такую память о себе. http://www.kuraev.ru:8101/forum/view.php?subj=19495§ion=3

[49] Смена. Спб., 18 мая 2001, № 101 (22891).

[50] Мегре В. Сотворение. Ростов-на-Дону, 1999, с. 381.

[51] Мегре В. Пространство любви. М., 1998, с. 92.

[52] Мегре В. Сотворение. Ростов-на-Дону, 1999, с. 10.

[53] Мегре В. Анастасия. Существую для тех, для кого существую (включает «Звенящие кедры России»). В 2-х книгах. Ростов-на-Дону, 1998, с. 401.

[54] Грушевский М. Иллюстрированная история Украины. Киев, 1997, с. 429-430.

[55] Патриарх Алексий. Войдите в радость Господа своего. Размышления о вере, человеке и современном мире. М., 2004, с. 133.

[56] От редакции. Примечание к статье Г. А. Югоя "От истории европейской к истории евразийской" // Дельфис №2 (10), 1997, с. 83.

[57] См. Наука, техника, культура: проблемы гуманизациии и социальной ответственности. Материалы круглого стола // Вопросы философии. 1989, № 1, с. 15.

[58] Св. Иоанн Златоуст так говорит о словах Христа, согласно которым хула на Сына Человеческого простится (см. Мф. 12,31): «Христа не знали, кто Он был; а о Духе получили уже достаточное познание… Слова Христа имеют такое значение: пусть вы соблазняетесь Мною по плоти, в которую Я облекся… Я вам отпускаю то, чем вы Меня злословили прежде креста, даже и то, что вы хотите распять Меня на кресте, и самое неверие ваше не будет поставлено вам в вину… Но что вы говорили о Духе, то не будет прощено вам… Почему? Потому что Дух Святый вам известен, а вы не стыдились отвергать очевидную истину» (св. Иоанн Златоуст. Толкование на Евангелие от Матфея. 41,3 // Творения. т. 7. ч.1. Спб., 1901, сс. 440-441).

[59] См. жестокий отзыв о Достоевском в книге: Концевич И. М. Оптина пустынь и ее время. Джорданвилль, 1970, сс. 598-599.

[60] Гаврюшин Н. К. Лифостротон, или Мастер без Маргариты // Гаврюшин Н. К. Рыцари Софии. М., 1998. http://www.kuraev.ru/forum/view.php?subj=22970§ion=14

[61] Цит. по: прот. Иоанн Восторгов. Православие в Японии. Чтение, предложенное в торжественном собрании Тифлисского отдела Общества ревнителей русского исторического просвещения в память императора Александра III 26 февраля 1904 года // Правда веры и жизни. Житие и труды священномученика протоиерея Иоанна Восторгова. М., 2004, с. 217.

[62] «История показала, что если мы не совершаем постоянного усилия по поддержанию творческого климата в духовных школах, то в них начинает утверждаться дух формализма, школярства» (Патриарх Алексий. Войдите в радость Господа своего. Размышления о вере, человеке и современном мире. М., 2004, с. 145).

[63] «На Востоке термин "единосущный" был давно известен, но на нем лежала густая тень соборного осуждения. В религиозный язык выражение впервые введено гностиками валентинианами, в церковном же он имел эманатический оттенок. У Павла Самосатского, осужденного на Антиохийском соборе 269 г., единосущие означало модалистическую слитность Божества. Все это делает понятным сдержанное отношение тогдашних богословов к Никейскому определению. Оно требовало разъяснений и толкования, а это было возможно только в связи и в целом составе целостной вероучительной системы» (прот. Георгий Флоровский. Восточные отцы 4 века. Париж, 1990, сс. 14-15). Учитывая использование основных терминов тринитарного богословия (и единосущие и исхождение) еретиками 3 века, получалось, что эти слова старого философского языка можно использовать в богословии только после карантина – "только путем бесконечных обиняков, входящих в их состав" (Рацингер Й. Введение в христианство. Брюссель, 1988, с. 125).

[64] Мелиоранский Б. М. Из лекций по истории и вероучению Древней христианской Церкви (I-VIII века). Спб., 1910, с. 173.

[65] Послание 24. К Феоктисту-магистру // преп. Феодор Студит. Послания. кн. 1. М., 2003, с. 73; Послание 49 // с. 166)

[66] Софроний (Сахаров), архимандрит. Видеть Бога как Он есть. Ставропигиальный монастырь св. Иоанна Предтечи в Эссексе, 1985, С. 230.

[67] Вот отнюдь не молодой, но беспросветно светский человек делится своими критериями оценки религий: «Владимир принял христианство из Византии – и вот у нас восточная мрачновато-торжественная пышность имперская, а у них католический орган и сидеть в церкви можно, как-то вольготней и веселее, а у протестантов вообще все куда проще, короче и ближе к жизни» (Веллер М. Великий и последний шанс. Спб., 2006, с. 349). Вообще-то мрачновато в готических соборах и римских базиликах, а не у позолоченных и сияющих иконостасов Киева и Москвы. Да и орган – штука довольно диалектическая: кого-то он возносит, а на кого-то просто давит. Но главное – скамейки. Вот он, критерий духовного прогресса!

[68] Название – от немецкого studieren – «изучать».

[69] Св. Феофан Затворник. Собрание писем. Из неопубликованного. М., 2001, с. 161.

[70] Эсперанто – язык, изобретенный в конце 19 века польским врачом Л. М. Заменгофом.

[71] См. Ушинский А. Д. Вероучение малорусских штундистов. Казань, 1886.

[72] Штунда – секта протестантского типа; ближе всего к баптизму.

[73] Один из основателей баптисткого движения в России.

[74] св. Феофан Затворник. Собрание писем. Вып. 7. М., 1994, сс. 155, 158 и Вып.2, с. 143.

[75] Св. Феофан Затворник. Собрание писем. Из неопубликованного. М., 2001, с. 210.

[76] Записи от 31 октября и 24 ноября 1903 г. // Дневники святого Николая Японского. Хоккайдо, 1994, сс. 329 и 339.

[77] http://www.livejournal.com/users/petru44o/139882.html

[78] Доклад “О церковно-богослужебном языке” // Христианский вестник. №3-4, 1994, с. 12.

[79] Да, да, слово “журналист” для меня стало уже ругательным. Поразительное совмещение безграмотности, апломба и какой-то нутряной, необъяснимой неприязни к православию – вот что характерно для большинства журналистов, касающихся церковных тем. Два примера: “Когда Библию переводили с иудейского, якорный канат почему-то приняли за слово "верблюд". И до сих пор тот верблюд лезет в игольное ушко” (Татьяна Рессина. Сосите и обрящете… // Московский комсомолец. 2.6.1996). Новый Завет переводили ни с какого не с “иудейского”, а просто – с греческого. И совсем не очевидно, что именно “якорный канат” спутали с “верблюдом” (именно в греческом, а никак не в “иудейском” языке эти слова действительно блмзки по звучанию). Просто в Иерусалиме были таможенные врата, сделанные столь узкими, что пройти через них мог лишь разгруженный верблюд. Погонщик не мог не снять с верблюда поклажу, и таможенники могли осмотреть ее на земле. Эти врата и назывались “игольным ушком”. А вот памятный нам Константин Кедров: “На каком языке апостолы запечатлели слова Учителя, неизвестно. В любом случае был неизбежен перевод с арамейского на греческий, с греческого на старославянский, со старославянского на древнерусский, с древнерусского на церковнославянский; с церковнославянского на русский. Если же учесть, что сам русский язык сформировался лишь в XIV веке, спустя 1400 лет после рождения Христа, то можно понять, насколько трудно переводить сразу с нескольких уже умерших языков: с арамейского, с древнегреческого, со старославянского, с древнерусского, наконец, с церковнославянского” (К. Кедров. Люби ближнего, как самого себя и через 2000 лет. Впервые осуществлен научный перевод четырех евангелий на русский язык // Известия. 1.6.96). Неужели Кедров считает, что синодальный перевод Библии выполнен с церковнославянского? Ну зачем же всех считать такими неучами, незнающими греческого языка? А уж за путаницу со старославянским, древнерусским и церковнославянским языками пусть этого неуча, подписывающего свои тексты “доктор философских наук”, скальпируют филологи.

[80] “Антикатолические настроения в США сильны как никогда, заявил президент нью-йоркской Католической лиги за религиозные и гражданские права Уильям Донохью, выступая на ежегодном заседании Миннесотской лиги защиты католиков. По мнению Донохью, пресса проявляет нездоровый интерес к грехам чад Римско-Католической церкви. При каждом удобном случае упоминается, что преступник в детстве “прислуживал у алтаря” или “был ревностным католиком”. Большое число публикаций посвящено извращенным наклонностям католических священников, тогда как, по данным официальной статистики, они были замечены в случаях педофилии намного реже, чем, к примеру, протестантские пасторы. Донохью убежден, что, если бы какая-нибудь газета позволила себе публиковать материалы об “алкоголизме среди индейцев”, “разврате среди негров” или “преступности среди евреев”, на нее немедленно подали бы в суд – только католиков в США можно оскорблять безнаказанно” (Травля католиков в США // Церковно-общественный вестник № 15 (приложение к “Русской мысли” от 8 мая 1997).

[81] А как может христианин не считать борьбу с ведьмами своим долгом, если ведьмы сами громко настаивают на своем существовании, на своем всесилии и на своем антихристианстве? Вот новости из Государственного музея искусств народов Востока: некий “Учитель”, в Москве “исполняющий поручения своих зарубежных коллег”, “совершил надо мной обряд раскрещения”. Раскрещенная ученица, научившись оккультной практике, затем якобы смогла материализовать душу своего умершего мужа и даже зачала от него через два года после его смерти (Шабанова С. Тайна беременности Ларисы Клементьевой // “Мегаполис-экспресс” №22, июнь 1995). Как видно, идея “суккубов” и “инкубов” порождена отнюдь не “фанатичной средневековой инквизицией”, но возвещается самими адептами оккультизма. Вообще чтение современной оккультной литературы заставляет как-то иначе отнестись к инквизиции и “охоте на ведьм”. Пока люди не верят в ведьм, колдовство и порчу – охота на ведьм кажется несусветной дикостью, сугубо позорной для христиан. Но если это всерьез? Если действительно возможно такое черное воздействие на человека, для которого ни расстояние, ни стены не являются преградой? И если действительно есть люди, готовые приносить самые страшные жертвы ради получения “черной благодати”? Людей Средневековья постоянно обвиняют в суевериях. Но ведь эти “суеверия” они вычитали не в Библии и не в творениях Святых Отцов. Молва распространяла секреты, выползшие за пределы колдовских кухонь. Ведьмы сами уверяли, что их ничто не берет, что они в огне не горят и в воде не тонут, и что за некоторую плату они могут на любого порчу навести… Ведьмы убедили народ, а затем и иерархов в своей реальности и в своем могуществе – и последовал ответ, последовала реакция общественной самозащиты… Прежде чем обвинять тех впечатлительных христиан (или меня) в нетерпимости и человеконенавистничестве, попробуйте сами спрогнозировать свою реакцию. Представьте. что Вы поверили сообщению Е. Блаватской о том, что “В древние времена Фессалийские колдуньи к крови черного агнца примешивали кровь новорожденного младенца и с помощью этого вызывали тени умерших” (Блаватская Е. П. Разоблаченная Изида. Т. 2, М., 1994, с. 671)…

[82] Ибо: “Быть невинным среди виновных есть уже преступление: кто не подражает худым людям, тот уже оскорбляет их” (св. Киприан Карфагенский. Письмо 1. К Донату о благодати Божией // Отцы и учители Церкви III века. Антология. т. 2, М., 1996, с. 352).

[83] Шира С. Через детство в лоно Церкви. // Нью-Йорк Таймс. Недельное обозрение. 18-31 янв. 1994.

[84] Сегодня. 26.11.94.

[85] Staniloae D. Lе caractere statique et dynamique de la Tradition. Tessalonique, 1976, p. 268.

[86] Staniloae D. Lе caractere statique et dynamique de la Tradition. P. 268.

[87] Карташев А. Воссоздание Святой Руси. Париж, 1956, с. 230.

[88] Бальтазар Г. У. Ты имеешь глаголы вечной жизни. Размышления над Свяшенным Писанием. М., 1992, с. 116.

[89] Зелинский В. Приходящие в Церковь // Журнал Московской Патриархии. 1992, №. 5, с. 16.

[90] Лосев А. Ф. Послесловие. // Хюбшер А. Мыслители нашего времени. М., 1962. С. 317. Как ни странно, похоже Н. Бердяев по крайней мере иногда бывал трезвее о. Павла. И однажды Бердяеву удалось резюмировать именно православное и церковное отношение к государству: “Я суровый государственник, потому что я религиозный пессимист, по мотивам аскетическим, и социальная мечтательность представляется мне развратом и нравственной распущенностью”. – Бердяев Н. А. Письма М. Гершензону // Вопросы философии. 1992. № 5.

[91] Как о церковных реформаторах еще 1917 года писал Солженицын: “В этих быстрых решительных жестах – издали не угадаешь молитвы” (А. И. Солженицын. Красное колесо. Узел III. Март Семнадцатого. т.4. – Париж, 1988, с. 234).

[92] Честертон Г.К. Писатель в газете. – М., 1984, с. 283.

[93] Современный русский поэт – Константин Кинчев – этот путь обрисовал прекрасным стихом: «Я иду по своей земле к Небу, которым живу».

[94] Эссе «Драконова бабушка» и «Радостный Ангел» (Неожиданный Честертон: Рассказы. Эссе. Сказки. М., 2002,сс. 134-140).

[95] Подробнее см. главу «Мнимый модернизм. Еще раз к вопросу о границах Церкви» в моей книге «Вызов экуменизма» (М., 2003).

[96] Народные русские сказки А. Н. Афанасьева в трех томах. Т.3. М., 1985, с. 182.

[97] У фанатиков унии своя логика: «подвиг его святости просто потрясает. И потому когда читаешь, как один из видных наших церковных деятелей, числящийся к тому же в профессорах Духовной академии, с пренребрежительной иронией пишет о “немощном старичке”, способном “лишь кивать да дремать”, не понимая, что стал своего рода “PR-акцией Ватикана”, приходишь просто в ужас от того, до какой же закаменелости сердца, нравственной глухоты и бредового помрачения можно дойти, привыкнув дышать в атмосфере злобной конфессиональной ксенофобии и весь мир современного христианства воспринимать лишь через измерение церковно-политических шахматных интриг, расчетов и каверз! Брат мой, чему же ты можешь научить в своей академии, если не способен разглядеть даже такой очевидный пример истинного христианского подвижничества?… Сознательная или за долгие годы церковно-советской деградации ставшая уже органической духовная глухота не позволила расслышать голос, пытавшийся донести волю Неба, а не заманить в очередную хитроумную ловушку католической агрессии» (Виноградов И. Весь наш // Континент. М.,2005, №125, с. 21). Последняя фраза в контексте статьи Виноградова относится уже к Патриарху Алексию… Я же напомню нашему с Патриархом критику слова человека, которого вряд ли можно обвинить в «церковно-советской деградации» и интриганстве. Митрополит Сурожский Антоний (Блум) в своем послании Патриарху Алексию накануне Архиерейского Собора Русской Православной Церкви 1997 г., предостерег – “пора нам осознать то, что Рим думает только о “поглощении” Православия. Богословские встречи и “сближение” на текстах – никуда нас не ведут. Ибо за ними стоит твердая решимость Ватикана поглотить Православную Церковь” (Послание митрополита Сурожского Антония // Радонеж. № 7 (51), 1997). А вот огульное обвинение всех несогласных в нравственной деградации – это как раз признак тоталитарного сознания.

[98] Болотов В. В. Письмо от января 1888 г. Публ: Сосуд избранный. История Российских духовных школ в ранее не публиковавшихся трудах, письмах деятелей Русской Православной Церкви, а также в секретных документах руководителей советского государства. 1888-1932. Сост. М. Склярова. Спб., 1994, с. 29.

[99] Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской Империи. Т.3. Спб., 1875, с. 230.

[100] См. главу «Филиокве: лишний догмат» в моей книге «Вызов экуменизма» (М., 2003).

[101] Полный текст догматической конституции опубликован в: Православие и католичество: от конфронтации к диалогу. Хрестоматия. Сост. А. Юдин. М., 2001, с. 131-138. Я пользуюсь и этим переводом и переводом Л. Зандера (Зандер Л. Папство. // Вестник РСХД N. 84, с. 30).

[102] В тексте самой догматической конституции Ватиканского собора поясняется, каким именно представлениям противопоставляется это католическое верование: «Эта доктрина открыто противостоит ложному мнению тех, кто, искажая форму управления, учрежденную Иисусом Христом, Господом нашим, отрицает, что одному только Петру даровано Христом истинное и собственное первенство юрисдикции, скорее чем другим апостолам, взятым отдельно друг от друга или всем вместе; или мнению тех, кто утверждает, что это первенство не было прямо и непосредственно передано блаженному Петру, но всей Церкви и тем самым Петру, как ее служителю».

[103] Перед этим каноном в тексте догматической конституции идет пояснение: «С тех пор, кто бы ни наследовал Петру на этом престоле, получает через установление Самого Иисуса Христа первенство надо всей Церковью».

[104] Пояснение «догматической конституции», предшествующее этому канону: «Мы учим и объявляем, что Римская Церковь обладает по распоряжению Господа первенством обычной власти и что эта власть юрисдикции Римского Папы, являясь епископальной, – непосредственна. Пастыри всех чинов и всех обрядов и верные, каждый в отдельности и все вместе, должны быть в иерархически подчиненности и истинном послушании не только в вопросах, касающихся веры и нравственности, но также касающихся порядка и управления Церковью. Также сохраняя единство общения и исповедания веры с Папой Римским, Церковь является одним стадом с одним пастырем. Таково учение католической истины, от которого никто не может отойти, не подвергнув опасности свою веру и свое спасение… Суд Апостольского престола, выше которого нет никакой власти, не должен никем ставиться под сомнение и никто не имеет права осуждать его решения. Поэтому уклоняются с пути истинной веры те, кто утверждают, что дозволено апеллировать власти над Папой Римским на Вселенском соборе».

[105] Противоположная, православная точка зрения выражена константинопольским патриархом Димитрием. Вскоре после своего избрания он заявили: «В качестве Вселенского Патриарха мы хотим подчеркнуть, что в будущем все всеправославные и всекатолические встречи, все диалоги и все консультации будут вестись на следующих основах: 1) Высшая власть в единой, святой, соборной и апостольской Церкви принадлежит Вселенскому Собору всей Церкви в целом; 2) Никто из нас, епископов соборной Церкви, не получил власти, привилегии или права, канонически ему данного, на какую-либо церковную юрисдикцию, помимо воли и канонического согласия другой" (Irenikon. 1974, №47, p. 70). О том, что папский голос значит больше, чем голос епископата, свидетельствует история принятия самого догмата 1870 года. На I Ватиканский собор с правом голоса было приглашено 1037 представителей католической иерархии. 13 июля 1870 г. при голосовании по вопросу о догмате непогрешимости в Риме находилось 692 епископа, но на самое голосование явились только 601. 91 иерарх не принял участия в заседании, из них семь – в кардинальском сане. При голосовании 451 голос был подан за новый догмат, 62 голоса – за его условное одобрение и 88 – против. Члены оппозиции в аудиенции 15 июля просили папу отказаться от введения догмата или хотя бы смягчить его формулировку. После отказа папы Пия IX несогласные с догматом отцы собора покинули Рим. Наконец 18 июля догмат был принят на соборе 553 голосами против двух» (митр. Никодим (Ротов). Иоанн XXIII, папа римский. Вена, 1984, с. 378). Как видим, к началу собора вера в непогрешимость папы была достоянием меньшинства даже католических епископов.

[106] Предшествующее канону заявление «догматической конституции: «Этот непреходящий харизмат истины и веры был дан Богом Петру и его преемникам на престоле, чтобы они исполняли свою высокую обязанность ради спасения всех, чтобы вселенская паства Христа, отказавшись от отравленной пищи ошибок, была бы накормлена пищей небесного учения и, подавив все случаи схизмы, Церковь была бы сохранена полностью в единстве и, покоящаяся на своем фундаменте, противостояла бы твердо вратам ада».

[107] «Известия Удмуртской Республики» №147 от 15.12.2000

[108] См. Фрэзер Дж. Золотая ветвь: исследование магии и религии. М., 19080; Малиновский Б. Магия, наука, религия. М., 1998.

[109] Алмазов А.И. Апокрифические молитвы, заклинания и заговоры. К истории византийской отреченной письменности. Одесса, 1901, с. 20. Бывают, конгенчноЮ, и «синтезы» моилотвы и заговора: «Я призываю тебя, владыка Гелиос и твоих святых ангелов в этот день и в этот самый час. Сохраните меня, ибо я thenor, а вы – святые ангелы, хранители ardimalecha, я молю тебя, владыка Гелиос, услышь меня, и даруй мне власть над духом этого человека, который умер насильственной смертью, чтобы я удерживал его со мною как помощника и мстителя во всяком деле, которое я желаю от него» (Магический папирус PGM IV.1932-54. цит. по: Арнольд К. Магические папирусы // Страницы. М., 2005, № 1, с. 7).

[110] см. Свят. Игнатий Брянчанинов. Аскетические опыты. Т. 1. М., 1993, с. 239.

[111] «О чем бы ни молился человек – он молится о чуде. Всякая молитва сводится на следующую: «Великий Боже, сделай, чтобы дважды два – не было четыре!». Только такая молитва и есть настоящая молитва – от лица к лицу. Молиться всемирному духу, высшему существу, кантовскому, гегелевскому, очищенному, безобразному богу – невозможно и немыслимо. Но может ли даже личный, живой, образный бог сделать, чтобы дважды два – не было четыре? Всякий верующий обязан ответить: может – и обязан убедить самого себя в этом. Но если разум его восстанет против такой бессмыслицы? Тут Шекспир придет ему на помощь: «Есть многое на свете, друг Горацио…» и т. д. А если ему станут возражать во имя истины,- ему стоит повторить знаменитый вопрос: «Что есть истина?» И потому: станем пить и веселиться – и молиться» (Молитва // Тургенев И. С. Полное собрание сочинений в 30 томах. Т. 10. М., 1982, с. 172).

[112] Le Point. 8.11.2002. № 1573.

[113] Подробнее об этом см. в первой главе моей книги «О нашем поражении» (М.-Ростов-на-Дону, 2003).

[114] Тот же глагол в Лк 1,41: “младенец взыграл”.

[115] Это слово, я конечно, употребляю здесь в современном смысле «путаницы». Изначальный и буквальный смысл этого греческого теримна – «схождение». Технически же этот церковно-музыкальный термин обозначает схождение на середине храма двух хоров (левого и правого), в определенный момент службы и их совместное пение. В этом случае певцы одного хора попадали под руководство непривычного для них регента, смешивались с непривычными же партнерами и в итоге нередко это приводило к путанице. Так греческое слово обрело в русском языке неожиданный смысл.

[116] По определению некоего оккультного «академика» Г. Б. Дворкина "Всеобщим Вселенским Богом-Творцом, создающим по своему образу, подобию и сути, является энергополевая информационно-распорядительная система (ИРС) Вселенной" (цит. по: Валькова Л. Николай Рерих: для русского народа мои труды // Наша газета. Кемерово, 6 декабря 2002.

[117] Краинский Н. В. Порча, кликуши и бесноватые как явления русской народной жизни. Новгород, 1900, с. 186

[118] Ленин В. И. Письмо А. М. Горькому от 13.11.1913 // Полное собрание сочинений. т.48, М., 1975, с. 226.

[119] «Что делает подвергшийся нападению злого человека? Подавши его в грудь, кричит: караул. На зов его прибегает стража и избавляет его от беды. Тоже надо делать и в мысленной брани со страстями – разсерчавиши на страстное, надо взывать о помощи: Господи, помоги! Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, спаси меня! Боже в помощь мою вонми, Господи, помощи ми потщися!» (св. Феофан Затворник. Что такое духовная жизнь и как на нее настроиться. М., 1914. с.209).

[120] см. Отец Алексий Мечев. Воспоминания. Париж. 1989. с.18.

[121] Клиффорд Саймак. Паломничество в волшебство // Клиффорд Саймак. Паломничество в волшебство. Братство талисмана. М., 2002, с. 89.

[122] «Как выгонять? Неприязненным к ним движением гнева или разсерчанием на них. У всех святых Отцов нахожу, что гнев на то и дан, чтобы им вооружаться на страстные и грешные движения сердца и прогонять им их… Не с честью надо провожать помысл, а как врага – гневным отвержением. Увидев обидчика – надо прогневаться – но не на него, а на себя, или на того, кто подсовывает вам помысл» (св.Феофан Затворник. Что такое духовная жизнь и как на нее настроиться. – М., 1914. сс. 199-200 и 203.

[123] Выражение барда Тимура Шаова из «Астрологической песни».

[124] "Я хотел быть служителем Бога и много трудился для того, чтобы стать им; и вот в конце концов я стал славить Бога моими работами по астрономии… Я показал людям, которые будут читать эту книгу, славу Твоих дел; во всяком случае в той мере, в какой мой ограниченный разум смог постичь нечто от Твоего безграничного величия" – И. Кеплер. цит. по: Философия эпохи ранних буржуазных революций. – М., 1983, с. 85.

[125] «Один брат, приняв иноческий образ, тотчас заключился в келлии, говоря: я отшельник. Старцы, услышав о том, пришли, вывели его, и заставили обходить келлии монахов, приносить раскаяние и говорить: простите меня! я не отшельник, но монах новоначальный. И сказали старцы: если увидишь юношу по своей воле восходящего на небо, удержи его за ногу, и сбрось его оттуда: ибо ему это полезно» (Древний Патерик. 8,159).

[126] св. Василий Великий. Творения. ч.6. Сергиев Посад, 1892, с.293.

[127] В христианстве инерция греха называется «ветхий человек», а добрая, покаянно-евангельская новинка в человеке называется «новый человек во Христе». Их конфликт между собою хорошо показан Толкиеном в виде борьбы между Смеаголом и Горлумом (правда, тут сохраняющий в себе остатки человечности Смеагол по времени предшествует своему перерождению в тварь по имени Горлум).

[128] См. Бьюкенен П. Дж. Смерть Запада. Спб., 2004, сс. 45 и 47.

[129] См.: прот. Иоанн Мейендорф. Византия и Московская Русь. Париж, 1990.

[130] Примечание 2002 года: поразительный пример Промысла Божия – освобождение заложников (зрителей мюзикла «Норд-Ост») в московском доме культуры. Их вызволение произошло 26 октября. По церковному календарю это день Иверской иконы Божией Матери. Иверская икона считается покровительницей Москвы (эта икона хранится в Иверской часовне, расположенной в Иверских воротах, ведущих с Манежа на Красную площадь). Иверия – это Грузия. То есть это икона, связанная с Кавказом, пришедшая с Кавказа в Москву. И именно в день ее чествования кавказские террористы были уничтожены…

[131] Ницше Ф. Так говорил Заратустра. М., 1990, с. 77.

[132] Угодница Божия Пелагея Рязанская. Воспоминания раба Божия Петра записал и составил К. В. П. // Жизнь Вечная. – М., 1996, № 18, март.

[133] Свт. Фотий. Амфилохии // Альфа и Омега, №3(14), 1997, сс. 81-82.

[134] Гиббон Э. Закат и падение Римской Империи. М., 1997, т.7. с. 299; со ссылкой на греческого свидетеля тех событий историка Сиропула.

[135] архим. Сергий Страгородский. По Японии. Записки миссионера М., 1998, с. 49.

[136] Ответы архим. Георгия на вопросы мирян // Исцелись верой. Светско-православная семейная всероссийская газета. Тимашевск. Окт. 2001 г.

[137] Дьяконов И.М. Архаичные мифы Востока и Запада. – М., 1990, с. 163.

[138] Собака // Еврейская энциклопедия. Т.14. М., 1991, стб. 419.

[139] «Для поддержания здоровья личности и народа весьма важны профилактические мероприятия, создание реальных условий для занятия физической культурой и спортом. В спорте естественна соревновательность. Однако не могут быть одобрены крайние степени его коммерциализации, возникновение связанного с ним культа гордыни, разрушительные для здоровья допинговые манипуляции, а тем более такие состязания, во время которых происходит намеренное нанесение тяжких увечий» (Основы социальной концепции Русской Православной Церкви, 11,3).

[140] Оригинальный текст из 2-й главы этой книги звучит так:

– Сколько лет лошадке, приятель? – полюбопытствовал мистер Пиквик, потирая нос приготовленным для расплаты шиллингом.

– Сорок два, – ответил возница, искоса поглядывая на него.

– Что? – вырвалось у мистера Пиквика, схватившего свою записную книжку.

Кэбмен повторил. Мистер Пиквик испытующе воззрился на него, но черты лица возницы были недвижны, и он немедленно занес сообщенный ему факт в записную книжку.

– А сколько времени она ходит без отдыха в упряжке? – спросил мистер Пиквик в поисках дальнейших сведений.

– Две-три недели, – был ответ.

– Недели?! – удивился мистер Пиквик и снова вытащил записную книжку.

– Она стоит в Пентонвиле, – заметил равнодушно возница, – но мы редко держим ее в конюшне, уж очень она слаба.

– Очень слаба! – повторил сбитый с толку мистер Пиквик.

– Как ее распряжешь, она и валится на землю, а в тесной упряжи да когда вожжи туго натянуты она и не может так просто свалиться; да пару отменных больших колес приладили; как тронется, они катятся на нее сзади; и она должна бежать, ничего не поделаешь!».

[141] св. Николай Японский. Запись в дневнике 1.4.1880 // Праведное житие и апостольские труды святителя Николая, архиепископа Японского по его своеручным записям. ч. 1. – Спб., 1996, с. 241.

[142] «В середине 50-х годов (19 века – А. К.) Московскую Духовную Академию посетила одна высокая особа, очевидно, царского дома, и осталась недовольна тем, что в помещении студентов было накурено табаком. Митрополит написал обращение к студентам, где старался выяснить вредные стороны табкокурения. И затем пожелал знать, что думают и как относятся к его словам ректор Академии, наместник Лавры и даже студенты… Академия очевидно осталась недовольна замечаниями и некоторое время ничего не отвечала митрополиту. Это обеспокоило его. И он через письмо начал выведывать у наместника, как принято его обращение в Академии. Митрополит старался внушить Академии, что на его письмо о табакокурении не нужно смотреть как на начальственный приказ, а как на вызов обсудить дело: «предписания нет, а писано рассуждение. И не запрещение и надзор имел я в виду, а чтобы студентам сообщены были рассуждения, которые побудили бы их самих вывести заключения» (Лебедев А. П. «Великий и в малом…». // «Великий и в малом…». Исследования по истории Русской Церкви и развития русской церковно-исторической науки. Спб., 2005, сс. 122-123).

[143] Бехтерев В. Предисловие // Краинский Н. В. Порча, кликуши и бесноватые как явления русской народной жизни. – Новгород, 1900, с. III.

[144] «Курить или не курить есть дело безразличное, по крайней мере наша и общая совесть считает это таким. Но когда некурение связывается обещанием, тогда оно вступает в нравственный порядок и становится делом совести, неисполнение которого не может не мутить ее. На что вязать ее обетом? Говорить надо: "постой, дай-ка попробую бросить, Бог даст, слажу". Встречали ли вы у старцев совет: не вязать себя обетом? Вот таких именно дел это касается» (св.Феофан Затворник. Собрание писем. вып.2. М.1898. с.240).

[145] Св. Феофан Затворник. Собрание писем. Из неопубликованного. М., 2001, сс. 452-457.

[146] св. Григорий Нисский. Против Евномия. 2,6 // Творения. Ч. 5. М., 1863, с. 379

[147] См.: Епископ Каллист Диоклийский. Руководство по исихастской молитве XIV века: “Сотница” святого Каллиста и святого Игнатия Ксанфопулов // Страницы. М., 1998. 3:1. с. 31.

[148] «Знает несчастный [сатана], что напечетленный крест Господень разрушает всю силу его; и потому кладет свою печать на правую руку человека, потому что она запечетлевает крестом все члены наши» (Преп. Ефрем Сирин. Слово 38, на пришествие Господне, на скончание мира и на пришествие антихристово // Творения. Ч. 2. Сергиев Посад, 1908, С. 254).

[149] Святитель Афанасий Великий. Житие… Антония // Творения: В 4 т. Свято-Троицкая Сергиева лавра. 1903. Т. 3. С. 238.

[150] Там же. С. 202.

[151] Там же. С. 203.

[152] Там же. С. 204.

[153] Там же. С. 204.

[154] Митрополит Мелетий. Печать антихриста в православном Предании. М., 2001, сс. 62 и 66-67.

[155] «Дух Божий хранить надо, а это – радость, мир, любовь, воздержание и прочее – в Боге и по Богу. Только это не сгорит в последнем огне, и только это будет свидетельствовать о нашем сердечном выборе, а карточки, паспорта, номера, печати – все сгорит без следа… Церковь не может уйти в подполье, ведь тогда она перестанет быть для народа, чем быть должна. А потому ждать нам с Вами решительного определения Святейшего и только так ориентировать народ. Ведь иначе мы можем впасть в грех страшный против Церкви: сами того не желая, организуем раскол… Наше крестоношение, борьба с грехом, несение болезней, сопереживание, соболезнование другим и многое другое – житие по Богу – свидетельство, что мы несем печать Божью на себе. А что такое техника, компьютеры, чье-то человеческое и даже вражье желание подчинить нас своему влиянию, своей печати? Да ничто – по сравнению с той великой печатью, которую дал нам во спасение Спаситель. Где вера наша печати нашей спасительной? Тайно от нас нам можно сделать что угодно, но это не будет иметь никакой силы и цены – врагу нужна наша душа в добровольном служении ему» (Письма архимандрита Иоанна (Крестьянкина). Псково-Печерский монастырь, 2000, сс. 293, 290-292.).

[156] «Мы должны жить не в паническом страхе перед пришествием антихриста, но в служении Христу через исполнение Его заповедей. За два тысячелетия христианства немало антихристов пришло и ушло, но Господь вчера и сегодня и во веки Тот же (Евр. 13,8). И именно во всепобеждающей любви Христовой, в Его постоянном присутствии в Церкви – основа нашей веры в конечное торжество добра над злом, жизни над смертью, Христа над антихристом» (Послание Юбилейного Архиерейского Собора Русской Православной Церкви боголюбивым пастырям, честному иночеству и всем верным чадам Русской Православной Церкви // Журнал Московской Патриархии. М., 2000, № 10, с. 7).

[157] Прот. Димитрий Дудко (напомню – это человек, прошедший советские лагеря) так отвечал недоумевающим: «Как Вы думаете насчет ИНН, насчет этого числа 666? – А что думать, пока это просто число, которое существует в природе. Вот когда скажут и потребуют его принять во имя антихриста, отказаться от Христа, тогда это будет иметь силу… Число существует в природе. Но что оно значит для нас без условий – ничего. Даже если насильно, или создадут такие условия, что надо принять, или положат печать-знак, но не скажут во имя кого, нам это ничего не будет значить. Значит только то, что мы должны быть тверды в вере. А то умно рассуждаем, а жить продолжаем по-язычески, и блудим, и пьянствуем… Воспротивиться антихристу надо не тем, что будем панически смотреть на число зверя 666, оно ничто, просто цифры, а тем, чтоб хранить верность Христу, Его заповедям» (прот. Димитрий Дудко. Чей это знак? // Русь державная. 2001, № 2).

[158] Святитель Николай Японский. Запись в дневнике от 20.10.1880 г. // Праведное житие и апостольские труды святителя Николая, архиепископа Японского, по его своеручным записям: В 2 ч. СПб., 1996. Ч.1. С. 349.

[159] цит. по: архимандрит Сергий (Страгородский). По Японии: Записки миссионера. М., 1998. с. 196.

[160] На встрече с сотрудниками Издательства Московской Патриархии 31 января 2001 г. Патриарх Алексий сказал: “Мы все время твердим антихрист, антихрист… И тем самым ведь просто призываем его!». Это – давняя боль Патриарха. Еще два года назад он сетовал: «К сожалению, “некоторые пытаются отвечать от ветра головы своея – манипулируют с графическим изображением числа 666. Сейчас, например, стало модно умножать 666 на 3 (получается 1998). Однако надо помнить, что Сам Господь сказал: “Не ваше дело знать времена и сроки”» (Интервью Патриарха Алексия журналу “Профиль”. (цит. по: Воронеж Православный. Воронеж, 1998. № 7 [15]).

[161] Свт. Иоанн Златоуст. Беседы на Первое послание к Коринфянам. 20,1 // Творения св. Иоанна Златоуста. Т. 10. Кн. 1, Спб., 1904, с. 187.

[162] свт. Феофан Затворник. Творения. Толкования посланий апостола Павла. Первое послание к коринфянам. М., 1998, с. 378.

[163] Блаж. Феофилакт, архиеп. Болгарский. Толкования на Новый Завет. Спб.,1911, С. 460.

[164] «Бог создал меня свободным и поставил выше всякого вреда; но язычник не умеет ни судить о моей философии, ни понимать щедродательности моего Владыки, а станет осуждать меня и скажет сам себе: учения христиан – басня; они удаляются идолов, избегают демонов, а от приносимого им не отказываются; велико их чревоугодие» (Свт. Иоанн Златоуст. Беседы на Первое послание к Коринфянам. 25,1 // Творения св. Иоанна Златоуста. Т.10. Кн. 1, Спб., 1904, с. 245).

[165] Жизнь и труды святого апостола Павла: Последовательный комментарий апостольских посланий, составленный по трудам епископа Феофана Затворника. СПб., 1912. С. 128-129.

[166] свт. Феофан Затворник. Творения. Толкования посланий апостола Павла. Первое послание к коринфянам. М., 1998, с. 305.

[167] Толкование преп. Ефрема Сирина: «Ибо уверен я и содержу твердо, что ни смерть, ни жизнь, ни другая тварь (т.е. порождение) или страдания, или Антихриста, не возможет нас отлучить от любви Христовой» (Преп. Ефрем Сирин. Толкование на Послание к Римлянам // Творения. Ч. 7. Сергиев Посад, 1900, с. 38)

[168] Иннэнистские издания слишком торопливо утверждают, что жить надо по своей совести (а не по послушанию церковным канонам и властям): «по учению Св. Отцов совесть есть «глас Божий» в человеке» (Введение // За Русь Святую. Информационный бюллетень по антиглобализационным проблемам. № 2. Спб., 2001, с. 8). Авва Дорофей, правда, предостерегает от такой поспешности: "Я не знаю другого падения монаху, кроме того, когда он верит своему сердцу" (авва Дорофей. Поучение пятое // Душеполезные поучения и послания. Троице-Сергиева Лавра, 1900, с. 75; "мы должны всею силою направлять себя к воле Божией и не верить своему сердцу" (Там же, с. 78); "будучи страстными, мы отнюдь не должны веровать своему сердцу, ибо кривое правило и прямое кривит» (Поучение 19. Там же, с. 188).

[169] Блаж. Феофилакт, архиеп. Болгарский. Толкования на Новый Завет. Спб.,1911, С. 445.

[170] Там же, с. 446. То же у св. Иоанна Златоуста: Свт. Иоанн Златоуст. Беседы на Первое послание к Коринфянам. 20,4 // Творения св. Иоанна Златоуста. Т. 10. Кн. 1, Спб., 1904, с. 194.

[171] «Но я не хочу, говорит апостол, чтобы вы были в общении с бесами (1 Кор. 10,20): не может быть одной и той же и спасаемых пища, и гибнущих. Должно, следовательно, от участия в этих похоронных бражничаньях устраняться – не из страха, потому что нет в них никакой тайной силы; но для охранения чистоты нашей совести, которая свята; из-за отвращения к демонам, которым те бражничанья посвящены, мы должны их гнушаться. И, кроме того, не должны мы принимать в них участия ради тех людей, которые по своему легкомыслию многое в дурную сторону перетолковывают, и совесть их, будучи немощна, оскверняется (1 Кор. 8,7). Пища не приближает нас к Богу (1 Кор. 8,8). Не то, что входит в уста, говорит Спаситель, оскверняет человека, но то, что выходит их уст, оскверняет человека (Мф. 15,11). Таким образом, употребление в пищу разного рода кушаний безразлично. Едим ли мы, говорит апостол, ничего не приобретаем, не едим ли, ничего не теряем (1 Кор, 8,8). Но непристойно в трапезе, демонам посвященной, принимать участие тем, которые удостаиваются питания Божественного» (Климент Александрийский. Педагог. М., 1996, с. 119).

[172] Там же, с. 450.

[173] Свт. Иоанн Златоуст. Беседы на Первое послание к Коринфянам. 20,2 // Творения св. Иоанна Златоуста. Т. 10. Кн. 1, Спб., 1904, сс. 190-191.

[174] Там же. С. 129.

[175] Блаж. Феофилакт, архиеп. Болгарский. Толкования на Новый Завет. Спб.,1911, с. 460.

[176] свт. Феофан Затворник. Творения. Толкования посланий апостола Павла. Первое послание к коринфянам. М., 1998, с. 307.

[177] Преп. Ефрем Сирин. Толкование на 1 Послание к Коринфянам // Творения. Ч. 7. Сергиев Посад, 1900, сс. 77-79 и 84-86.

[178] Разбор попыток некоторых ученых доказать, что Константин Великий не был христианином // Лебедев А. П. Споры об Апостольском Символе. История догматов. Исследования по истории древней Церкви. Спб., 2004, с. 273.

Впрочем, должен сказать, что я с осторожностью цитирую Лебедева. В этой же его статье я проверил две приводимые им цитаты – но в указанных им текстах не обнаружил в первоисточниках ничего похожего на то, что приписывает им Лебедев. А именно: у Евсевия в «Жизни Константина» 3,54 Лебедев читает – «Константин привел богов отжившего язычества, как пленников и разукрасил ими улицы». У Августина в «О граде Божием» 4,18 Лебедев находит сообщение о том, что на монетах Константин чеканил изображение Фортуны, на челе которой было помещено изображение креста.

[179] Голос протестантского ученого в защиту Константина Великого // Лебедев А. П. Споры об Апостольском Символе. История догматов. Исследования по истории древней Церкви. Спб., 2004, с. 289.

[180] «Апостол повелевает покупать и вкушать все, что продается на рынке (1 Кор. 10)… Если он говорит римлянам "ядущий да не осуждает не ядущаго и неядущий да не осуждает ядущего" (Рим. 14,3), то не утверждает равного значения поста и пресыщения, но говорит против тех, кои уверовав во Христа, еще иудействовали, и уверовавших из язычников увещевает, чтобы своей пищей они не соблазнили их, бывших еще слишком слабыми в вере… Ибо бывшим еще нетвердыми в вере и считавшим одни мяса чистыми, а другие нечистыми повелевается есть овощи; более же твердые в вере признавали все мяса одинаковыми» (блаж. Иероним Стридонский. Две книги против Иовиана // Творения. ч. 4. Киев, 1880, сс. 255-256).

[181] Цит. по: свт. Феофан Затворник. Творения. Толкования посланий апостола Павла. Первое послание к коринфянам. М., 1998, с. 305.

[182] Св. Киприан Карфагенский. Творения. М., 1999, сс. 223-224.

[183] Вступительное слово // Православие или смерть! Публицистический альманах. Вып. 15. Предпоследний выбор. М., 2000, с. 3.

[184] Если бы христиане, не ведая о происшедшем, приняли бы идоложертвенные яства, в этом не было бы для них греха и не было бы ничего их сквернящего. Но император (знающий христианские правила) на следующий день предал бы затеянное им огласке и использовал бы этот казус для пропаганды язычества: мол, вы все равно уже сделали нечто, несовместимое с вашей христианской верой, так что, раз вы все равно потеряли Христа, то давайте уж без церемоний! продолжайте сотрапезничать с нами… И люди, неискушенные в богословии, сочли бы это императорское передергивание правдой, подумали бы, что они и в самом деле совершили нечто ужасное и, отчаявшись, сами себя отлучили бы от Церкви и вступили в общение с язычниками… Вот ради таких «немощных» и было даровано знамение от Бога.

[185] Болотов В. В. Лекции по истории древней Церкви. Т. 4. М., 1994, с. 74. См. также т.3. сс. 310-311. Отчего-то в нынешних версиях «Житий Святых» еретик Евдоксий фигурирует как святитель, причем издательский комментарий к Житию св. Феодора поражает своей абсурдностью: «Юлиан вступил на царство в 361 году и царствовал до 363 года… Святитель Евдоксий занимал константинопольскую кафедру с 340-341 год» (Житие св. ФеодораТирона // Жития святых, изложенные по руководству свт. Димитрия Ростовского. – М., 1905, кн. 6, сс. 313-314). Ясно, что если бы Евдоксий управлял церковью в 340-341 годах, то он никак не мог бы быть участником событий, развернувшихся при императоре Юлиане двадцать лет спустя…

[186] «Если бы от принявших ИНН отходила благодать Святого Духа и они уже в дальнейшем поклонятся антихристу, то в настоящее время (лучше сказать, уже лет 20 назад) мы видели бы проповедующими и запрещающими принимать штрих-коды не некоторых благочестивых отцов и братии, а сошедших с неба пророков Еноха и Илию. Именно проповедь сошедших с неба пророков сделает, по слову преп. Ефрема Сирина, безответными на Суде всех уверовавших в антихриста», – говорит старообрядческое издание (Памятка для православного христианина о последнем времени (к вопросу об ИНН). Новосибирск, 2001, с. 6).

[187] Свт. Иоанн Златоуст. Беседы на Первое послание к Коринфянам. 25,1 // Творения св. Иоанна Златоуста. Т.10. Кн. 1, Спб., 1904, сс. 243-244.

[188] См. Успенский Ф. И. Очерки по истории византийской образованности. История крестовых походов. М., 2001, сс. 164-166.

[189] Преп. Федор Студит. Послание Платону о почитании икон. // Символ. Париж, 1987. N. 18. С. 251-252.

[190] См. Б. А. Успенский. О семиотике иконы. // Символ. № 18. Париж, 1987, сс. 180 и 213.

[191] См. Св. Феофан Затворник. Собрание писем. Из неопубликованного. М., 2001, с. 176.

[192] См. Митрополит Мелетий. Печать антихриста в православном Предании. М., 2001, Сс. 21-22.

[193] Отзыв экстраординарного профессора священника П. А. Флоренского на сочинение студента иеромонаха Варнавы (Беляева) на тему «Св. Варсонуфий Великий. Его жизнь и учение» // Богословский вестник. 1916, с. 179. Вообще отзыв Флоренского чрезвычайно интересен и в то же время отрицателен. Вот довольно типичный его отрывок: «Монашество предполагаешь „духовное окормление Старцем. На этой насущной необходимости старческаго окормления о. Варнава настаивает твердо и многократно. Что ж можно тут сказать, кромe одобрения? Но это одобрение и на о. Варнаву возлагает сугубую ответственность внимательнаго отношения к старчеству, – хотя бы в той области, которая для него сейчас доступна, – в научной. Разве не должен был о. Варнава, множество раз повторяющей слова «окормление», „окормлять", „окормляться", разве не должен он был поинтересоваться, что такое „окормление"? Однако, он ссылается тут на какую-то анонимную брошюру, в которой сообщается, между прочим, что „окормление есть такое воспитание опытным иноком инока молодого, когда старец своими наставлениями и советами как бы питает, кормит как мать маленькое дитя, и духовно растит его". Неужели ученому, монаху, специализировавшемуся в аскетике, не стыдно не знать, что „окормление" происходит не от окормить (=обкормить, перекормить, т. е. дать корму чрез меру), и вообще не имеетъ ничего общего с «кормом», а от «окормлять», т. е. быть на корме, руководить, т. е. происходить от слова „корма"? О. Варнава хотя бы из богослужебных книг (если уж отрицает обязанность для себя занятие филологией) должен бы знать, что на цековном языке окормитель означает кормчий. Орклмяю занчит управляю – kubernaw» (сс. 183-184)

[194] Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII вв. // Костомаров Н. И. Забелин И. Е. О жизни, быте и нравах русского народа. М., 1996, сс. 157-160.

[195] Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов.- М., 1995, т. 3, с. 305.

[196] Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов. – М., 1995, т. 3, с. 36.

[197] Краинский Н. В. Порча, кликуши и бесноватые как явления русской народной жизни. – Новгород, 1900, с. 163.

[198] Даль В. О поверьях, суевериях и предразсудках русского народа. – СПб., 1880, с. 5.

[199] Арнаутова Ю. А. Колдуны и святые. Антропология болезни в Средние века. Спб., 2004, сс. 51-52 и 84.

[200] Цит. по: Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов. – М., 1995, т. 3, с. 304-305.

[201] Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов. – М., 1995, т. 3, с. 304.

[202] Орлов М. Н. История сношений человека с дьяволом // Амфитеатров А. В. Дьявол. Орлов М. Н. История сношений человека с дьяволом. – М., 1992, сс. 656-657. Примеры подобных епитимий см. Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов. – М., 1995, т. 3, сс. 295-296.

[203] Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов. – М., 1995, т. 3, с. 296.

[204] По правилу митрополита Иоанна II (1080-1088) занимающихся чародейством надлежит сначала отвращать от злых дел словами и наставлениями; если же пребудут неизменными, то в отвращение зла наказать их с большей строгостью, но не убивать и не уродовать их тел, так как этого не допускает церковное учение… А в приговорной грамоте Троице-Сергиева монастыря (в 1555 г.) предписывалось изгонять из сел «волхвей и баб ворожей»; причем их можно было побить и ограбить. «Здесь рекомендуется домашняя мера против волхвов: выгнать вон, и делу конец» (Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т.1. Харьков, 1916, с. 229 и 232). «Весьма замечательно, что наши памятники епитимийного содержания совершенно не содержат указаний на колдовство в западно-европейском смысле: нет указаний на формальную связь человека с дьяволом, на контракты с ним» (Там же, с. 234).

[205] Левенстим. Суеверие в его отношении к уголовному праву. // Журнал Министерства Юстиции. 1897, № 2, с. 99.

[206] Духовный Регламент, тщанием и повелением Всепресветлейшего, Державнейшего Государя Петра Первого, Императора и Самодержца Всероссийского по соизволению и приговору Всероссийского Духовного Чина и Правительствующего Сената в царствующем Санкт-Петербурге, в лето от Рождества Христова 1721, сочиненный. – М., 1883, с. 40.

[207] Полное собрание законов Российской империи, т.10, 7450. Цит. по: Краинский Н. В. Порча, кликуши и бесноватые как явления русской народной жизни. – Новгород, 1900, с.46.

[208] Полное собрание законов, № 13497. Цит. по: Прыжов И. Г. История нищенства, казачества и кликушества на Руси. М., 1997, сс. 84-85.

[209] Цит. по: Прыжов И. Г. История нищенства, казачества и кликушества на Руси. М., 1997, с. 85.

[210] Цит. по: Краинский Н. В. Порча, кликуши и бесноватые как явления русской народной жизни. – Новгород, 1900, с. 48.

[211] См. Лавров А. С. Колдовство и религия в России 1700-1740 гг. М., 2000, с. 129.

[212] Цит. по: Краинский Н. В. Порча, кликуши и бесноватые как явления русской народной жизни. – Новгород, 1900, с. 110.

[213] См.: Краинский Н. В. Порча, кликуши и бесноватые как явления русской народной жизни. – Новгород, 1900, с.48.

[214] свят. Филарет, митроп. Московский. Мнения, отзывы и письма. М., 1998, с. 205.

[215] Дело о кликушах. Заседание уголовного департамента Санкт-Петербургской судебной палаты, 2-го мая // Церковно-общественный вестник. 1874, 12 мая. сс. 5-6 и 15 мая, сс. 6-7. В Петербурге Устюжский приговор был отменен, ибо было сочтено, что кликушество – это нервная болезнь.

[216] См: Прыжов И. Г. История нищенства, казачества и кликушества на Руси. М., 1997, сс. 90-91.

[217] Crouzel H. Origen. Sibiu 1999, p. 79. К сожалению, «Процент глубокоученых и высокоталантливых пастырей был сравнительно невелик даже и в IV веке. Некоторые пастыри того времени в странном самообольщении ничего не хотели слышать ни о каких требованиях касательно умственного развития, как скоро им сообщена благодатная сила в рукоположении, которая, по их разумению, должна была заменить естественную развитость ума, но, конечно, не заменяла» (Лебедев А. П. Духовенство древней Вселенской Церкви от времен апостольских до Х века. Спб., 1997, с. 261).

[218] Алмазов А. И. Врачевальные молитвы. К материалам и исследованиям по истории рукописного русского Требника. Одесса, 1900, сс. 98-99.

[219] Алмазов А. И. Проклятие преступника псалмами. К истории суда Божьяго в Греческой церкви. Одесса, 1912, сс. 1-3.

[220] Красножен М. [Рецензия на книгу] Алмазов А. И. Проклятие преступника псалмами. К истории суда Божьяго в Греческой церкви. Одесса, 1912 // Византийский временник. Т.20. Спб., 1913, с. 106-107.

[221] Алмазов А. И. Проклятие преступника псалмами. К истории суда Божьяго в Греческой церкви. Одесса, 1912, с. 10.

[222] Там же, сс. 11-12.

[223] "Еретические учения, не согласные с принятым нами, должно проклинать и нечестивые догматы обличать, но людей нужно всячески щадить и молиться об их спасении" (св. Иоанн Златоуст. Слово о проклятии, 4). «Доброжелательствуй (а не зложелательствуй) всякому, даже врагу твоему или врагу твоей православной веры и отечества, чтобы исполнить точно закон Христа Бога, повелевшего любить врагов, благословлять проклинающих, добро творить ненавидящим нас (Мф. 5,44). Если же пожелаешь зла и позлорадствуешь врагу – то нарушишь закон Божий, сотворишь лукавство и самосуд пред Господом, и себе причинишь вред и зло, лишишься мира сердечного и отягчишь душу грехом» (Св. Иоанн Кронштадтский. Путь к Богу. Дневниковые записи. Спб., 1998, сс. 634-635).

[224] Публикация: Алмазов А. И. Врачевальные молитвы. К материалам и исследованиям по истории рукописного русского Требника. Одесса, 1900, с. 122.

[225] Алмазов А. И. Врачевальные молитвы. К материалам и исследованиям по истории рукописного русского Требника. Одесса, 1900, с. 53.

[226] Там же, сс. 124-125.

[227] «Закрут завивается тайно из жажды мщения, из желания причинить хозяину нивы зло и сопровождается заклятием на гибель плодородия; он совершается так: злобный колдун берет на корню пучок колосьев и, загибая книзу, перевязывает их суровою ниткою или заламывает колосья и крутит (свивает) на запад = сторона, с которою соединяется понятие смерти, нечистой силы и бесплодия; в узле залома находят иногда распаренные зерна и могильную землю: и то, и другое – символы омертвения. В старинных требниках встречаются молитвы, которые следовало читать над таким очарованным местом: после установленного молитвословия священник выдергивал закрут церковным крестом и тем отстранял его зловредное влияние. Теперь для снятия закрута приглашают знахаря, который вырубает осиновый кол, расщепливает его надвое и этим орудием выдергивает зачарованные колосья; затем закрут сожигается благовещенскою свечою, а на том месте, где он стоял, знахарь вбивает в землю осиновый кол, что (по мнению поселян) причиняет колдуну нестерпимые муки» (Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов.- М., 1995, т. 3, с. 254).

[228] Алмазов А.И. Апокрифические молитвы, заклинания и заговоры. К истории византийской отреченной письменности. Одесса, 1901, с. 14.

[229] Там же, с. 15.

[230] Алмазов А.И. Апокрифические молитвы, заклинания и заговоры. К истории византийской отреченной письменности. Одесса, 1901, с. 18.

[231] Алмазов А.И. Апокрифические молитвы, заклинания и заговоры. К истории византийской отреченной письменности. Одесса, 1901, с. 18.

[232] Там же, с. 20.

[233] Требник. – СПб., 1876, ч.1, с. 232.

[234] Алмазов А.И. Апокрифические молитвы, заклинания и заговоры. К истории византийской отреченной письменности. Одесса, 1901, с. 31. Подробнее см. См.: Алмазов А. И. Святые покровители сельско-хозяйственных занятий. – Одесса, 1904; Руководство для сельских пастырей. Приложение. Библейский листок. 1904, вып.8-9. Похоже, что это апокрифическое заклинание, приписанное св. Трифону, восходит к другому апокрифу – житийному повествованию о пророке Иеремии: “На горе, на которой умер Моисей, Иеремия нашел пещеру, внес в нее кивот завета; вход в эту пещеру загородил большим камнем. И камень этот как бы запечатал Иеремия, начертав на нем своим перстом имя Божие, – при чем написание то было подобно написанию железным острием, ибо твердый камень под пишущим пальцем пророка был мягок как воск, а после отвердел по свойству своей природы… В день же всеобщего воскресения ковчег завета вынесен будет из-под запечатанного именем Божиим камня и поставлен на Сионской горе, и все святые соберутся к нему в ожидании пришествия Господа, Который избавит их от страшного врага – антихриста, ищущего их смерти” (Четии Минеи. 1 мая. Житие пророка Иеремии // Жития святых, изложенные по руководству свт. Димитрия Ростовского. – М., 1908, кн. 9, с. 33).

[235] См.: Кутузов Б. Церковная реформа XVII века, ее истинные причины и цели. – Рига, 1992, с. 36. Б. Кутузов полагает, что упоминание “имени, которого не может носит камень” заимствовано из жития свт. Сильвестра, папы Римского (Четии Минеи, 2 января), повествующего о прении этого святого с волхвом Замврием. “Волхв Замврий убил вола, прошептав ему на ухо “великое имя”, которое “ни кожа, ни хартия, ни древо, ни камень, ниже какая-либо иная вещь может имя то написанное на себе, содержати”. Когда же свт. Сильвестр, желая показать силу Исуса Христа, обратился к Нему с молитвою о том, чтобы Он воскресил этого вола, “его же Замврий призыванием бесовским сотвори мертва”, то вол немедленно ожил. Итак, имя, которое не может носит камень, есть имя бесовское? Значит, никоновы правщики, поместив это заклинание в Требнике, приписали имени бесовскому большую силу, чем имени Божию” (с. 36). Интерпретация старообрядческого апологета все же слишком тенденциозна.

„Еще же в новоизданных великих требниках в молитве под именем мученика Трифона, глаголемой на заклинание мушиц, червей, гусельниц, мышей и прочих вредящих, после слов „заклинаю вас Святою Троицею, таже вочеловечением Господним" и проч, написано сице: «еще заклинаю вас великим именем, на камени написанным и не носившим, но разседшимся аки воск от лица огня…». И таковое молитвословие богопротивно есть, показуется некоей твари кроме Божества Tpиипocтacного обожение". Такое выражение, по мнению безпоповцев, „согосподствено быти является афродите звезде" и есть манихейство» (Разбор оснований, на которых раскольники-безпоповцы утверждают свой обычай перекрещивать православных при переходе их в раскол // Христианское чтение. Спб., 1865, ч.1, с. 635).

[236] Скорее всего, заимствованных киевским митрополитом из католических источников: вспомним, что именно в Европе XVI-XVII веков сильнее всего были распространены и колдовство, и ужас перед ним, и охота на ведьм.

[237] Алмазов А. И. К истории молитв на разные случаи. Заметки и памятники. Одесса, 1896, сс. 28.

[238] Свящ. Н. Сильченков. Практическое руководство при совершении приходских треб. Воронеж, 1888; Сборник решений недоуменных вопросов из пастырской практики. Вып. 1-2, Киев, 1903; Булгаков С. В. Настольная книга для священно-церковно-служителей. Сборник сведений, касающихся преимущественно практической деятельности отечественного духовенства. М., 1913; свящ. Т. С. Тихомиров. На приходе. Священническая энциклопедия по всем сторонам пастырской деятельности с вводными статьями теоретического характера. – М., 1916, т. 2.

[239] Свящ. Т. С. Тихомиров. На приходе. Священническая энциклопедия по всем сторонам пастырской деятельности с вводными статьями теоретического характера. – М., 1916, т. 2, с. 203.

[240] См., например: Лебедев А. С. О борьбе духовной власти в бывшей епархии белгородской с суевериями // Киевская старина. – К., 1890, №1.

[241] Там же.

[242] Там же.

[243] Благовестник, или Толкование блаженного Феофилакта, архиепископа Болгарского, на Святое Евангелие. Ч. 2. Евангелие от Марка. М., 1993, с. 310.

[244] иером. Иларион (Алфеев). Письма апостола Павла. // Журнал Московской Патриархии. 1998, № 10, с. 80.

[245] Прот. Григорий Дьяченко. Полный церковнославянский словарь. – М., 1993, с. 460.

[246] Толковая Библия. Издание преемников А. П. Лопухина. – Спб., 1913, т.11, с. 592.

[247] Свт. Феофан Затворник. Толкования посланий апостола Павла. Пастырские послания. Псково-Печерский монастырь, 1995, с. 602.

[248] Свящ. Владимир Емеличев. Одержимые. Изгнание злых духов. – М., 1996, с. 98-99.

[249] Шабанова С. Тайна беременности Ларисы Клементьевой // Мегаполис-экспресс. – М., 1995, № 22, июнь.

[250] Св. Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея Евангелиста. – М., 1993, кн. 1, с. 320-321.

[251] Митр. Нестор. Моя Камчатка // Божией милостию архиерей Русской Церкви. Три жизни митрополита Нестора Камчатского. М., 2002, сс. 286 и 285.

[252] Блаж. Феофилакт, архиеп. Болгарский. Толкования на Новый Завет. Спб.,1911, т.3. с. 284.

[253] Св. Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея Евангелиста. – М., 1993, кн. 1, с. 318.

[254] Прп. Иоанн Дамаскин. О драконах и привидениях // Творения. Христологические и полемические трактаты. Слова на Богородичные праздники. – М., 1997, с. 224.

[255] Там же, с. 126.

[256] Единственный древнехристианский автор, признающий реальность магии, – это Ориген (о его отношении к магии см. главу “Магия и экзорцизмы” в книге: M. Fedou. Christianisme еt religion paiennes dans le Contre Celse d'Origene. – Paris,1988). Но и он настаивает: “Мы утверждаем со всею силою и опытно знаем, что те, кто, следуя высшему учению, служат Богу Всяческих чрез Иисуса, и живут по Его Евангелию, постоянно исполняя предписанные молитвы, не обольщаемы ни демонами, ни магией, как нам и говорит Писание: “Ангел Господень ополчается вокруг боящихся Его и избавляет их” (Пс. 33, 8) от всякого зла” (Против Цельса VI, 41).

[257] Димитрий, митрополит Ростовский и Ярославский. Об образе и подобии Божии. М., 1855, сс. 271-274: «Священник Иосиф, обличая раскольщиков о чаровавших их, приведе сотворившееся иногда от жидов в королевстве Польском дивное волшебное дело, выписаное из книги глаголемой Зерцало Короны Польския, из артикула пятаго, яко жиды некоей от жен христианских великую цену дали, дабы продала им млека христианскаго; жена же оная возвести о сем мужу своему, и по его научению продаде им млека кpaвиягo вместо человеческаго христианскаго. Жиды же с радостию то млеко прияше, напоиша некоего человекa, и идоша с ним к висильнице, на нейже злодей повешен бысть, и совершивше там своя над млеком волшебная чарования, повелеша наятому человеку, да млеко то обволхвованное ими влиет в ухо висящему злодею, и приклонит свое ухо к уху мертваго злодея. Он же егда то сотвори, вопросиша его жидове, что слышит? Тойже отвеща: рычание скотов слышу. Жиды же опечалившеся, идоша к жене оной христианстей, и лаяша ю яко обманувшую их. Потом бысть во всем королевстве Польском велий мор на скот; имел же бы той мор быти на христиан, аще бы жена оная христианская человеческого христианского млека продала им».

[258] Свт. Иоанн Златоуст. 12-я Беседа на Послание к Ефесянам, 3 (92-94). // Творения, – СПб., 1905, т. 11, кн.1, с. 108.

[259] Свт. Серапион, митр. Владимирский. Поучение // Памятники литературы Древней Руси. XIII в. – М., 1981, с. 451.

[260] Православный календарь для семейного чтения. 1997 г. – СПб., Сатис, 1996, с. 98.

[261] Житие и поучения оптинского старца Анатолия (Зерцалова). – Оптина пустынь, 1994, сс. 260-261.

[262] «Хотя жизнь наша и худа, но так как мы по благодати Божией весьма твердо держимся догматов истины, то и возвышаемся над кознями диавольскими» (св. Иоанн Златоуст. 75 беседа на Евангелие от Матфея // Творения св. Иоанна Златоуста. Т.7. ч.2. Спб., 1901, с. 758).

[263] О суевериях. – М., Сретенский монастырь, 1995, сс. 37-38.

[264] Сочинения преосвященного Тихона, епископа Воронежского и Елецкаго. – М., 1837, т. 14, сс. 121-123.

[265] Православный календарь для семейного чтения. 1997 г. – СПб., Сатис, 1996, с. 174.

[266] Св. Иоанн Златоуст. Толкование на Евангелие от Матфея. 51,517 // Творения. Т.7. Спб., 1901, С. 533.

[267] Татьяна Горичева. Взыскание погибших // Логос. – Брюссель-Москва. 1984. № 41-44, с.78.

[268] Свящ. Георгий Вахромеев. Оружие на диавола или как защититься от чародеев. М., 1998, сс. 55-56.

[269] Архим. Иоанн (Крестьянкин). Опыт построения исповеди. – Псково-Печерский монастырь, 1993, с. 107.

[270] Свящ. Георгий Вахромеев. Оружие на диавола или как защититься от чародеев. М., 1998, сс. 55-56.

[271] Книга "Духовная брань". Цит. по: Православный календарь для семейного чтения 1997 г. Спб., Сатис, 1996, с. 100. На стр. 173 в этом же календаре написано: "Народное поверие, будто колдуны портят людей, т.е. поселяют дьявола в каких им угодно людей, – нелепое и совершенно неосновательное. Не следует поэтому приписывать им какой-то особенной силы и бояться их".

[272] Житие преподобного иеросхимонаха Иллариона Оптинского. – Оптина пустынь, 1993, сс. 187-188. Аналогичный совет в книге "Духовная брань" приводится со ссылкой на о. Симеона (и так он цитируется в "Православном календаре для семейного чтения на 1997 г " – Спб., Сатис, 1996 г., с. 175).

[273] Речь здесь идет не о деяниях Вселенских Соборов, а о поместных соборах вроде Стоглава, которые были авторитетны в глазах раскольников действительно не менее, чем Евангелие, и при этом содержали в себе утверждения столь же категоричные, сколь и невежественные: “Иже кто не знаменается двемя персты, якоже и Христос, да есть проклят” (Стоглав. – М.,1863, с.131).

[274] Цит. по: Тареев М. М. Христианская философия. – М., 1917, ч. 1. Новое богословие, сс. 75-76. Первая публикация резолюции митр. Платона: Гиляров-Платонов Н.П. Собрание сочинений. Издание К. П. Победоносцева. – М., 1900, т. 2, сс. 282-283.

[275] Федотов Г. П. Святые Древней Руси. – Нью-Йорк, 1959, с. 217. Подробнее о фольклорных сюжетах и деталях в житийной литературе см.: Плюханова М. Б. Сюжеты и символы Московского Царства. – СПб., 1995.

[276] Духовный Регламент, тщанием и повелением Всепресветлейшего, Державнейшего Государя Петра Первого, Императора и Самодержца Всероссийского, по соизволению и приговору Всероссийского Духовного Чина и Правительствующего Сената в царствующем Санкт-Петербурге, в лето от Рождества Христова 1721, сочиненный. – М., 1883, с. 17.

[277] Письмо митр. Филарета к А. С. Норову от 16.10.1865 // Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно-государственным вопросам. Т.5. ч.2. М.,1888, с. 776.

[278] Донесение Синоду от 30.10.1856. // Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно-государственным вопросам. т.4. М.,1886, с. 139.

[279] архиеп. Филарет (Гумилевский). Русские святые, чтимые всею церковью или местно. Чернигов, 1861. Вып.1. Цит. по: Голубинский Е. Е. История канонизации святых в Русской Цекрвию М., 1903, с. 293.

[280] Преп. Иоанн Мосх, переводя на латынь некий анонимный греческий текст, повествующий о житии преп. Макария, сделал показательную правку: греческий оригинал говорил о том, что колдун действительно превратил женщину в лошадь, Иоанн же смягчил это утверждение, сделав акцент на том, что женщина стала казаться окружающим лошадью… СМ ЛАВСАИК с.38.

[281] Интересно, что этот эпизод отсутствует в греческом тексте Жития св. Киприана, написанном Симеоном Метафрастом (см. Симеон Метафраст. Житие и мученичество святых Киприана и Юстины // Памятники литературы византийской литературы IX-XIV веков. М., 1969). Вопрос о том, откуда, когда и как он попал в русские жития – остается открытым.

[282] Душеполезные поучения преподобного Макария Оптинского. – Оптина пустынь, 1997, сс. 249-250.

[283] Собрание писем оптинского старца иеросхимонаха Амвросия к монашествующим. – Сергиев Посад, 1909, вып. 2, с. 127.

[284] Душеполезные поучения преподобного Макария Оптинского. – Оптина пустынь, 1997, сс. 249-250.

[285] См. Алмазов А.И. Апокрифические молитвы, заклинания и заговоры. К истории византийской отреченной письменности. Одесса, 1901, с. 40.

[286] Алмазов А. И. К истории молитв на разные случаи. Заметки и памятники. Одесса, 1896, сс. 9-10.

[287] св. Иоанн Златоуст. Беседы на книгу Бытия 4,4; 15,2; 17,1; // Творения т.4. кн.1. сс. 11, 27, 121, 138.

[288] «У нас до 1771 г. существовал обычай всех умиравших неестественною смертью удавленников, утопленников, замерзших и т.д. не отпевать и не класть на кладбищах: их неотпетыми свозили на так называемые «убогие дома», которые находились вне городов и предсталвяли из себя глубокие ямы. Сложенные там тела оставались неотпетыми и незасыпанными до седьмого четверга по Пасхе. На Семик священник служил общую панихиду, а добровольно являвшиеся сюда мужчины и женщины зарывали яму с телами и вырывали новую… В патриаршей грамоте Макарьевскому Желтоводскому монастырю (1628 г.) запрещается хоронить по христиански умерших случайной или насильственной смертью – «А который человек вина упьется, или удавится или ножем зарежется, или с качелей убьется, или своею охотою купаючися утонет, тех у церкви Божией не хоронити и над ними не отпевати» (Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т.1. Харьков, 1916, с. 200; подробнее см.в книге: Зеленин Д. К. Очерки русской мифологии: умершие неестественною смертью и русалки // Зеленин Д. К. Избранные труды. М., 1995). Вот эта народная память о том, что утопленников хоронить и отпевать нельзя, вдруг проснулась осень. 2000 года – и пошли слухи о том, что моряков, погибших на подводной лодке «Курск» отпевать нельзя… В церковную печать, по счастью, эта сплетня не просочилась. Но это примера достаточно, чтобы понять – какой шок порой испытываешь, встречаясь с потаенными верованиями наших прихожан или же просто изучая «преданья старины глубокой»…

[289] В Великих Четьих Минеях в перечне грехов были такие, как «аще кто на восток помочится», «ничком спати на земли» Материалы для истории древне-русской покаянной дисциплины. Тексты и заметки // Смирнов С. Древне-русский духовник. Исследование по истории церковного быта. М.,1913, сс. 46 и 50. Притом этот же самый текст старается настолько возвысить духовенство над народом, что запрещает церковникам даже шутить даже между собою: в перечне грехов стоит – «аще кий причетник смешно речет да ся посмеют инии». А ведь, например, блаж. Августин «любил употреблять в своих проповедях анекдоты для забавы и увеселения своих слушателей» (Антоний (Вадковский), еп. Выборгский. О проповедях блаженного Августина. // Сосуд избранный. История Российских духовных школ в ранее не публиковавшихся трудах, письмах деятелей Русской Православной Церкви, а также в секретных документах руководителей советского государства. 1888-1932. Сост. М. Склярова. – Спб., 1994. с. 48). Рассказ о том, как преп. Антоний Великий шутил со своими монахами известен всем…

[290] См.: Старец Варсонофий Оптинский. Келейные записки. 1892-1896 гг. – М., 1991, с. 22.

[291] “Эти два молоканца смеялись, что их дело совершилось. После этого в вашей семье началась смута. Они положили вам под порог спичечную коробку с иголками” (Ильинская А. Тайна старца Феодосия. Сказание о житии и чудесах “иерусалимского батюшки” – преподобного Феодосия Кавказского. – М., Паломник, 1997, с. 49).

[292] Падшим духам не могут быть под силу чудеса, творимые Богом в Церкви. Только Божие Слово смогло стать плотью. Только Божий Дух может переступать грань между духом и материей и исполнять Собою богозданную тварь. У бесов нет такой власти над Богосозданным веществом. И потому Божие всесилие не надо приписывать демонам. О православном понимании чудесной и чудотворной связи Богосозданной материи и ее благодатной освященности Творцом см. в статье “Православие и протестантизм: спор о матери и энергии” в моей книге “Наследие Христа” (М., 1997).

[293] “Эти два молоканца смеялись, что их дело совершилось. После этого в вашей семье началась смута. Они положили вам под порог спичечную коробку с иголками” (Ильинская А. Тайна старца Феодосия. Сказание о житии и чудесах “иерусалимского батюшки” – преподобного Феодосия Кавказского. – М., Паломник, 1997, с. 49).

[294] “Печать же его на челе и на правой руке, вероятно, имеет написание “отрекаюсь”. Таково будет надписание и печать во времена этого ненавистника добра – та печать, которая будет гласит: “Отрекаюсь от Творца неба и земли; отрекаюсь от крещения; отрекаюсь от служения моего Богу и присоединяюсь к тебе и в тебя верую” (Свт. Ипполит Римский. Слово о кончине мира и об антихристе и о втором пришествии Господа нашего Иисуса Христа, 28 и 29 // Творения. – Троице-Сергиева Лавра, 1997, ч. 2, с. 75).

[295] “Если печать будет даваться с понуждением к открытому и явному отречению от Христа, тогда многие не примут ее. Если же открыто и явно не будут принуждаемы отречься от своей веры, тогда весь мир легко примет ее” (Коснулся ли вас номер? // Голос совести. Март 1994. Приложение к газете “Донской казак”. Ответственный за выпуск настоятель Свято-Никольского храма станицы Еланской отец Валерий). Это перепечатка из греческой раскольнической газетки “Ортодоксос типос” от 13 июня 1986 г. Но если я не собираюсь отрекаться от Христа, и меня к этому не провоцируют, то какое же религиозное значение имеет обычная процедура покупки?

[296] Радонеж. Православное обозрение. 2000. № 9-10.

[297] “А страшного для нас ничего нет, кроме одного – убояться чего-либо паче Бога” (Свт. Григорий Богослов. Творения. – Троице-Сергиева лавра, 1994, т. 1, с. 248). “Подчинять страху душу, которая соделалась выше всего этого, свойственно нечистым правилам”, – говорил свт. Иоанн Златоуст при истолковании призыва ап. Павла “отвращаться от бабьих басен” (Беседы на Первое послание к Тимофею, 12, 2).

[298] Дурасов Г. П. Богом данная. – СПб., 1995, с. 59.

[299] Там же, с. 115.

[300] Там же, с. 98.

[301] Там же, с. 115.

[302] “Пояски” с 90-м псалмом есть очевидная реплика с иудейских филактериев – “предохранилищ” с выписками из Писания. А что о них говорит собственно церковное предание – см. в 36-м правиле Лаодикийского собора. Многочисленные примеры того, как различные молитвы предлагалось не просто произносить, но и налагать на тело больного приведены в книге А. И. Алмазовова А. И. “Врачевальные молитвы. К материалам и исследованиям по истории рукописного русского Требника” (Одесса, 1900).

[303] Бехтерев В. М. Предисловие // Краинский Н. В. Порча, кликуши и бесноватые как явления русской народной жизни. – Новгород, 1900, с.IV.

[304] “Одну женщину часто насиловал блудный бес. Он делал это с ней и дома, и в траспорте, и на улице” (Свящ. Владимир Емеличев. Одержимые. Изгнание злых духов. – М., 1996, с. 133)

[305] св. Василий Великий. Творения. ч.1. Спб., 1911, с. 425. См. также: Козлов И. О «косматых» по Иерониму // Миссионерское обозрение. Спб., 1910, № 5, с. 841.

[306] “Новгородские летописи говорят о сожжении 4 волхвов в 1227 г., псковские – 12 “вещих женок” в 1410 г. Сжигали волхвов до XVII в., а ворожей закапывали в землю по грудь” (Управителев А. Ф. Тайноведение и христианство // Философские науки. – М., 1991, №5, с. 84). И традиция эта не была заимствована с Запада. Она пришла из православной Византии. Так, по свидетельству принцессы Анны Комниной, в 1111 г. богомильского ересиарха Василия “все члены священного синода и сам занимавший тогда патриарший престол Николай приговорили к сожжению. С ними был согласен и самодержец… Так как о Василии распространялись всевозможные слухи и басни, то палачи опасались, как бы покровительствующие Василию бесы с Божьего дозволения не совершили какого-нибудь необычного чуда. Они боялись, что этот негодяй, выйдя невредимым из огня, явится в многолюдное место и в результате произойдет новый обман, еще хуже предыдущего… Палачи подняли Василия и бросили его в середину костра. Пламя целиком сожрало нечестивца… Стоявший кругом народ с нетерпением ждал и требовал, чтобы бросили в огонь и всех остальных причастных к гибельной ереси Василия” (Анна Комнина. Алексиада. – СПб., 1996, сс. 423-425).

[307] “Нельзя же православному христианину отрицать того факта, что Христос в Евангелии неоднократно говорил Своим ученикам: «Вас будут гнать за имя Мое», но ни разу не сказал: «Вы будете гнать других во имя Мое» (В. С. Соловьев. Письмо Императору Николаю Второму // Логос. – Брюссель-Мюнхен-Москва, 1995, №. 50, с. 342). “Бог не требует ни крови, ни гонений за веру: мечом не доказывают истины. Бог слова покоряет словом” (Хомяков А. С. Несколько слов о философическом письме // Сочинения. – М., 1994, т. 2, с. 455).

[308] Флоренский П. О суеверии // Философские науки, 1991, №5, с. 107.

Содержание

диакон Андрей Кураев Почему православные такие «упертые»?

ПОЛЕМИЧНОСТЬ ПРАВОСЛАВИЯ

БЕСЕДА О КОНСЕРВАТИЗМЕ

ОРТОДОКСИЯ КАК ЕЖЕДНЕВНЫЙ ВЫБОР (О Г. К. Честертоне)

КАК ОТНОСИТЬСЯ К КАТОЛИКАМ?

О колдунах, которые хотят быть в законе [107]

О ЧУДЕСАХ И СУЕВЕРИЯХ, О ГРЕХАХ И ПРАЗДНИКАХ

ВРЕДЯТ ЛИ ХРИСТИАНИНУ «ПОДБРОШЕННЫЕ» НЕЧИСТОТЫ?

ПОЧЕМУ ХРИСТИАНЕ НЕ БОЯТСЯ ПОРЧИ