Annotation

«Письма к Малькольму», изданные уже после смерти, в 1964 году, — это произведение в основном о молитве. Простой и живой язык, вообще свойственный К. Льюису, делает сложные для понимания темы доступными и интересными для самого широкого круга читателей.

- Клайв Льюис. Письма к Малькольму.

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- IX

- X

- XI

- XII

- XIII

- XIV

- XV

- XVI

- XVII

- XVIII

- XIX

- XX

- XXI

- XXII

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

Клайв Льюис. Письма к Малькольму.

КЛАЙВ СТЕЙПЛЗ ЛЬЮИС

ПИСЬМА К МАЛЬКОЛЬМУ

I

Мне по душе твоя мысль: лучше, как прежде, переписываться на какую–то тему. В последнее время этого очень не хватало. То ли дело раньше, в студенческие годы, когда мы без конца слали друг другу письма о «Республике», классических размерах и тогда еще «новой» психологии! Ничто не сближает лучше разногласий.

Ты хочешь говорить о молитве. Я часто о ней думаю — о личной, конечно, не общинной. От разговоров об общинной меня уволь. На свете нет предмета, если не считать спорт, о котором я могу сказать меньше, чем о литургике.

Раз мы миряне, наше дело, по–моему, — принимать, что дают, и стараться получше использовать. Наверное, это было бы легче, если бы нам всегда и всюду давали одно и то же.

Судя по всему, однако, почти никто из англиканских клириков так не считает. По–видимому, они думают увлечь людей в церковь, меняя службу: укорачивая ее, или удлиняя, или просто меняя в храме освещение. Очевидно, новый и энергичный викарий способен воодушевить своими реформами часть паствы. Но это — меньшинство. Остальные либо бросят ходить на службу, либо будут терпеть.

Я бы не сказал, что виной тому твердолобость. Для консерватизма есть веская причина: новшество как таковое нужно лишь для развлечения, а они ходят в церковь не развлекаться. Для них служба — средство причаститься, покаяться, восхвалить Бога. Все это делать легче, когда о самой службе не думаешь, ибо хорошо с ней знаком. Как в танцах: пока считаешь шаги, ты еще не танцуешь, а только учишься танцевать. Как с обувью: хороших туфель не чувствуешь. Как с чтением: при нормальном чтении не думаешь об освещении, шрифте и орфографии. На литургии нужно думать о Боге, а не об обрядах.

Новшество этому мешает. Внимание сосредотачивается на службе, а думать о богослужении и служить Богу — не одно и то же. О Граале важно было спросить, для чего он служит. «Неразумно служенье Богу ставить выше Бога» [1].

Может получиться еще хуже. Внимание может переключиться даже не на службу, а на священника. Ведь как ни старайся, все время будешь думать, что он делает. Куда уж тут молиться! Пожалуй, можно понять человека, сказавшего: «Жаль, что они забыли, — Петру поручили пасти овец, а не ставить опыты на крысах, и даже не обучать дрессированных собачек новым фокусам».

Я прошу лишь постоянства и единообразия. Я привыкну почти ко всякой службе, только бы ее не меняли. Если каждый из моментов литургии будут менять, не успею я к нему приспособиться, ничего хорошего у меня не выйдет. Вы мне не даете возможности закрепить привычку, habito dell'arte.

Может, конечно, статься, что некоторые вариации, которые мне кажутся делом вкуса, связаны с важными доктринальными различиями. Но ведь не все? Иначе — раз на практике так много вариаций — нельзя говорить о самом существовании Англиканской Церкви. В любом случае литургическая путаница — проблема не одних англикан. Я слышал, на нее сетуют и католики.

Это возвращает меня к тому, с чего я начал. Дело нас, мирян, остается терпеть и приспосабливаться. Страстное желание иметь один вид службы будем считать просто искушением. Фанатичные общины просто отвратительны. По–моему, их лучше сторониться. Пастыри расходятся «каждый на свою дорогу» [2] и исчезают из виду. Если овцы собьются в кучку, будут терпеливо стоять и блеять — как знать, не вернут ли они однажды своих пастырей? (Разве не выигрывали порой англичане битвы благодаря солдатам и вопреки генералам?)

Другое дело — текст службы. Если есть литургия на родном языке, она должна меняться, иначе какой же это родной язык? Мечтать о «неподвластном времени английском» — полная нелепица. Любой живой язык подвластен времени. С таким же успехом можно пожелать неподвижную реку.

Думаю, необходимым переменам лучше происходить постепенно и (для большинства людей) незаметно: здесь немного и там немного, по одному слову в столетие, как меняют орфографию в переизданиях Шекспира. В нынешних условиях нам надо примириться с каким–нибудь новым Служебником [3].

Славно, что не от нас ждут советов. Что бы ты им предложил? Сам я отважусь на более чем бесполезное предупреждение: берегитесь, можно разбить яйца, так и не приготовив омлет.

Сейчас литургия — одно из немногого, что объединяет нашу расколотую Церковь. Новшества должны быть очень полезны, чтобы на них идти. Как ты представляешь себе новый Служебник, который не приведет к очередному расколу?

Большинство сторонников реформ, видимо, хотят убить двух зайцев: модернизировать язык, сделав его понятным, и исправить богословские неточности. Следует ли обе эти столь болезненные и опасные операции проводить одновременно? Выживет ли пациент?

Какие доктрины из тех, что собираются воплотить в новом Служебнике, не вызывают разногласий? И долго ли продлится согласие? Вопрос не праздный: я на днях вычитал у одного автора пожелание исключить из старого Служебника все несовместимое с классическим фрейдизмом.

Кому мы угодим реформой языка? Один мой знакомый сельский пастор спросил своего чтеца, как тот понимает слово «нелицеприятно» во фразе «верно и нелицеприятно отправлять правосудие».

Чтец ответил: «Это значит — ни одну из двух сторон не выделять». «А если бы стояло беспристрастно?» — поинтересовался пастор. «Не знаю. Никогда такого не слышал», — сказал тот. Как видишь, здесь поменяли слово, чтобы стало понятнее. Вышло наоборот. Образованные люди и так понимают, о чем речь, необразованные люди не знают, что значит «беспристрастный». Лучше лишь некоторой средней части прихода, часто даже не большинству. Будем надеяться, что обновители сперва обстоятельно изучат народную речь: какова она на самом деле, а не какой ее a priori считаем мы. Многие ли богословы знают, что когда необразованные люди говорят «безличный», то подчас имеют в виду «бестелесный»? Сам я это обнаружил случайно.

Как быть с выражениями устаревшими, но понятными? Видимо, люди смотрят на архаизмы совершенно по–разному. Одних они раздражают — сказанное кажется ненастоящим. Другим, и необязательно более культурным, очень помогают молиться. Обоим сразу не угодишь.

Я знаю, что без перемен не обойтись. Но подходящий ли сейчас для них момент? Мне приходят на ум два признака «подходящего момента». Во–первых, наше единство, когда не торжествующая партия, а Церковь могла бы высказаться совместно. Во–вторых, в Церкви должен появиться человек с особым литературным талантом, без которого хорошую молитву не составишь. Если прозу предстоит постоянно читать вслух, она должна быть не просто очень хорошей, но очень хорошей в особом смысле. У Кранмера [4] могут быть богословские недочеты, но он прекрасный стилист — лучше и нынешних, и прежних. Ни одного из этих двух признаков я сейчас не вижу.

Хотя всем нам хочется что–то исправить. Даже я обрадуюсь, если слова «так да светит свет ваш пред людьми» уберут из песнопения при сборе пожертвований. В этом контексте оно выглядит как призыв творить милостыню напоказ.

Я еще хотел ответить тебе по поводу писем Розы Маколей [5]. Но это подождет до следующей недели.

II

Не возьму в толк, почему ты считаешь, что в последнем письме я говорю «все больше о людях» и банальном назидании. Из чего ты это заключил? Да, немало современных богословов назовет мои взгляды на таинства «магическими». На самом же деле, чем больше ты веришь в сверхъестественность происходящего, тем меньше значения придаешь облачению, жестам и позам священника. А священник не только поучает людей, он и славит Бога. Но зачем мешать при этом остальным? Тем более, пасторские причуды могут отчасти объясняться «клерикальным честолюбием» (это выражение я взял у клирика). Очень хорошие слова обращены к священнику в «Подражании Христу»: «Пекись не о собственном благочестии, а о назидании пастве». Забыл, как это будет по–латыни.

Теперь о «Письмах» Розы Маколей. Меня самого поразило ее стремление отыскивать все новые и новые молитвы. Пусть бы она, прирожденный коллекционер, собирала их просто как objets d'art [6]. Но она, видимо, задумала ими пользоваться, ибо ей необходимы молитвы «готовые», составленные кем–то другим.

Меня это поразило, но, в отличие от тебя, скорее — приятно. Во–первых, мне посчастливилось с ней познакомиться. Не обманывайся на ее счет, она очень хороший и тонкий человек. Во–вторых, я тебе уже не раз говорил, что ты очень нетерпим, Малькольм. В Церкви, как и в мире, есть самые разные люди. Пожалуй, с Церковью это даже вернее. Благодать делает природу совершенной, а значит, она должна открывать нас всей полноте многообразия, которую замыслил Бог, когда творил мир, — небеса богаче ада. «Овчарня одна», но пруд не обязательно один. Садовые розы и нарциссы не больше похожи друг на друга, чем дикие розы и нарциссы. Однажды я был на греческой литургии. Больше всего мне там понравилось, что у них, по–видимому, нет правил для прихожан. Одни стояли во весь рост, другие на коленях, третьи сидели, четвертые ходили по храму, а один вообще ползал по полу, словно гусеница. Замечательно, что никто совсем не следил за поведением соседей. Как бы мне хотелось, чтобы мы, англикане, поступали так же! Есть люди, которым очень мешает, что человек на соседней скамье крестится или не крестится. Им не то чтобы осуждать его — даже и присматриваться не следует. «Кто ты, осуждающий чужого раба?»

Поэтому я не сомневаюсь, что метод Розы Маколей хорош для нее самой, хотя нам и не подходит.

И все–таки… Теперь я скажу: как знать? Обратившись, я долгие годы не молился по готовым текстам, кроме «Отче наш». Собственно, я пытался обходиться вообще без слов, не выражать ими мысли. Даже молясь за других, я по возможности не называл имена, а представлял себе людей. Наверное, молитва без слов (если она получается) и вправду лучшая, но сейчас я вижу, что, стремясь сделать ее для себя хлебом насущным, переоценивал свои умственные и духовные силы. Чтобы она ладилась, нужно быть «в отличной форме». Иначе мысленные усилия станут обычными фантазиями, а поддельные чувства жалки. Когда приходит золотой миг и Господь действительно дает возможность молиться без слов, лишь глупец отвергнет этот дар. Но Он позволяет это не каждый день (по крайней мере, мне). Моя ошибка была в том, что Паскаль, кажется, назвал «заблуждением стоицизма»: мы воображаем, будто всегда способны на то, на что способны лишь иногда.

Поэтому для меня менее важно, чем для тебя, как молиться: готовыми словами или своими — они все равно вторичны, как якорь или движение дирижерской палочки (не сама музыка). Они направляют в нужное русло хвалу, покаяние или просьбу, которым иначе свойственно превращаться в широкие и мелкие лужи. Какая разница, кто первым составил молитву? Если мы, то через неизбежное повторение слова скоро выльются в правило. Если кто–то другой, мы будем понимать молитву по–своему.

Взгляды меняются и, думаю, меняться должны. Сейчас я делаю упор на «собственные слова», но немножко вставляю и готовые тексты.

Раз я пишу тебе, нет нужды говорить, как важна основа молитвы, которую придумываешь сам. На посвящении Храма Соломон сказал, что каждый молящийся знает «бедствие в сердце своем» [7]. Но ему ведома и радость в сердце. Нет человека, одинакового со мной, и нет ситуации, одинаковой с моей. К тому же и я, и ситуация все время меняются. Готовый текст не больше поможет общению с Богом, чем общению с тобой.

Все это очевидно. Возможно, сложнее будет убедить тебя в том, что полезна и толика уже готовых текстов — для меня, конечно. Общеобязательных правил я не составляю.

Во–первых, так я не теряю связь со «здравым учением» [8]. Когда человек предоставлен самому себе, ему легко соскользнуть с «веры однажды переданной» [9] к химере под названием «моя религия».

Во–вторых, «готовые» тексты напоминают мне, «о чем надо просить», особенно — когда молишься за других. Кризисы как телеграфные столбы: чем ближе столб, тем больше он кажется. Разве нет опасности того, что наши серьезные, постоянные, объективные (а часто и более важные) нужды будут вытеснены? Кстати, и этого следует остерегаться в новом Служебнике. «Текущие проблемы» могут потребовать к себе недолжного внимания. Чем «современнее» книга, тем быстрее она устаревает.

Наконец, так появляется какая–то обрядовость. По–твоему, именно это нам и не нужно. По–моему, она часть необходимого. Хотя я понимаю тебя, когда ты говоришь, что молиться по готовым текстам — нее равно что ухаживать за собственной женой по Петрарке или Донну. Сравнение, впрочем, не годится — Бетти любит литературу, и тебе без них не обойтись.

Между человеком и Богом устанавливается такая сокровенная и тесная связь, какая невозможна между двумя людьми. Но между обеими сторонами — и бóльшая дистанция. Мы сообщаемся не с «Полностью Иным» (это бессмысленно), но с «Невообразимо и Нестерпимо Иным». Мы должны (я надеюсь, иногда это получается) одновременно сознавать и теснейшую близость, и бесконечное расстояние. У тебя же все выходит чересчур уютно и панибратски. «Я пал к ногам Его, как мертвый» [10] — в твоих эротических ассоциациях этого нет.

Я вырос среди низкоцерковников [11]. Думаю, они чувствуют себя на Сионе слишком по–свойски. По рассказам, мой дедушка говаривал, что предвкушает интереснейшие беседы в раю с апостолом Павлом. Ни дать ни взять, два клирика за чашкой чая в клубе! Видимо, ему и в голову не приходило, что встреча с Павлом может сокрушить и доброго христианского пастора. Когда Данте увидел на небесах апостолов Христа, они ошеломили его, как горы. Против молитв к святым можно возразить многое, но во всяком случае святые напоминают нам о том, что в сравнении с ними мы очень малы. Насколько же меньше мы перед их Господом!

Немного традиционных и готовых молитв помогают мне выправить, скажем так, самонадеянность. Они дают жизнь одной из сторон этого парадокса. Но парадокс многогранен. Лучше не благоговеть совсем, чем иметь благоговение, отрицающее близость.

III

Скажите на милость, неужели и ты? Стоило мне возразить против сравнения молитвы с ухаживанием за собственной женой, как ты принимаешься ворошить старый вздор о «святости» секса, читая мне мораль, словно манихею. Я знаю, в наши дни одного упоминания о сексе бывает достаточно, чтобы завести публику, но я надеялся, что ты не из их числа. Разве я не ясно объяснил, что не согласен с твоим сравнением только из–за его беспечной самонадеянности?

Я не возражаю против «секса» и не защищаю его. Сам по себе он не более нравственен или безнравственен, чем питание или земное притяжение. Другое дело — сексуальное поведение людей. Как и в экономике, политике, земледелии, семье, люди иногда ведут себя здесь хорошо, а иногда плохо. И сексуальные отношения, если они законны (то есть согласуются с верой и любовью), подобно другим чисто природным вещам («едим мы или пьем», как говорит апостол), могут осуществляться во славу Божию и тогда быть священными. Опять–таки иногда это происходит, иногда нет. Может быть, именно это и пытался объяснить бедный епископ Вуличский [12]. В любом случае, что тут прибавить? Давай не отвлекаться: люди передовых взглядов умудрились сделать эту тему жутко нудной — никогда бы не подумал, что такое возможно. Бедная Афродита! Они почти стерли у нее с лица гомеровский смех.

Наверное, я и сам зря отвлекся, упомянув о молитвах к святым. Я вовсе не собирался об этом спорить. В их защиту есть такой богословский довод: если можно просить о молитве живых, почему нельзя просить умерших? Но есть и серьезная опасность. Нередко глупо уподобляют Небеса земному суду, где оборотистые просители пускают в ход нужные связи, отыскивают лучшие «каналы» и примыкают к наиболее влиятельным группировкам. Сам я этого не делаю и делать не собираюсь, но кто я такой, чтобы судить других? Надеюсь лишь, что в англиканской церкви не вздумают никого канонизировать. Можно ли вообразить лучший рассадник новых разделений между нами?

Утешает одно: в то время как среди христиан нет единодушия в вопросе о разумности и даже правомерности молитв к святым, молиться вместе с ними нам разрешено — «со ангелами и архангелами и всеми небесными силами». Поверишь ли, только недавно я включил эти слова в свои молитвы, украсив ими, как гирляндой, «да святится имя Твое». Это, кстати, иллюстрация к тому, что я говорил на прошлой неделе о «готовых» молитвах. Все они напоминают одну. Я понял, что это добавление очень важно. Никто и никогда его не отрицал (теоретически). Но совсем другое дело осознать это в нужный момент и пожелать, чтобы твое слабое чириканье соединилось с голосом великих святых и (мы надеемся) дорогих нам усопших. Они могут заглушить дурное и подчеркнуть хорошее, даже если хорошего почти нет.

Ты скажешь, что между общением святых в моем понимании и настоящей молитвой к святым мало разницы. Тем лучше, если так. Мне подчас ясно видится воссоединение, захлестнувшее нас гигантской нежданной волной, — быть может, в миг, когда официальные представители еще будут считать его невозможным. Споры обычно нас разделяют, дела порой соединяют.

Говоря о молитве без слов, я совсем не имел в виду что либо столь же возвышенное, как «молитва тишины» у мистиков [13]. И в слова о необходимости быть «в отличной форме» вкладывал не только духовный смысл. Состояние тела тоже важно: по–моему, можно находиться в состоянии благодати и очень хотеть спать.

Кстати, я полностью с тобой согласен — ни один нормальный человек, у которого есть возможность планировать день, не отложит основные молитвы до того часа, когда пора ложиться, часа явно худшего для всего, что требует сосредоточенности. Беда в том, что у тысяч людей, к сожалению, этой возможности нет. Даже нам, счастливцам, это не всегда удается. Если день сильно загружен, я стараюсь выкроить для молитвы любые время и место — пусть очень неподходящие, — только бы не отодвигать ее напоследок. Если предстоит поездка (а в конце ее, скажем, неприятная встреча), я скорее помолюсь в переполненном поезде, чем стану дожидаться полуночи, когда ты добираешься до своего номера с пересохшим горлом, головной болью и путающимися мыслями. В менее занятые дни годятся скамейка в парке или небольшая улочка, где можно прохаживаться взад–вперед.

Один человек, которому я все это объяснял, спросил: «А почему бы вам не заходить в церковь?» Отчасти потому, что девять месяцев из двенадцати там замерзаешь от холода. Кроме того, мне не везет на церкви. Не успею я войти и собраться с мыслями, как что–то происходит. Или начинают играть на органе. Или вдруг появляется благочестивая дама в калошах, с шваброй, ведром и щеткой и начинает возиться с цветами в вазах или выбивать пыль из подушек, на которые становятся коленями. Конечно, спаси ее Господь, «труд — это молитва», ее молитва делом может стоить десяти моих обычных. Но мне–то от этого не легче.

При молитве в незнакомом месте и в непривычное время на колени, конечно, не встанешь. Думаю, это плохо, ведь в молитве должны участвовать как душа, так и, слава ему, тело. Мое тело не раз меня ставило в затруднительное положение, но сам я ставил его в такое положение еще чаще. С послушным воображением желания не создавали бы столько проблем. Хорошо, что это не так, — если бы не тело, нам никогда бы не постичь все величие Божией славы, которую мы воспринимаем через чувства. Ведь животным это неведомо, а ангел, наверное, чистый разум. Они понимают цвет и вкус лучше наших прославленных ученых, но есть ли у них сетчатка и нёбо? Мне кажется, что красота природы — тайна, которую Бог открыл только нам. Возможно, это было одной из причин, по которым мы сотворены и по которой так важно учение о воскресении тела.

Но я опять отвлекся. Может быть, мешает неснятое обвинение в манихействе. Становиться на колени, конечно, хорошо, но есть вещи поважнее. Лучше молиться сосредоточенным сидя, чем полусонным на коленях. После остеопороза я вообще почти нигде не могу встать на колени.

От одного пастора я как–то услышал, что прекрасное место для молитвы — вагонное купе (если ты в нем один). «Внимание рассеивается настолько, насколько нужно». Когда я попросил его объяснить, он ответил, что немного внешних помех желательно, ибо полная тишина и уединение открывают человека для помех внутренних. Про себя я бы так не сказал, но представить себе это вполне могу.

Сына Джонсов зовут Сирил. Хотя не знаю почему, молясь за других, ты обязательно хочешь звать их не по фамилии, а по имени. Я уверен, что фамилии Богу тоже известны. Многие люди попадают в мои молитвы только как «старик из Кру», «эта официантка» или даже «тот человек». Их имена можно позабыть или не знать вообще, но все же помнить, как они нуждаются в том, чтобы за них молились.

На следующей неделе написать не получится. В самом разгаре будут экзамены.

IV

Ты упоминаешь две сложности. Мне кажется, верующим обычно мешает только одна из них. О другой, насколько я могу судить из собственного опыта, как правило, упоминают противники христианства.

Если они знают Библию, идеальная мишень для нападок — фраза из Послания к Филиппийцам: «Открывайте свои желания пред Богом». Я хочу сказать, что призыв «открывать желания» вроде бы нелеп. В этом нас и обвиняют. По нашим словам. Бог, в которого мы верим, всеведущ. Несмотря на это, почти всю молитву мы что–то Ему сообщаем. А ведь Господь наш заповедал нам не забывать в молитве о всеведении: «Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом».

Это главное, что можно возразить против одной очень глупой молитвы. Я слышал, как один человек молится о болящем: он составил диагноз, за диагнозом — совет Богу о том, что делать с пациентом. Некоторые известные мне молитвы о мире имели тот же недостаток: они изобиловали указаниями, как его достичь.

Но даже если так не поступать, у неверующего все равно остаются возражения. Каясь Богу в своих грехах, мы, несомненно, рассказываем Ему то, что Он знает куда лучше нашего. Так же дело обстоит и с просьбой. Если она не исключает прямо веру в то, что Бог знает наши нужды, она как будто испрашивает Его внимания. Это очень хорошо видно в некоторых традиционных формулировках: «Услышь нас, Господи», «приклони ухо Твое ко мне». Словно нужно Ему о себе напоминать, причем часто! Но, согласно нашей вере, в Высшем Разуме нет большего или меньшего внимания, — а следовательно, и невнимания, даже какой–то забывчивости. Я полагаю, что лишь одно внимание Божие дает мне (и всему остальному) жизнь.

Что же мы в таком случае делаем? От ответа на этот вопрос зависит почти все.

Господь нас знает в совершенстве, а значит, всех одинаково. Нравится нам это или нет — такова наша судьба. Меняться может не само знание, а его свойство. В одной философской школе говорят, что «свобода — это осознанная необходимость». Не важно, правы ли они, я беру эту мысль только для аналогии. Просто быть познанными Богом — значит относиться к категории вещей. Мы такие же объекты божественного знания, как червяки, капуста и туманности. Но когда мы реально осознаем это и всей волей стремимся быть познанными, то рассматриваем себя по отношению к Богу уже не как вещь, а как личность. Мы раскрылись, Богу ничто не мешает нас видеть, перемена происходит в нас самих. Пассивность сменяется активностью. Вместо того чтобы просто быть познанными, мы сами открываем себя.

У нас нет гарантий. Такие личные отношения с Богом могут оказаться самообманом и самонадеянностью. Но нас учат, что сам Бог к этому побуждает, ибо мы Святым Духом взываем: «Отче!» Раскрываясь, исповедуясь, «открывая желания», мы, возвышаясь, становимся для Него личностью. Л Он, нисходя, становится Личностью для нас.

Хотя лучше не говорить «становится»: в Нем нет становления. Он открывает Себя как Личность или открывает в Себе то, что Личность. Ибо (страшно вымолвить! Пиши я книгу, мне бы не обойтись без массы оговорок и перестраховок) Бог — для человека отчасти такой, какой человек для Бога. Дверь, открывающаяся в Боге, — та самая, в которую Он стучится. (По крайней мере, я так думаю.) Он больше, чем личность. Личность в Нем встречает тех, кто может радостно ее принять или хотя бы лицезреть. Он говорит «Я», когда мы говорим Ему «Ты». (Как хорошо об этом написано у Бубера!) [14].

Конечно, слово «встречает» — антропоморфизм: получается, что я и Бог можем находиться лицом к лицу на равных. На самом деле Он и надо мной, и во мне, и подо мной, и повсюду вокруг меня. Значит, без метафизических и богословских абстракций не обойтись. Но нечего думать, что если антропоморфные образы — уступка нашей слабости, то уж абстракции — чистая правда. И то и другое уступки: они друг друга дополняют, а по одиночке могут увести в сторону. Абстракция окажется роковой, если только не быть осторожным: «И это, и это, и это — не Ты». Она может сделать безжизненной Жизнь жизней и безличной Любовь Любви. Безыскусственные образы в основном вредны, пока мешают уверовать. Верующим не вредят даже самые примитивные образы. Чья душа погибла из–за веры в то, что у Бога–Отца и впрямь есть борода?

Для людей религиозных, мне кажется, проблема в другом. Второй твой вопрос, если помнишь, такой: насколько важными должны быть желания и нужды, чтобы прилично было приносить их Богу? Как я понимаю, «прилично» значит «не стыдно» или «не глупо», а то и все вместе.

Немного поразмыслив, я решил, что на самом деле вопроса здесь целых два.

1) Насколько важной должна быть цель, чтобы сильное стремление к ней не было грехом или глупостью? Речь идет, как писали в старых книгах, о «расположении духа».

2) Допустим, наша проблема как раз такая. Всегда ли прилично о ней молиться Богу?

Теоретический ответ на первый вопрос нам всем известен. Стремиться надо к тому, что св. Августин, если не ошибаюсь, назвал «упорядоченностью чувств» [15]. Сначала следует заботиться о самом важном, потом о менее важном и совсем не волноваться о том, что либо не вполне хорошо, либо не имеет отношения к добру.

Но нам хочется знать не как молиться, если ты совершенен, а как молиться, если ты такой, какой есть. Если я верно думаю о молитве как о «раскрытии», на этот вопрос мы уже ответили. Бесполезно с ложной искренностью просить Бога об а, когда все мысли поглощены стремлением к б. Мы должны приносить Ему то, что в нас есть, а не то, чему в нас следовало бы быть.

Когда говоришь с близким другом, нехорошо думать о посторонних вещах. Хотя он только человек, он быстро все поймет. Года два назад ты приехал меня навестить. У меня случилась беда, но я пытался говорить с тобой как ни в чем не бывало, а ты через пять минут все понял. Тут я признался тебе во всем, и твои слова заставили меня устыдиться собственной скрытности.

Может быть, открыть Богу свое желание можно только как грех, требующий раскаяния. Но чтобы узнать, так ли это, лучше все Ему рассказать. Впрочем, ты имел в виду не греховные желания, а скорее желания невинные, которые плохи (если вообще плохи) тем, что они сильнее чем следует. Я ни капли не сомневаюсь, что раз мы о них думаем, то должны о них и молиться, — каясь и прося, может быть, одновременно и раскаиваясь в неумеренности, и все же испрашивая желаемое.

Если мы усилием воли их исключим, не погубит ли это прочие молитвы? Если мы расскажем все без утайки, Бог поможет убрать лишнее. Гнет того, о чем стараешься не думать, только рассеивает внимание. Кто–то сказал: «Чем больше стараешься не замечать шум, тем больше он мешает».

Благоговейное расположение духа не надевают во время молитвы, как платье. Это дар Божий, и о его ниспослании мы должны молиться.

Если человек не обращается к Богу в малых нуждах, он не будет знать, как это делается, когда придет беда. Кто не научился просить о детских вещах, не будет готов попросить о крупных. Высокоумие нам не к лицу. Мне кажется, от небольших молитв нас подчас удерживает ощущение не Божьего, а своего величия.

V

Рассказывать о «гирляндах» (личных обертонах в молитве) не очень хочется. Вот два условия: 1) ты напишешь о каких–то своих гирляндах; 2) ты будешь помнить, что я никак не советую применять их ни тебе, ни другим.

Бывают куда лучшие гирлянды, да и мои нынешние наверняка изменятся.

Кстати, я называю их «гирляндами» потому, что они (я надеюсь) не отменяют ясного и общепринятого смысла молитвы, а просто повисают на нем.

Что у меня получается с «да святится имя Твое», я говорил тебе две недели назад.

Да приидет Царствие Твое. Пусть Твое Царство будет не только там, но и здесь. Слову «там» я придаю три смысла. Это и безгрешный мир, не знающий ужасов животной и человеческой жизни, и звезды, деревья, вода, восход солнца, ветер. Пусть здесь (в моем сердце) будет хоть немного подобной красоты. Это и лучшие люди, которых я знал, — истинные, несущие свои бремена; и тихая, трудовая жизнь добрых семей. Пусть все это будет «здесь». И наконец, обычный смысл: как и на Небе, среди святых.

Разумеется, «здесь» может значить не только «в моем сердце», но и «в моем колледже», в Англии, вообще в мире. Но молитва — не для отстаивания излюбленных социальных и политических идей. Даже королеве Виктории не понравилось, что «с ней говорят, как с толпой на митинге».

Да будет воля Твоя. Сюда гирлянды добавлялись постепенно. Поначалу я считал это только проявлением смирения, попыткой сделать то, что сделал Господь в Гефсимании. Волю Божью я воспринимал как нечто тяжелое, связанное со страданиями и несбывшимися надеждами. Конечно, я не думал, что воля Божья сулит мне одни неприятности. Но мне казалось, что смирять себя нужно перед ними, приятные вещи сами о себе позаботятся. Когда они появятся, можно будет поблагодарить.

Наверное, именно так это чаще всего и понимают. В нашей горемычной жизни это совсем не удивительно. Но в лучшие времена можно добавить и другие значения. Одно добавил я.

Основание для него лучше видно не в греческом или латинском текстах, а в английском переводе. Но это не важно: каждый вешает такие гирлянды, какие хочет. «Да будет воля Твоя». Во многом она осуществляется через Божью тварь, в том числе — и через меня. Тогда я прошу о том, чтобы не только терпеливо переносить, но и с радостью исполнять волю Божью. Я должен действовать, и я прошу об этом. В конечном счете я молю, чтобы мне был дан «тот же дух, что и во Христе».

Получается, что эти слова очень приложимм к повседневной жизни. Не всегда грозит скорое несчастье. Во всяком случае, у нас часто нет причины его ждать. Но у нас всегда есть обязанности. Всегда надо исполнить то, что до сих пор не исполнили. Слова «Да будет воля Твоя теперь, через меня», возвращают нас к делу.

Сейчас я обдумываю еще одну гирлянду. Если тебе она покажется напрасной тонкостью, скажи. Я смутился, подумав, что предварительно смиряться нужно не только в ожидании будущих бедствий, но и перед лицом будущих благ. Знаю, это звучит диковато, но посмотри сам. Мне кажется, мы часто почти с негодованием отвергаем Божьи дары, поскольку ждем от Него других даров. Понимаешь, что я имею в виду? Повсюду — в религии, в еде, в любви, в отношениях с людьми — мы никак не можем отойти от прежних обязательств, кажущихся нам верхом совершенства. Они для нас образец, по сравнению с которым остальное никуда не годится. Но в новом опыте могут таиться новые дары, нужно лишь открыться им. Бог являет нам новые грани блаженства, а мы отказываемся от них, заглядевшись на прошлое; и, понятно, ничего не получаем. В двадцатый раз перечитывая «Люсидаса» [16], не испытываешь того же, что при первом чтении. Но испытанное может быть хорошо по–своему.

Это особенно относится к молитвам. Многие верующие сетуют, что первый пыл их обращения исчез. Они считают — иногда правильно, иногда, кажется, нет, — что дело в их грехах. Напрасным усилием воли они даже пытаются воскресить золотые дни. Но разве тот — именно тот — пыл обязательно должен был не кончаться?

Опрометчиво утверждать, что есть молитва, которую Бог никогда не принимает. Это молитва, которую можно выразить одним словечком — «еще». Как может Бесконечный повторить себя?

Юмор ли, трагедия ли в том, что золотые минуты прошлого, которые, возьми мы их за образец, мучительны, несут силы и радость, когда мы принимаем их за то, что они есть, — за воспоминания. Если их оставить в прошлом, не пытаясь воскресить, они дадут обильные ростки. Не трогайте луковицы, и вырастут новые цветы. Если откопаете их, пробуя охами и вздохами вернуть прошлогодний цвет, вы ничего не получите. «Если зерно не умрет…»

Пожалуй, мы все так поступаем, когда молимся о хлебе насущном. Ведь правда же, мы просим обо всем, что нужно на день, — «все для души и тела необходимое». Я не хочу делать эту просьбу «чисто религиозной», понимая «хлеб» в сугубо духовном смысле. И она каждый день напоминает: то, что Барнеби считает «наивным» взглядом на молитву, неотделимо от учения нашего Господа.

Прости нам… как и мы прощаем… Здесь, увы, нет нужды в гирлянде. Простить в данную минуту нетрудно. Но прощать и дальше, прощать одну и ту же обиду каждый раз, когда о ней вспоминаешь, — настоящая борьба. Я поступаю так: ищу у себя проступок, похожий на тот, которым я возмущаюсь. Если не удается забыть, как меня подвел А., то я должен вспомнить, как сам подвел Б. Если сложно простить задиравшим меня в школе, надо вспомнить о тех, кого я обижал, и помолиться о них. (Мы, впрочем, не называем это «обижать». Вот где так хороша молитва без слов. В ней нет имен, и нельзя по ошибке назвать другое имя).

В отличие от многих моих корреспондентов, меня никогда не тревожили слова «не введи пас во искушение». Им кажется, что здесь заложена «концепция зловредного Бога»: будто Он сначала запрещает нам плод, а потом соблазняет его отведать. Но греческое peirasvoV («испытание», «испытывающие обстоятельства») по значению шире нашего «искушение». По сути, мы просим: «Сделай прямыми наши пути. Избавь нас, где возможно, от кризисов, будь то соблазны или скорби». Кстати, ты наверняка уже позабыл, что сам замечательно это объяснил много лет назад в котонском пабе. Ты сказал, что мы делаем здесь как бы оговорку к предыдущим мольбам: «В неведении я просил об а, б и в. Не давай мне их, если Ты предвидишь, что они станут мне западней или скорбью». Ты еще процитировал Ювенала: numinibus vota exaudita malignis [17]. А ведь у нас таких молитв много. Если бы Бог исполнял все мои глупые молитвы, где бы я сейчас был?

Слова «Царство и сила и слава» я обычно опускаю. Когда не опускаю, то понимаю «Царство» как владычество de jure (Бог благ, и я должен был бы Ему повиноваться, даже если бы у Него не было силы). «Сила» — владычество de facto (Он всемогущ). «Слава» и есть слава, «красота, такая древняя и такая юная» [18] и «свет ярче солнечного».

VI

Что именно я говорил о том, как важно не делать молитву о насущном хлебе чересчур «религиозной», точно помню. Еще я плохо понимаю, что ты имеешь в ту и насколько иронически спрашиваешь, «не из видлеровской ли я молодежи».

О Видлере [19]. Передачу, которая произвела весь этот скандал, я никогда не слыхал, а осуждать на основании обрывочных сведений из газет нельзя. Зато я прочел его очерк в «Созвучиях» и, по–видимому, согласен с ним куда больше твоего. Многие цитаты из Ф. Д. Мориса и Бонхёффера [20] мне очень нравятся, как и его собственные слова о нашей официальной Церкви.

Во всяком случае, можно понять, как получилось, что человек, пытающийся любить Бога и ближнего, не любит само слово религия, кстати, в Новом Завете отсутствующее. Я просто содрогнулся, когда в «Приходских проповедях» Ньюмена [21] прочел, что Небеса похожи на Церковь, потому что и там и там «самое важное — религия». Он забыл, что в Новом Иерусалиме храма нет.

Вместо Бога у него религия — как мореплавание вместо прибытия, битва вместо победы, помолвка вместо брака — словом, средство вместо цели. Но даже в нынешней жизни понятие религии небезопасно. Предполагается, будто религия — еще одна область жизни, вдобавок к экономической, социальной, интеллектуальной, развлекательной и прочим. Но Тот, Чьи права безграничны, не может быть одной областью. Либо это иллюзия, либо сюда относится вся наша жизнь. Нерелигиозных занятий нет. Есть только религиозные и те, что им противны.

Но нам религия кажется именно областью, да еще иногда процветающей. Отчасти она процветает потому, что многие люди «любят религиозные обычаи». Наверное, Симона Вайль нрава — это дело вкуса. Некоторые получают удовольствие (Видлер об этом хорошо говорит) от самой церковной организации. Здесь играют роль эстетические, сентиментальные, исторические и политические предпочтения. И, конечно, продажа рукоделий, приходской журнал, колокольный звон, Санта–Клаус.

Все это неплохо, но в духовном плане — не ценнее того, что мы называем мирским. Такие вещи могут стать очень опасными, если этого не понять. Область жизни с вывеской «священное» может сделаться самоцелью, идолом, заслоняющим Бога и ближних. («Когда средства автономны, они гибельны».) Может даже получиться, что подлинно христианские поступки вообще не войдут в число религиозных.

В одной религиозной газете я прочел: «Важнее всего учить детей креститься». Важнее всего? А сострадание, правда, справедливость? Voila l'ennemi [22].

Будем осторожны: религия не имеет права на существование как отдельная область, но это можно неправильно понять. Кто–то может решить, что лучше упразднить такую область как незаконную. Иной поймет, что религии следует занимать не область, а всю жизнь, но истолкует это неверно — как призыв «открывать в молитве» все больше мирских дел, исключить пирожки и пиво, а разговоры заполнить нудным напускным благочестием. Третьи, знающие, что Господь правит лишь очень маленькой частью их жизни, а «религия как отдел» никуда не годится, могут прийти в отчаяние. Им надо бы разъяснить, что «все еще часть» и отдельная область — вещи разные. Во всех нас Бог занимает «пока» только часть. Войска союзников высадились лишь неделю назад. На карте Европы это небольшой клочок. Сопротивление велико, потери высоки, исход неясен. Необходимо признать, что есть демаркационная линия между той частью, которую занимает в нас Бог, и той, что занята врагом. Но мы надеемся, что это линия сражения, а не граница, закрепленная соглашением.

Я подозреваю, что на самом деле у Видлера не понимают другое. До сих пор мы говорим о религии как модели поведения. Если религия — отдел, поведение полностью христианским быть не может. Но, кроме того, причем чаще, религией называют систему верований. Услышав, что Видлеру нужна церковь, где «меньше религии», они решили, что он желает лишить нас того немногого, очень немногого, что оставило либеральное богословие от веры. Кто–то даже спросил: «А он вообще верит в Бога?»

Конечно, верит. Он хочет (думаю, совершенно искренне) некоторые христианские доктрины оставить, но многое за ненадобностью выкинуть. «Традиционные доктрины» стоит проверить. Окажется, что мы многое «переросли», что оно «уцелело в качестве почитаемых архаизмов или сказок». Эта неопределенная программа по освобождению от лишнего его очень увлекает, ибо он верит в непрерывное водительство Духа Святого. Замечательная вера; при условии, разумеется, что Святой Дух есть. Но, боюсь, Его существование — как раз одна из тех «традиционных доктрин», которые, как может оказаться, мы «переросли». Такова и доктрина (Видлер ее называет «фактом»), что человек — «существо двойственное: не только «общественное», но и духовное». Для Видлера, для тебя, для меня (и Платона) это факт. Для десятков тысяч, а то и сотен людей это небылица. Нейтральное ее описание — «традиционная доктрина». Как ты думаешь, считает ли он сутью своей веры эти две доктрины (да и почему, собственно, только их?), которым, в отличие от остальных, не грозит изъятие? А может, он, как следует из названия его книги, скажет, что лишь «бросает лот»: если лот не достигнет дна, ответ для мореплавателя будет отрицательным?

Мне интересно было прочитать, что ты пишешь о словах «прости нам долги наши». Часто, конечно, у нас есть конкретные причины просить прощения. Здесь все ясно. Но у меня самого бывают не вполне управляемые состояния: смутное чувство вины или столь же смутное и скрытое самоодобрение. Что нам с ними делать?

Многие современные психологи советуют никогда не доверять общему чувству вины как полной патологии. Если бы они на этом остановились, я бы еще мог согласиться. Но некоторые применяют этот подход к любому чувству вины. Они предполагают, что всегда обманчиво и чувство по поводу конкретного плохого поступка, конкретной неискренности. Не могу удержаться от мысли, что это чепуха, — достаточно взглянуть на других людей. Одни чувствуют свою вину, когда им и впрямь следует ее ощущать: они поступили жестоко и знают это. Другие ощущают себя виноватыми, хотя невиновны ни по одной известной мерке. Наконец, есть такие, кто виноват, но совсем этого не сознает. А чего еще можно ждать? Одни malades imaginaries [23], то есть вполне здоровы, но считают себя больными. Другие, напротив, больны, но думают, что здоровы. Третьих больше всего: они больны и прекрасно это знают. Очень странно, если есть область, в которой все ошибаются одинаково.

Иные христиане захотят, чтобы мы рылись, пока не откопаем что–то определенное. Наверняка, говорят они, тут замешаны реальные грехи, из–за них и совесть нечиста. Думаю, они правы: если долго охотиться, с пустыми руками не останешься или, по крайней мере, будешь думать, что не остался. Но это и подозрительно. Если теорию нельзя исказить, то ее и не проверишь. Впадая в искушение, мы убеждаем себя: то, что мы всегда считали грехом, на сей раз почему–то не грех. Но разве нельзя себя убедить, будто то, что мы всегда справедливо считали невинным, на самом деле плохо? Мы можем создать себе сомнения. А это всегда плохо, ибо отвлекает от настоящих обязанностей.

Не знаю, прав я или нет, но я пришел к выводу, что с двойственными чувствами непосредственно ничего не поделаешь. Им не надо доверять — как можно верить туману? Вспомним ап. Иоанна: «Если сердце наше осуждает нас, то... Бог больше сердца нашего». И, конечно, если сердце льстит нам, Бог больше него. Иногда я молюсь не о том, чтобы вообще знать себя, а о том, чтобы знать столько, сколько могу сейчас вынести и использовать: небольшую дневную порцию.

Есть ли причины считать, что полностью знать самих себя (будь это возможно) нам полезно? Детям и дуракам, говорят нам, никогда не показывают половину работы. А мы, я думаю, и до половины не доделаны. Мы с тобой знаем, как важно не говорить ученикам точно, что думаешь об их близости к совершенству. Им куда важнее знать, что делать дальше.

Сказав это на людях, можно зацепить фрейдистов. Хотя мы, не забудь, многим им обязаны. Они показали, как опасны те трусливые увертки от действительно полезного знания о себе, к которым мы прибегаем от начала мира. Но есть и просто нездоровое, суетное любопытство, которое бесполезно. Неоконченной картине очень хочется соскочить с мольберта и посмотреть на себя. Психоанализ от этого не излечит. Все мы знаем людей, прошедших через него и, по–видимому, навсегда сделавших себя с тех пор объектом исследования.

Если я прав, вывод такой: когда совесть не вносит ясности, а лишь смутно обвиняет или смутно одобряет, мы должны, подобно Герберту [24], сказать ей: «Тише, болтунья», — и жить дальше.

VII

В своем последнем письме ты, кажется, предлагаешь оставить только покаяние и хвалу, а просительные молитвы отменить, ибо они призывают Бога «устроить» определенные события в материальном мире. Я с этим не согласен. Наверное, вели нам христианство так поступать, оно и вправду было бы гораздо проще для ума. Я могу понять тех, кто говорит, что тогда оно стало бы возвышеннее. Но вспомни псалом («не надмевалось сердце мое») или лучше Новый Завет. Просительные молитвы нам заповеданы и через наставление, и через пример. Господь Наш в Гефсимании просил (и не получил того, о чем просил).

Ты скажешь, что просил Он с оговоркой: «Не Моя воля, но Твоя да будет». Разница огромная. Но, несмотря на разницу, просьба остается. Когда бедняга Билл просил одолжить ему сто фунтов, он сказал: «Если вы уверены, что вам это по карману» и «Я пойму, если вы откажете». Он не ныл и не угрожал, как иные, но все–таки просил.

(луга не выше своего господина, и ему не к лицу выглядеть благороднее. Каковы бы ни были теоретические сложности, мы должны просить у Бога. Некоторые люди постоянно напоминают, что это самый низкий и незначительный вид молитвы. Они нам не помогут: если и так, что с того? Бриллианты дороже сапфиров, но сапфиры тоже есть.

Не дадим себя так легко запугать. Некоторые из обычных возражений против просительных молитв подходят и против других вещей, которые делают от начала мира и христиане и нехристиане и, несомненно, делать будут. Думаю, на нас не возложено бремя на все это отвечать.

Есть, к примеру, детерминизм. Под тем или иным названием он, по–видимому, неотделим от научного взгляда на мир. Человеческого поведения детерминизм не отрицает. Он считает иллюзией стихийное убеждение в том, что изначальные истоки нашего поведения — в нас самих. Мне кажется, что поступок — «мой», но он — канал для всеобщего процесса. То, что он протекает в определенном времени и месте, вынужденно. Здесь различие между «сознательным» и «бессознательным» движениями тела не устраняется, а оказывается не тем, за что мы его принимаем. «Бессознательные» движения всегда вызваны механическими причинами, лежащими вне моего тела, или патологическими и органическими процессами в нем самом. «Сознательные» движения — следствие сознательных психологических факторов, но которые опять же зависят от факторов бессознательных. На последние влияют финансовое положение, детский и предродовой опыт, наследственность. .. так можно дойти до начала органической жизни, а то и дальше. Я не источник, а проводник. Я не могу быть творцом в мировом процессе. Я скольжу но нему даже не как бревно по реке, а как капля самой воды.

Но и те, кто в это верит, за столом просят вас передать им соль. И так с каждой формой поведения, включая речь. Если бы строгий детерминист верил в Бога, что, я думаю, возможно, просительная молитва у него не была бы иррациональнее нашей.

В «Созвучиях» Барнеби [25] изложил (впрочем, не приняв) другой довод. Если человеческая свобода хоть немного ценна, если у человека есть хоть немного власти планировать и приспосабливать средства к цели, он должен жить в предсказуемом мире. Но если Бог в ответ на молитву изменяет ход событий, мир непредсказуем. А раз подлинно свободен человек, получается, что не совсем свободен Бог.

Нужен такой предсказуемый мир нашей свободе или нет, не важно. Очевидно, что это совсем не наш мир. Наш мир — это мир ставок и страховых полисов, надежд и тревог, где «ничто не определено, кроме неожиданного», где предусмотрительность означает «умелое управление непредвиденным». Почти всегда люди молятся о непредсказуемом: исходе битвы или операции, потере или получении работы, взаимной любви. О затмениях мы не молимся.

Ты возражаешь, что и такое бывало. Научный прогресс все время делает предсказуемым то, что ранее предсказуемым не было.

Просительные молитвы возможны лишь по невежеству. Не разумнее ли предположить, что, подобно затмениям, можно предсказать и все те события, о которых мы сейчас молимся? Просто у нас мало знаний. Но я не стараюсь опровергнуть теорию детерминизма. Я не согласен с тем, что в мире с неизведанным будущим нельзя действовать запланированно и целенаправленно. Мы живем в таком мире уже тысячи лет.

Кстати, между нами: это возражение, кажется, связано с неверным представлением о науке. Может, я и не прав, здесь тебе лучше судить. Уровень настоящей науки в известной мере определяется ее способностью предвидеть. Но значит ли это, что совершенная наука или совершенный синтез всех наук позволит писать подробные рассказы о будущем? И захотят ли ученые этим заниматься? Не предсказывает ли наука будущее событие лишь постольку, поскольку это событие — частный случай всеобщего закона? Все, что делает его уникальным, то есть конкретным историческим событием, намеренно исключается — не только как то, чем наука пока не занимается, но и как то, что ей неинтересно. Восходы солнца в чем–то разные. Если мы уберем разницу, мы получим то, что предсказывает наука. Но жизнь не сводится к такой одинаковости. За любым физическим явлением (тем более — событием человеческой жизни) стоит вся предыдущая история мироздания. В каждом явлении есть своеобразие, которое наука вполне справедливо не учитывает. Провести хороший опыт — значит свести к минимуму все не относящееся к делу, то есть как раз исторические особенности.

Далее в своем эссе Барнеби, видимо, приходит к выводу, что единственный по–настоящему непредсказуемый фактор в истории — желания людей. Мне это не нравится отчасти потому, что это едва ли так. Кроме того, я, как и Брэдли [26], не считаю непредсказуемость ни сутью, ни даже признаком свободы. (Кстати, ты знаешь, что переиздали «Этические этюды»? Праведный гнев Арнольда [27] замечателен.) Но допустим, я не прав — все равно из–за огромной прорехи в предсказуемости событий вся идея предсказуемости как вещи, необходимой для человека, пойдет насмарку. Вспомни, как много человеческих поступков — таких, например, как брак — в течение тысячелетий привело к рождению Платона, Атиллы или Наполеона. А ведь от непредсказуемых вещей во многом и зависит человеческая история. Двадцать пять лет назад ты попросил руки Бетти. В результате у нас есть юный Джордж (надеюсь, ему сейчас лучше). Через тысячу лет его потомкам счету не будет. Лишь скромность способна утаить от тебя, что кто–то из них может оказаться знаменитым, как Аристотель — или Гитлер!

VIII

Какой пустой болтовней, должно быть, показалось тебе мое последнее письмо! Только я его отправил, как получил открытку от Бетти. Тревожное известие о Джордже обратило в острую боль мою шутку о его потомках (но крайней мере, так мне кажется). Весь разговор о молитве теперь выглядит совершенно нереальным. Разница между абстрактным «слышит ли Бог просительные молитвы» и конкретным «исполнит ли Он — может ли исполнить — наши молитвы о Джордже» бесконечна.

Я не притворяюсь, будто способен чувствовать то же, что и ты. Иначе ты подумаешь, как герой «Макбета»: «Он бездетен». Несколько лет назад, когда меня самого постигла беда, ты сам мне так сказал, ты написал: «Я знаю, что я снаружи. Мой голос едва ли достигнет тебя». Поэтому твое письмо больше походило на рукопожатие, чем другие письма.

Есть искушение попробовать тебя успокоить — напомнить, что врачи часто ошибаются с предварительным диагнозом, что симптомы могут быть неясны, а люди, которым это угрожало, доживали порой до глубокой старости. И все это было бы верно. Но ведь ты это и так твердишь себе ежечасно. Кроме того, я не специалист, мало знаю, подкрепить мне слова нечем. А если, Боже сохрани, твоя неизвестность разрешится так же страшно, как моя, эти утешения будут звучать как насмешки. По крайней мере, так было со мной. Воспоминания о несбывшихся надеждах только усиливали пытку. Даже теперь память о минутах обманчивого благополучия вынести сложней, чем память о минутах отчаяния.

Тем не менее все и вправду может кончиться хорошо. У тебя есть ожидание — пока проявят рентгеновские снимки, пока специалист сделает заключение. Но сейчас ты ждешь, и надо жить, ведь нельзя зарыться в землю или залечь в спячку. Тут и ужасные побочные продукты тревоги (они были у меня; я думаю, ты сильнее), и непрестанный хоровод мыслей, и даже языческое искушение наблюдать за приметами. Ты молишься, но молитва в основном оказывается излиянием тех же мучений.

Некоторые люди считают, что грешат, когда тревожатся. По их мнению, им не хватает веры. Я с этим не согласен. Это не грехи, а скорби. Как и все скорби, они могут, если мы их так воспринимаем, быть нашей долей в Страданиях Христовых. Начало страданий, первый шаг к ним, — в Гефсимании. В Гефсимании произошло, по–видимому, нечто очень странное и важное.

Из всех высказываний нашего Господа ясно, что Он задолго предвидел Свою смерть. Он знал, к чему непременно приведут Его поступки в таком мире, какой мы устроили. Но, очевидно, перед гефсиманской молитвой это знание у Него каким–то образом отняли. Как бы Он ни желал следовать воле Отца, Он не мог одновременно просить, чтобы чаша Его миновала, и знать, что она не минует. Это и логически, и психологически невозможно. Понимаешь, о чем это говорит? Он разделил с людьми все; пытки надеждой, тревогой, ожиданием в последний миг навалились на Него, и возможность того, что в конце концов Он будет избавлен от наибольшего ужаса. Прецедент был, Исаак был спасен, тоже в последний момент, вопреки очевидности. Это не так уж невозможно… и, конечно, Он видел, как распинали других людей… зрелище, совсем не похожее на наши религиозные картинки.

Но если бы не эта последняя (и обманчивая) надежда на чудо, не смятение души, не кровавый пот, Он не был бы Человеком. В полностью предсказуемом мире человеком быть невозможно.

Я знаю, нам говорят, что явился ангел и «укреплял» Его. Но ни «укреплял» в английском языке XVI века, ни eniscuwn в греческом не значат «утешал». Больше подходит слово «придавал силы». Очень может быть, он возобновлял уверенность (слабое утешение!), что страдание необходимо претерпеть, что его не избежать.

Все мы стараемся принимать несчастья со смирением. Но молитва в Гефсимании показывает, что предшествующая тревога — тоже воля Божия и часть нашей человеческой участи. Совершенный человек испытал ее. Слуга не выше господина своего. Мы христиане, а не стоики.

Разве не каждое из страданий Христа разделяет наши страдания? Сначала молитва в муках; она не исполнена. Потом Он обращается к друзьям. Они снят — как наши, как мы сами часто заняты или отсутствуем. Затем он стоит перед Церковью; той самой Церковью, которую Он создал. Она осуждает Его. Это тоже характерно. В каждой Церкви, в каждом институте есть то, что рано или поздно начинает работать против самого смысла их существования. Но кажется, что есть еще возможность. Это Государство; в данном случае римское государство. У него притязания куда ниже, чем у Иудейской церкви; поэтому оно и свободно от местного фанатизма. Оно утверждает, что стоит на обычном, мирском уровне. И это так, но лишь пока это совместимо с политической целесообразностью. Человек становится фишкой в запутанной игре. Но даже теперь не все потеряно. Остается воззвать к народу, бедному и простому народу, который Он благословлял, который Он исцелял, кормил и учил, к которому Он сам принадлежит. Но за одну ночь (ничего необычного) эти люди превратились в толпу убийц, требующую Его крови. Не остается никого, кроме Бога. И последние слова Бога, обращенные к Богу: «Для чего Ты Меня оставил?»

Видишь, как всё это характерно? Вот это и значит «быть человеком». Все нити рвутся, как только за них хватаешься. Все двери захлопываются, как только до них добираешься. Тебя, как загнанного зверя, бьют отовсюду.

И наконец (как нам это понять и перенести?), получается, что Сам Бог может стать Человеком только в том случае, если Его самая большая надежда не сбудется. Если так, то почему? Я думаю, мы даже и не начинали понимать, что заключено в самом понятии творения. Когда Бог творит, он вызывает к бытию то, что одновременно и будет, и не будет Им Самим. Быть тварью — значит быть отделенным. Неужели чем тварь совершеннее, тем глубже может в какой–то момент пройти разделение? «Темную ночь» переживают не обычные люди, а святые [28]. Восстают не животные, а люди и ангелы. Неодушевленная природа покоится на лоне Отчем. «Сокрытость» Бога, возможно, больнее всего давит на тех, кто ближе к Нему. Поэтому Сам Бог, ставший человеком, более всех людей был оставлен Богом. Один богослов в XVII веке сказал: «Сделавшись видимым, Бог лишь обманул бы мир». Возможно, Он отчасти делает это — для простых душ, которым необходима полная мера «ощутимого утешения». Он их не обманывает, а облегчает их участь. Конечно, я не могу, как Нибур [29], сказать, что зло неотъемлемо от конечности. Тогда Творение мира оказалось бы падением, а Бог — виновником зла. Но возможно, что страдание, одиночество, распятие включены в акт творения. И Единственный Судья видит, что далекое завершение стоит того.

Как видишь, я жалкий утешитель. Я не только не освещаю темную долину, в которой ты оказался, но делаю ее еще темнее. И ты знаешь почему. Твоя тьма вернула мне мою. Но, подумав хорошенько, я не жалею о написанном — теперь мы можем встретиться лишь в объединяющей нас тьме, разделив ее друг с другом и, что важнее всего, с нашим Господом. Мы стоим не на нехоженом пути, а на основной дороге.

Две недели назад мы говорили об этих вещах слишком беспечно и легковесно. Мы играли. Людям порой напоминают, как детям: «Думай, что говоришь». Видимо, и нам нужно напоминать: «Думай, что думаешь». Ставки должны быть достаточно высоки, чтобы мы отнеслись к игре серьезно. Я знаю, обычно советуют поступать наоборот: исключить все эмоции («ты не можешь четко мыслить, пока ты не холоден»). Но если ты холоден, ты не способен мыслить глубоко. Мне кажется, всякую проблему нужно, по мере сил, решать и так, и так. Помнишь, как древние персы обсуждали все дважды? Один раз на пьяную, другой — на трезвую голову.

Если появится что–то новое, обязательно дайте мне знать.

IX

Слава Богу. Какое заблуждение! Или, если выразиться зловеще, — какая репетиция! Всего сутки минули с тех пор, как я получил телеграмму от Бетти, и вот уже кризис кажется до смешного далеким. Как на море. Стоит обогнуть мыс — утихнет волнение, и ты не заметить, как он скроется из виду.

Теперь о твоем письме. Меня совсем не удивляет, что ты в унынии вместо радости. Это не неблагодарность, а просто усталость. Разве ты не впадал порой в апатию даже в эти страшные дни по той же самой причине? Тело, хвала ему, не всегда дает нам физические условия для душевного волнения.

Конечно, несложно понять, как ученики могли записать гефсиманскую молитву, если они в это время спали и ничего не слышали. На произнесение записанных ими слов едва ли потребовалось больше трех секунд. Он отошел от них недалеко, «на расстояние брошенного камня» [30]. Вокруг стояла ночная тишина. И мы можем не сомневаться, что Он молился вслух. Помнишь, как удивился несколько веков спустя живший в намного более утонченном обществе св. Августин, обнаружив, что св. Амвросий читает про себя и расслышать слова невозможно, даже подойдя вплотную. Засыпавшие ученики уловили начальные слова молитвы и записали их как единственные.

В 24–й главе Деяний Апостолов есть довольно похожий случай. Чтобы обвинить апостола Павла, иудеи наняли профессионального ритора по имени Тертулл. Если я правильно сосчитал, его речь в том виде, как она приведена у Луки, состоит из восьмидесяти четырех греческих слов. Восемьдесят четыре слова — это немыслимо мало для греческого юриста в столь важном вопросе. Возможно, перед нами конспект? Но сорок слов там уходит на вводные любезности судье, которые при подобной сжатости следовало бы опустить. Как все произошло, догадаться несложно: св. Лука — великолепный рассказчик, но никудышный репортер. Сначала он пытается запомнить и записать всю речь verbatim. Ему удается воспроизвести некоторую часть вступления (стиль сомнений не вызывает, это речь профессионального ритора), но вскоре он терпит неудачу — остаток представлен смехотворно кратким резюме. Лука не сообщает, в чем дело, а нам кажется, что он приписывает Тертуллу заведомо непрофессиональные действия.

Как ты говоришь, проблемы, которые возникают, когда молишься за дорогого человека, — не абстрактные и не философские, они зарождаются изнутри самой веры. По крайней мере, так у нас с тобой. Мы уже давным–давно согласились: если наши молитвы вообще услышаны, они услышаны еще при сотворении мира. Бог и действия внеположны времени. Связь между Богом и человеком возникает иногда не для Бога, а для человека. Если ход событий переделывается (как это предполагает само понятие молитвы) связи со свободными молениями людей, эта переделка должна быть укоренена от начала в едином творческом акте. Бог слышит наши молитвы — не говори «услышал», иначе ты подчинишь Его времени — не только до того, как мы их произнесем, но даже до того, Он сотворил нас самих.

Реальные проблемы — в другом. Верим ли мы, что подлинные причины — именно наши молитвы (или некоторые из них)? Если эти причины — не магические и, в отличие от заклинаний, на природу прямо не влияют. Может быть, они влияют на природу через Бога? Тогда получится, что они влияют на Бога. Но мы верим, что Бог беспристрастен. Всякая теология отвергнет мысль о возможности таких дел, где человек — причина, а Бог — следствие.

Бесполезно отвечать эмпирически, приводя примеры поразительных ответов на молитву (хотя мы с тобой знаем странные случаи). Нам ответят, и вполне разумно, что post hoc и propter hoc — вещи разные. То, о чем мы молимся, случилось бы все равно, и наша молитва ни при чем. Если поступок ближнего удовлетворяет нашей просьбе, он не обязательно вызван ею. Человек делает то, о чем мы просим, но, возможно, сделал бы и без нас. Иные циники скажут, что никогда еще женщина не выходила замуж потому, что мужчина сделал ей предложение, она сама побуждает его к этому, ибо решила стать его женой.

В этих человеческих ситуациях мы верим (когда верим), что наша просьба — причина или одна из причин поступка, так как мы хорошо с человеком знакомы и представляем себе, каков он. Конечно, для установления причин мы не проводим научные опыты, контрольные эксперименты и прочее. Точно так же мы верим (когда верим), что связь между нашей молитвой и событием не простое совпадение, так как имеем определенное представление о том, каков Бог. Об этой связи говорит только вера. Никакие эмпирические доказательства здесь невозможны. Даже чудо, если оно произошло, «могло бы случиться так или иначе».

Опять–таки, в самых личных отношениях с людьми мы почти всегда чувствуем, что причинно–следственными категориями происходящее не исчерпывается. В настоящем «предложении», не в старомодном романе, очень трудно сказать, кто причина, а кто — следствие. Какая из капель на оконном стекле хочет соединиться с другой?

Еще меньше годится применять строго причинное мышление к отношениям между Богом и человеком. Я имею в виду не только молитву, но и все, что происходит на грани, на таинственной точке соединения и разделения Абсолютного с производным.

Одна попытка точно определить, что там случается, породила спор о благодати и свободе воли. Заметь, Писание лишь касается этой проблемы. «Со страхом и трепетом совершайте свое спасение» — чистейшее пелагианство. Но почему? «Потому что Бог производит в вас и хотение и действие» — чистейшее августинианство. Видимо, нам мешают предпосылки: мы по–мирскому полагаем, будто божественное и человеческое действия взаимно исключают друг друга, как бывает у людей. Будто к одному и тому же действию нельзя применить слова «Бог сделал это» и «я сделал это», каждый внес свою долю.

Мы должны, наконец, допустить двустороннее движение в точке, где все соединяется. На первый взгляд, ничто на свете не звучит пассивнее, чем «быть сотворенным». Разве это не значит, что когда–то нас не было? Но для нас, разумных созданий, быть тварью — значит и «быть действующей силой». У нас нет ничего, кроме того, что мы получили. Но часть полученного — сила быть чем–то большим, чем просто восприемник. Мы, несомненно, проявляем ее главным образом через грехи. Но это только подтверждает мою мысль, ибо Бог грехи прощает. Он бы этого не делал, если б мы их не совершали. «На что и милость, как не на то, чтоб стать лицом к вине?» [31] В этом смысле действие Божие — следствие нашего поведения, оно обусловлено и вызвано им. Значит ли это, что мы способны «влиять» на Бога? При желании можно сказать и так. Тогда придется перетолковать «бесстрастность», чтобы она это допускала! Ведь мы знаем, что Бог прощает намного больше, чем позволяет «бесстрастность». Я бы даже сказал, что прежде всех миров Его провиденциальный и творческий акт (все они заключены в одном) берет в расчет все ситуации, которые вызовут поступки Его тварей. А если Он учитывает наши грехи, то почему не сказать, что Он учитывает и наши просьбы?

X

Я понимаю, что ты имеешь в виду. Но согласись, Писание ничуть не пытается защитить доктрину о Божественной Бесстрастности. Мы все время видим, что Бог гневается, сожалеет и даже «огорчается». Пусть это аналогии — нельзя воображать, будто можно, отказавшись от них, добраться до «чистой» и буквальной правды. Аналогию заменит только богословская абстракция. У абстракции же почти абсолютно отрицательная ценность — через прозаические экстраполяции она не дает нам делать из аналогии глупые выводы. Абстрактное слово «беспристрастный» само по себе никуда не приведет. Оно может даже оказаться обманчивее безыскусного представления Ветхого Завета о яростно эмоциональном Иегове. Получится либо блеклое нечто, либо «Чистый Акт», не способный учитывать события в им же созданной Вселенной.

Я предлагаю два правила для экзегетики: 1) никогда не понимать образы буквально; 2) если кажется, что смысл образов (то, что они говорят нашему страху и надежде, воле и привязанностям) расходится с богословскими абстракциями, доверять всегда смыслу. Ведь абстрактное мышление само есть сплетение аналогий: мы описываем духовную реальность в юридических, химических или физических терминах. Разве они лучше чувственных, органических и личностных образов Писания — свет и тьма, река и колодец, зерно и урожай, господин и слуга, курица и цыплята, отец и сын? В такой тучной почве следы Божии заметнее, чем на скалах и пепелищах. То, что теперь зовут «демифологизацией» христианства [32], вполне может оказаться его «новой мифологизацией», только вместо богатой мифологии будет бедная.

Я согласен, что моя намеренно туманная фраза о том, что наши молитвы «учитываются», — отход от прекрасного изречения Паскаля («Бог установил молитву, чтобы даровать Своему Творению высокую честь — быть причиной»). Но у Паскаля причинно–следственная связь заходит слишком далеко: Бог оказывается следствием. У меня есть основания для собственной, более сдержанной формулировки. Считая наши молитвы просто «причинами», мы предполагаем, что весь смысл просительных молитв — что–то получить. На самом деле для духовной жизни в целом «учитывание молитв» гораздо важнее их исполнения. Верующие люди говорят не о «результатах» молитвы, а о том, что их молитву «услышали», на нее «ответили». Кто–то сказал: «Просители хотят, чтобы их просьбу не только исполнили, но и услышали». Это особенно верно, когда мы просим у Бога — не занимаемся магией, а просим, потому что верим. Отказ мы вынести можем, пренебрежение — нет. Другими словами, наша вера способна выдержать много отказов, если это и впрямь отказы, а не простое невнимание. То, что кажется с виду камнем, будет для нас хлебом, если мы поверим, что в наши руки его вложила рука Отца — как милость, как справедливость, или даже как упрек. Он тверд и горек, но его можно разжевать и проглотить. Но если, помолившись о желании сердца нашего, мы бы это получили, а потом убедились, что тут — простое совпадение, издержка провиденциального плана, то, что с виду казалось хлебом, превратилось бы в камень. Красивый камень и, может быть, драгоценный, но для души — несъедобный. Нужно бороться против максимы Поупа [33]:

… но знаем мы, что Он

Лишь через общий действует закон.

Странное дело: Поупу и всем, кто с ним согласен, такое философствование кажется прогрессивнее веры детей и дикарей (и Нового Завета). Они думают, что оно не столь наивно и антропоморфно. На самом деле здесь хитро скрыт более коварный антропоморфизм.

Здесь подразумевается, что у Бога, как у нас, есть различие между планом (или общим планом) и его нечаянными, но неизбежными побочными продуктами. Что бы мы ни делали, возникает масса последствий, которые в нашу задачу совсем не входили. Даже в частной жизни это так. Кидая крошки птицам, я попутно кормлю крыс. Тем более это верно в делах, касающихся управления. Руководство колледжа переносит время обеда, чтобы прислуга могла раньше уходить домой. Но мы нарушаем распорядок дня у всех студентов. Одним новое расписание удобно, другим наоборот, но у нас нет особых причин предпочитать первую группу второй. Новый распорядок влечет за собой — ничего не поделаешь — непредвиденные и нежелательные последствия.

Поуп думает, что так действует и Бог: у Него есть великий замысел о вещах в целом. Что бы мы ни сказали, это ничего не изменит. У Него мало (или вообще нет?) возможности принимать или даже намеренно отвергать наши молитвы. Великий замысел путает бесчисленные благословения и проклятия конкретным людям. Бог тут ничего поделать не может. Это все — побочные продукты.

Я полагаю, что на вершине всеведения, всемогущества и совершенной доброты различие между планом и побочным продуктом полностью исчезает. Верю я в это потому, что даже у людей его тем меньше, чем выше поднимаешься. Чем лучше ты составил план, тем меньше в нем непредвиденных издержек, тем больше зайцев он убивает одним ударом, тем больше нужд и интересов он удовлетворяет, тем ближе он (вплотную не приблизиться никогда) к плану для каждого человека. Трудные судебные дела ведут к изъятиям из закона. Но оставим в покое управление. Разве гениальный поэт или композитор меньше похож на Бога, чем правитель? Но у гения в творчестве лишнего нет. Каждая нота, каждое слово не просто средство или следствие. Ничто не присутствует единственно ради остального. Если бы ноты и слова могли разговаривать, каждая бы сказала: «Творец имел в виду меня и нашел мне всей силой своего гения именно тот контекст, который мне необходим». И она была бы права — при условии, что любая другая могла бы сказать не меньше.

Как истинному Творцу действовать через «общие законы» ? «Обобщают дураки», — сказал Блейк. Возможно, он перегнул палку. Но обобщают те, у кого ограниченный разум. Обобщения — это линзы, которыми приходится довольствоваться нашему уму. Как Богу замутить абсолютную ясность видения подобными приспособлениями? Кому–нибудь еще придет в голову, что Богу нужны справочники, или что, желая заняться лично мною, Он скажет: «Гавриил, принеси–ка мне досье мистера Льюиса».

Бог Нового Завета, принимающий во внимание смерть каждого воробья, не более, а намного менее антропоморфен, чем у Поупа.

Я не верю, что Бог — это администратор, который правит через общие законы. Если Высший Промысел вообще есть, в мире все провиденциально и всякий промысел особый. Согласно одному старому благочестивому изречению, Христос умер не только для людей вообще, но и для каждого человека в отдельности, как если бы других не было. Неужели я не могу верить, что это относится и к акту Творения, который, развернутый во времени, мы называем судьбой или историей? Мир создан ради каждой человеческой души, каждая душа — цель. Может быть, создан он и ради каждого зверя, даже каждой частички вещества — ночное небо наводит на мысль, что неживая природа имеет для Бога ценность, о которой мы не догадываемся.

Если тебе интересно, почему я во все это верю, скажу лишь, что нас и в заповеди, и примером учили молиться, а в мире, какой получился у Попа, молитва бессмысленна. Возможно, Бог установил молитву еще и для того, чтобы показать: ход событий не управляется, как государство, он создается подобно произведению искусства, в которое каждый вносит свой (и в молитве — сознательный) вклад. В нем каждый — и цель, и средство. Раз я назвал молитву средством, сразу добавлю, что она и цель. Отчасти мир сотворен, чтобы можно было молиться; отчасти — чтобы были услышаны наши молитвы за Джорджа. Но не будем говорить «отчасти». Шедевр искусства создан ради всего, что есть, от плеска волны до полета насекомого.

XI

Ты все о том же. Чем больше я смотрю на это, тем меньше оно мне нравится. Как быть с трудностями, которые оказываются настоящей пыткой, когда мы молимся о милости? До сих пор мне не попадалось книги, которая помогла бы мне в этом. А в своей способности разобраться я так мало уверен, что, будь это возможно, я, как говорится, не трогал бы спящую собаку. Но собака не спит, не смыкает глаз. Она кусается, на нас отпечатки ее зубов. Поэтому лучше поделиться тем, что нас смущает. Утаив это друг от друга, мы не скроем это от себя.

В Новом Завете могут смутить обещания, что мы получим все, о чем молимся. Поразительнее всего Мк. 11:24 — нужно только верить, что получим. Видимо, речь идет не об одних духовных дарах («все, чего ни будете просить») и говорится не о вере в Бога вообще, а о вере, что ты получишь то, о чем просишь. Не «либо это, либо что–то гораздо лучшее», а именно то, о чем молишься. Вдобавок к этому парадоксу есть еще один: в греческом тексте стоит не будущее время («получите»), а аорист, elabete, что соблазнительно перевести как «верьте, что вы получили это». Но последнюю трудность я отметаю. Едва ли в арамейском языке есть то, что мы, воспитанные на латинской грамматике, зовем временами.

Как увязать это поразительное обещание а) с очевидными фактами, б) молитвой в Гефсимании и (как следствие той молитвы) общепринятым мнением, что просить нужно с оговоркой («если будет воля Твоя») ?

Что касается (а), увертками не отделаться. Каждая война, каждый голод, каждое бедствие, почти каждая смерть — памятник неисполненной просьбе. В этот самый миг тысячи людей в Англии видят как свершившийся факт именно то, против чего они днями и ночами молились, изливали душу в молитве и. как они думали, с верой. Они искали и не нашли. Они стучали, и им не отворили. «То, чего они ужасались, постигло их» [34].

О (б) говорят реже, но с ним трудностей не меньше. Как можно одновременно иметь совершенную веру — не «ветром поднимаемую и развеваемую» (Иак. 1:6), — что получишь то, о чем просишь, и все же смиренно готовить себя к возможному отказу? Если ты допускаешь возможность отказа, как ты можешь одновременно не сомневаться, что тебе не откажут? Если такая вера у тебя есть, как ты вообще можешь учитывать отказ?

Легко понять, почему о хвале и размышлениях пишут гораздо больше, чем о «грубой» или «наивной» просительной молитве. Они могут быть (думаю, так оно и есть) более благородными формами молитвы. Но о них и писать куда легче.

Что касается первой трудности, я не спрашиваю, почему нам так часто отказывают. В общем, всякому видно, что иначе и быть не может. По невежеству мы просим то, что плохо для нас или для других, или то, что принципиально невозможно. Кроме того, исполнить молитву одного человека — значит отклонить молитву другого. Здесь много такого, что сложно принять воле, но просто понять разумом. Настоящая проблема не в этом, а в том, почему нам столь щедро обещают обратное.

Стоит ли нам, приняв принципы Видлера, отбросить эти смущающие обещания как «почтенные архаизмы», которые мы «переросли»? Это было бы слишком просто, даже если бы иных возражений не было. Вычеркивая все неудобные вещи, мы, несомненно, избавимся от богословских затруднений. Но не будет решений и движения вперед. Это прекрасно понимают авторы хороших детективов, не говоря уже о ученых. Тревожный факт, кажущаяся нелепость, которую не втиснуть ни в один известный синтез, — как раз то, что нельзя игнорировать. Десять против одного, что здесь и зарыта собака. Пока мы честно имеем в виду нерешенную проблему, надежда остается. Если мы сделаем вид, что проблемы нет, надежда пропадет.

Прежде чем идти дальше, я хочу сделать два чисто практических замечания.

1. Эти щедрые обещания — самая неподходящая тема для начала разговора о христианстве с ребенком или язычником. Помнишь, что случилось, когда вдова стала внушать Геку Финну, что, помолившись, он получит все, что хочет? Он попробовал и, что неудивительно, больше о христианстве не вспоминал. Не надо думать, что в Мк. 11:24 взгляд на молитву «наивный» или «примитивный». Если этот стих — правда, это правда для очень продвинутых учеников. Думаю, что к нашему (твоему и моему) состоянию это вовсе не относится. Это не основание, а завершение. Для большинства из нас гефсиманская молитва — единственный образец. Подождем двигать горами.

2. Не надо поощрять в себе или других попытку войти в субъективное состояние, которое в случае успеха назовем «верой», полагая, что оно влияет на результат. Мы, наверное, все делали это детьми. Но состояние ума, которое может дать страстное желание и богатое воображение, — не вера в христианском смысле, а психологическая гимнастика.

По–видимому, такие обещания о молитве с верой относятся к степени или виду веры, которой нет у большинства верующих. Но Бог, я надеюсь, принимает и гораздо меньшую веру, которая взывает: «Помоги моему неверию» [35], — и творит чудеса. Отсутствие веры в то, что молитва исполнится, даже не всегда грех. Ее не было у Господа, когда он молился в Гефсимании.

Как и почему такая вера бывает (пусть не всегда) у совершенного просящего? Мы (или я) можем только предполагать. Мне кажется, это происходит, только если молящийся просит как соработник Божий — о том, что необходимо для совместной работы. Это молитва пророка, апостола, миссионера, целителя. Она обладает уверенностью, которая оправдана событиями. Как нас учат, слуга отличается от друга тем, что не посвящен в замыслы господина. Для него «приказ есть приказ». О планах он может лишь строить догадки. Но соработник, спутник или (осмелюсь ли?) коллега Божий иногда так связан с Ним, что получает частицу Его всеведения. Тогда вера — «уверенность в невидимом» [36].

Как друг выше слуги, слуга выше просителя — того, кто молится от своего имени. Просить не грех. Господь умалился до того, что просил за Себя в Гефсимании. Но при этом уверенность в воле Отца отступает.

Мы обычно просители, нам и до слуг далеко. Значит, напрасно воображать, что у нас есть не иллюзорная (или правильная по случайности) уверенность в событии, о котором мы молимся. Наша задача, видимо, в том, чтобы обрести и сохранить веру менее высокого уровня: что Бог слышит наши молитвы, и даже если не удовлетворяет, то учтет их; наконец, что просто есть Слышащий. Ведь по мере того, как положение становится все бедственнее, вторгаются страхи. Не говорили ли мы сами с собой в пустой Вселенной? Тишина так выразительна, а ведь мы так много молились.

Что ты скажешь об этом? Я высказал лишь догадки.

XII

Я тоже не знаю книги о молитве, которая толком помогла бы людям вроде нас. Есть много маленьких молитвенников. Они хороши для тех, кто согласен с Розой Маколей, но нам они зачем? Не эти слова мы ищем! Есть еще книги молитв, в которых много монастырского. Даже «Подражание Христу» иногда до смешного не про нас. Автор думает, что нас тянет болтать на кухне, в то время как следовало бы находиться в келье. У нас обратное искушение: сидеть в кабинете, когда надо болтать на кухне. (Может, ситуация бы изменилась, будь наши кабинеты холодны, как те кельи).

Мы с тобой — люди предгорий. В те счастливые дни, когда мои ноги были покрепче, я любил гулять на холмах и даже в горах. Альпинистом я, однако, не был. Меня на это не хватало. Вот и сейчас я не посягаю на мистические высоты. С другой стороны, у некоторых уровень молитвенной жизни еще ниже, чем у нас. Дело не в том, что они сами хуже — они, может быть, даже лучше. Но их молитва удивительно примитивна.

Узнал я это совсем недавно от нашего викария. Он говорит, что, по его опыту, для большинства прихожан молитва — повторение небольших правил, которым их в детстве научили мамы. Интересно, как это могло получиться. Каются же они в чем–нибудь, да и, наверное, благодарят Бога! Это часто славные люди, но, видимо, «религия» у них напрочь отделена от «настоящей жизни» и ничуть не религиозна.

Хорошая книга о молитве нужна, но я не буду ее писать. Одно дело сверять наблюдения с другом с предгорий, другое — учить других. С моей стороны было бы дерзостью учить других, как им молиться.

Мистические высоты — пики и ледники — мне и не разглядеть. Окажу лишь одно: во–первых, вряд ли всех туда зовут. «А если бы не так. Он сказал бы нам».

Второе. Нам часто говорят: у мистиков может быть разная вера, но в конечном счете все они находят одно и то же, причем то, что они находят, имеет мало отношения к учению конкретной религии (христианства, буддизма или неоплатонизма). Сам опыт свидетельствует, что мистика — единственное реальное соприкосновение с невидимым. Согласие же мистиков подтверждает, что они сталкиваются с чем–то объективным. Поэтому мистика — единственная подлинная религия. Остальные религии — самообман или разные врата в запредельную реальность.

Когда он съел ядро ореха,

Как не отбросить скорлупу?

Это рассуждение мне не совсем по душе. Сходство действительно есть, но вправду ли Плотин, Юлиания Норичская [37] и св. Иоанн Креста нашли «одно и то же»? Единственное, что их объединяет, — временный выход за рамки обыденного восприятия мира, за рамки дискурсивного мышления. Ценность этого отрицательного опыта зависит от природы опыта положительного, которому отрицание освобождает место. Но разве не очевидно, что отрицательный опыт всегда выглядит похоже? Я думаю, пустые бокалы чувствовали бы одно и то же, если бы могли чувствовать. Но в одни нальют вино, другие разобьются, третьи останутся пустыми. И в море уходят многие — странники, торговцы, моряки, пираты, миссионеры. Они находят «одно и то же»: исчезает вдали земля, отстанут чайки, в лицо дует соленый бриз. Но для одних путешествие полезно и законно, а для других нет, и судьба у всех разная.

Я не хочу скачать, что мистический опыт — иллюзия. Он показывает, что и до смерти можно выйти из привычных декораций «мира сего». Выйти можно, но куда? Все равно что спросить любого англичанина: «Что найдешь, уйдя в море?» — «Все на свете, даже могилу на дне. Только не Англию». Мистическое путешествие будет законно, безопасно и полезно не потому, что оно мистическое, а только в том случае, когда чисты помыслы странника и верен его курс, когда есть благодать от Бога. Не мистика должна оценивать религию, а религия мистику.

Да, мистику дьявольскую или наркотический бред самонаблюдение не всегда отличит от опыта великих христианских мистиков. Все отъезды похожи друг на друга; важно, куда ты попадаешь. Святой, становясь святым, доказывает, что его мистика (не все святые — мистики) привела куда надо. То, что он мистик, само по себе не говорит о его святости.

Ты спросишь, почему сильное желание заглянуть за сцену не сделало меня мистиком. Это был бы худший из мотивов. Святой может увидеть «розу жизни вечной» еще при этой жизни. Но это не самоцель, в плавание он отправился из смиренной и жертвенной любви. Может возникнуть (у меня, к примеру) стремление совсем не телесное, которое все же, по апостолу Павлу, не «Дух», а «плоть». То есть бывает импульсивное, упрямое и жадное стремление к духовному. Как и все наши желания, это плоть, которую нужно распять. Но после распятия оно может восстать из мертвых и сделаться частью нашего блаженства.

Теперь о другом. Я тоже заметил, что молиться за других легче, чем за себя. По–твоему, это показывает, что мы созданы для милосердия. Боюсь, однако, что есть менее оптимистичные объяснения. Во–первых, я часто молюсь о других, вместо того чтобы им помогать. Помолиться за человека куда легче, чем его навестить. Во–вторых, смотри, как бывает: молюсь я об избавлении его от каких–то грехов (перечень составить нетрудно). Здесь все зависит от Божьей благодати и от него. Начни я молиться о своих грехах, нужно будет самому измениться. Неудивительно, что мы не любим признавать свои грехи.

Между тем список людей, за которых надо молиться, все время растет. Это бремя старости, угрызения совести не дают его сократить. Я имею в виду именно «угрызения», а не просто совесть. Вряд ли мы обязаны за всех всю жизнь молиться. Но когда дело доходит до того, чтобы не помянуть какого–то человека теперь, в этот самый день, становится нелегко. Список растет, и его все сложнее не просто проговаривать. Но здесь, кажется, есть один любопытный закон. Ты не замечал, что, когда сосредоточен на Боге, ты автоматически думаешь о том, о ком молишься, — и никогда не наоборот?

XIII

Только что отыскал в одной из старых записных книжек любопытное стихотворение. Оно имеет некоторое отношение к тому, о чем мы говорили недели две назад — о страхе, что нас никто не слушает и что молитва лишь монолог. Неизвестный автор  [38] берет быка за рога. «Что ж, допустим», — говорит он.

Они примнившимся зовут

Мой разговор с Тобой,

Как будто грежу наяву

И слышу голос свой.

Но только неизвестно им,

Что сердце не молчит.

Да, я несказанным томим,

Но высохли ключи.

Тогда, в безводной тишине,

Где родникам не течь,

Ты в сердце вкладываешь мне

Неведомую речь.

И нас не двое. Тщетность слов.

Тебе не нужно их.

Не грежу я, один из снов

Непознанных Твоих.

Концовка звучит пантеистически, и слово «снов», возможно, вставлено для рифмы. Но разве он не прав, что совершенная молитва — монолог? Если в человеке говорит Святой Дух, то в молитве Бог говорит с Богом! И все же молящийся не становится «одним из снов». Как ты сам сказал, Бог и человек не исключают друг друга, можно говорить и «это сделал Бог», и «это сделал я». В точке их соприкосновения непрерывно свершается таинство творения, вневременное для Бога и неотделимое от времени для человека.

Помнишь две максимы Оуэна? [39] Того, для кого Бог не Иной, верующим не назовешь. С другой стороны, если для меня Бог — иной в том же смысле, что и другие люди и предметы, я впадаю в идолопоклонство, осмеливаюсь считать Его бытие параллельным своему. На самом же деле Он — основа нашего бытия, Он всегда и в нас, и на противоположной стороне. Мы реальны только в той мере, в какой эту реальность получаем от Него — каждую секунду, каждое мгновение. Чем глубже в нас лежит источник молитвы и любого другого действия, тем больше он — от Него. Это не значит, что наше участие меньше. Скорее, оно даже больше, когда и участие Бога больше. Арнольд говорит, что мы отделены друг от друга, как островки в «жизненном море». Но мы не можем таким же образом быть отделены от Бога: нас просто бы не стало.

Сразу возникает вопрос: говорит ли Бог в лжеце или в кощуннике? В некотором смысле — почти «да». Без Бога он вообще не мог бы говорить. Нет слов, не берущих начало в Слове, и нет действий, не берущих начало в Том, кто есть Actus purus. Как же быть с тем, что говорит богословие о мерзости греха? Мне кажется, выход один: помнить, что любой грех — искажение энергии, которую вдохнул в нас Бог. Если бы мы все не испортили, эта энергия распустилась бы дивным цветком одного из тех действий, о которых верно сказать и «это сделал Бог», и «это сделал я». Мы отравляем вино, льющееся в нас из божественного сосуда. Он хочет создать с нашей помощью Музыку, но мы фальшивим. Он хочет нарисовать автопортрет, мы превращаем его в карикатуру. Поэтому любой грех — святотатство.

Мы, конечно, должны отличать онтологическую неразрывность Творца и твари, которая как бы «задана» отношением между ними, от единения воль, которое достигается по Божьей милости и святой жизнью. Насколько я понимаю, онтологическая неразрывность неизменна, она существует между Богом и нечестивцем (или дьяволом) не меньше, чем между Богом и святым. «Куда пойду от Духа Твоего?.. Сойду в преисподнюю, и там Ты» [40].

Везде, где есть хоть какая–то молитва, есть и стремление, пусть очень слабое, ко второму состоянию, единению воль. То, что Бог хочет сделать или сказать через человека, возвращается к нему с искажением. Но это искажение не бывает полным.

Кажется, тебе не нравится «окольность» пути. Ее и впрямь легко выставить в смешном свете: с какой стати Богу разговаривать с самим собой через человека? Я задам встречный вопрос: с какой стати Ему вообще что–то делать через Свои творения? С какой стати Ему долгим путем, через труды ангелов и людей (всегда недостаточно покорных и умелых), деятельность неразумных и неодушевленных существ, идти к тому, чего, казалось бы, можно сразу и в совершенстве достичь простым «Да будет…»?

По–видимому, творение неотъемлемо связано с передачей полномочий. Бог ничего не делает Сам из того, что могут сделать Его создания. Ему свойственно давать, но Ему нечего дать, кроме Себя. А обрести Его — значит делать Его дела через то, что Он сотворил, в каком–то смысле даже быть Им.

В пантеизме Бог есть все. Но весь замысел творения состоит в том, что Он не пожелал быть всем. Он хочет быть «всем во всем» [41].

Говоря все это, очень важно не смазать различие между сотворением человека и Боговоплощением. Я представляю себе ситуацию примерно так. При сотворении Бог делает, изобретает человека, Его Слово вводит человека в природный мир. В Воплощении Бог Сын принимает тело и человеческую душу Иисуса, а через это — всю окружающую природную среду. Сказать, что «Он сошел с небес», по сути то же, что и «Небеса приняли в себя землю». Они приняли в себя землю, поэтому Бог знает изнутри трудовой пот, стертые от ходьбы ноги, отчаяние, боль, сомнение и смерть. Чистый свет воссиял на земле, и тьма, принятая в сердце Божье, оказалась поглощенной. Где может утонуть тьма, как не в нетварном свете?

XIV

Не могу согласиться, что, говоря о Боге, «изобретающем» (даже «изрекающем») тварей, я делаю менее отчетливым понятие творения. Я просто пытаюсь через отдаленные аналогии наполнить его содержанием. Конечно, мне известно, что «сотворил» значит «сделал из ничего», ex nihilo. Но я это понимаю как «не из предшествующего материала». Ведь быть не может, что Бог сотворил то, о чем не помышлял, или наделил тварей качествами и достоинствами, которых у Него самого нет. Даже наш труд ближе всего к творчеству, когда мы «все взяли из головы».

В теорию эманации я не верю. Эманация — это «выливание через край», «излияние», то есть нечто непроизвольное. В отличие от нее, «изобретение» и «изрекание» — акт.

Этот акт, как он есть для Бога, всегда остается тайной для человека. Мы, даже поэты, музыканты и изобретатели, никогда не творим по–настоящему; мы только строим, причем у нас есть строительный материал. Об акте творения приходится судить, основываясь на отношении твари к Творцу.

Даже язычники знали, что любой нищий у порога может оказаться переодетым богом. Притча об овцах и козлах — комментарий нашего Господа. То, что ты делаешь (или не делаешь) для нищего, ты делаешь или не делаешь для Него. Пантеисты довели это до крайности: люди — лики Божества, чуть ли не Его сценические роли. Другая крайность у законников: в силу некой юридической фикции, Бог «зачтет» благодеяние нищему как благодеяние Себе. Сам Господь сказал, что и меньшие из людей — Его «братья», поэтому все это дела «внутрисемейные». В каком же смысле мы Ему братья? Биологическом, потому что Иисус — Человек? Онтологическом, потому что свет светит всем? Или Он просто любит нас, как братьев? (Ясно, что речь не только о праведниках.) Впрочем, может ли быть, что лишь одно из этих определений «правильно», а другие — нет? По–моему, это было бы невероятно. Пока я не могу говорить более уверенно.

Кстати, я согласен с Оуэном: все твари, от ангела до атома, иные, чем Бог, причем эта инаковость ни с чем не сравнима, не соизмерима. Само слово «быть» нельзя применить к Богу в том же смысле, что и к Его творениям. Более того, ни одна тварь не отлична от Него в том же смысле, в каком она отлична от других. Он пребывает в них, как они не могут пребывать друг в друге. Он в каждом как почва и корень, неиссякаемый источник существования. В хороших, разумных тварях — как свет; в плохих — как огонь, сначала тлеющая тяжесть, потом палящая горечь нежеланного и неизбежного присутствия.

Поэтому о всякой твари можно сказать: «Это тоже Ты, но и это не Ты».

Простой вере это дается удивительно легко. Однажды я разговаривал с европейцем, видевшим Гитлера, которого он по всем человеческим меркам должен был ненавидеть. «Как он выглядел?» — спросил я. «Как все люди, — ответил он. — Как Христос».

Мы бьемся по крайней мере на двух фронтах. С пантеистами приходится подчеркивать индивидуальность и относительную независимость тварей. С деистами — присутствие Бога в соседе, собаке и капустной грядке.

По–моему, гораздо мудрее говорить не о «вездесущии», а о присутствии Его в конкретных вещах. Иначе кто–нибудь по наивности решит, что Бог распространен повсюду, словно газ. Иначе может стереться грань, та истина, что Бог присутствует в каждой вещи, но по–разному: в человеке не так, как в Святых Дарах, в грешнике не так, как в праведнике, в звере не так, как в человеке, в дереве не так, как в звере, в камне не так, как в дереве. Здесь есть парадокс. Чем выше тварь, тем больше и тем меньше в ней присутствия Божия: больше через благодать и меньше (Он умаляет Себя) — как просто силы. Через благодать Он дает высшим тварям способность желать того же, что и Он («и владеть небольшими трезубцами»); низшие твари исполняют Его волю автоматически.

Хорошо, когда есть особо священные места, предметы и дни. Без этих фокусных точек–напоминаний вера в то, что все свято и исполнено Божественного присутствия, быстро выродится в простую сентиментальность. Другое дело, что эти священные места, предметы и дни иногда перестают напоминать и даже заставляют забыть, что вся земля — Святая Земля и каждый куст — Неопалимая Купина. Тогда святыни вредят. Поэтому «религия» и нужна, и всегда опасна.

Бёме советует ежечасно «воспарять надо всякой тварью». Но, чтобы найти Бога, совсем не обязательно покидать тварей. Присутствия Божия можно не замечать; уйти от него нельзя. Мир полон Им. Бог всюду появляется incognito. Это incognito не всегда трудно распознать. Настоящая трудность состоит в том, чтобы о нем не забыть, чтобы к нему прислушаться, пробудиться, а главное, чтобы не заснуть опять.

Как ни странно, в этой вере меня укрепляет очень грустный факт: сознание Божьего присутствия часто неприятно. Когда я начинаю молиться, Он может ответить, и, наверное, отвечает: «Ты так долго меня избегал». Бог приходит не только чтобы поднять, но и чтобы низвергнуть, отказать, чтобы упрекнуть и помешать. На молитву «Сохрани нас во всех делах наших» Он часто отвечает так, словно мы говорим: «Сохрани нас от дел наших». Присутствие, которого мы сознательно избегаем, часто, как нам известно, это Его присутствие в гневе.

Но из такого зла вырастает добро. Если бы я никогда не избегал Его, то подозревал бы, что, радуясь Ему, выдаю желаемое за действительное. Это, кстати, объясняет, почему попытки сделать из христианства религию чистого утешения и выбросить все трагическое — такие блеклые. Настоящая вера в них невозможна. Запутавшиеся и смущенные, мы в глубине души понимаем: то, что всегда нам приятно, не имеет объективной реальности. Такова уж природа реальности — у нее острые углы и шероховатые поверхности, она сопротивляется. Лишь во сне не ушибешь ступни и не разобьешь колени. Мы с тобой узнали счастливые браки. Но как не похожи оказались наши жены на возлюбленных из наших юношеских грез! Они не так приспособлены под все наши желания и именно поэтому (в числе остального) несравненно лучше.

Рабский страх, конечно, низшая из форм религии. Но бог, который ни при каких обстоятельствах не станет причиной даже для рабского страха, безопасный бог, ручной бог — фантазия, и здравый ум ее быстро разоблачит. Я не встречал людей, которые, совершенно отрицая существование ада, имели бы живую и животворящую веру в рай.

Я знаю, бывает вера в ад и рай, которая религиозной пользы не приносит. Бывает вера, для которой эти духовные реальности (скорее, впрочем, пародии на них) — предмет чисто плотских, корыстных, эгоистичных страхов и надежд. Глубинные уровни, которых может жаждать или страшиться только бессмертный дух, вообще не затрагиваются. К счастью, такая вера очень хрупка. Теологи часто упражняли красноречие, пробуждая такой страх, и сами же простодушно жаловались, что эффект от проповеди длится всего несколько часов.

Душа, однажды пробужденная, задетая, возвышенная жаждой Бога, непременно (мне кажется) боится Его потерять.

XV

Я не сразу сообразил, что Бетти — молчаливая третья сторона в нашем разговоре. Мог бы догадаться! С «молчаливой женщиной» [42] ее не сравнит и худший враг (помнишь ночь в Маллингаре?), но ее молчание в течение наших долгих споров красноречиво, выразительно и даже диалектично. Наверняка она приготовила веник, чтобы вымести поломанные нами предметы. Сейчас она права. Почему, думает она, все, что у большинства христиан просто, у меня так запутано? Если ты веришь в Бога, что может быть проще и естественнее, чем обратиться к Нему?

Так оно и есть. Но ведь человек человеку рознь. Я из интеллигентов, которые стали христианами довольно поздно. Нам трудно начать с простоты и непосредственности: одним прыжком в детство не вернешься. Это может быть фальшиво, как викторианская готика. Мы не начинаем с простоты, а долго и трудно идем к ней.

Мне часто приходится проходить этим долгим путем перед началом молитвы.

Св. Франциск Сальский [43] начинает каждое молитвенное размышление с указания: Mettez–vous en la presence de Dieu [44]. Интересно, много ли придумали способов это сделать. Если я, например, попытаюсь выполнить это по рецепту Бетти, «просто», получится вот что. У меня в мыслях возникнут два призрачных образа: яркое пятно вместо Бога и то, что я называю «собой». Но что толку притворяться? Я ведь понимаю, что все это игра воображения. Подлинное «я» выстроило эту конструкцию из разных психологических обрывков.

Значит, сперва надо избавиться от «яркого пятна», говоря высокопарно — разрушить идол. Возвратиться к тому, что хоть отчасти обладает реальностью: вот стены комнаты, вот я. Однако и то и другое — лишь фасад непостижимой тайны.

Стены, скажут мне, материя. А физики объяснят: это — нечто такое, что нельзя представить, а можно лишь описать математически, напомнят про энергии и искривление пространства. Это тайна. Если я проникну в нее достаточно глубоко, то, возможно, достигну абсолютной реальности.

Наконец, что такое «я»? Фасад того, что я называю сознанием. Цвет стен я объяснить еще могу. Другое дело — то, что я зову своими мыслями. У меня не получается одновременно думать и анализировать то, как я думаю: как только начинаю анализировать, мысль исчезает. Но, допустим, мне удастся исследовать, как я думаю. Мысли окажутся лишь тонкой оболочкой, под которой скрыты огромные глубины. Это мы знаем от психологов. Здесь они правы. Ошибаются они в другом, когда недооценивают глубину и многообразие содержания. Помимо темных туч есть и ослепительный свет. Если все чарующие видения и впрямь лишь проявление сексуальной тяги, где тот таинственный художник, который из столь однообразного и серого материала создает яркие и многообразные полотна? Есть и глубины времени, и моего прошлого, уходящие к предкам и эпохам, когда человека еще не было.

И у этих глубин есть дно, и я достиг бы его, если бы проник достаточно глубоко.

Лишь так, разбив идолы, я могу последовать указанию св. Франциска. Любая тайна, любая таинственная тропа, если я пройду по ней до конца, приведет меня туда, где нечто непредставимое выходит из рук Божьих. Индус, глядя на материальный мир, скажет: «Я есть это». Я говорю: «И это, и я растем из одного корня». Слово, от Отца исходящее, создало обоих и сделало одного субъектом, а другое объектом.

А зачем, спросишь ты, все это? Могу говорить только за себя: так я укрепляю молитву в существующей реальности. Всегда, разве только не во сне, происходит эта конфронтация между субъектом и объектом. Я не хочу воображаемой встречи с Богом, не хочу воображать, что я ангел или что Богочеловек вошел в комнату. Мне нужна встреча реальная. Для меня Бог не «там, наверху» и не «там, за пределами». Бог действует здесь как основа моего бытия. Он действует и «там» как основа окружающей меня материи. Он охватывает и объединяет нас в каждодневном чуде конечного сознания.

Оба фасада («я», как я его воспринимаю, и комната) мешали мне, пока я принимал их за окончательную реальность. Как только я понял, что они лишь фасад, поверхность, они стали помогать. Понимаешь? Ложь обманывает, пока в нее веришь. Распознанная ложь — это реальность, реальная ложь, и может быть весьма поучительной. Сон перестает быть обманом, когда мы просыпаемся, но не обращается в ничто. Мы его воспринимаем как реальный сон, и он тоже может быть поучителен. Театральные декорации — не настоящие лес или гостиная, они настоящие декорации, может быть, даже хорошие. (Лучше вообще не спрашивать: «Настоящее ли это?» Все настоящее. Вопрос в том, что именно настоящее: настоящая змея или белая горячка?) Предметы вокруг меня и мое представление обо «мне» обманут, если принять их за чистую монету, если я увижу в них конечный продукт божественной деятельности. Именно так встречаются творение материи и творение ума, и круг замыкается.

Можно это выразить иначе. Я назвал окружающую материю театральной декорацией. Декорация — это не сон и не ничто. Но если ты ткнешь в нее стамеской, ты получишь не куски кирпича или камня, а дыру в холсте, а за ней — темноту и ветер. Так и с материей. Начав изучать ее природу, ты не обнаружишь ничего из того, чем считает ее воображение, а только сплошную математику. Из этой физической реальности, которую и представить невозможно, мои органы чувств отбирают несколько стимулов. Они преобразуют их в ощущения, как бы символически изображают их ощущениями, которые совершенно не похожи на реальность материи. Моя способность к ассоциациям, во многом направляемая практическими потребностями и находящаяся под влиянием воспитания, сплетает узелки, которые я называю «вещами» и обозначаю существительными. Из всего этого я выстраиваю небольшие, но добротные декорации — холмы, луга, дома и все остальное. На фоне этих декораций я играю роль.

Слово «роль» вполне сюда подходит. Ведь то, что я для практического удобства называю «собой», тоже театральный реквизит. Образ «я» складывается главным образом из воспоминаний, отражения в зеркальце для бритья и не слишком успешных попыток «интроспекции». Обычно я называю эту конструкцию «собой», а театральную сцену — «реальным миром».

Момент молитвы для меня предполагает осознание, вновь пробужденное осознание того, что и этот «реальный мир», и «реальное я» — далеко не предельная реальность. Пока я во плоти, я не могу уйти со сцены, отправиться за кулисы или усесться в партере. Но я могу помнить, что такие вещи существуют. Кроме того, я способен помнить, что под гримом выдуманного героя — клоуна или супермена — скрывается настоящая личность с реальной жизнью. Выдуманный герой не мог бы ходить по сцене, если бы за ним не скрывался реальный человек; если бы настоящее и неведомое «я» не существовало, я бы даже не мог ошибаться, думая о воображаемом «я». В молитве это подлинное «я» пытается, наконец, высказаться от самого себя, обращаясь не к другим актерам, а… как мне Его назвать? К Автору — Он всех нас придумал? К Режиссеру — Он всем руководит? К Зрителю — Он смотрит спектакль и будет судить о нем?

Я не пытаюсь убежать из пространства, времени и своего положения твари. Задача гораздо скромнее: снова пробудить осознание всего этого. Если получится, не нужно будет куда–то уходить. В каждое мгновение может явиться Бог — вот святая земля, и куст горит, не сгорая.

Конечно, здесь возможен любой успех и любой провал. Молитва начинается со слов: «Пусть говорит подлинное «я», и пусть оно говорит именно с Тобой». Бесчисленны уровни, на которых мы молимся. Эмоциональной силе не всегда сопутствует духовная глубина. Если нам страшно, мы можем молиться искренне, но честная эмоция — иногда только страх. Один Бог способен черпать из нашей глубины. С другой стороны, Бог всегда действует как иконоборец, из милости сокрушая каждое наше представление о Нем. Лучший результат молитвы — мысль «я и не подозревал… мне и в голову не приходило». Наверное, именно в такой миг Фома Аквинский сказал о своем богословии: «Оно — как солома».

XVI

Я не хочу сказать, что «яркое пятно» — это все мое понятие о Боге. Просто нечто подобное возникает, когда я начинаю молиться, и не исчезает, если я не прилагаю усилий. «Яркое пятно», конечно, не лучшее описание. Но такую расплывчатую вещь хорошо не опишешь. Хорошее описание будет и неверным.

Бетти советует: используй образы, как все прочие люди. Это мне мало помогает. Да и какие образы она имеет в виду? Образы во внешнем мире, вещи из дерева или гипса или мысленные образы?

Что касается первых, то она ошибается: впасть в идолопоклонство я не боюсь. Людям вроде нас оно вряд ли грозит. Мы не забудем, что перед нами лишь кусок материи. Но польза от них для меня — очень ограниченная. Я думаю, что просто сосредоточить взгляд на чем–нибудь (годится почти все) уже помогает концентрации. Зрительная концентрация — символ и подмога умственной. Это один из способов, которыми тело действует на душу. Похожий эффект дают очертания хорошо, без излишеств построенной церкви, приковывая взгляд к алтарю.

Вот, наверное, и все, что делает для меня образ. Попытайся я выжать из него побольше, он мог бы помешать. Прежде всего, у него есть художественные достоинства или, что вероятнее, недостатки. И те и другие отвлекают. Кроме того, достоверных изображений Отца и Духа нет. Значит, это обычно будет образ Христа. Постоянно молиться только Ему — то, что называют «Христопоклонством». Такая религия по–своему ценна, но не Он ей учил.

С мысленными образами, помимо этой, возникает дополнительная трудность. Св. Игнатий Лойола [45], кажется, советовал ученикам начинать молитвенные размышления с composio loci. Надо как можно детальнее представить себе любую евангельскую сцену, например Рождество или брак в Кане Галилейской. Один из его английских последователей даже советует почитать, «что написано у хороших авторов» про топографию, «высоту холмов и расположение городов». Такой метод по целым двум причинам — не для меня.

Во–первых, я живу в век археологии. В отличие от св. Игнатия, нам нелегко мысленно перенести в древнюю Палестину одежду, мебель и утварь нашего времени. Я буду знать, что ошибаюсь, что моему северному воображению не представить даже небо и солнечный свет тех широт. Можно, правда, прикинуться, что я этого не знаю. Но тогда все духовное упражнение будет отчасти притворством.

Вторая причина важнее. Св. Игнатий — замечательный мастер, несомненно, знавший, что нужно его ученикам. Судя по всему, у них было слабое воображение, которое следовало стимулировать. У нас — противоположная беда. Мы можем признаться в этом друг другу, ибо в наших устах это не хвастовство, а покаяние. Мы согласны, что сила воображения (точнее, насилие над ним) не Воображение в высоком смысле слова, отличающее гениальных писателей и чутких читателей. Держи мы такую «силу воображения» в строгой узде, она иной раз могла бы послужить подлинному Воображению. К сожалению, чаще всего она только мешает.

Начав с composio loci, я бы не добрался до собственно богомыслия. Картинка становилась бы все детальнее и детальнее, все меньше отношения имея к духовности.

Есть, впрочем, один мысленный образ, который не соблазняет уходом в мелочи. Это Распятие, если забыть, каково оно на картинках, и представить его в кровоточащей исторической реальности. Но духовная ценность этого образа меньше, чем можно подумать. Раскаяние, сострадание, благодарность — все полезные эмоции подавляются. Физический ужас просто не оставляет для них места. На этом образе следует иногда останавливаться, но жить с ним невозможно. Он был редким мотивом в христианском искусстве, пока люди видели настоящие распятия. Что касается многих гимнов и проповедей о Распятии — все про кровь, словно это главное, — их авторы, должно быть, настолько выше меня, что для меня недосягаемы, или начисто лишены воображения. (Иногда между нами лежат обе эти пропасти).

С другой стороны, мысленные образы играют в моих молитвах важную роль. Думаю, без них не обходится ни одно проявление моей воли, ни одна мысль, ни одно чувство. Но, кажется, от них больше пользы, когда они мимолетны и обрывочны: поднимаются и лопаются, как пузырьки в бокале шампанского, или кружатся, как грачи в ветреном небе, противоречат (логически) друг другу, как метафоры пылкого поэта. Стоит остановиться на одном образе, он умирает. Как это у Блейка про радость? «На лету целуй ее» [46]. Образы дают мне многое, качественно походя больше на прилагательные (по–моему, так реатьнее), чем на существительные. Вообще, мы слишком почитаем существительные и то, что они, по–нашему, обозначают. Мой самый глубокий и ранний опыт носит сверхсущественно качественный характер. Ужасное и прекрасное старше и солидней ужасных и прекрасных вещей. Если бы музыкальную фразу можно было перевести в слова, она бы стала прилагательным. Платон был мудрее, чем думают, когда возвышал абстрактные существительные (то есть прилагательные под видом существительных), полагая их высшими реальностями — формами.

Я хорошо знаю, что в логике Бог есть сущность. Но и здесь оправдана моя жажда качества: «Благодарим Тебя за Твою великую славу». Он — эта слава. То, что Он есть (качество), — не абстракция по отношению к Нему. Бог, конечно, Личность, но Он и гораздо больше, чем личность. Говоря осторожнее, к Нему неприменимо наше различие между «вещами» и «качествами», «сущностями» и «отношениями». Возможно, и к созданному Им миру это применимо намного меньше, чем мы думаем. Возможно, это лишь чаегь декораций.

Волна образов, выплескивающихся из молитвы, — мимолетных, исправляющих, очищающих, оживляющих друг друга — чаще, я думаю, встречается при хвале, чем в молитвах просительных. О последних мы, пожалуй, поговорили достаточно. Но я не жалею: они — верная отправная точка, они поднимают все проблемы. Попытайся кто–нибудь перейти к высшим ступеням (или обсуждать их), минуя турникет, я бы ему не поверил. «Высшее не стоит без низшего». Презрение к просительной молитве может быть знаком не особой святости, а просто маловерия и нежелания спросить: «Разве я делаю это только для себя?»

XVII

Забавно, что ты спрашиваешь мое мнение о молитве как хвале и преклонении. На лесной прогулке ты когда–то сам меня научил почти всему, что я знаю. Неужели ты забыл?

Именно от тебя я узнал замечательное правило: начинай с того места, где находишься. Раньше я полагал, что сперва надо подытожить все известное о благости и величии Божьем, поразмышлять о творении, искуплении и «всех благах жизни нашей». Ты обернулся к ручью, подставил горящее лицо под небольшой водопадик и воскликнул: «Почему бы не начать с этого?»

А ведь это работает. Кажется, ты и сам не догадываешься, насколько хорошо работает. Мягкая подушка мха, прохлада, пение птиц и танец солнечных лучей, конечно, не такие большие дары, как «благодать и упование на славу». Но они очевидны, в них видение заменяет веру. Они — не надежда на славу, а явление славы.

Ты не говорил ни о «природе», ни о «красоте природы». Таких абстракций здесь нет. Я постигал гораздо более тайное учение: удовольствия — это лучи славы, которая действует на наши ощущения. Когда славу Божью воспринимает воля, мы зовем ее благом, когда ее воспринимает понимание — истиной, когда ее воспринимают чувства и настроение — удовольствием.

Но разве не бывает плохих и запретных удовольствий? Конечно, они бывают. Однако для меня выражение «плохие удовольствия» есть сокращение для простоты: речь об «удовольствиях, полученных через запретные поступки». Плоха не сладость яблока, а его кража. Сладость — луч славы. Кражу это не оправдывает, даже делает еще хуже, превращает в святотатство. Кражей мы оскверняем святыню.

С того нашего разговора я пытаюсь сделать каждое удовольствие источником хвалы. И не только тем, что благодарю за него. Благодарить, конечно, надо, но сейчас я говорю не о том. Как бы мне это объяснить?

Мы не можем (по крайней мере, я не могу) воспринимать птичье пение просто как звук. Вместе с пением приходит сообщение («вот птица»). Точно так же, читая книгу, я не могу воспринимать знакомые слова только как геометрические фигуры: чтение происходит автоматически. Когда шумит ветер, я слышу не просто шум, я слышу «ветер». Одно от другого не отделишь. Так должно быть и с удовольствиями. Надо одновременно пережить удовольствие и уви деть его божественный источник. Небесный плод тотчас напоминает о саде, где созрел; аромат — о благоуханном крае. Мы получили весть, нас коснулась Божья десница. Благодарность и хвала не что–то отдельное или «последующее». Ощутить удовольствие как небольшую теофанию — уже хвала.

Благодарность восклицает: «Сколь милостив Господь!» Преклонение говорит: «Если так ярок Его мгновенный отблеск, каков же Он сам!» Мысль взбирается по солнечному лучу к солнцу.

Будь я всегда тем, кем хочу, ни одно удовольствие не казалось бы мне обычным и банальным — ни утренний ветер, ни мягкие тапочки, в которые влезаешь вечером.

У меня не всегда это получается. Во–первых, мешает невнимание; во–вторых, неправильное внимание. При желании можно услышать шум вместо ветра. Еще проще сосредоточиться на удовольствии как простом ощущении, субъективировать его, не заметив божественного аромата вокруг; в–третьих, жадность. Вместо «и это Ты» может вырваться роковое «ещё». Опасна и гордыня, тщеславная мысль, что не каждый найдет Бога в ломтике хлеба или масла, а это жемчужное, перламутровое, серебряное небо многие сочтут просто серым.

Заметь, я не различаю чувственные и эстетические удовольствия. С какой бы стати? Это и не нужно, и почти невозможно.

Если это гедонизм, то и трудная наука. Но потрудиться стоит: яркое пятно станет ярче и не будет таким расплывчатым.

Уильям Лоу говорит, что люди «забавляются», когда просят о терпении в голоде и гонениях, а сами ворчат на скверную погоду и мелкие неудобства. Прежде чем бегать, нужно выучиться ходить. Так и здесь. Нам (или мне) не возблагодарить Бога за крупные дары, если раньше не привыкнуть благодарить Его в мелочах. В лучшем случае вера и разум подскажут, что нужно Его восхвалить. Но ведь мы Его еще не нашли, «не вкусили и не увидели». Любой солнечный зайчик в лесу расскажет о солнце то, чего не найдешь ни в одном учебнике по астрономии. Эти чистые и непосредственные радости — «блики Божественного света» в лесу нашей жизни.

Конечно, нам хочется и книг. Хочется еще многого помимо этой «благодарности за мелочи», которую я проповедую. Заведи я о ней речь на людях, мне пришлось бы не вернуть тебе твой же урок (хотя узнаешь ли ты его?), а обложить его льдом, обнести колючей проволокой и развесить повсюду предупреждения.

Не думай, что я забыл про обычное смирение — большее преклонение перед Богом, чем то, о котором я говорил. Смирение важнее жертвы. Бог не только Великий Творец, но и Трагический Искупитель. Может быть, Он и Трагический Творец: я не уверен, что глубокое ущелье горечи, пронизывающее нашу жизнь, вызвано только какой–то доисторической катастрофой. Возможно, нечто трагическое присуще самому акту творения. Порой даже возникает вопрос: почему Бог считает, что игра стоит свеч? За свечи мы отчасти платим, а «игры» еще не видели.

Вот! Опять я за свое. Я знаю, что для тебя мои образы вроде игры и танца в разговоре о высоких вещах. Раньше ты меня за это обвинял в богохульстве. Вспомни тот вечер в Эдинбурге, когда мы чуть не подрались. Сейчас ты более рассудительно называешь это не богохульством, а «бессердечием», жестокой насмешкой над мучениками и рабами. Ты считаешь, что я фривольно говорю о мировой истории, которая так серьезна для актеров. Особенно же нелепо и неприлично, когда об этом говорю я, который никогда не играл, да и танцует, как сороконожка с деревянными ногами.

Я не думаю, что небесная жизнь похожа на игру или танец фривольностью. Но пока мы в «долине слез», среди трудов, тягот и несбывшихся надежд, некоторых качеств, которые соответствуют небесному состоянию, можно достичь лишь в занятиях, которые здесь и теперь для нас фривольны. Жизнь блаженных — завершение, где безграничная свобода добровольно примиряется с порядком, самым гибким, сложным и замечательным порядком. Найдешь ли ты подобие этому в наших «серьезных» делах, в нашей естественной или (нынешней) духовной жизни ? В ненадежных и разбитых горем чувствах или на пути, который всегда отчасти крестный? Нет, Малькольм. Лишь в «досуге», в минутах дозволенного веселья найдешь ты сходство. Танцы и игра — фривольность и пустяки здесь, ибо их естественное место не «здесь». Здесь они лишь минутный отдых от жизни, которую надо прожить. Но в этом мире все вверх ногами. То, что здесь, продлись оно дольше, станет праздностью, — подобие тому, что в лучшем крае есть Завершение завершений. На небе радость — самое серьезное дело.

XVIII

Каюсь. Когда писал прошлое письмо, совсем забыл про mala mentis gaudia — порочные радости ума. Скажем, радость от обиды. Какое разочарование однажды – в разоблачительный миг — узнать, что другого человека не за что винить. Пока обида не прошла, ты все вспоминаешь о ней, холишь и лелеешь, как похоть. Но, по–моему, это не опровергает мое мнение об обычных радостях. Как сказал Платон, порочные удовольствия — «смешанные». Он привел такое сравнение: когда кожа зудит, ее хочется почесать. Терпеть очень трудно, а если поддашься, подобие удовольствия принесет на миг обманчивое облегчение. Но и зуд никому не нужен, и чесаться приятно не само по себе. Так и обида приятна лишь как средство от унижения. Есть, однако, вещи, которые приятны именно сами по себе. Думаю, о них я написал правильно.

Упоминание о порочных радостях — лакомствах ада — очень естественно увлекло тебя от разговора о хвале к разговору о покаянии. Я последую за тобой, ибо ты сказал нечто такое, с чем я не согласен.

Разумеется, я признаю, что покаянные молитвы — «акты» покаяния — имеют разные уровни. На самом низком уровне, который ты зовешь языческим, стоит попытка умиротворить предполагаемый гнев: «Прости, я больше не буду». Высшим уровнем ты считаешь попытку восстановить те хрупкие и бесценные личные отношения, которые проступок разрушил. Прощение в «грубом» смысле, избавление от наказания, здесь если и есть, то как знак, печать или даже побочный эффект примирения. Возможно, ты и прав. Говорю «возможно», ибо мало могу сказать о высшем уровне чего бы то ни было, включая покаяние. Если потолок и существует, до него мне далеко.

Но между нами есть разница. Я не соглашусь назвать твой низший уровень «языческим». Разве не так каются в Ветхом Завете, в Псалмах? Разве не так делают и христиане, хотя бы за богослужением? «Не воздавай нам по грехам нашим… не прогневайся на нас вовеки… neque secundum iniquitates nostras retribuas nobis».

Здесь, как и почти везде, то, что мы считаем «грубым» и «низким», и, может быть, даже низшее, гораздо распространеннее в христианской жизни, чем нам хотелось бы признавать. И разве Писание или Отцы ясно и громогласно отрицают это?

Я признаю, что слово «гнев» можно применить к Богу лишь в виде аналогии. Каяться перед Богом — не просить прощения у разгневанного государя, возлюбленного, отца, хозяина или учителя. Ситуации похожи, не больше. Но что нам известно помимо этого сходства? Копни мы поглубже, мы только ухудшим дело. Ты говоришь: гнев Божий — лишь неизбежное следствие неверных действий по отношению к высшей силе, «оголенный провод не гневается на нас, но если мы коснемся его, нас ударит током».

Дорогой мой Малькольм, что думаешь ты выиграть, заменив разгневанного государя на оголенный провод? Ты оставил нас всех без надежды: гневающийся простить может, а электричество — нет.

Твой довод такой: по отношению к Богу даже как аналогия не годится прощение, которое даруют, когда приступ гнева прошел. Его и получать неприятно. Но «приступ гнева» — это твои слова. Подумай, как мирятся люди. Разве от холодного неодобрения легче? Разве к преступнику будут снисходительны только в силу «смягчающих обстоятельств»? Разве вернешь мир лекцией о нравственности? Разве обида ничего не значит? Разве ее замяли или не заметили? Блейк это прекрасно понимал [47]:

В ярость друг меня привел

Гнев излил я, гнев прошел.

Враг обиду мне нанес —

Я молчал, но гнев мой рос.

Ты и сам это знаешь. Гнев — не капризный «приступ гнева», а справедливое, благородное, кипящее негодование — переходит (не всегда сразу) в радушную и ликующую любовь. Так мирятся друзья и влюбленные. Горячий гнев, горячая любовь. Такой гнев — это кровь, которою любовь истекает, когда ее ранят. У влюбленных гнев (не точно отмеренные протесты) — обновление любви. Применительно к Богу и гнев, и прощение — аналогии. Но это аналогии одного круга: жизнь, любовь, глубоко личные отношения. Полиберальнее, «поцивилизованнее» не получится. Замени Божий гнев на возвышенное неодобрение, и вместо любви будет гуманизм. «Огонь поядающий» и «совершенная красота» исчезнут. Останется рассудительная школьная директриса или добросовестный судья. Вот к чему ведет высокоумие.

Я знаю, что «гнев человека не одолеет правды Божьей». Это не потому, что гнев есть гнев, но потому, что человек есть (падший) человек.

Может быть, я слишком много наговорил. Все, что могут образы, — облегчить покаяние и прощение или, по крайней мере, не мешать им. Мы не видим вопрос «со стороны Бога».

Безыскусная картинка покаяния как чего–то подобного просьбе о прощении или даже умиротворению мне по душе тем, что в ней покаяние — поступок. Высокоумие грозит превратить покаяние в состояние чувств. Согласись, что это неполезно.

Я сейчас как раз об этом думаю, когда читаю Александра Уайта. Его мне одолжил Моррис. Уайт — пресвитерианский святой прошлого века, я раньше о нем и не слышал. А прочесть его стоит. Его кругозор удивительно широк — Данте, Паскаль и даже Ньюмен. Но тут я вспомнил о нем по другой причине. Он напомнил мне ту сторону пуританства, о которой я было забыл. Для него о возрожденной жизни свидетельствует постоянный ужас перед своей естественной и (вроде бы) безнадежной испорченностью. Истинный христианин должен неустанно принюхиваться к помойке внутри. Это общая черта многих старых рассказов об обращении. Как в «Изобильном милосердии» [48]: «Мое внутреннее изначальное тление… я был поразительно грешен… В своих глазах я был омерзительнее жабы… грех и тление, сказал я, льются из моего сердца, как вода из фонтана». Другой автор (его цитирует Халлер в «Подъеме пуританства») говорит, что заглянул в свое сердце, словно знойным летом в зловонную яму, где среди отбросов и гнили «ползают миллионы живых существ».

Не правы те, кто считает это видение простой патологией. Я видел «ползающих слизистых тварей» в своей собственной яме, и этот взгляд меня многому научил. Но для Уайта это, по–видимому, не взгляд, а постоянное вглядывание. Нужно ли оно? В Новом Завете говорится о других плодах духа: любовь, радость, мир. И о другом говорит Павел: «забывая заднее и простираясь вперед» [49]. Совсем по–другому, живительно и свежо, пишет св. Франциск Сальский о la doucer [50] по отношению к себе. И вообще, что толку от неизменных эмоций? Эмоции неизменны, только когда поддельны.

Ты согласен? Духовное рвотное порой полезно, но нельзя же им питаться все время! Если и не помрешь, к лекарству выработается «привыкание». А вечное изучение помоев чревато смирением паче гордости.

Не потому, что прогневил Творца,

А потому, что на себя разгневан [51].

Во всяком случае, и один, и на исповеди я, увы, находил, что степень стыда и отвращения, которые я испытываю по отношению к своим грехам, совершенно не соответствует тому, что мой разум говорит об их серьезности. Как в повседневной жизни: степень страха не соответствует тому, что разум говорит об опасности. Плыть по морю в лодке гораздо опаснее, чем сидеть на краю утеса. Точно так же каяться на исповеди в неджентльменских поступках мне было сложнее, чем в нехристианских. Так что наша эмоциональная реакция на наше поведение этически не очень значима.

XIX

Скажи Бетти, что, когда ты увлек меня разговором о покаянии, я собирался сказать то, чего у меня, по ее словам, недостает. Я собирался сказать, что молитва–славословие, как никакая другая, должна быть совместной. Человек гораздо больше теряет, не пойдя в церковь на Пасху, чем на Страстную Пятницу. Славословие должно быть совместным, даже когда молишься один — «со ангелами, архангелами и всеми небесными силами». С другой стороны, я заметил, что в церкви внимательнее всего слушаю молитвы, которые чаще других читаю у себя дома.

Я не согласен, что я «привередлив к церковным службам». Сказать я хотел одно: мне подойдет любая форма службы, лишь бы дали время к ней привыкнуть. Очень плохо, если позволишь себе отвлечься из–за таких вещей, как некрасивая церковь, неуклюжий прислужник или плохо одетый священник. Напротив, я часто с удивлением думаю, как все это не важно:

Не может никогда быть слишком плохо,

Что преданность смиренно предлагает [52].

Одна из самых замечательных литургий в моей жизни была в небольшой металлической палатке. А как трогателен иногда просторечный выговор хора! Если нельзя достать потир и вместо него взяли жестяную кружку, меня это не покоробит. (Интересно, какая посуда была на Тайной Вечере?)

Ты спрашиваешь, почему я никогда ничего не писал о Причастии. Просто потому, что я не силен в богословии. Мне нечего предложить. Скрывать светильник под сосудом — явно не мой грех, скорее уж я склонен болтать не вовремя. Но тут даже я бы помолчал. Беда в том, что люди из молчания делают выводы. Недавно кто–то написал, что я, видимо, «скорее допускаю, чем приветствую таинства».

Я бы не хотел, чтобы и вы с Бетти так думали. Но как только я пытаюсь объясниться, я вижу другую причину для молчания. Я не знаю, как передать неприятное впечатление от некоторых доктрин, мое неумение сделать их духовным хлебом так, чтобы не показалось, будто я с ними спорю. К какой бы конфессии ни принадлежал христианин, я бы не хотел сбивать его с тех традиционных для него представлений, которые объясняют ему, что происходит, когда он вкушает хлеб и вино. Я могу лишь пожелать, чтобы не было нужды в определениях и чтобы они, тем более, не разделяли церкви.

Некоторые люди обсуждают разные теории на этот счет, словно все их понимают и хотят только определить лучшую. От меня этот свет удержан. Я не знаю и не могу представить, как поняли ученики Христа, когда Он протянул им хлеб и вино, сказав, что они — Его тело и кровь. Ведь Его тело еще не было предано, кровь не была пролита. В пределах своего человеческого понимания я не могу найти связи между поеданием человека (Господь имел плоть именно как Человек) и вхождением с ним в духовное единство, общность, koinwnia. «Субстанцию» (в аристотелевском смысле), лишенную своих акциденций и наделенную акциденциями другой субстанции, я не могу представить [53]. Видишь что–то похожее на изысканный пластилин. С другой стороны, не лучше у меня обстоит дело и с теми, кто считает хлеб и вино обычными, лишь символически напоминающими о смерти Христовой. Из существующих в природе вещей они — очень странный символ этого. Опять–таки, глупо думать, что они столь произвольны, сколь кажутся мне. Я убежден, что они выбраны не случайно, что была особая причина; но мне она не известна. Если же считать, что Евхаристия — только воспоминание, получится, что ее ценность главным образом психологическая и зависит от восприимчивости причастника. В конце концов, о смерти Христовой мне не меньше, если не больше, могут напомнить сотни других вещей! Почему именно хлеб и вино весь христианский мир (и мое собственное сердце) считает единственно подходящими?

Что бы ни думали другие, для меня то, что связывает воедино и наполняет все объекты, слова и действия в этом ритуале, неведомо и невообразимо. Я никому не говорю: «Твое объяснение неверно». Я говорю: «Твое объяснение оставляет для меня эту тайну тайной». Однако мне нетрудно верить, что завеса между мирами больше нигде так не плотна для разума (конечно, моего разума) и нигде так не тонка и не проницаема для действия Божьего. Здесь рука, протянутая из сокрытой страны, касается не только моей души, но и моего тела. Здесь педант, преподаватель и современный человек во мне не имеют превосходства над дикарем или ребенком. Здесь сильное лекарство и сильное волшебство. Favete linguis [54].

Говоря о «волшебстве», я имею в виду не жалкие и убогие приемы, с помощью которых глупцы пытаются (а шарлатаны утверждают, что пытаются успешно) обрести власть над природой. Здесь скорее как в сказках: «Вот волшебный цветок. Возьми его — и перед тобой сами собой отворятся семь врат». Или: «Вот волшебная пещера. Кто в нее войдет, снова станет молодым». В этом смысле я бы определил волшебство как «объективную силу, не поддающуюся дальнейшему анализу».

В этом смысле волшебство всегда вызовет отклик нормального воображения, потому что оно в принципе «близко к природе». Смешай эти два порошка — будет взрыв. Съешь щепотку этого — и умрешь. Конечно, от элемента «волшебства» в подобных истинах можно избавиться, объяснив их, то есть увидев в них случаи или следствия больших истин. Эти большие истины сами будут оставаться «волшебными», пока их не объяснят. Таким образом развитие науки всегда раздвигает область «грубых фактов». Но ни один ученый не считает, что этот процесс может достичь совершенства. В самом крайнем случае всегда будет оставаться тот грубый факт, та непонятная данность, что мир (точнее говоря, этот мир с его детерминированным характером) существует, такой же «волшебный», как и волшебный цветок в сказке.

Для меня ценность волшебства в христианстве состоит вот в чем: оно постоянно свидетельствует, что Небесное Царство не меньше (а может, и больше), чем природный мир. Это область объективных фактов, реальных и определенных фактов, которые нельзя придумать a priori и нельзя свести к максимам, идеалам, ценностям. Невозможно вообразить более «заданного» или, если хотите, более «волшебного» факта, чем существование Бога как causa sui [55].

Просвещенные люди хотят заменить этот волшебный элемент на тот, который они считают духовным. Но если понимать духовный элемент как противоположный «волшебному», он получится просто психологическим или этическим. Ничто из этого само по себе не религия. Я не собираюсь устанавливать правила о том, какую долю должно иметь волшебное в религиозной жизни. Пусть каждый решает сам за себя. Главное, чтобы волшебное было. Иначе останется только мораль, или только культура, или только философия.

Некоторые богословские труды начинают походить на опилки, когда их авторы обсуждают, насколько те или иные положения в русле современной мысли, или полезны для решения социальных проблем, или «имеют перед собой будущее», прямо не задаваясь при этом вопросом, насколько они соответствуют действительности. Словно мы пытаемся не учиться, а создавать! Разве нам больше не с Кем считаться?

Надеюсь, я не оскорбляю Бога, размышляя так о Причастии. В конце концов, нам сказано: «Приимите, ядите», а не «Приимите, поймите». Особенно же я надеюсь, что мне не надо терзаться вопросом, что такое облатка и глоток вина. Мне было бы очень неприятно. Ведь тогда мне пришлось бы вырвать это из священного контекста и рассматривать как один из объектов, как часть природы. Когда мы пытаемся рассмотреть горящий уголь, вынув его из огня, он гаснет. Конечно, я говорю только за себя. Это не богословие, а автобиография.

XX

Должен отвлечься, чтобы поделиться с тобой хорошей новостью. На прошлой неделе, во время молитвы, я неожиданно обнаружил, что простил человека, которого безуспешно пытался простить тридцать лет. Пытался и молился, чтобы простить. Когда это наконец произошло — неожиданно, словно выключили радио у соседа, — первой мыслью было: «Как легко! Почему же у меня раньше не получалось?» Многие вещи начинают идти легко с того момента, как их вообще начинаешь делать, до этого они вообще не выходят. Как с плаванием: неделями никакие усилия не помогают удержаться на воде, но потом наступают день, час и минута, когда утонуть почти невозможно. Еще я подумал, что простить (жестокость того человека) и быть прощенным (за обиду) — одно и то же. Слова «прощайте, и прощены будете» звучат как сделка. Возможно, они гораздо больше. Возможно, по небесным меркам, то есть для чистого разума, это тавтология: прощать и быть прощенным — два названия одного и того же. Важно, что разрешен разлад, и сделал это великий Разрешитель. Наконец (возможно, это замечательнее всего) мне по–новому открылся смысл притчи о судье неправедном. Ни одна дурная привычка не укореняется так глубоко, чтобы от нее нельзя было избавиться долгой (может казаться и напрасной) молитвой, хотя бы в глубокой старости.

Интересно, узнают ли давно умершие люди, что мы их, наконец, после многих безуспешных попыток, простили? Хотелось бы, чтобы узнавали. К чему прощение данное, но не принятое? Это подводит меня к твоему вопросу.

Разумеется, я молюсь об умерших. Это получается настолько естественно, настолько само собой, что лишь очень веский теологический аргумент меня от этого удержит. Не знаю, что станется с остальными моими молитвами, если мне запретят молиться об умерших. В нашем возрасте большинство самых дорогих для нас людей умерли. Какая связь с Богом может у меня быть, если Ему нельзя говорить о тех, кого я больше всего люблю?

Согласно традиционной протестантской точке зрения, все умершие либо прокляты, либо спасены. Если они прокляты, молиться за них бесполезно. Если они спасены, это тоже бесполезно. Бог уже все для них сделал. О чем еще мы можем просить?

Однако разве мы не верим, что Бог уже все сделал и делает для живых? О чем еще мы можем просить? И все же просить нам заповедано.

«Да, — скажут мне, — но живые еще в пути. Для них не закончены испытания, возможности стать лучше или ошибиться. Спасенные уже совершенны. Их путь закончен. Молиться за них — значит полагать, что их могут ждать и трудности и успехи. У тебя получается что–то вроде чистилища».

Что ж, и вправду так. Хотя нетрудно предположить, что и на Небесах можно постоянно увеличивать блаженство через все более радостное подчинение воле Божьей, без неудач, но не без напряжения сил — влюбленные знают, что к наслаждению ведут и трудности, и крутые ступени. Но не буду ни настаивать, ни гадать. Я в чистилище верю.

Заметь, у деятелей Реформации были веские причины усомниться в «римском учении о чистилище» [56], каким оно к тому времени стало. Я говорю даже не об индульгенциях. Если от «Чистилища» Данте ты перейдешь в XVI век, то ужаснешься упадку. У Томаса Мора в «Молитве душ» [57] чистилище — просто временный ад. В нем душу мучат дьяволы, чье присутствие «для нас ужаснее и горше, чем сама боль». Еще хуже у Фишера [58] в Проповеди на Псалом VI: пытки столь сильны, что претерпевающий их дух из–за боли не способен «помнить о Боге, как должно». Забылся смысл слова «чистилище». Муки в нем не только не приближают нас к Богу, но и заставляют о Нем забыть. Это место не очищения, а просто наказания.

Правильная точка зрения чудесным образом возвращается у Ньюмена в «Сне Терентия». Если я правильно помню, спасенная душа у самого престола молит, чтобы ее оттуда забрали и очистили. Она не желает хоть мгновением дольше «оскорблять тот свет своей тьмой». Религия востребовала чистилище обратно.

Разве наши души не требуют чистилища? Разве не разорвется сердце наше, если Бог скажет нам: «И вправду, дитя, изо рта у тебя пахнет и одежды грязны. Но мы здесь милостивы, и никто не упрекнет тебя в этом, никто не отшатнется от тебя. Войди в нашу радость». Разве мы не ответим: «Спасибо, сэр, но можно мне сначала очиститься?» — «Тебе будет больно». — «Все равно, сэр».

Я думаю, очищение почти всегда связано со страданием. Думаю я так отчасти потому, что так говорит традиция, но еще и потому, что без него не обходилось ничто по–настоящему хорошее, что было в моей жизни. Но я не считаю страдание целью очищения. Наверное, люди не хуже и не лучше, чем я, могут страдать меньше или больше меня. «Здесь нет никакой заслуги» [59]. Все зависит от того, какое потребуется лечение.

Мне очень по душе сравнение с креслом зубного врача. Надеюсь, что, когда зуб жизни будет вырван и я буду «приходить в себя», голос скажет: «Прополощи рот вот этим». Это и будет Чистилищем. Полоскание может занять больше времени, чем мне сейчас кажется. Вкус этого может оказаться более обжигающим и вяжущим, чем я теперь могу вынести. Но Мор и Фишер не убедят меня, что это будет мерзко и противно.

У тебя, впрочем, другая трудность: мертвые находятся вне времени.

Откуда тебе это известно? Разумеется, я верю, что быть Богом — значит радоваться бесконечному настоящему, где ничто еще не ушло и ничто не придет. Значит ли это, что мы можем сказать так (или почти так) и о святых, и об ангелах? Вполне возможно, что для мертвых время течет иначе, чем для нас: имеет, так сказать, не только длину, но и ширину. Мы сами уже в этой жизни можем отчасти познать подобную ширину, когда учимся делать больше одного дела сразу. Не исключено, что ;ця них ширина увеличена: прошлое, как и у нас, всегда становится прошлым, но каждый момент настоящего вмещает гораздо больше, чем у нас.

Я чувствую (подумай, вдруг это нечто большее, чем просто чувство?), что пребывание умерших праведников вне времени несовместимо с воскресением тела.

Опять–таки, мы ведь уже решили, что, о ком бы мы ни молились, причины, которые приведут к осуществлению того, о чем мы молимся, или исключат это, уже действуют. Цепь таких причин уходит, наверное, к сотворению мира. Причины, которые сделали болезнь Джорджа неопасной, уже действовали, когда мы о нем молились. И наоборот, будь она опасной, действовали бы другие причины. Вот почему я думаю, что наши молитвы услышаны или не услышаны в вечности. Согласование духовной и физической истории мира совершено в самом акте творения. Наши молитвы и другие свободные действия становятся нам известны лишь тогда, когда мы к ним приступаем. Но с точки зрения вечности они вписаны в партитуру великой симфонии. Они не «предопределены»: слог предизображает вечность в виде каких–то древних времен. Мы не способны ощутить нашу жизнь как бесконечное настоящее в очах Божьих, то есть в нашей глубинной реальности, но мы вечны. Когда я говорю, что мы «во времени», я не хочу сказать, что мы каким–то невероятным образом оказались вне того бесконечного настоящего, в котором Он видит нас, как Он видит все. Просто наша тварная ограниченность такова, что нашу, в своей основе вневременную, реальность мы можем ощутить лишь через последовательные события.

Вообще, мы с самого начала неверно поставили вопрос. Вопрос не в том, можно ли считать мертвых частью вневременной реальности. Они — часть такой реальности; часть ее и вспышка молнии. Вопрос скорее в том, разделяют ли они божественное восприятие вневременности.

Скажи Джорджу, что я буду рад. Встречаемся у меня в 7:15. Когда нет особого повода, мы не переодеваемся к обеду.

XXI

Бетти права — «все о молитве, да о молитве, и ни слова о практических вещах. Какое занудство! Можно подумать, что это переписка двух святых».

Скачано метко. Но я не думаю, что мы ведем себя по–ханжески. В словах, в прозе всегда есть преувеличение. Только поэзия может говорить настолько тихо, что слышен шепот мысли («легчайший ветерок, и легче быть не может») [60]. Однажды я попробовал описать тебе такую малость — крохотные букетики преклонения, которыми я порой выражаю свою радость. И вот я вижу, что на бумаге они смотрятся куда значительнее, чем они есть на самом деле. По правде, язык мой недостаточно слаб, чтобы выразить слабость моей духовной жизни. Ослабь я его, он перестанет быть языком. Как с газовой горелкой: нельзя до бесконечности убавлять огонь, он гаснет.

Столь долго рассуждая о молитве, мы, боюсь, создаем впечатление больших молитвенников, чем мы есть. Остальная часть нашей жизни, которая часто оттесняет молитву на поля страницы, а то и вовсе на другую страницу, не упоминается. Ошибка в пропорции вырастает до размеров лжи.

Будем, наконец, чистосердечны. Молиться скучно. Извинения, чтобы не молиться, найти легко. Когда кончаешь молиться, испытываешь облегчение и чувство праздника на целый день. Начинать неохота, заканчивать приятно. Во время молитвы может отвлечь любой пустяк, чего не скажешь о чтении романов и разгадывании кроссвордов.

И ведь мы не одиноки. Недаром молитвы постоянно налагают в качестве епитимьи.

Странно, что эта неохота молиться не привязана к периодам засухи. Вчерашние молитвы могли быть легки и возвышенны, а сегодня они бремя.

Плохо даже не то, что нам жалко уделить долгу молитвы побольше времени. Плохо то, что мы вообще считаем ее долгом. Мы верим, что созданы, «чтобы всегда славить Бога и радоваться Ему». Но если немногие, совсем немногие минуты общения с Богом для нас не наслаждение, а бремя, что тогда? Будь я кальвинистом, я бы отчаялся. Что делать с розовым кустом, которому не нравится приносить розы? Наверное, ему лучше хотеть?

Любой учитель нам объяснит, что наши неудачи в молитве во многом обязаны грехам, погруженности в дела мира сего и недостаточной внутренней дисциплине. А еще — худшему варианту «страха Божьего». Мы сторонимся очень близкого общения с Богом, ибо боимся ясно Его услышать. Как сказал один старый автор, многие христиане молятся мало, «чтобы Бог, чего доброго, их и в самом деле не услышал». Но грехи, во всяком случае — настоящие личные грехи, вероятно, не единственная причина.

Наш мозг так устроен (сейчас, а не при сотворении Адама), что ему трудно сосредоточиться на том, что не материально (как картошка) и не абстрактно (как числа). Чтобы не терять из виду то, что конкретно, но нематериально, нужны тяжелые усилия. Некоторые скажут: «Это просто потому, что таких вещей не бывает». Но остальной наш опыт подобного объяснения не примет. И мы сами, и то, что нам ближе всего, — «конкретно (то есть индивидуально), но нематериально». Если реальность состоит из одних физических объектов и абстрактных понятий, то ей в общем–то нам сказать нечего. Мы в неправильном мире: человек — развит тише, и все тут. А сведения о предположительно существующей вселенной мы черпаем из нашего чувственного опыта.

Молитва требует тяжелых усилий, но это не доказывает, что мы к ней не предназначены.

Будь мы совершенны, молитва была бы не долгом, а радостью. И, слава Богу, однажды ею будет, как и многие другие занятия, которые теперь кажутся долгом. Люби я ближних как самого себя, почти все то, что сейчас составляет мой нравственный долг, из меня бы лилось, как песня жаворонка или аромат цветка. Почему этого пока нет? Нам это известно. Аристотель учит нас, что наслаждение — «цветение» деятельности, не встречающей помех. Но действия, для которых мы созданы, сейчас встречают множество помех — со стороны зла в нас самих или со стороны других людей. Уклоняться от них — значит забывать в себе человека. Делать их легко и радостно пока невозможно. Отсюда возникает категория долга, которая целиком есть область нравственности.

Ее нужно превзойти. Здесь парадокс христианства. Чисто практически, здесь и теперь, можно руководствоваться таким правилом: веди себя так, словно любишь Бога и людей. Никто ведь не может любить по приказу. Но это не подлинное послушание. Когда ты и впрямь любишь Бога и ближнего, ты не подчиняешься, а просто не можешь поступать иначе. Заповедь говорит: «Должно вам родиться свыше» [61]. До этого у нас есть долг, нравственность и закон. По словам апостола Павла, закон — «детоводитель ко Христу», большего от него ждать не следует, но нельзя опускаться ниже. Я должен молиться сегодня, даже если я «не в настроении». Прежде чем читать поэтов, надо выучить грамматику.

Но школьные дни, слава Богу, сочтены. На небесах нет морали. Ангелы никогда не знали (изнутри), что такое следует, а усопшие святые давно забыли. Вот почему у Данте рай так прекрасен, а у Мильтона, с его военной дисциплиной, так глуп. Кроме того, это объясняет — если вернуться к прежней теме, — почему описания того мира часто кажутся фривольными. У нас почти все важные действия идут с трудом. Описать действия, которые идут легко и приятно, можно, лишь сравнив их с игрой и отдыхом. И у некоторых возникает впечатление, что подобные свободные вещи должны быть и маловажными.

Заметь, я сказал, что «почти все» поступки, которые теперь долг, были бы легки и радостны, будь мы добрыми розовыми кустами. Почти все, но не все. Есть еще мученичество. Нас не просят его любить. Господь наш его не любил. Но, согласно принципу, долг всегда обусловлен злом: мученичество — злом в палаче, другие виды долга — нехваткой любви во мне или вообще в мире. В совершенном и вечном мире Закон исчезнет, но останутся плоды верности ему.

Поэтому меня не очень тревожит, что сейчас молитва — это долг, причем нудный. Это унизительно. Это ужасная трата времени — чем хуже молишься, тем дольше. Но мы еще только учимся или, как Донн, настраиваем свой инструмент у порога. Но даже теперь — как тут умалить слова, чтобы совсем ничего не преувеличить? — упас бывают яркие мгновения. Возможно, чаще всего — в кратких, но добровольных излияниях, «которых не искали, о которых не просили, которые, приходя, дарят блаженство».

Я мало на них полагаюсь и, будь их в десять раз больше, не очень бы полагался. Молитвы, которые мы считаем худшими, в очах Божьих, быть может, лучшие. Я имею в виду молитвы, которым меньше всего сопутствует восторженность, которые не идут гладко. Ведь они — почти целиком наша воля, они идут из большей глубины, чем чувства. В чувствах много не нашего — от погоды, от самочувствия или последней прочитанной книги. Одно кажется несомненным: не стоит специально искать яркие мгновения. Бог порой говорит с нами доверительней всего, когда застает нас врасплох. Наши приготовления к Его приходу нередко имеют противоположный эффект. Чарльз Уильяме где–то говорит, что «жертвенник часто нужно строить в одном месте, чтобы огонь с неба сошел в каком–нибудь другом».

XXII

Я читаю не так уж много газет и журналов, так что почти вся хвала и хула в мой адрес проходит мимо меня. Я никогда не видел статьи, о которой ты говоришь, но видел другие, похожие. Брань, как известно, на вороту не виснет. Не суди этих «либеральных христиан». Они искренне верят, что от писателей вроде меня много вреда.

Они не принимают «веру, однажды переданную святым». Кроме того, их очень тревожит, что такой пережиток, который они (в отличие от нас) называют «христианством», не только жив, но и находит многочисленных сторонников. По их мнению, новообращенные могут появиться в том случае, если эту религию основательно демифологизировать. Осветить судно, чтобы не пойти ко дну.

Отсюда и получается, что особенно мешают те, кто, подобно мне, считает христианство невозможным без чуда. Они убеждены, что о вере в чудо справедливо забудут. Им кажется, что, если людям предложить выбор между верой в чудо и атеизмом, они непременно выберут второе. Если так, то не оправдали доверия именно мы, а не либералы. Тогда мы вернули слову «христианин» прежний позор, который им (в отличие от нас) удалось было смыть.

В их отзывах о нас часто слышится недовольство. Можно ли их винить? Ответное негодование будет непростительно: в конце концов, мы им портим все дело. Но к чему они секулярным силам? На стороне секуляризма есть сотня гораздо более влиятельных деятелей. Либеральное христианство способно откликнуться лишь слабым эхом на громкий хор согласованного и принятого неверия. Не обманывайся тем, что это эхо так часто попадает в заголовки газет. Нападки на христианство, которые прошли бы незамеченными, если бы исходили (как бывает ежедневно) от кого–нибудь другого, становятся Новостями, когда осуществляются клириками. Так заурядный протест против косметики будет Новостью, если с ним выступит кинозвезда.

Между прочим, доводилось ли тебе встречать людей (или слышать о таких), которые обратились бы из скептицизма в «либеральное» или «демифологизированное» христианство? Думаю, когда люди приходят к вере, они идут гораздо дальше.

Речь, разумеется, не о том, что судить надо по степени успеха, это не вопрос тактики. Либералы честны и проповедуют свое понимание христианства, как мы — свое, потому что считают его правильным. Человек, который, попробовав отгадать, «чего хочет публика», примется проповедовать христианство, поскольку публика хочет именно этого, будет и глупцом, и жуликом.

Я так подробно об этом говорю, потому что даже ты в своем последнем письме, кажется, намекаешь, что у меня уж слишком много сверхъестественного, уж очень важное место занимает «иной мир». Как может быть иначе? Мы ведь в него верим!

Ты знаешь мою историю. Ты знаешь, почему я не боюсь, что меня завлекли в христианство надеждой на вечную жизнь. В Бога я уверовал раньше, чем в рай. И даже теперь — допустим невозможное — если Его, несомненно Его голос скажет мне: «Они тебя обманули. Ничего такого Я сделать для вас не могу. Моя долгая борьба со слепыми силами подходит к концу. Я умираю, дети. Пора опустить занавес», — изменим ли мы Ему? Разве мы не ответим, как викинг: «Великаны и тролли побеждают. Умрем же на правой стороне вместе с Одином»?

Но если это не так, если грядет мир иной, как можем мы, кроме как в похоти и суете, забывать о нем? Как можно оторвать от него «остальное христианство»? Да и что от христианства останется? Как можем мы отказаться от этого, когда столь многое в нашей жизни (даже до обращения), по крайней мере, походило на «яркие лучи вечности»?

Хотя… в конце концов… Я понимаю, мы рискуем. Мы не знаем наверняка. Здесь есть свобода, возможность проявить благородство и даже спортивные качества.

Может статься, многие «либералы» отвергают Царство Божие совсем не из либеральных соображений. Им нужна религия безопасная, до того удобная, что ни один факт на свете не позволит в ней усомниться. С такой религией им будет уютно: каким бы ни оказался мир, они не останутся в дураках, «поставив не на ту лошадь». Так зарывают талант в землю: «Я знаю тебя, что ты человек жестокий, и лучше буду поосторожнее» [62]. Но разве не из одних банальностей будет состоять удобная им религия?

О воскресении тела. Я согласен, что старая картинка обретения тела нелепа. От тела могли остаться рожки да ножки, оно могло не без пользы раствориться в земле. Апостол Павел говорит не об этом. Ты спрашиваешь, как я понимаю ситуацию. Признаюсь, что ответить могу лишь догадками.

За этими догадками стоят разные соображения. Материя (волны и атомы) нас не интересует. Душа просит воскресения чувств. Даже в этой жизни материя ничего бы для нас не значила, не будь она источником ощущений.

Сейчас у нас есть зыбкая и непостоянная власть воскрешать былые ощущения. Я говорю, конечно, о памяти.

Видишь, в каком направлении я рассуждаю? Но не думай, что, говоря о воскресении мертвых, я имею в виду, что усопшие святые получат особенно хорошую память о событиях земной жизни. Скорее наоборот: память, которую мы знаем сейчас, — лишь смутное предощущение, даже мираж силы, которую впоследствии обретет душа, или, скорее, Христос в этой душе. (Он пошел приготовить нам место) [63]. Она больше не будет обрывочной и больше не будет уделом лишь той души, в которой содержится. Сейчас я могу поведать тебе о полях моего детства (они все застроены) несовершенно, через слова. Быть может, грядет день, когда я свожу тебя в них на прогулку.

Сейчас мы воспринимаем душу как находящуюся каким–то образом «внутри» тела. Прославленное тело в воскресении, как я его понимаю, — воскрешение чувственной жизни — будет внутри души. Не Бог в пространстве, но пространство в Боге.

Слово «прославленное» у меня почти само сказалось. Но прославление нам не только обещано, у нас есть его предвестники. Самый скучный человек знает, как преображает вещи память. Как часто мгновенный отблеск красоты в детстве —

шепот,

Который память превращает в крик.

И не говори мне, что память «обманчива». Почему то, что я вижу сейчас, должно быть более «реально», чем то, что я вижу с расстояния в десять лет? Конечно, синие холмы вдали больше не будут казаться синими, когда к ним подойдешь. Но оба факта (что они синие, когда до них пять миль, и зеленые, когда на них стоишь) в равной степени добротны. «Сияющая и бессмертная пшеница» Траерна и «облаченный в небесный свет» пейзаж Уордсворта, возможно, были не столь сияющими в прошлом, когда оно было настоящим, как в воспоминании. Это — начало прославления. В будущем они еще больше воссияют. В ощущающих искупленных телах восстанет Новая Земля, такая и не такая, как эта. Посеянная в тлении, она восстает в нетлении [64].

Меня могут осмеять и неправильно понять, но я должен привести крайний пример. Самое странное открытие в жизни вдовца — это возможность иногда, с нежностью и благодарностью, с несдерживаемым воображением и в подробностях вспоминать о былых моментах плотской любви, но без прежней похоти. Искать этого не должно, но когда это приходит, ощущаешь благоговение, словно сама природа восстает из мертвых. Посеянное в мгновенности восстает в пребывании. Посеянное в субъективности восстает в объективности. Преходящая тайна двух становится аккордом в величайшей симфонии. «Но это, — скажешь ты, — не воскресение таш. Ты ввел мертвых в какой–то мир грез и наделил их такими же телами. Они не настоящие». Однако они ведь не менее настоящие, чем те, что ты всегда знал? Ты лучше меня знаешь, что «настоящий мир» нашего нынешнего опыта (цветной, резонирующий, мягкий или твердый, холодный или жаркий) не имеет места в мире, который описывают физика или даже физиология. Материя входит в наш опыт лишь становясь ощущением (когда мы ее ощущаем) или понятием (когда мы ее понимаем), то есть становясь душой. Тот элемент в душе, которым она становится, мне кажется, восстанет во славе. Небесные холмы и долины будут относиться к тем, которые ты сейчас воспринимаешь, не как копия к подлиннику или суррогат к настоящей вещи, но как цветок к корню или алмаз к углю. Вечной правдой будет, что они произошли из материи, — поэтому восславим материю. Но, войдя в нашу душу тем единственным способом, которым она может войти (становясь ощущаемой и познаваемой), материя превратилась в душу (как русалки, которые получали душу, выходя замуж за смертных).

Я не говорю, что воскресение тела произойдет сразу. Возможно, эта частица нас пребывает в смертном сне, а мыслящая душа посылается в Скудные Земли, где постится в обнаженной духовности, похожая на привидение и несовершенная. Я не хочу сказать, что ангелы — это привидения. Просто обнаженная духовность им подходит, а нам нет. (Для человека две ноги — нормально, а для лошади — увечье.) Я надеюсь, что после этого поста мы вернемся и получим обратно богатство, которым владеем.

Тогда новое небо и новая земля, похожие и не похожие на нынешние, восстанут в нас, как мы восстанем во Христе. И снова, спустя, кто знает, сколько веков тишины и мрака, запоют птицы и потекут реки, на холмах заиграют свет и тени, и лица наших друзей будут знакомо улыбаться нам.

Догадки, конечно, одни догадки. Если они не верны, будет еще лучше. Ибо «знаем, что будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть» [65].

Спасибо Бетти за приглашение. Я приеду поздним поездом, в 3:40. Скажи ей, чтобы не беспокоилась, комнату на первом этаже мне готовить не обязательно. Лестницу я осилю.

До встречи в субботу.

notes

Примечания

1

У. Шекспир «Троил и Кресида», II, 52, Пер. Т. Гнедич.

2

ср. Ис. 53:6.

3

Имеется в виду «Книга общественного богослужения», официальный служебник Англиканской Церкви. Первый ее вариант был опубликован в 1549 году. Затем был ряд переизданий, из которых закрепилось издание 1662 года, практически не менявшееся до ввода в обращение Альтернативного Служебника в 1980 году. В 1955 году была учреждена Комиссия по литургике, которая собиралась санкционировать экспериментальное использование новых текстов служб.

4

Томас Кранмер (1489–1556) — английский священник и теолог, архиепископ Кентерберийский (1533–1556). Играл ведущую роль в составлении первого англиканского Служебника.

5

Кавалерственная дама Роза Маколей (1881–1958), англ, писательница, автор тончайших и смешных романов и замечательных писем.

6

Произведения искусства (франц.).

7

Ср. 3 Цар. 8:38.

8

1 Тим 1:10.

9

Иуд. 1:3.

10

Откр. 1:17.

11

В англиканстве выделяют «высокую церковь» (тяготеющую к католическим обычаям) и «низкую церковь» (более протестантскую по складу).

12

Льюис имеет в виду Джона Робинсона (1919–1983), англиканского епископа и богослова. В 1960 году он получил громкую известность, выступив на суде с защитой романа Д. Г. Лоренса «Любовник леди Чаттерлей», который обвиняли в «непристойности». В 1963 году Д. Робинсон выпустил нашумевшую книгу «Честен перед Богом», где пытался по–новому осмыслить некоторые теологические концепции (книга переведена на русский язык).

13

Об «oracion de quietud», «молитве тишины», говорит св. Тереза Авильская (1515–1582).

14

Мартин Бубер (1878–1965), замечательный еврейский философ. Льюис имеет в виду его работу «Я и Ты» (1923).

15

См. Августин «О граде Божьем» XV, 22; также IX, 15; XI, 28.

16

В двадцатый раз перечитывая «Люсидаса» — элегия «Люсидас», или «Люсид» Мильтона (1608–1674).

17

Ювенал «Сатиры» X, III. Пер. Д. Недовича и Ф. Петровского.

18

Августин «Исповедь» X, 27. Пер. М. Сергеенко.

19

Алек Видлер, английский богослов; был ректором Королевского колледжа в Кембридже. «Созвучия» («Soundings») — сборник богословских очерков, написанных девятью кембриджскими богословами и еще одним из другого университета, вышедший в 1962 году под редакцией Алека Видлера. Несмотря на общую академичность подхода, сборник оказался в ряде отношений революционным.

20

Фредерик Денисон Морис (1805–1872) — англиканский богослов. Наиболее известная его работа — «Царство Христово» (1838). Дитрих Бонхеффер (1906–1945) — один из крупнейших протестантских богословов XX века. Активный антифашист. Погиб в концлагере.

21

Джон Генри Ньюмен — см. прим. к стр. ???. Его проповеди в соборе св. Марии (Оксфорд), впоследствии опубликованные как «Обычные приходские проповеди» (1834–1842), глубоко повлияли на духовную жизнь всей Англии.

22

Вот он, враг (франц.).

23

Мнимый больной (франц.; название комедии Мольера).

«Если сердце наше осуждает нас…» — ср. 1 Ин. 3:20.

24

Джордж Герберт (1593–1633) — один из «поэтов–метафизиков». Льюис цитирует строчку из «Храма» («Совесть», 1).

25

Джон Барнеби — английский теолог, член совета Колледжа Троицы (Кембридж), заслуженный профессор королевской кафедры. В «Созвучия» (см. прим. 19) вошло его эссе «Христианская молитва».

26

Франсис Герберт Брэдли (1846–1924) — англ. философ.

27

Мэтью Арнольд (1822–1888) — англ. поэт, эссеист и критик.

28

«Темная ночь души» («Noche oscura del alma») — понятие, введенное испанским поэтом и мистиком св. Иоанном Креста (1542–1591).

29

Рейнгольд Нибур (1892–1971) — амер. мыслитель и богослов. Может быть, речь идет о его брате, Ричарде Нибуре (1894–1962).

30

См. Лк. 22:41.

31

См. У. Шекспир «Гамлет» акт III, сцена 3. Пер. М. Лозинского.

32

«Демифологизация» христианства — перевод немецкого термина Entmythologiesierung, созданного Хансом Йонасом и использованного Рудольфом Бультманом, чтобы описать свое толкование Нового Завета.

33

Александр Поуп (1688–1744) — английский поэт–классицист и критик. Льюис цитирует «Опыт о человеке, в четырех посланиях», I, 5.

34

Парафраз Иов. 3:25: «…чего я ужасался, то и постигло меня».

35

ср. Мк. 9:24.

36

Ср. Евр. 11:1.

37

Плотин (204/205–269/270) — древнегреческий философ и мистик; с 242 г. жил в Риме. Основатель школы неоплатонизма. Его 54 сочинения были изданы его учеником Порфирием, который разделил их по 9 сочинений, — отсюда название «Эннеады» («Девятерицы»).

Юлиания Норичская (XIV век) — затворница и мистик. Ее «Откровения Божественной любви» стали христианской классикой.

Проблему, затрагиваемую здесь Льюисом, упоминают многие. Ср.: «Орфизм и Плотин, мистика индусская и суфизм, Св. Симеон Новый Богослов и Св. Иоанн Креста, Экхарт и Я. Беме в чем–то сходятся между собой, перекликаются из разных миров и часто говорят одним и тем же языком. Это — неоспоримый факт, как бы он ни был неприятен фанатикам мистики конфессиональной» (Н. Бердяев «Философия свободного Духа»; М., 1994, с. 161).

38

Это литературная мистификация. Стихотворение принадлежит самому Льюису. Пер. Н. Муравьевой.

39

Оуэн Барфилд, писатель и филолог, близкий друг Льюиса. В посвящении к «Аллегории любви» Льюис говорит: «Оуэну Барфилду — мудрейшему и лучшему из моих неофициальных учителей».

40

См. Пс. 138:7–8.

41

Ср. 1 Кор. 15:28.

42

Имеется в виду фарс английского драматурга Бена Джонсона «Энисин, или Молчаливая Женщина» (1609). Молодая и молчаливая женщина, на которой женится незадачливый герой, в финале оказывается не только не молчаливой, но и не женщиной.

43

Французский религиозный писатель, епископ Женевский.

44

Встаньте в присутствие Божье (франц.).

45

Св. Игнатий Лойола (1491–1556) — испанский основатель ордена иезуитов.

46

Блейк «Летучая радость»; пер. С. Маршака.

47

«Древо яда»; пер. С. Маршака.

48

Джон Беньян «Изобильное милосердие, изливающееся на главного грешника».

49

См. Флп. 3:13.

50

Нежности (франц.).

51

Из поэмы «Самсон–борец» Д. Мильтона. Пер. Ю. Корнеева.

52

У. Шекспир «Сон в летнюю ночь», 5.1.83. Пер. Т. Щепкиной–Куперник.

53

Акциденция (лат. accidens — случайность) — временное и несущественное свойство вещи, в отличие от существенного, субстанциального. Этот широко распространенный в схоластике термин восходит к философии Аристотеля. Льюис имеет в виду то, как определял св. Фома Аквинский (1225/1226–1274) католическое учение о пресуществлении, согласно которому евхаристические хлеб и вино становятся Телом и Кровью Христовыми, сохраняя лишь «акциденции» (то есть вид) хлеба и вина. См. Фома Аквинский «Сумма теологии», часть III, вопрос 75.

54

Благоговейте молча (лат.); пер. Н. Гинцбурга. Гораций «Оды» III.1.1.

55

Своей собственной причины (лат.).

56

Ссылка на статью XXII о чистилище — одну из 39 статей в Книге общественного богослужения.

57

Томас Мор (1478–1535), английский писатель, переводчик и мыслитель, лорд–канцлер (1529–1532); «Молитва душ» (1529).

58

Джон Фишер (1459–1535), епископ Рочестерский. Известен своей проповедью против Лютера в 1521 году.

59

Льюис скорее всего имеет в виду такой эпизод: в 1348 году английский король Эдуард III (1312–1377; правил с 1327 года) учредил орден Подвязки. По преданию, король поднял оброненную одной из дам на балу подвязку, надел ее на колено и произнес: «Позор тому, кто плохо думает об этом». Эта фраза стала девизом ордена. Впоследствии один из лордов сказал: «Мне нравится подвязка, в ней нет никакой заслуги».

60

Джефри Чосер «Птичий парламент», 201.

61

«Должно вам родиться свыше» — см. Ин. 3:7. «Закон — детоводитель ко Христу» — ср. Гал. 3:24.

62

Ср. Мф. 25:24.

63

См. Ин. 14:3.

64

Ср. 1 Кор. 15:42.

65

См. 1 Ин. 3:2.

Содержание

КЛАЙВ СТЕЙПЛЗ ЛЬЮИС ПИСЬМА К МАЛЬКОЛЬМУ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65