Annotation

Эндо С. Уважаемый господин дурак: Роман.

(Shusaku ENDO "OBAKA-SAN" 1959)

Перевод с японского — Феликса Тумаховича.

М.: Изд-во Эксмо, 2005. — 319[1] с. — (Коллекция XX+I).

Классик японской литературы XX века Сюсаку Эндо (1923-1996) известен российскому читателю прежде всего своими романами «Самурай» и «Молчание». «Уважаемый господин дурак» (1959) — одна из главных книг писателя, где в острой и комической истории о приключениях потомка Наполеона в Токио воедино сплавлены христианские взгляды автора, японская экзотика и сказка для взрослых. Грэм Грин считал эту книгу «прекрасным путеводителем по образу жизни японцев». Японский «Маленький принц» — впервые на русском языке.

- Сюсаку Эндо

- Потомок Наполеона

- Приезд Героя

- Загадка

- Совсем один

- Отшельник Востока

- Ночь в Санъя

- Западня

- Доверие и сомнение

- Звезды, сверкайте

- На север

- Карта

- Темное болото

- Белая цапля

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

Сюсаку Эндо

«Уважаемый господин дурак»

Потомок Наполеона

Стояло воскресное утро в конце марта, когда уже появились первые цветы сливы и набухшие белые почки магнолии вот-вот должны были раскрыться. Такамори лежал в постели, свернувшись улиткой, и наслаждался теплом. Снизу донесся пронзительный голос его сестры Томоэ:

— Если будешь спать дальше — заплесневеешь. Уже десять часов.

— Встаю, встаю, — высунув голову из-под одеяла, грустно ответил Такамори.

— Ты это уже говорил полчаса назад.

— Я одеваюсь.

Это, конечно, была неправда, ибо Такамори по опыту знал: у него есть еще несколько минут, пока сестра поднимется по лестнице и станет сдергивать с него одеяло.

Каждое воскресное утро он подвергался трем ее налетам. В первый раз она кричала ему раздирающим слух голосом с первого этажа. Не в состоянии в полусне разобрать слова, он отделывался простым мычанием или другими нечленораздельными звуками. После чего она обычно пыталась испугать его — как сейчас, изображая громкие шаги по лестнице. Но и теперь можно было не бояться. Он всякий раз отвечал, что одевается.

— Иди и посмотри, — кричал он вызывающе. — Но предупреждаю, что я еще совершенно голый, если ты не имеешь ничего против...

После этого Такамори считал себя в безопасности, с наслаждением вытягивал руки и ноги и доставал из-под подушки сигарету.

Подобное расслабленное лежание в постели, возможное только по воскресеньям, давало большой заряд энергии таким, как он, кто всю неделю работал. Такамори шесть дней трудился в банке, в районе Отэмати, и мечтал хотя бы по воскресеньям насладиться роскошью сна. Если б не надоедливая сестра... Говорят о мужьях-подкаблучниках, но быть под каблуком у собственной сестры — такого, наверное, еще не бывало. Такамори пока не представлял, каких напастей ему ждать от будущей жены, но уже знал, что такое деспотизм реально существующей сестры.

Когда женатые сослуживцы в банке на обеденном перерыве делились с ним, как они боятся своих жен, Такамори часто не понимал, соответствуют ли эти преувеличенные откровения действительности. Может, мужчины исстари умащивают своих жен такой стратегией? Во-первых, какой бы строгой ни была жена, в глубине сердца у нее всегда найдется нежность для мужа и она в конце концов помирится с ним. А вот с сестрой все иначе.

***

Такамори пришлось смириться, что с раннего детства сестра взяла на себя роль наставника и критика брата, а когда ей исполнилось четырнадцать, она стала просто невыносимой. Не пропускала ни одного его промаха или ошибки и грозила:

— Я все папе расскажу!

Ее большие черные глаза блестели от возбуждения, когда она обнаруживала, что он не делает домашнее задание, а сбежал играть с соседскими мальчишками. Это она поймала его, когда он забрался на крышу дома, чтобы выкурить свою первую сигарету. Даже угроза физической расправы не могла ее удержать. Даже ребенком она никогда не плакала — что бы он с нею ни делал. Ее обычный припев был: «Я все папе расскажу!» И когда отец возвращался домой, она эту угрозу выполняла, раздувая происшедшее до немыслимых пропорций. А расплачиваться за все приходилось Такамори.

Если же он пытался подластиться к ней, было еще хуже. Женщины, похоже, от рождения владеют искусством использовать в своих интересах мужчин, которые к ним хорошо относятся. Во всяком случае, с этой женщиной — и Такамори испытал это на себе — нельзя было обращаться нежно.

***

Серьезной проблемой для Такамори было его имя. Его дед, ученый каллиграф, родился и вырос в Кагосиме. И решил, что его первый внук должен стать великим человеком — подобно самому знаменитому уроженцу Кагосимы Такамори Сайго[1]. А потому настоял, чтобы младенцу дали это имя. Но ведь само имя еще не делает личность, а в Такамори не было и следа широкой натуры его тезки. Томоэ, напротив, была волевой, предприимчивой и не любила проигрывать. Иными словами, была воспитана как современная японская девушка.

Внешний вид своей сестры Такамори оценивал как «выше среднего». Когда она не ругалась и не куксилась, в ней даже было что-то приятное — но не в классическом смысле. Она совсем не походила на японских барышень, у которых на глазах слезы выступали от взгляда на звезды.

Она не испускала вздохи при виде фиалок. Конечно, Томоэ не всегда была такой, как сейчас. Еще малюткой она, бывало, тянула нежные маленькие ручки цвета осенних листьев клена к Такамори, который был на шесть лет старше, и топала за ним на своих неокрепших ножках: ей хотелось только одного — быть рядом с ним. И вдруг в какой-то момент превратилась в надоеду, на брата стала посматривать свысока. Томоэ доходила даже до такой дерзости, что заявляла:

— Неужели все мужчины в мире такие слюнтяи, как ты? В таком случае я никогда не выйду замуж.

Такамори, в конце концов, усвоил, что на подобные высказывания лучше не отвечать. Несомненно, сестра превосходила его в трезвости ума и практической энергии. Уже в университете она смотрела в будущее расчетливо: почти единственная из всех студенток с энергией и прилежанием изучала итальянский язык, а также машинопись и стенографию. И когда закончила университет, оказалось, что девушек, знающих французский и английский, — пруд пруди, а вот с итальянским, как она и предвидела, все обстоит иначе. Ее стратегия великолепно оправдала себя, когда ее взяли на работу в итальянскую торговую компанию с зарплатой не хуже мужской. Фактически она зарабатывала больше брата, так что даже в экономическом положении он ей проигрывал.

Девушки в возраста Томоэ обычно заняты поисками подходящего мужа. Мечтают иметь любимого человека, машину и совершить кругосветное путешествие. Томоэ же была реалисткой — ни звезды, ни фиалки не отвлекали ее от амбициозных планов, и к мужчинам она проявляла мало интереса. Если все мужчины так же ненадежны и непрактичны, как ее брат-мечтатель, она не желает выходить замуж — по крайней мере, пока. Томоэ не делала из этого секрета и свысока смотрела как на сослуживцев, так и на друзей Такамори, которые к нему приходили. Конечно, в глубине души она, видимо, лелеяла некий образ сильного и галантного мужчины, который появится однажды, но не была сентиментальной настолько, чтобы делиться такими мечтами со своим братом.

Машина ее не интересовала — да и вообще тратила сестра мало, предпочитая вкладывать деньги и наблюдать, как они удваиваются и утраиваются. Если в прошлом девушки хранили свои лишние деньги в копилках или — в лучшем случае — в сберегательных банках, теперь они предпочитали с удовольствием играть на бирже и сбережения свои увеличивать. Каждое утро, сидя напротив Такамори за завтраком, она просматривала в газетах не светские хроники и рекламу новых фильмов, а курс акций.

Наблюдая за ней, Такамори думал: она уже составила себе приличное состояние, — и чувствовал при этом не только зависть, но и отвращение. Какой же мужчина ей нужен? Хотел бы я увидеть выражение его лица.

Но, к счастью, у нас полно старинных поговорок, которые возвышают мужчин и принижают женщин. «Дочерей и карликов трудно выращивать». «Маленькие воробьи, как вам понять больших гусей?» Пока Томоэ не отрывалась от газеты, Такамори пытался вспомнить эти известные афоризмы и его раздражение понемногу проходило. Но факт оставался фактом: возникала неприятная ситуация, когда большой гусь должен просить взаймы у маленького воробья.

— В конце концов, мы ведь одной крови, — униженно просил он. (Ни на миг не забывая, что сестра на шесть лет младше его).

— Я не признаю никаких родственных обязательств! — отвечала она резко. — Разве я не дала тебе недавно взаймы тысячу иен? Не получишь больше ни одной иены.

После взаимных препирательств она все-таки уступала — но отнюдь не из красивой сестринской любви.

— Хорошо, только я буду брать с тебя десять процентов в неделю.

— Но это безжалостно.

— Что тут безжалостного? Если тебя не устраивает, можешь просить где-нибудь еще.

— Нет, вы только представьте: брать проценты с собственного брата!.. — возмущался Такамори. — Почему бы тебе не стать больше похожей на женщину, — иногда говорил он ей с досадой. — Так ты и мужа себе не найдешь.

— Ты считаешь? Ну это мы еще посмотрим.

— Успокойся на минутку и послушай...

Был такой итальянский фильм под названием «Дорога», который Томоэ несомненно видела. Вряд ли найдется фильм поучительнее, думал Такамори. Женщина по имени Джельсомина была страстно влюблена в мужчину, которого звали Дзампано. Он постоянно бил ее, издевался над ней, но она всегда оставалась с ним рядом. В конце концов он бросил ее в безлюдном месте в горах — зимой, когда солнце уже склонялось к закату. Джельсомина была совершенно не приспособлена к жизни, не способна оценить плюсы или минусы чего бы то ни было. С точки зрения современной японской девушки, что может быть смехотворнее? Но в итоге мучительные страдания превратили ее в святую мадонну. Если женские чувства и превосходят мужские, то это проявляется именно в таких судьбах. Такамори рассчитывал, что сюжет фильма тронет Томоэ до слез.

— Послушай, — серьезно продолжал он. — В жизни иногда терпишь убытки, делаешь бесполезные шаги...

Он бросил быстрый взгляд на ее лицо — посмотреть, как она воспринимает его мудрые замечания, — но увидел, что сестра веселится:

— Это все глупости. Ты действительно очень старомоден. Вам, мужчинам, очень удобно так думать.

И когда она высмеяла женскую психологию Джельсомины, носик ее вздернулся вверх чуть повыше, чем обычно, и победно сморщился.

Что-то было не так с ее носом, когда она его вздергивала вверх подобным образом. Сама она, видимо, думала, что похожа на Софию Лорен, но Такамори этого не замечал. Еще девочкой Томоэ часто морщила нос, когда строила рожи брату. Сейчас подобных вульгарных жестов она уже себе не позволяла, но вздернутый нос все равно говорил о высокомерной самонадеянности — по отношению к мужчинам, обществу и к жизни в целом.

Ее нос когда-нибудь сломается, думал Такамори. Ему хотелось хорошенько ущипнуть сестру, но он знал: только попробуй он, и Томоэ вцепится в него с удвоенной и утроенной силой.

По этой вот причине Такамори в то воскресное утро, зарывшись в одеяло, как улитка в свою раковину, отвечал на пронзительные крики сестры так, словно сидел на дне пустого колодца.

Прозвучал отбой тревоги, Такамори выкурил одну за другой две сигареты и, уже заканчивая вторую, услышал громкие шаги внизу.

В этот раз атака была настоящая. Он быстро затушил сигарету и потянулся за нижним бельем. Но Томоэ вела себя довольно странно — не кричала, только медленно поднималась по лестнице. Такамори стал поспешно натягивать через голову рубашку, но не успел. Дверь в его комнату внезапно распахнулась, впустив яркие лучи утреннего солнца. В дверях, скрестив на груди руки, в безукоризненно белом свитере стояла Томоэ и пронзительным взглядом смотрела на брата.

— Милорд, поздравляю с помолвкой. — Произнося эту нелепицу, сестра наблюдала, как Такамори пытается с трудом застегнуть рубашку, но не может найти пуговицы. — Ты надеваешь ее на левую сторону, дурачок, — Томоэ саркастически улыбнулась его тщетным усилиям. — Ты надел ее на левую сторону, — повторила она, — и нет ничего странного, что не можешь найти пуговицы.

Ему стало неловко — он старался смотреть в окно, чтобы избежать ее взгляда.

— Такамори.

— Да.

— Ты собираешься жениться?

Сидя на кровати, скрестив ноги, Такамори повернулся и уставился на нее. В ее черных глазах и самонадеянно вздернутом носике он увидел, что сестра насмехается над ним. Кажется.

— Кто такая Харуко Хона?

— Харуко? Не имею ни малейшего понятия...

— Ты говоришь мне правду? — В ее голосе слышалось подозрение. Скорчив кислую мину, Томоэ пристально наблюдала за его лицом.

Но Такамори действительно не мог вспомнить этого имени. Среди его знакомых девушек и близких подружек определенно не было никакой Харуко Хона, и он не мог себе представить, чтобы кто-нибудь мог позвонить ему в это воскресное утро.

— Ты хочешь сказать, что я имею какое-то отношение к этой Харуко Хона?

— Я, конечно, не знаю, но... — Сестра засмеялась. — Но тебе только что пришло толстое письмо от Харуко из Сингапура.

— Из Сингапура? — От удивления Такамори разинул рот. Он даже подумал, не помешалась ли сестра — например, от падения курса ее акций на бирже. Такамори никогда не был в Сингапуре и даже в грезах не имел никаких отношений с девушкой в такой далекой стране.

— Покажи.

— Ты что, рассчитываешь получить его даром? Я дам его тебе в обмен на деньги, которые ты мне должен с прошлого месяца.

— Прекрати эти шуточки! Я в самом деле не знаю никакой такой девушки.

Даже Томоэ по его лицу поняла, что он говорит правду, — хоть и продолжала смотреть на него с подозрением.

Наконец она достала из-под свитера толстый конверт, на котором действительно стоял почтовый штемпель Сингапура. Адрес был напечатан латиницей, имя — тоже: Такамори Хигаки. На обратной стороне конверта иероглифами значился отправитель: Харуко Хона, — а за именем в скобках стояли еще два иероглифа, которые было невозможно разобрать. Такамори пришел в полное замешательство.

— Что за отвратительные каракули, — воскликнул он, глядя на иероглифы обратного адреса.

Каллиграфия действительно ужасающая. Было бы приятно, подумал он, получить от девушки прелестно написанное письмо, пусть даже адресованное ему по ошибке, но такой почерк — он не подпадал ни под одну известную школу каллиграфии. Что означает этот непонятный текст? Написан так плохо, что даже приготовишка бы лучше справился. — Должно быть, это чья-то шутка, но для первоапрельского розыгрыша рановато.

— Во всяком случае, открой и посмотри, что там написано.

С таким напутствием сестры он начал разрывать конверт.

— Секундочку! — В памяти у него вдруг всплыл недавно прочитанный детектив, в котором брошенная, как щенок, девушка решила отомстить своему любовнику. Для этого намазала изнутри конверт сильнодействующим ядом, распространенным на Малайском полуострове, — с тем, чтобы яд попал на пальцы бывшего любовника, когда он будет его открывать.

— Томоэ, а Сингапур — на Малайском полуострове?

— Естественно.

— Яд, — тихо сказал Такамори. — Послушай, открой лучше ты.

— Почему это?

— Почему, почему! Потому что я об этой Харуко не имею ни малейшего понятия, а ты делаешь какие-то безосновательные намеки, — сердито сказал Такамори.

— Если ты уверен, я распечатаю прямо тут.

Любопытство, свойственное женщинам, овладело ею, и пальчики с красным маникюром уже тянулись за конвертом.

— Читай вслух. Мне нечего бояться. Девушки сегодня слишком подозрительны и ревнивы.

Такамори смотрел, как Томоэ умело открывает конверт и вынимает письмо, написанное на тонкой прозрачной бумаге и сложенное в четыре раза. Снедаемый любопытством, он заглянул через плечо сестры. Текст письма походил на ряд маленьких черепашек, выстроившихся под полуденным солнцем. Иероглифы были настолько маленькими и стояли так близко друг к другу, что требовалось увеличительное стекло.

— «Дорогой Такамори, я, наконец, нашла пах...» Что это? — воскликнула Томоэ, покраснев.

Количество китайских иероглифов в японском употреблении резко сократилось, и молодые японцы часто ошибаются в написании, заменяя один иероглиф другим с тем же произношением — или опуская их совсем. Такамори и Томоэ, дед которых был ученым каллиграфом, исключением тут не были, иероглифику знали плохо, но даже их поразило количество ошибок в письме этой Харуко. Если бы она только опускала иероглифы или заменяла их — это еще куда ни шло. Но в некоторых местах, даже там, где брат с сестрой разбирали написанное, смысл оставался настолько непонятным, что все их усилия скорее напоминали попытки археолога прочитать античные письмена.

— Сдаюсь, — наконец заявила Томоэ.

Такамори взял у нее письмо и продолжал расшифровку — ему было очень любопытно.

— А, я понял.

— Что ты понял?

— Это не «пах». Она хотела сказать «время» и ошиблась. «Я наконец нашла время».

Такамори сидел, скрестив ноги, на кровати, и изучал письмо. Тихое воскресное утро. Их дом находился в жилом квартале Кедо в районе Сэтагая, довольно далеко от центра. Каждую весну птицы возвращались в их сад, и сейчас из окна второго этажа можно было слышать их пение. В доме стояла полная тишина, только из кухни голос служанки Матян доносился. Томоэ внимательно следила за лицом брата в потоках света — и вдруг увидела, что он пришел в сильное волнение.

— Что случилось?

Такамори оторвался от письма и громко сказал:

— Боже мой! Это ужасно! Этот парень из Франции едет сюда.

— Что?

— Точно тебе говорю. И это еще не все. Он — потомок Наполеона.

Сидевшая на крыше дома маленькая птичка с громким чириканьем улетела. Голос Матян умолк.

— О чем ты говоришь?

— Без шуток. Он действительно приезжает. Уже отплыл из Сингапура и должен прибыть в Иокогаму через двадцать дней!

— О чем ты все-таки говоришь?

— Ты должна помнить... Восемь лет назад я переписывался с несколькими ребятами...

Томоэ смутно помнила, как брат еще в школе писал письма иностранным школьникам, надеясь таким образом выучить немного английский и одновременно — пополнить коллекцию заграничных марок.

— Но кто эта Хона Харуко?

— Это не Хона Харуко. Вот, погляди. — Такамори показал ей последнюю строчку кошмарных на вид иероглифов — черепашек на марше. — «Мое имя, написанное по-японски, становится Гасутон Хонахаруко».

Томоэ быстро сообразила, что одна лишняя черта в его слове «писать» превратила его в иероглиф, означающий «полдень», но она не смогла сразу прочитать «Гасутон» — настолько невероятные иероглифы были подобраны для этого имени.

— Гастон Бонапарт. Его фамилия Бонапарт, а имя Гастон. Вероятно, он считает, что мужские имена тоже должны заканчиваться на «ко», — проворчал Такамори, еще не остыв из-за наглости сестры. — Он пишет, что два года изучал японский язык в институте восточных языков в Париже. Зачем же его сюда потянуло? Хотя припоминаю: когда мы переписывались восемь лет назад, ему Япония уже была очень интересна. Его дядя жил некоторое время в Кобэ и после возвращения во Францию, похоже, заразил племянника желанием увидеть Японию.

— Он приезжает как турист? Или это деловая поездка?

— Он об этом ничего не пишет, и я не знаю, зачем он едет. — Такамори взглянул на Томоэ и с деланной серьезностью предположил: — Вероятно, приезжает искать себе жену. Помнишь, несколько лет назад пожилой южноамериканский миллионер приезжал для того же самого? Томоэ, не упусти свой шанс!

— Не будь таким вульгарным.

— Но он потомок великого героя, Наполеона. Помню, мне еще показалось странным, что у него такая фамилия, и когда я спросил его, он подтвердил родство.

— А кто вообще был Наполеон? Родоначальник фашистов, что ли?

— Но что мы будем с ним делать?

— Во всяком случае, надо посоветоваться с мамой. Ты хоть и старший брат, но не можешь взять на себя ответственность и принять в дом совершенно незнакомого человека, к тому же — иностранца...

Потомок Наполеона приезжает в Японию! И он намерен остановиться в их доме! В то воскресное утро известие раскатилось как гром среди ясного неба, нарушая спокойствие в семье Хигаки.

Томоэ сбежала по лестнице — ее шаги прозвучали автоматной очередью. Брат, поспешно накинув домашний халат, последовал за ней.

— Мама, у нас важная новость!

В комнате, выходящей в сад, их мать — Сидзу — тщательно полировала стол из черного дерева, который при жизни так любил ее муж.

— Что же случилось? — спросила она, глядя поверх очков на Такамори.

Несмотря на телосложение и возраст, под таким взглядом тот чувствовал себя мальчишкой. Прошло уже шесть лет с тех пор, как от кровоизлияния в мозг умер ее муж — врач и профессор медицинского института. Томоэ еще училась в средней школе, а Такамори заканчивал университет, где более или менее успешно продержался четыре года. Но и теперь, как прежде, Сидзу ежедневно сама убирала кабинет их отца, вытирала пыль с книг и полировала стол из черного дерева. Эту работу она отказывалась доверить служанке и даже Томоэ.

Такамори возбужденно рассказал матери о письме из Сингапура.

— Если ты спросишь мое мнение, мама, я считаю, что мы должны хорошо принять его. Он же мой старый друг по переписке. К тому же надеется на меня. Надо бы дать ему возможность посмотреть, как живет японская семья. Он будет есть вместе с нами маринованную редиску и суп мисо. Я уверен, что все будет хорошо.

— Но это все так неожиданно.

— Но, мама, даже охотник не убивает перепуганную птицу, которая ищет у него спасения, — стоял на своем Такамори, вспомнив старую поговорку, хотя к сложившейся ситуации ее можно было применить с очень большой натяжкой.

— С перепуганной птицей — это все хорошо, но как мы сможем о нем позаботиться? Во-первых, как насчет туалета? У нас же нет туалета западного типа, а иностранцам японские не нравятся.

Обычно Сидзу уступала сыну и дочери почти во всем, но сейчас, когда речь зашла о проживании незнакомого иностранного гостя в их доме, она, как и следовало ожидать, уперлась.

— Кроме того, — добавила она, — с девушкой в возрасте Томоэ в доме...

— Мама, я могу за него поручиться. В конце концов, он ведь потомок Наполеона. На такую, как Томоэ, он и не посмотрит...

При этих словах Такамори невольно прикрыл рот ладонью.

Приезд Героя

На рабочем месте — в торговой фирме «Дисанто», что находилась в здании «Маруноути» напротив Токийского вокзала, — Томоэ никак не могла сосредоточиться. Обычно она печатала со скоростью семьдесят слов в минуту, но сегодня производительность упала до сорока-пятидесяти.

— Синьорина Хигаки, что-нибудь случилось? — заботливо осведомился ее начальник, господин Дисанто, заметив, как несколько раз она рассеянно посмотрела в окно. — Вы чувствуете себя хорошо?

— Все в порядке, — заверила его она и вновь застучала по клавишам. Но мысли ее все время возвращались ко вчерашним событиям.

Через три недели молодой француз прибудет в Иокогаму. Основное бремя подготовки к его приезду ляжет на маму, но и ей придется участвовать. Такамори, как и следовало ожидать, занял совершенно безответственную позицию, заявив, что гость вместе со всей семьей может есть маринованную редиску и суп мисо. От него никакого толку. Так что все придется делать мне, думала она.

Поведение брата ее расстраивало, а еще она злилась и на себя — из-за того, что дала себя уговорить и пригласить в дом иностранца, которого они даже никогда не видели.

— Осако-сан. — Томоэ обратилась к молодому человеку, который работал вместе с нею. — Я хотела бы вас кое о чем спросить.

— Слушаю вас?

Такухико Осако подошел к ее столу, прикрывая рот носовым платком. Он поступил в эту фирму двумя годами раньше Томоэ и был известен как внук барона Осако, принадлежавшего к довоенной аристократии. Он был тонок, как угорь, носил очки без оправы и настолько следил за своей внешностью, что Томоэ хотелось, чтобы ее брат взял у него несколько уроков по этой части. Всякий раз, когда она передавала ему отпечатанные документы, он принимал их с женственной вежливостью, которая распространялась и на выбор слов. В душе Томоэ презирала его, но это не мешало ей иногда ходить с ним на танцы — он был признанным мастером.

— Осако-сан, вы, как внук бывшего аристократа, должны это знать...

— Аристократа? Нет, вовсе нет. — Он говорил почти женским голосом. — А в чем дело?

— Жив ли сегодня кто-нибудь из потомков Наполеона?

— Думаю, кто-нибудь должен быть.

— Интересно, чем они занимаются, чтобы зарабатывать себе на жизнь?

— Не имею ни малейшего понятия. Томоэ-сан, но почему этот неожиданный интерес к Наполеону?

— Да так, ничего особенного.

Она закрыла глаза и попробовала вспомнить портрет Наполеона в своем учебнике по истории. Белый жилет, одна рука засунута в вырез. Так же ли выглядит их будущий гость? — размышляла она. Говорят, Наполеон был коротышкой и уродом...

***

В поддень просторные лужайки перед императорским дворцом быстро заполнялись служащими банков и фирм, расположенных в районе Маруноути. Обеденный перерыв каждый использовал по-своему. Некоторые просто лежали на уже зазеленевшей траве и перекидывались отдельными фразами. Другие играли в волейбол, и каждый удар по мячу сопровождался их веселыми голосами, а другие наблюдали за их игрой. На краю рва, окружающего императорский дворец, под большой ивой с набухшими почками юноша и девушка смотрели на воду и следили за грациозными движениями плавающих лебедей.

— Это было потрясающе! «Лайонз» действительно имели полное преимущество. Сначала прорвался Киносита. Питчер запаниковал, и не успел он успокоиться, а Вада и Аоки сделали свое дело... Эй, ты меня слушаешь?

С большим возбуждением сослуживец Такамори Иидзима рассказывал ему о бейсбольном матче между «Джайантс» и «Лайонз», который в воскресенье видел на стадионе Коракуэн. Но Такамори, который лежал рядом с ним, уставившись взглядом в чистое голубое небо, слушал вполуха.

— Что случилось? Ты не заболел?

— Нет, все в порядке.

— Ты, надеюсь, не собираешься покинуть наш клуб холостяков и жениться?

— Нет, ничего подобного.

Обхватив руками колени, Иидзима, прищурившись от яркого солнца, смотрел на девушек, игравших в волейбол. Каждый год, когда наступала весна, для Такамори и его друзей девушки выглядели все привлекательнее. Погода становилась теплее, и они приходили на работу без пальто, а затем и без костюмов, в платьях с короткими рукавами. Они походили на только что распустившиеся цветы. Обычно Такамори и Иидзима, его друг с университетских времен, проводили обеденный перерыв, уставившись на тот или другой такой цветок. Однако сегодня все было иначе.

В кармане Такамори лежал листок с генеалогическим древом Наполеона, которое он потихоньку скопировал в рабочее время из биографического словаря в библиотеке банка. Мать и отец Наполеона имели кучу детей. У Наполеона был старший брат Жозеф, три младших брата и три младших сестры: всего восемь детей. Помимо Жозефа и Наполеона, имелись Люсьен, Луи, Жером, а также Эльза, Полина и Каролина. От кого же произошел Гастон Бонапарт, который приезжает через три недели? Прямой ли он потомок Наполеона или отпрыск одного из братьев? Узнать об этом невозможно.

***

— Иностранец? Не может быть!

Сесукэ, продавец рыбы, стоял у дверей кухни, постукивая по занемевшей шее ладонью. Рядом расположился кусок картона с названиями всех рыб, которые у него сегодня продавались.

— Что же ты будешь делать? Если он иностранец, ты не сможешь разговаривать с ним по-японски. Думаю, тебе придется выучить несколько английских слов.

— О чем ты говоришь? Я достаточно знаю английский, чтобы понимать его.

И чтобы продемонстрировать свое неудовольствие, Матян загремела посудой.

— Во всяком случае, что сегодня будешь заказывать?

— А что у тебя есть?

— Как насчет свежей савара?

— А сколько?

— Сорок иен один кусок.

— Дорого.

Матян подошла к кухонной двери, уперев руки в бедра, и сурово посмотрела на Сесукэ.

— У нас будет гость-иностранец, и, я полагаю, мы будем заказывать больше мяса. Поэтому будь-ка к нам повнимательней и обслуживай нас хорошо.

— Это что, угроза? — Сесукэ развязал полотенце на голове и вытер потное лицо. — Ты трудный покупатель.

— Это же естественно, разве нет? Неужели ты не знаешь, что иностранцы не едят ничего, кроме мяса?

— Хорошо, твоя взяла. Я продам ее тебе за тридцать пять иен. — Он послюнил карандаш и записал заказ в книгу. — Как это получилось, что иностранец будет жить у вас?

— Разве я тебе не говорила? Он старый друг Такамори.

— Ах вот что? Тогда, наверное, правильно, что он остановится у вас. Между прочим, один иностранец снимает комнату в доме господина Мори — знаешь, около полицейской будки? Преподает английский или что-то в этом роде.

— У нас совсем другого рода гость, — громко заявила Матян. — Наш — потомок Наполеона, так что не сравнивай его с каким-то простым иностранцем, который живет у Мори.

— Наполеона?

— Что, ты даже не знаешь, кто такой Наполеон? Какой невежда!

— Ты не хотела бы пойти со мной в кино в воскресенье?

— Нет. Я ни с кем никуда не пойду, пока не буду готова выйти замуж. Если ты закончил свои дела, можешь отсюда убираться.

***

Наконец пришел тот апрельский день, когда Гастон должен был прибыть в Иокогаму.

— Наконец-то! — Даже Сидзу громко произнесла это накануне его приезда. Прозвучало так, будто домой из далекой поездки возвращается ее родной ребенок. А все потому, что последнюю неделю она только и готовилась к приему гостя — чинила стеганое одеяло, покупала новые простыни, придумывала подходящее меню.

— Томоэ, ты купила новые наволочки на подушки?

— Да, но мама, я не думаю, что мы должны заходить так далеко. Во-первых, у нас нет ни малейшего представления, зачем он приезжает в Японию. Даже если он когда-то и переписывался с Такамори, от нас не требуется поселить его у себя на все время, пока он в Японии. Я думаю, это плохая привычка японцев — доходить до таких крайностей в приеме иностранцев.

— Возможно, ты и права, но он проделал такой длинный путь...

— Хотела бы я знать, какой он, этот Гастон.

Выключив радио, по которому играла американская музыка, Томоэ пыталась — как это она часто делала последние три недели — представить себе, как он выглядит. И никак не могла создать удовлетворительный образ. Втайне от матери и брата она побывала в книжном магазине Марудзэн в Нихонбаси — хотела найти фотографии Наполеона, но в тех нескольких книгах о нем, что там продавались, он изображался высокомерным маленьким человеком, похожим скорее на хищную птицу из зоопарка в Уэно. «Совсем несимпатичный», — решила она и ушла из магазина, так ничего и не купив.

Просматривая журналы о кино, Томоэ наткнулась на фотографии Шарля Боне и Даниэля Гелина, игравших Наполеона, однако не посмела и надеяться, что Гастон будет таким же красивым, как Гелин. Девушка попробовала склеить в уме коллаж из французского романтического актера и хищной птицы, но так и не добилась никакого цельного образа.

***

— Как ты думаешь, что могло случиться с Такамори? — с беспокойством спросила Сидзу, глядя на стенные часы. Уже одиннадцать, а Такамори до сих пор не было дома. Вероятно, как обычно, засиделся в баре со своими друзьями по работе.

— Абсолютно никакого чувства ответственности... Гость его приезжает завтра, а его самого еще дома нет!

— Он должен об этом помнить.

— Конечно, помнит. Сегодня он собирался сходить в пароходную компанию за разрешением войти на судна. Встречающим в порту обычно не разрешают подниматься на борт, но если им хочется, надо получать разрешение.

— Я надеюсь, завтра будет хорошая погода.

— По радио передавали, что завтра будет славный день.

Такамори вернулся далеко за полночь.

— Пароход прибывает в шесть утра. Что мы будем делать, если ты не в силах будешь встать? — съязвила Томоэ. Но Такамори, как всегда, беспечно стоял возле умывальника и полоскал рот так, что бульканье разносилось по всему дому.

Наконец он ответил:

— Не волнуйся. Им предстоит пройти таможенную и карантинную инспекцию, и они сойдут на берег не раньше десяти часов. Спешить некуда.

«Типичная безответственность», — подумала Томоэ.

***

И вот — день прибытия, воскресенье. Сидзу и Томоэ проснулись, едва забрезжил серый рассвет и начали щебетать воробьи на крыше.

Пароход «Вьетнам» по расписанию должен был войти в порт в шесть часов, но, как сказал Такамори, до десяти он еще будет проходить таможню и карантинные власти. Но он в подобных делах был всегда настолько легкомысленным, что домашние не знали, насколько вообще можно полагаться на его суждения. По крайней мере, сейчас он еще крепко спал.

Семь часов. Томоэ не могла больше сдерживаться — поднялась на второй этаж и с большим трудом растолкала брата. Протирая глаза, он потянулся за сигаретой, но Томоэ успела схватить его, как кошку, за воротник и успешно стащила вниз.

— Во сколько, ты думаешь, Гастон будет у нас дома?

Матери Такамори не ответил. Он быстро глотал завтрак и старался не зевать при этом.

— Послушай, Томоэ, — выпалил он внезапно, — ты ведь оплатишь дорогу до Иокогамы?

Восемь часов. Томоэ переоделась в голубой костюм из джерси в узкую белую полоску и белую шляпку.

— Ты выглядишь очень мило. — Лесть Такамори была прозрачно направлена на то, чтобы заставить сестру заплатить за проезд до Иокогамы.

Томоэ приготовила ему рубашку, вручила галстук, засунула его в костюм и практически вытолкала из дома. Было уже половина девятого.

Из своего района они на автобусе доехали до железнодорожной станции Сибуя, откуда на поезде за сорок минут — до станции Иокогама.

Томоэ с беспокойством поглядывала на часы.

— Успеем ли? Когда прибудем на место, будет уже половина одиннадцатого.

Когда поезд приближался к Иокогаме, вдалеке завиднелись гавань и корабли. Под чистым небом море переливалось голубизной.

— Какой из этих кораблей, ты думаешь, наш?

— Отсюда его не видно. Иностранные суда причаливают к Американскому пирсу.

— А сколько уйдет, чтобы доехать от станции до пирса?

— Дай подумать. Около получаса на автобусе, наверное. Они ходят ужасно медленно. Денег у меня нет, поэтому я не возражаю, если мы пойдем пешком.

Как раз сегодня Томоэ меньше всего хотелось ссориться с братом. Хоть и без особого желания, она остановила такси около станции. Усаживаясь, Такамори заметил:

— Все же такси — самый удобный транспорт, не правда ли?

Чем ближе к порту, тем сильнее ощущался соленый ветер с моря. Такси повернуло у недавно выстроенного торгового центра и направилось к Американскому пирсу, где причаливают иностранные суда.

— Ужас! Пассажиры уже сошли на берег, — воскликнула Томоэ, выпрыгнув из такси. Но оказалось, зеленый корабль, который Томоэ приняла за «Вьетнам», был голландским танкером «Джепсен-Маркс», а за ним под погрузкой стоял восьми- или девятитонный японский сухогруз «Сантосу-мару» с флагом Страны Восходящего Солнца, лениво болтающимся на флагштоке. Других судов здесь не было.

— Ты уверен, что это тот пирс?

— Определенно. Именно это мне вчера сказали в компании.

Томоэ была в Иокогаме два или три раза, когда провожала университетских друзей в Америку на учебу, и пароходы всегда отходили от этого пирса, поэтому здесь ошибки быть не должно. Тем не менее Томоэ волновалась.

— Но здесь нет «Вьетнама».

— Посмотри туда! — Такамори показал на самый дальний конец причала. Сорок-пятьдесят мужчин и женщин стояли там и смотрели в сторону моря. Ветер доносил звуки оркестра. Для уверенности Томоэ спросила носильщика:

— «Вьетнам» должен причалить там?

— Да, мисс.

— Но он, кажется, опаздывает?

— Похоже, карантинная инспекция затянулась.

Чем ближе они подходили к толпе встречающих, тем громче становились звуки духового оркестра, и вскоре они уже могли рассмотреть, что музыканты — полицейские в синей форме, украшенной белыми галунами. Они стояли в две колоны и играли марш «Полковник Боги».

— Ну и толпа! — Похоже, даже Такамори удивился.

Затем в группе встречающих что-то привлекло его внимание. — Томоэ, погляди... вон там!

Молодая девушка с букетом цветов, судя по всему — актриса, очень модно одетая, позировала группе фотографов. Ее окружали четверо или пятеро молодых людей, которые, похоже, были газетными репортерами.

— Ты не думаешь, что они пришли встречать Гастона?

— Не будь идиотом.

Тем не менее даже сердце Томоэ забилось чаще.

— А почему бы нет? Во всяком случае, он ведь потомок Наполеона. И ничего бы странного не было, если б газетные репортеры и духовой оркестр пришли встречать его.

Маловероятно, подумала Томоэ, хотя что-то в этом есть. Уже в миллионный раз она спрашивала себя, как выглядит их гость.

Неожиданно из-за дальнего волнореза раздался корабельный гудок, который напоминал зевок гиганта.

— Он приближается!

Свежевыкрашенное белое французское пассажирское судно «Вьетнам» водоизмещением 15 000 тонн, ведомое двумя лоцманскими катерами, медленно входило в порт. Чайки грациозно парили в воздухе над трубами корабля, почти не махая своими белыми крыльями. После перерыва оркестр заиграл «Полковника Боги» еще громче.

Уже можно было разобрать лица пассажиров, толпившихся у лееров палубного ограждения, — они напоминали крохотных птиц. В углу сбились в кучку несколько монахинь — они тоже смотрели на пристань, а из одного иллюминатора прямо над ватерлинией высунул голову рыжий матрос. На всех лицах читалась радость.

Корабль причалил, и все встречающие пришли в движение, замахали руками. Только чайки грустно кричали, продолжая свой танец над лоцманскими катерами, которые уже не были нужны.

— Хэко-тян! Посмотри сюда! — пронзительно закричала вдруг стайка молодых девушек рядом с Такамори.

Газетные репортеры со своими фотоаппаратами бросились на борт судна. Только тогда до Такамори дошло: на этом корабле в Японию вместе с мужем возвращалась кинозвезда Хиэко Такаминэ, которую ее многочисленные поклонники фамильярно называли Хэко-тян. Сама Хиэко Такаминэ стояла у поручней в средней части судна, очаровательно улыбаясь и помахивая изредка рукой.

— Это же Хиэко. Хэко-тян на палубе! — воскликнул Такамори, слегка толкнув сестру.

Томоэ отвернулась и ничего не ответила. Значит, все эти люди, включая газетных репортеров и актрису с букетом цветов, пришли встречать не Гастона, а кинозвезду. Она, конечно, понимала, что зря надеется, но удержаться от некоторого разочарования все же не могла.

— Хотела бы я знать, где Гастон.

— Мы даже не знаем, как он выглядит, — ответил Такамори, не сводя глаз с актрисы.

Как только большой грузовик с краном установил трап, все встречающие бросились к нему. Пассажиры со своим багажом в руках готовились сойти на берег. Пробравшись сквозь толпу, Такамори и Томоэ сумели занять место у нижнего конца трапа.

Первым появился больной пассажир, которого осторожно несли на носилках в сопровождении двух медицинских сестер. За ним спустился высокий пожилой иностранец с румянцем на лице, который кому-то махал руками. Учитывая его возраст, брат и сестра решили, что это не может быть Гастон. Следующим был японский студент в новеньком костюме, сразу попавший в объятия родственников, которые увели его наслаждаться семейным воссоединением. Затем спустились католические монашки, пожилой японец, иностранная семейная пара... и так продолжалось около двадцати минут. Такамори и Томоэ все больше падали духом. Газетные репортеры и актриса с букетом цветов поднялись на борт встречать Хиэко и ее мужа. Остальные пассажиры, похоже, уже сошли на берег, и нигде не было видно молодого иностранца, которого можно было бы принять за Гастона.

Полицейский оркестр зачехлил инструменты и уехал. Встречающие и встречаемые тоже исчезли с их рукопожатиями и объятиями. Пристань опустела. Только одинокая чайка, грустно крича, летала над волнами.

— Давай поднимемся на борт и поищем его, — предложила Томоэ.

— Ну что ж, давай. — Даже Такамори приуныл. — Мы же не могли его пропустить?

Они поднялись по трапу, показали вахтенному полученное в компании разрешение и ступили на борг судна. Внутри корабль походил на гостиницу — сверкающие люстры на потолке, цветная мозаика на стенах. Иностранные пассажиры и члены экипажа в темно-синей форме свободно беседовали на французском. Ковер на полу был таким толстым, что Томоэ чувствовала, как в нем утопают ее высокие каблуки.

— Томоэ, — сказал Такамори, смахивая выступивший на лбу пот, — я должен сходить в туалет. Боюсь, меня хватит ненадолго.

— Перестань... Самое подходящее место выбрал.

Мало того что они не могут найти Гастона, Такамори еще и ведет себя как ребенок. Томоэ смело подошла к информационной стойке салона и обратилась к пожилому клерку с лицом актера Луи Жуве из последнего французского фильма.

— Parla lei Italiano? — спросила она.

— Si, si, signorina.

Клерк озарил ее теплой улыбкой и слегка поклонился, чем еще больше напомнил Луи Жуве.

— Не были бы вы настолько любезны проверить для меня список пассажиров. Я разыскиваю Гастона Бонапарта.

— Aspetta, signorina.

— Tante grazie.

Обернувшись, она увидела: Такамори, несомненно приведенный в замешательство смелостью сестры, рассматривает фрески на стене. Клерку потребовалось довольно много времени для изучения всего списка. Наконец он закрыл папку и с несколько саркастической улыбкой поднял четыре пальца:

— Quarta classe.

Четвертый класс. Томоэ и Такамори никогда не плавали на иностранных судах и даже не знали, что такой класс существует.

— А это где?

Клерк подозвал стоявшего в углу голубоглазого матроса и что-то прошептал ему, не сводя взгляда с Томоэ и ее брата, — на что матрос тоже иронически пожал плечами, и повел их по длинному коридору, от которого отходили каюты первого класса, на широкую палубу, где под ослепительным солнцем кран вынимал ящики с грузом из сетки и укладывал их друг на друга.

— Вот сюда! — Матрос указал на отверстие около их ног — люк в трюм корабля. Отвесная металлическая лестница вела вниз и исчезала в темноте.

Томоэ открыла от удивления рот. Так вот что такое четвертый класс!

— Гастон Бонапарт! — сев на корточки, крикнул матрос в трюм. Неожиданно снизу, будто она ожидала вызова, высунулась голова, но принадлежала она не Гастону Бонапарту, а корабельному коку. Это был очень толстый человек с белым передником на талии и большим ножом для резки мяса; живот у него выпирал наружу, он постоянно чесал свой приплюснутый нос — красный, вероятно, от большого количества выпитого вина. Он посмотрел на Томоэ и Такамори и, покачав головой, спросил:

— Vous cherchez Gaston, n'est-ce pas?

— Да, да.

Такамори не понимал ни слова по-французски, но, услышав имя Гастона, ответил «да». Похоже, кок предлагал им спуститься по металлической лестнице в трюм.

— Ты пойдешь вниз? — спросила Томоэ. Несмотря на все свое мужество, она вдруг струхнула. Даже через это отверстие Томоэ чувствовала исходивший из жаркого душного трюма запах масла и краски, смешанный со зловонием, напоминающим свинарники и коровники. Видя их колебания, кок опять что-то быстро сказал по-французски.

— Да, да, — сказал Такамори и, схватившись за поручни, начал спускаться.

Французские пассажирские суда, в отличие от японских, не имеют третьего класса, но зато существует много уровней первого класса: каюты там выглядят, как роскошные номера в гостиницах. Во втором классе, который также называют туристским, два или три пассажира размешаются в одной каюте, и стоимость проезда от Иокогамы до Марселя составляет чуть больше 150000 иен. Но большинство не знает, что во Францию можно попасть и за 50000 иен, если стать пассажиром четвертого класса в трюме корабля. Здесь, естественно, отсутствует какое бы то ни было обслуживание и пассажиры питаются самостоятельно. Ряды брезентовых коек устанавливают в трюме там, где место не заставлено грузами. Обычно здесь можно встретить полуголых китайских чернорабочих — они садятся в Сингапуре или Гонконге и отправляются в другие части света. Пассажиры здесь меняются постоянно — почти в каждом порту одни сходят на берег, а их места заполняются другими.

Такамори и Томоэ, конечно, не знали всего этого, когда очутились в вонючем чреве корабля.

— Такамори, что это за зловоние!

— Хотел бы я знать, откуда оно.

Хотя была еще середина дня, трюм был темный, и в нем стояла мертвая тишина. Висевшие здесь и там голые маленькие электрические лампочки мало что освещали во тьме. В углу под единственным иллюминатором стояло несколько парусиновых коек. На одной печально сидел очень высокий мужчина с вещевым мешком на коленях.

— Гастон Бонапарт? — крикнул Такамори издали.

Мужчина подскочил. Во весь рост он был огромен, как борец сумо.

— Oui... да, да, да, — ответил он.

У Томоэ перехватило дыхание.

— Конь!.. — Это слово невольно застряло у нее в горле.

Его силуэт четко вырисовывался в луче света из иллюминатора, и казалось, что мужчина дрожит от радости.

Он протянул руку Такамори. Его лицо было настолько загорелым, что человека вполне можно было принять за жителя Востока. И оно было очень длинным — действительно лошадиное! Да и не только лицо. И нос тоже был длинным, а когда, засмеявшись от радости, он открыл огромный рот, обнажив десны, сходство с конем только усилилось.

Несмотря на весь свой цинизм, Томоэ была молодая, романтично настроенная особа; втайне она создала для себя идеальный образ молодого француза, которому придется некоторое время прожить у них в доме. Какая малость, казалось бы: пусть этот потомок Наполеона если и не копия Шарля Бойе, то будет, по крайней мере, элегантным молодым человеком с довольно приятной внешностью, пусть он будет излучать мужской шарм. Но по всем пунктам Гастону можно было поставить только ноль.

Он имел лицо идиота, на котором не было даже следов интеллекта. Если и сравнивать его с кем-либо из иностранных кинозвезд, в голову могло прийти только лицо комика Фернанделя. Томоэ никак не могла найти в нем хоть что-нибудь, от чего ее сердце забилось бы учащенно.

— Это моя сестра, — представил ее Такамори, который, судя по всему, тоже пребывал в некотором шоке.

— Вы понимаете мой японский язык? — с видимым беспокойством спросил Гастон.

— Да, конечно, понимаем.

Гастон неуклюже схватил руку Томоэ своей похожей на копыто ладонью и стал с силой трясти ее. Это неловкое рукопожатие еще больше напомнило ей о лошади. Она с трудом сдержалась, чтобы горько не рассмеяться, когда у нее внезапно мелькнула мысль: «Нас обманули. Нас роскошно провели!»

Конец иллюзиям, разочарование, огорчение и множество подобных чувств овладели ею. Розовые мечты, которым она втайне предавалась последние три недели, потерпели крах. Ее лицо подергивалось от обиды и гнева. Во всем виноват Такамори, абсолютно во всем...

Что за дураки мы, японцы! Специально приехать в Иокогаму, чтобы встретить бродягу, похожего на лошадь. Более того, мы даже согласились пригласить его в свой дом. Посмотрите, как он одет. Его брюки — не только с дырками на коленях, что еще можно объяснить долгим плаваньем, но они к тому же еще и непомерно коротки.

— Что же нам делать? — спросила Томоэ брата шепотом так, чтобы Гастон не расслышал. Будь ее воля, она бы как можно скорее вообще от него избавилась.

— Разве ты не знаешь? Сначала нужно пройти таможню, затем найти такси. Надеюсь, ты заплатишь, — с улыбкой ответил Такамори. Томоэ очень хотелось поддать брату под зад.

— Гастон.

— Да?

— А ты понимаешь мой японский?

— Да. Да.

— Тогда пошли отсюда. Где твой багаж?

Гастон показал на вещевой мешок, лежавший на кровати.

— И это все?

Гастон кивнул.

В трюме пахло не только краской и маслом — его воздух был пропитан каким-то еще более отвратительным запахом, и Томоэ была вынуждена приложить к носу платок. Обернувшись, она увидела гальюн с широко распахнутыми дверями — оттуда и исходило это зловоние. Несколько лет назад в фильме под названием «Корабль рабов» она видела, как двести или триста африканских рабов приковали друг к другу цепями и бросили в такой же трюм.

— Гастон-сан, вам понравилось путешествие?

Гастон с первого раза не понял Такамори, но когда тот повторил вопрос медленнее, уловил его смысл.

— Да, все было великолепно.

Они начали подниматься по лестнице — осторожно, чтобы не оступиться. Привыкший к трапам Гастон показывал проворство сродни обезьяньему и ловко перемешал длинные ноги по ступенькам. Достигнув первым палубы, он, вытянув свое длинное лицо, смотрел на поднимавшихся брата и сестру.

— Красиво! — воскликнул он, видимо имея в виду, что Томоэ — красавица, и фамильярно протянул ей руку. У Томоэ этот жест вызвал только раздражение, но она не могла полностью игнорировать его и передала свою сумочку.

Гастон радостно улыбнулся, широко открыв большой рот, похожий на пасть крокодила.

На палубе яркое солнце ослепило их, привыкших к темноте трюма. Толстый кок и матрос, показавший им дорогу вниз, стояли тут же, скрестив на груди руки. Увидев Гастона рядом с Томоэ, они присвистнули и по-французски отпустили какую-то шуточку. Гастон в ответ только засмеялся во всю пасть.

Даже не зная языка, Томоэ хорошо могла себе представить, что они сказали, и это еще раз убедило ее, что их гость не имеет никакого понятия о хороших манерах. С презрительным видом она устремила взгляд на голубое море, показав, что для нее не существует ни Гастона, ни этих остряков.

Пристань уже опустела под лучами солнца. Пассажиры и встречающие давно покинули ее. Когда компания сошла с трапа, Гастон вытащил из кармана карту Токио и сказал:

— Пожалуйста, покажите мне хорошую гостиницу.

— Гостиницу?

— Да, гостиницу... отель.

— Гастон, вы остановитесь у нас, — объявил Такамори.

Гастон сначала не понял, и до него смысл сказанного дошел только после того, как Такамори повторил еще раз. Его длинное лицо сморщилось, как будто он собрался заплакать, и, протянув руку, он сказал:

— Спасибо... Вы очень любезны.

Загадка

Прошла неделя с тех пор, как мужчина странного вида свалился как снег на голову в дом Такамори и Томоэ. Все это время домочадцы, за исключением Такамори, невольно бросали неприязненные взоры в направлении той комнаты, которую отвели Гастону. Что же касается Томоэ, ее маленький носик периодически зеленел от гнева и она с ненавистью поглядывала на брата. И в этом не было ничего удивительного — попробуйте поставить на ее место себя.

В тот день, покинув корабль, когда Томоэ, вынужденная раскошелиться на такси, усадила в машину Такамори и этого иностранного бродягу, Гастон — совершенно как трехлетний ребенок — прильнул к окну и с восторгом рассматривал улицы Иокогамы, продуваемые весенним ветром.

— Гастон-сан, это улица Исэсаките, а это — городской муниципалитет.

Хотя Такамори и пытался рассказывать о местах, мимо которых они проезжали, Гастон никак не реагировал и самозабвенно прижимал лицо к окну. Только время от времени, открывая похожий на крокодилью пасть рот, он издавал свой идиотский смешок. Хотя можно было ожидать, что, оказавшись в Японии после стольких лет мечтаний о ней, он будет очарован всем необычным, что увидит на улицах Иокогамы, Томоэ его поведение было неприятно. Длинная лошадиная физиономия Гастона периодически расплывалась в слабоумной улыбке и поворачивалась к Томоэ как бы за подтверждением увиденного.

— Ребенок-сан.

Действительно, это были дети, которые на тротуаре играли в бой на самурайских мячах.

— Собака-сан.

Делая поворот под мостом на улицу Сакурагите, такси вспугнуло бездомную собаку, которая мочилась у фонарного столба. Томоэ ничего не оставалось — только кивнуть в знак согласия.

— Собака-сан опасно.

— Да, собака-сан опасно. — Незаметно для себя Томоэ тоже заговорила на странном японском языке.

Гастон, видимо, очень любил собак и поэтому проводил псину долгим взглядом, пока та не перебежала через дорогу.

Если бы все было только так, то еще ничего. Когда они доехали да станции Сакурагите, было уже за полдень, и Такамори сказал:

— Томоэ, может, зайдем куда-нибудь перекусить? Хорошо бы суси. Это ведь лучшая японская еда.

Такамори предложил это, сделав вид, что свободно распоряжается кошельком своей сестры. Похоже, отлично поняв его японский, Гастон радостно закивал головой.

В ресторане суси трое заняли места и сразу оказались в центре внимания как обслуги, так и посетителей. Томоэ всем своим видом показывала, что не имеет никакого отношения к спутникам, и сидела отвернувшись. Слушая объяснения Такамори, Гастон из вещевого мешка, лежащего у него на коленях, неожиданно достал что-то белое и длинное с привязанными шнурками.

— Это... — торжественно заявил он, — подарил мне японский матрос по имени Танака-сан в Марселе.

И у всех на виду Гастон неторопливо завязал шнурки вокруг шеи и простодушно рассмеялся.

— Вот я и прикрепил японскую салфетку...

За исключением Томоэ и Такамори, весь ресторан разразился гомерическим хохотом: то, что повязал на шею Гастон, было отнюдь не салфеткой, а фундоси — узкой набедренной повязкой для мужчин.

Когда в электричке по дороге в Сибуя Такамори с горькой усмешкой спросил у Гастона, откуда у него эта повязка, тот рассказал, что за день до посадки на «Вьетнам» он обнаружил на том же причале пришвартованный японский сухогруз. Сердце Гастона тут же учащенно забилось, и он немедленно отправился на экскурсию. Молодой матрос по имени Танака-сан любезно согласился показать ему корабль, а затем в своей каюте угостил маринованными сливами, сушеными водорослями и японским печеньем. Увидев висевшую на иллюминаторе длинную белую тряпку со шнурками с обеих сторон, любопытный Гастон спросил, что это такое. Молодой искренний матрос, как и следовало ожидать, не смог открыть ему истину и был вынужден сказать:

— Это... японская салфетка.

Можно сказать, что японское фундоси и европейская салфетка внешне с большой натяжкой похожи друг на друга. Но желая оставить себе какую-то память о посещении японского судна, Гастон предложил поменять «салфетку» на свой галстук. Танака-сан был вынужден пойти на эту сделку.

Учитывая обстоятельства, в действиях Гастона не было ничего плохого: он искренне поверил объяснению Танака-сан и в японском ресторане, несомненно, хотел лишь простодушно показать Томоэ и Такамори всю радость своего приезда в Японию. Однако Томоэ, покраснев, не вынесла такого вульгарного поступка в переполненном ресторане.

«Хоть он иностранец, — думала она, — но дурак, дурак. Ну, действительно, не дурак ли он?»

Весь обратный путь в электричке и в автобусе она не проронила ни слова и сидела, демонстративно отвернувшись не только от Гастона, но и от своего брата.

— Ну, довольно, успокойся. Сейчас уже ничего не поделаешь. Он ведь впервые в Японии, — пытался заступиться за Гастона стоявший рядом Такамори, но Томоэ не отвечала. — Даже ты, Томоэ, поехав впервые за границу, можешь совершить подобные промахи.

Но она, крепко сжав губы, не проронила ни слова. И только виновник всего этого Гастон, положив на колени вещевой мешок, продолжал с восторгом наблюдать за видами города, пролетавшими за окном.

***

Наконец они прибыли домой.

Поручив дальнейшую заботу о госте маме Сидзу и Матян, которые сразу не смогли избавиться от первого шока при виде его, Томоэ бросилась в свою комнату и заперлась. На столе валялся раскрытый журнал о кино. С его страницы раздражающе смотрело меланхоличное лицо актера Даниэля Гелина в роли Наполеона.

— Вот твоя комната... — послышался из коридора голос Такамори. — Чувствуй здесь себя, как в своем доме.

***

Полагая, что Гастон после длительного путешествия устал и захочет немного подремать, хозяева разложили на полу в его комнате японский матрас и оставили гостя в покое. В три часа дня, когда гаев Томоэ немного поубавился, она спустилась на кухню, чтобы попросить Матян приготовить чай и пирожное для гостя.

— Томоэ-сан, а наш гость действительно родственник Наполеона?

— Похоже, что это так. А почему ты спрашиваешь?

— Он только что ушел из дома в ночной пижаме.

Когда полчаса назад Матян убиралась у входа в дом, неожиданно появился Гастон, который вроде как должен был спать, и принялся искать свои ботинки. Поверх ночной пижамы на нем было одето летнее кимоно, которое дал ему Такамори. Матян принесла его поношенные башмаки, требовавшие срочного ремонта. Он быстро обулся и вышел из дома.

— О нет. Что он еще выкинет... Почему ты его не остановила?

Уловив упрек в голосе Томоэ, Матян насупилась:

— Откуда я могла знать? Я думала, он собирается только походить по саду.

Кимоно и ботинки! Ну и комбинация! Как будет неудобно, если его в таком виде увидят соседи. И вместе с тем — откуда Гастон мог знать, что японцы никогда не носят ботинки с кимоно?

— Схожу поищу его. Позови Такамори.

Такамори дремал у себя на втором этаже.

— Что случилось?

— И он еще спрашивает, что случилось, когда сам пригласил этого идиота в наш дом!

Узнав, что произошло, Такамори разразился хохотом:

— О, это просто великолепно!

Томоэ бросилась на улицу, но Гастона нигде не было видно. Если он забредет в торговые ряды около станции, думала она, там повторится сцена в ресторане суси, и они станут посмешищем для всех соседей. Как будто ей и без того забот с Такамори не хватает — так сейчас этот слабоумный из-за границы свалился им на голову, и с ним, похоже, будет даже больше проблем, чем с ее братом.

Она остановилась у группы маленьких сопливых мальчишек, игравших на улице, и спросила, не видели ли они иностранца.

— А, американец в кимоно?

— Он не американец. Но все равно. Куда он пошел?

И тут она увидела Гастона — тот не спеша шел ей навстречу. Невероятно смешно — огромный борец сумо, завернутый в слишком маленькое кимоно, в этих ужасных башмаках. За ним ковыляла грязная и худая бездомная собака. Гастон увидел Томоэ, и на его лошадином лице появилась уже знакомая идиотская улыбка.

— Бедная собака-сан. Совсем голодная. Вы не дадите ей что-нибудь поесть?

«Какое нахальство», — подумала Томоэ.

***

Вечером по случаю приезда Гастона устроили торжественный ужин. Стол был уставлен разнообразными редкими блюдами. Почетный гость переоделся в свою старую одежду, в которой он был на корабле, и сидел теперь в неудобной позе на своей подушке. Колени торчали впереди. Такамори пытался заставить его сесть, скрестив ноги, но они у него были слишком длинными для такой позы.

Увидев перед собой столько необычных блюд, Гастон, как ребенок, захлопал в ладоши и, показывая на них, начал считать:

— Один, два, три, четыре, много, много блюд!

Видя его искреннее восхищение, Томоэ чуть не забыла о своей к нему неприязни.

— Гастон-сан, вы впервые едите японскую еду?

— Однажды в Париже я пробовал японские блюда.

В Париже есть японский ресторан, которым владеет японец, женившийся на француженке. Гастон был в нем однажды со своими друзьями.

— Что вы изволили там кушать? — спросила Сидзу, с опаской глядя на Такамори и предчувствуя, что Гастон может не понять ее японский язык.

— Мама, не употребляй такие трудные слова. — Сидзу выбрала самую вежливую форму глагола «кушать». — Если ты будешь говорить простым языком и делать паузу между фразами, он тебя поймет.

Совет Такамори распространялся на всех присутствующих.

— Гастон-сан, с этого момента мы будем звать тебя просто Гас. Гастон слишком сложно.

— Да, я понял.

— Гас, что ты ел в японском ресторане?

— Сукеякы.

— Не сукеякы. Правильно сказать сукияки[2].

Уже некоторое время Матян стояла в углу, не в состоянии отвести взгляд от Гастона. Томоэ пыталась ей сигнализировать, чтобы она прекратила пялиться на гостя, но Матян зрелище заворожило настолько, что она забыла обслуживать сидевших за столом.

Гастон действительно представлял собой достойное зрелище. Его палочки неуклюже опускались на кусочек еды в одном из стоявших перед ним блюд, захватывали его и осторожно несли в направлении рта. Затем лошадиное лицо встречало палочки на полпути, рот распахивался и — хлоп! — еда исчезала в нем. Таким образом поглощались кусочки сырой рыбы, шпинат и все остальное. Почти как гиппопотам, которого Томоэ видела однажды в диснеевском фильме.

— Гас, ты потомок Наполеона, не так ли? — наконец отважился спросить Такамори.

— Да, моим предком был Наполеон.

Ветвь Гастона происходила от ребенка, родившегося от Наполеона у знаменитой Марии Валевской.

«Правда ли это?» — думала Томоэ, наблюдая за Гастоном. Это лошадиное лицо и застольные манеры бегемота! Трудно поверить, что Гастон мог своим предком иметь этого знаменитого героя, который преодолел Альпы и захватил Италию. Внезапно ей пришло в голову подозрение: а не мошенник ли он?

Томоэ ничего не знала о законах наследственности Менделя и Лысенко, но ей казалось странным, что первый и последний представитель родословной линии могут во всех отношениях настолько отличаться друг от друга.

Известно, что император Наполеон был невысокого роста и имел маленькое лицо. Вместе с тем он обладал острым соколиным взглядом и имел хитрые, как у лисы, губы. А посмотреть на Гастона — лицо и тело призрака, а манеры совершенно несовместимы с родом Наполеона. В нем было так же трудно отыскать какие-нибудь следы Наполеона, как рыбу на дереве. Если бы мир не изменился со времен Наполеона, его сегодняшний потомок назывался бы граф Гастон де Бонапарт. Томоэ пыталась представить его себе в Версальском дворце с его сверкающими люстрами, — вот он почтительно целует руки элегантно одетым благородным девицам и танцует с ними в бальном зале.

Какой абсурд! Даже представить, как обладатель этой лошадиной физиономии кружится в грациозном вальсе, — значит разрушить все романтические мечты и ожидания. Подозрения вновь вернулись к Томоэ. А что, если, скрываясь за этим идиотским внешним видом, он что-то против них замышляет? Она украдкой взглянула на него. Гастон перестал есть и рассеянно смотрел в окно.

— Гастон-сан, вы не хотите что-нибудь еще поесть?

Он не ответил.

— Гастон-сан.

В этот раз он повернулся к Томоэ и печально улыбнулся.

— Что случилось, Гас? — с беспокойством спросил Такамори, поставив бутылку виски, из которой наливал себе вторую порцию.

— Собака-сан, — ответил Гастон, показав на свою тарелку, — хочет кушать.

— Собака-сан?

Томоэ сразу поняла, что имел в виду Гастон, когда вспомнила его фигуру в кимоно и старых ботинках, за которой плелась истощенная и грязная псина.

— Ах да. Та бездомная собака.

Эта собака всегда бродила в окрестностях. Иногда она даже пробиралась на кухню и опрокидывала мусорное ведро, вызывая гнев Матян.

Гастон поднялся и открыл окно, через которое стало слышно, как собака кашляет на улице. Видимо, как и люди, она страдала от астмы. Гастон взял остатки еды со своей тарелки и бросил их собаке. Томоэ и Матян с отвращением отвернулись.

— С сегодняшнего дня эта собака-сан ваш друг. Как и я ваш друг, — заявил Гастон, глядя на всех со счастливой улыбкой на лице.

Вечером, когда Гастон ушел в свою комнату, Томоэ устало вздохнула. Она чувствовала себя совершенно измотанной — как физически, так и морально.

— Теперь ты, надеюсь, удовлетворен, пригласив этого дурака в наш дом, — сказала она Такамори с возмущением.

Тот покачал головой:

— Еще рано говорить, дурак он или нет. Он еще может удивить тебя.

— Если он не дурак, то мошенник, который постарается доставить нам неприятности.

Такамори, чувствуя свою ответственность за приезд Гастона в их дом, красноречиво защищал его, но так и не смог убедить сестру. Она была готова согласиться, что лошадиное лицо и медлительность в движениях Гастон получил от бога — тут уж ничего не поделаешь. Но, слушая его и наблюдая за его поступками, она была вынуждена признать: его умственное развитие соответствует уровню маленького ребенка. Гастон ни в малейшей степени не походил на сообразительного, находчивого и остроумного молодого француза, к образу которого Томоэ привыкла по книгам и кинофильмам.

— Это можно назвать инфантильностью. И подобное случается не только во Франции. Ты посмотри на наших самозваных интеллигентов и деятелей культуры, а таких в Японии великое множество, — убежденно заявил Такамори.

— Что бы ты ни говорил, всему есть предел. Подумать только — выйти на улицу в кимоно и ботинках... Это же полное отсутствие здравого смысла, даже если он не знает наших японских обычаев.

— В этом все и дело. Он может оказаться глубоким, как океан, и его не интересуют все эти мелочи. Во всяком случае, Томоэ, ты никогда не могла различить достоинств в мужчине. Даже в том, что касается меня, ты никогда не была в состоянии понять, что я — самый достойный мужчина среди мужчин.

Достойный мужчина среди мужчин? И таким может считаться Такамори, который готов проспать все утро и постоянно выпрашивает у сестры карманные деньги?

Если он хочет узнать мнение другого человека о Гастоне, думала Томоэ, пусть послушает звон посуды на кухне. Матян вымещала свое плохое настроение на посуде, чтобы та знала, как она себя чувствует.

— Я не представляю, как родственники Наполеона могут гордиться своим происхождением, имея в семье такого типа. Они должны были полностью потерять свое лицо. Зачем он вообще приехал в Японию? — сердито спросила Томоэ.

— Я спрашивал его, но не получил удовлетворительного ответа. Он все-таки загадка, не так ли?

***

На следующее утро Такамори и Томоэ нужно было на работу.

— Гас, какие у тебя планы на сегодня? Не хотел бы ты посмотреть Токио?

Гастон дошел вместе с ними до станции Киодо, держа в руках туристическую карту Токио, на которой Такамори тщательно пометил наиболее интересные достопримечательности. Они все вместе сошли с поезда на станции

Токио.

— Гас, после того как осмотришь здания парламента и разных министерств, иди к Токийской башне. Знаешь, она даже выше Эйфелевой.

— О, выше, чем Эйфелевая башня?

С любопытством озираясь, Гастон исчез в утренней толпе.

— Посмотри на него, — сказал Такамори, глядя ему вслед. — Он в состоянии сам ориентироваться на улицах Токио. И он совершенно не глуп.

— Я беспокоюсь, все ли будет с ним хорошо.

— Конечно, ничего с ним не произойдет.

Но когда Такамори и Томоэ вернулись вечером домой и спросили Гастона, который пришел незадолго до них, что он сумел посмотреть за день, выяснилось, что он ничего не видел. Маршрут, который с таким старанием наметил на карте Такамори: здание парламента, министерства, Токийская башня и даже театр Нитигэки, — был полностью проигнорирован.

— Что же вы тогда видели, Гастон-сан?

— Храм. — Он слабо и печально улыбнулся. — Я видел много, много детей и голубей.

Как выяснилось, он прошел, не останавливаясь, через квартал Маруноути и мимо улицы Гиндза и зашел на территорию храма, где и провел целый день, наблюдая за детьми и голубями. Зачем же он тогда пересек океан и приехал в Японию? Нет, этот человек действительно загадка.

***

Затем произошел инцидент, который дал им некоторое представление о характере Гастона. В воскресенье Такамори предложил показать ему ночной Токио.

— Куда ты его поведешь? На Гиндзу? — спросила Томоэ.

— Нет, не на Гиндзу. Я покажу ему изнанку Токио, которую даже ты, Томоэ, не знаешь, — смеясь, ответил Такамори. — Мы пойдем вдвоем, Гас.

Но затем, вспомнив о предстоящих расходах, Такамори быстро изменил мнение и пригласил Томоэ пойти с ними.

— Я подумал, Томоэ, что для расширения твоего кругозора было бы полезно пойти с нами, — резонно сказал он.

— Ты что, собираешься показать Гастону темные стороны Японии?

— Не говори глупости. Можешь пойти с нами и сама все увидеть, если, конечно, пожелаешь.

После ужина они вышли из дома и на поезде доехали до Синдзюку[3]. На Гастоне был все тот же костюм на несколько размеров меньше, но лицо его светилось радостью.

Такамори хвастался, что он так хорошо знаком с этим районом, что знает даже все крысиные норы.

— Крысиные норы — бог с ними, но не показывай ему мест, позорных для всей страны.

— Могла бы мне этого и не говорить.

Но не успели они выйти со станции Синдзюку и двинуться по улице, как случилось то, чего больше всего боялась Томоэ.

Возбужденный Гастон постоянно вертел головой, реагируя на все вокруг: на огни маленьких баров, вытянувшихся вдоль улицы, как спичечные коробки, на соблазнительный запах шашлычков из куриного мяса, на голоса зазывал, приглашающих зайти в их заведения, на звуки стукающихся шариков в залах игральных автоматов.

— Такамори-сан, я поражен всем этим.

— Я уверен, что тебе понравится. Гас, может, зайдем куда-нибудь выпить?

При этих словах Томоэ потянула брата за рукав и неодобрительно покачала головой. Пока она с ним спорила, к Гастону, держа руки в карманах куртки, подошел молодой человек и с хитрой улыбкой начал фамильярно нашептывать ему что-то на ухо. Томоэ повернулась и увидела его, но не смогла понять, что ему нужно. В тот же момент Такамори тоже увидел эту сцену и сразу позвал:

— Гас, Гас.

— Одну минуту, — ответил Гастон и продолжал, улыбаясь, разговаривать с молодым человеком, державшим руки в карманах.

— Этот парень хочет показать мне несколько красивых фотографий Японии.

— Не обращай внимания, Гас. Пошли дальше. — И Такамори потянул его за руку. — Не дай себя обмануть.

Только после быстрого объяснения Такамори, Томоэ поняла, что парень пытался продать Гастону непристойные фотографии. Гастон никак не мог взять в толк, в чем дело, но Такамори и Томоэ потащили его за собой. Не успели они пройти и несколько шагов, как парень догнал их и поравнялся с Такамори.

— Ты чего лезешь? Дай мне поговорить с этим человеком, — угрожающе сказал он, продолжая держать руки в карманах. Хоть характер у Томоэ и был сильный, в такие моменты она все же предпочитала искать защиты у брата, а потому спряталась за его спиной, крепко вцепившись в его плащ.

— Не пытайтесь убежать, — продолжал приставать к ним парень.

— Мы и не убегаем, — сказал Такамори внезапно севшим голосом, закрывая собой Томоэ, — но знаешь ли ты, кто этот иностранец?

— Чего?

— Взгляни получше. Ты его не помнишь? Ты не видел его фотографии в газетах?.. Ну что, так и не узнаешь его?

Это чемпион Бразилии по боксу господин Гастон. На следующей неделе он выйдет на ринг против Енэкура. Мы с этой девушкой — журналисты газеты «Дейли Геральд».

И Такамори позвал Гастона, который в тот момент заглядывал в салон игральных автоматов, не имея ни малейшего понятия о драме, которая разворачивается вокруг его личности.

— Господин Гастон, пожалуйста.

— Да. Да.

— Пожалуйста, господин Гастон.

— Да. Да.

— Нокаутируйте этого типа. — Такамори говорил на английском, которого ни Гастон, ни этот парень не понимали. Некоторое время парень постоял в нерешительности, глядя на Такамори и Томоэ, но когда Гастон, наконец, сумел оторвать себя от салона игральных автоматов и направился к нему, он сделал несколько шагов назад и исчез в ближайшем темном переулке.

Когда все закончилось, Томоэ бросило в дрожь. Сердце ее готово было выскочить из груди.

— Такамори! — Тот как раз вытирал со лба пот. — Мы должны как можно скорее уйти отсюда.

И они быстро пошли, таща за собой Гастона, при виде которого лица подвыпивших встречных прохожих изумленно вытягивались. Томоэ продолжала дрожать, даже когда они дошли до перекрестка перед залом Мусасино.

— Ты действительно вытащил нас из этой неприятной истории.

Такамори, видя, что его акции выросли в глазах сестры, начал хвастаться:

— Да я мог бы расправиться и с десятью такими.

— Давай остановимся и отдохнем где-нибудь. Сердце никак не уймется.

Они как раз стояли перед кафе «Куйен», откуда доносились звуки французского шансона. Это кафе было известно тем, что в нем создали псевдофранцузскую атмосферу — этакий «кусочек Парижа».

— Я уверена, что вам это понравится, Гастон-сан.

— Это ужасное заведение, — запротестовал Такамори, глядя на кафе с отвращением. — Здесь собираются студенты и прочие, кто помешан на французской культуре. Меня даже тошнит от этого.

Но коль скоро вблизи не наблюдалось другого подходящего места, они все же вошли внутрь. В кафе было темно, как в аквариуме, поскольку даже днем толстые шторы закрывали окна и тусклый свет ламп на золоченых стенах придавал лицам посетителей желтый цвет рыб за стеклом.

Оглядевшись, Такамори подумал, что даже независимо от освещения в лицах присутствующих было что-то рыбье. Например, глаза вон того богемного вида молодого человека со сросшимися бровями: казалось, он поглощен решением глубокой философской проблемы, — были в точности такими же, как у серой кефали. И вон та девушка, с восхищением внимающая слащавой мелодии шансона, похожа на рыбу оризия, а средних лет мужчина, который тихо беседует с ней, выглядит также отталкивающе, как и сайда.

Такамори никогда не понимал, чем могли нравиться подобные кафе. Он не принадлежал к тем, кто глубоко вздыхает над чашкой крепкого кофе, слушая шансон о «душе поэта».

«Куйен» притягивал особую породу молодых японцев, которые увлекались всем французским. Как молодые «русские», одетые так же, как, по их представлениям, одеваются русские рабочие, собирались в определенных барах, где пели русские народные песни, — так и эти франкофилы в беретах и с французской книгой под мышкой стекались в кафе подобные «Куйен», чтобы вздыхать под звуки французского шансона.

Что касается Такамори, он вообще не знал, как вести себя в подобных местах, и чувствовал бы себя значительно свободнее в каком-нибудь соседнем баре. Но коль скоро Томоэ оплачивает счет и они к тому же только что пережили неприятное приключение, ему ничего не оставалось делать, как последовать за ней и Гастоном в это кафе.

Едва они уселись, за соседним столиком Томоэ увидела своего сослуживца Осако и окликнула его. Заметно удивившись встрече в подобном месте, Осака поставил на стол чашечку чая, которую элегантно держал в руке, и подошел к их столу. Он был хлыщевато одет и еще больше, чем обычно, походил на угря.

— Такамори, я хотела бы представить тебе Осако-сан, который работает у нас на фирме. Он внук барона Осако.

— Ах вот как — значит, вы и есть Такамори-сан. Томоэ мне много о вас рассказывала, — отозвался внук барона почти женственным голосом.

— А это... — Томоэ какой-то миг помедлила, — Гастон Бонапарт. Он приехал из Франции и остановился у нас.

При слове «Франция» лицо Осако мгновенно напряглось — да и не только у него. Сидевшие за соседними столиками тоже повернулись и устремили на них взгляды.

— Вы не будете столь любезны, чтобы разрешить мне присоединиться к вам?

— Пожалуйста, — с раздражением ответил Такамори: он уже понял, что почти все посетители кафе с интересом за ними наблюдают.

Без дальнейших церемоний Осако пододвинул свое кресло к их столику и сразу вступил в беседу с Гастоном.

— Для меня большая честь иметь возможность поговорить с настоящим французом.

— Да, да. — Гастон протянул большую руку и поздоровался с Осако.

— Каждый, кто приходит в это кафе, — большой любитель французского искусства.

Как раз в этот момент Такамори случайно взглянул на входную дверь и увидел за нею парня в куртке, который хотел продать Гастону непристойные фотографии. И в этот раз он был не один. Рядом с ним с ноги на ногу переминался мужчина крепкого телосложения в ярком спортивном костюме. По внешнему виду он вполне мог сойти за бывшего боксера. Периодически они прижимались лицами к стеклянной двери, чтоб получше разглядеть столик Такамори. В панике Такамори стал искать глазами другой выход из кафе и, не найдя его, понял, что им еще придется встретиться с этими бандитами.

— Вам понравился Токио? Очень грязный город, не так ли? А вот Париж — великолепный город... Мировой центр искусств... каштаны и Сена. Токио — такое ужасное место, его даже нельзя сравнивать с Парижем, верно?

Обращаясь к Гастону и Томоэ, Осако продолжал высказываться о Токио и Японии в подобном тоне. Презрение к стране, в которой родились, и к городу, в котором жили, было одной из характерных черт франкофилов. Гастон смотрел на Осако, широко раскрьш глаза, и по выражению его лица невозможно было сказать, понимает ли он, о чем речь. Но даже недалекий в таких делах Такамори понял, что Осако фактически адресовал свои слова не Гастону, а Томоэ.

— Кроме того, японцы сегодня, как обезьяны, во всем подражают американской культуре... Гастон-сан, вы понимаете японское выражение «подражать как обезьяна»?

— Обезьяна? — сонно переспросил Гастон.

Каждый раз, когда Такамори в баре или кафе натыкался на кого-либо, похожего на Осако, он старался как можно скорее покинуть это место — и не потому, что не был согласен с тем, что проповедовали эти люди. Прежде всего, он сознавал свою слабость в абстрактных дискуссиях, но в данном случае он не мог примириться с презрением к родине, которое выказывал Осако. А уйти нельзя, ибо типы у дверей следили за ними и определенно их поджидали.

— Подражать, как обезьяна! — громко заговорил Осако, даже не подозревая, что происходит в голове Такамори. — Томоэ-сан, вы не знаете, как будет по-французски «обезьяна»?

— Не имею понятия.

— Обезьяна... то есть «монки». — Осако повернулся к Гастону и изобразил обезьяну.

— А, обезьяна! — обрадовался Гастон. — Значит, вы обезьяна?

Томоэ не могла удержаться и прыснула. Раздраженный Осако принялся энергично помешивать ложечкой чай и больше не проронил ни слова.

Вероятно, Гастон почувствовал, что чем-то обидел своего собеседника, и с печалью на лице повернулся к Такамори. Смущенная Томоэ предложила уйти и, не ожидая ответа, взяла свою сумочку и встала.

— Я тоже ухожу, — сказал Осако.

Такамори вновь посмотрел на дверь, и человек в куртке, перехватив его взгляд, быстро отошел в сторону.

Осако и Томоэ, не подозревая об опасности, стояли рядом у стола, а Такамори пытался скрыться за спиной Гастона.

— Томоэ-сан, разрешите мне заплатить, — предложил Осако.

— Разумеется, нет.

Они оба потянулись за счетом. Такамори было безразлично, кто из них будет платить, поскольку это не касалось его собственного кошелька. Гораздо больше его интересовало, что ожидает их за дверью. Пока там никого не было видно.

— Томоэ, подожди секунду. — Такамори остановил сестру, когда она уже двинулась было к выходу, — он испугался, что на нее неожиданно могут напасть.

— В чем дело? — Ее вопрос прозвучал несколько напыщенно — вероятно, из-за присутствия Осако.

— Я кое-что должен сказать тебе.

Томоэ посмотрела на него с подозрением, пропустив вперед Осако и Гастона.

— После вас, мосье. — С улыбкой Осако открыл дверь, фамильярно взяв Гастона под руку.

— Что случилось? — Томоэ взглянула на Такамори.

— Подожди здесь секунду.

— Зачем?

Предчувствие не обмануло Такамори. Как только Осако и Гастон вышли на улицу, к ним с двух сторон вплотную подошли два поджидавших типа.

— О, это тот человек! — воскликнула Томоэ, вцепившись в руку брата.

— Вот именно!

— И что нам делать?

Второй человек — в спортивном костюме — видимо, старший — повернулся и уставился на Такамори и Томоэ. Осако, побледнев от страха, тоже смотрел на них. Тип в куртке что-то прошептал ему, и Осако послушно пошел вместе с ним, испуганно оглядываясь на Такамори и Томоэ. Дружелюбно улыбаясь, Гастон последовал за ними.

— Я позвоню в полицию, — сказала Томоэ.

— Бесполезно. Мы не знаем, куда они их ведут.

После некоторого молчания ее лицо побелело от гнева и носик задергался. Такамори прекрасно знал, что в таком состоянии никакая опасность ее не остановит.

— Я иду с ними, — решительно сказала она. — Пошли. Мы не позволим им от нас так просто отделаться. — Когда Такамори сразу не ответил, она добавила: — Ты что, боишься? Трус!

— Хорошо, пойдем. — Даже Такамори, который, во всяком случае, был мужчиной, не хотел, чтобы сестра считала его трусом. К тому же их было трое против двоих врагов. Но какая будет польза от этого неженки Осако? Однако есть еще Гастон. Может, когда он поймет, в чем дело, окажется на высоте.

Двое бандитов с ухмылкой наблюдали за их приближением.

— Эй, послушайте... Прекратите эти глупости.

Проявленная хотя бы только на словах смелость Такамори воодушевила Осако, и он закричал своим пронзительным женственным голосом:

— Не трогайте нас... Не трогайте!

Внезапно откуда-то появились еще два бандита и встали по обе стороны Такамори и Томоэ. Один, с полуоткрытым ртом, выглядел, как идиот, — он вертел в руках какую-то игрушку.

Проходившие мимо люди и понятия не имели, в какое положение они попали. Недалеко располагались целые кварталы дешевых баров — известное логово этих гангстеров. За станцией Синдзюку имелось темное пространство, где проходившие поезда заглушали все звуки и стоял спертый запах застоявшейся мочи. Такамори понял, что именно туда их и хотят завести.

Внезапно Томоэ резко остановилась и закричала двум студентам:

— Пожалуйста, помогите нам! Эти типы к нам пристают!

Студенты в замешательстве посмотрели на нее, затем оно сменилось испугом — человек в спортивном костюме, явный главарь этой банды, с угрожающим видом направился к ним.

— Извините, ребята, — тихо сказал он, криво улыбаясь. — Моя подруга слишком много выпила.

Студенты же так перепугались, что встали как вкопанные, не в состоянии сдвинуться с места. Тем же тихим голосом, но более резким тоном бандит посоветовал им идти дальше по своим делам.

На помощь молодых интеллектуалов в подобных случаях рассчитывать бесполезно. Студенты быстро сообразили, что им невыгодно вмешиваться в эту историю, и с окаменевшими от страха лицами быстро ретировались. Даже бывший боксер не выдержал и процедил им вслед:

— Трусливые ублюдки...

Улучив момент, когда бандиты потеряли бдительность, Осако вдруг бросился наутек, издавая на бегу пронзительные звуки, подобные скрежету металла. Охранявший его парень в куртке попытался его схватить, но Осако уже набрал фору и мчался как стрела, сталкиваясь с людьми и сбивая с ног девушек, пока не исчез в толпе.

Прохожие на улице наконец поняли, что происходит. Они на мгновение останавливались, но затем двигались дальше — как и студенты, не пошевелив пальцем, чтобы помочь Такамори и компании.

— Гас, Томоэ, быстро! — закричал Такамори, кинувшись всем телом на идиота с игрушкой, который охранял Томоэ, схватил ее за руку и побежал. Они скоро смешались с толпой, и Томоэ почувствовала, что сейчас упадет в обморок. Она не помнила, что происходило следующие несколько минут, но когда пришла в себя, увидела, что Гастона с ними нет. Она все еще держалась за руку Такамори, но сейчас они уже были на главной улице, ярко освещенной неоновыми огнями.

Томоэ остановилась передохнуть, оперевшись на фонарный столб. Вся кровь отхлынула от ее лица, и она тяжело дышала. Напротив станции Синдзюку стояла полицейская будка, и Такамори, таща за руку сестру, которая по-прежнему не могла произнести ни слова, бросился к ней. Не тратя времени на объяснения, он обратился к полицейскому:

— Пожалуйста, пойдемте с нами. К нашему другу из-за границы пристают хулиганы.

— Где? — безразлично осведомился полицейский. Для него это было обычное явление.

Однако что же происходило тем временем с нашим Гастоном? Когда он увидел убегающего с пронзительным криком Осако и услышал, как Такамори зовет его и Томоэ, а затем они убежали, он, кажется, наконец понял, в какую попал переделку. Подобно роботу, он неуклюже начал двигаться к толпе японцев, которые с безопасного расстояния с любопытством и страхом в глазах наблюдали за происходящим.

— Эй, подожди! — закричал ему вслед идиот с игрушкой. — Так ты фотографии покупать будешь?

Гастон ничего не ответил.

— Ты купишь эти фотографии или нет?

Гастон остановился и с улыбкой на длинном лице покачал головой:

— Мои друзья...

— Да плевать мне на твоих друзей. Я с тобой разговариваю. Ты что, совсем того?

Главарь банды медленно подошел к нему, и толпа зевак подалась назад. Он медленно осмотрел Гастона с головы до пят своими водянистыми глазами и с суровой миной повернулся к своим приспешникам.

— Что за дурацкие выдумки? Какой это боксер? Взгляните на его руки. С такими руками он никогда не был даже близко от ринга. Хорошо, Нисино, займись им.

Нисино был тот тип, который первым подошел к Гастону и его спутникам. У гангстеров имелась своя шкала ценностей. Например, считалось более почетным помериться силами со знаменитым боксером, чем надрать задницу простому студенту. Авторитет Нисино в банде, несомненно, возрастет, если он одолеет этого огромного типа с телом коровы. К тому же он — иностранец, а это дополнительный плюс.

— Вы, чертовы американцы! Разгуливаете с важным видом по всей Японии, как будто это ваша страна!

Нисино вынул из карманов перебинтованные руки и принял стойку каратэ.

— До свидания всем, — доброжелательно прокричал Гастон с улыбкой, которая, похоже, так и не сходила с его лица. — До свидания.

Неожиданно Нисино, как боевой петух, взлетел в воздух и нанес Гастону удар руками и ногами по телу и коленям. С громким воплем большое тело Гастона сложилось пополам.

— Oh, non, non... Tu m'as fait mal.

— Ух ты, сволочь!

От сильной боли Гастон, казалось, забыл весь свой японский. Он стоял, согнувшись и завывая от боли. Нисино еще и еще раз ударил его ногой. Толпа наблюдала необычный спектакль со смешанными чувствами. Гастону она глубоко сочувствовала — но одновременно испытывала трепетное удовольствие, подобное тому, какое много лет назад испытали японцы, когда маленький японский профессиональный борец Рикидодзан нанес поражение значительно более крупным американцам, братьям Шарп. Нечего говорить о том, что никто даже не пытался помочь иностранцу.

Вскоре Гастон медленно поднял руку и посмотрел в лицо Нисино. Окружающие почувствовали, что иностранец, наконец, разозлился.

Но вместо того, чтобы выпрямить свое огромное тело и броситься на противника, Гастон закрыл рукой длинное, как картофелина, лицо и остался стоять без движения. Толпа, затаив дыхание, молча ждала, что сделает дальше этот странный иностранец. Нисино, который уже приготовился к следующей атаке, с изумлением глянул на него вместе с другими.

— Oh, non, non. — Гастон убрал руку с лица, и все увидели крупные жемчужины слез, которые текли по его щекам. — Oh, non, non. Вы не должны... Почему вы издеваетесь надо мной?

Говорят, что коровы плачут, когда их бьют несправедливо. Вот и лицо Гастона стало таким же.

— Посмотрите! Такой большой, а плачет, как ребенок, — сказал бандит с идиотской рожей и игрушкой.

— Мы... все... друзья, — взмолился Гастон на ломаном японском. — Все... друзья!.. Почему? Почему? Почему? Почему?.. — Он повторял это слово вновь и вновь.

Зеваки, не в состоянии выдержать обращенный к ним взгляд и мольбы, начали расходиться. Главарь банды в спортивном костюме тоже неожиданно повернулся и исчез. У всех свидетелей этой драмы — по разным причинам — остался неприятный привкус позора, а сердца их заполнили печаль и раскаянье.

Все разошлись, а Гастон остался стоять в той же позе и на том же месте, где его и нашли Такамори с полицейским.

— Гас! — закричал Такамори и схватил его за руку.

На лице Гастона вспыхнула робкая улыбка маленького мальчика. Такамори увидел, что его брюки разорваны и испачканы кровью.

Они вернулись в полицейскую будку и, час спустя, ответив на все вопросы полицейских, отправились домой.

— Тебе больно, Гас?

— Нет, все в порядке.

Почти всю дорогу домой Такамори молчал, ибо его мучила совесть. Почему он бросил Гастона и убежал?

Томоэ же, глядя на неоновые огни, проносившиеся мимо окна такси, думала: «Так плакать... взрослому человеку. У него нет ни малейшего самоуважения. Позволить избить себя, даже не пытаясь защититься... он же такой огромный». Тем не менее у нее впервые затеплилась нежность к этому человеку, подобная той, какую может испытывать к своему ребенку-калеке мать.

«Я не должен был брать Гастона с собой в Синдзюку вечером», — думал Такамори. Несмотря на обычную беспечность и безответственность, сейчас в глубине души он чувствовал, что виноват в постигшем Гастона несчастье.

— Гас, не переживай слишком глубоко из-за случившегося. Японцы на самом деле не такие, каких ты встретил сегодня.

Гастон, глядя вперед, покачал головой. Казалось, он погружен в собственные мысли, и Такамори не мог понять, каково французу. Подумать только: проехать почти полсвета в страну своей мечты и в первую же неделю быть избитым японцем!

— Томоэ, это действительно несчастье, да?

Томоэ, ощущая, насколько брат подавлен, попробовала поднять его настроение:

— Не падай духом. Все уже позади. Когда приедем домой, я испеку вам кекс.

Когда они добрались до дома, к Гастону вернулось его обычное добродушие. Он приложил палец к губам и сказал:

— Давайте не будем ничего рассказывать вашей маме и Матян. Будем держать это в секрете. Мы скажем, что я упал и порвал брюки, хорошо?

Брат с сестрой поняли, что Гастон не хотел давать домашним повод для беспокойства из-за него. Томоэ подумала: он, может, и трус, и у него нет самоуважения, но сердце у него доброе. Похоже, она увидела, наконец, в нем что-то хорошее и стала смотреть на него другими глазами.

Шоколадный кекс, который испекла Томоэ, чтобы забыть события сегодняшнего вечера, у Гастона имел огромный успех. Он с удовольствием засовывал куски в свой огромный рот, который, несмотря на новообретенное уважение Томоэ, все же напоминал ей пасть гиппопотама.

Вдруг Гастон посерьезнел, перестал жевать и повернулся к Такамори:

— У меня есть кое-что важное обсудить с вами.

— Что такое, Гас?

Гастон помедлил. Посмотрел на Сидзу и Томоэ, будто бы ему трудно говорить в их присутствии. Такамори сразу все понял.

— Гас, может, пойдем на второй этаж?

— Да, да.

Вслед за Такамори Гастон медленно поднялся по лестнице. Томоэ в столовой включила радио и стала ждать их возвращения. Ее расстроило, что Гастон не позвал и ее тоже. Кроме того, ей было любопытно, что он собирался сказать.

По радио исполняли ее любимую мелодию. Такамори и Гастон все не спускались. «Может, мне подняться и подслушать?» — подумала она. В конце концов, она женщина — и, как большинство женщин, горела желанием узнать чужие секреты.

Наконец она услышала шаги брата по лестнице. Повернувшись к нему, Томоэ увидела, что лицо у него очень мрачное, а это для Такамори необычно.

— Что случилось, Такамори? — тихо спросила она.

Глаза ее заблестели.

— Гас сказал, что собирается уехать от нас, — ответил Такамори.

Совсем один

— Он сказал, что хочет нас покинуть?

— Да.

Такамори заморгал, чтобы сдержать слезы.

— Значит, ему не нравится у нас. И это после всего, что мы для него сделали. Жестоко.

— Нет, дело не в этом.

— Потрясение, которое он пережил в Синдзюку, должно быть, слишком велико для него. Он, вероятно, разочаровался в Японии.

Томоэ думала: хотя в случившемся виноваты они с Такамори, их гостю следовало проявить больше мужества и сопротивляться. Во всяком случае, в Японии живут миллионы японцев и гнилой плод можно найти на каждом дереве. Встретить нескольких плохих японцев и настолько расстроиться из-за этого — просто не по-мужски. Носик Томоэ сморщился от неудовольствия.

— Я тоже так подумал вначале. Но Гастон говорит, что уходит не поэтому.

— Нет? Тогда в чем причина?

— Он говорит, что хочет познакомиться со многими японцами. Хочет иметь возможность встречаться с разного рода людьми.

Такамори сел рядом с сестрой, обхватил руками колени и положил на них подбородок. Некоторое время, погруженный в свои мысли, он смотрел в одну точку на полу.

— Гас определенно — человек необычный, правда? — прервал Такамори молчание. — Он действительно странный и не похож на других приезжих и туристов. Его совершенно не интересуют Токийская башня или Большой Будда в Камакуре. Со дня своего приезда он только и делал, что бродил по улицам и заводил дружбу с собаками и детьми. Все это, конечно, очень интересно, но я не понимаю, чего он хочет.

— Но у него же должна быть причина для приезда в Японию?

— Я спрашивал, но он, похоже, стыдится сказать. Тем не менее я уверен, что у него есть какая-то цель. Он замышляет что-то совершить.

— Он вряд ли может быть контрабандистом или шпионом, которого послали выведывать секреты японских Сил самообороны? Это же невозможно, правда?

В газетах часто появлялись сообщения об аресте иностранцев-контрабандистов, которых привлекала международная открытость Токио. Они приезжали в Японию из таких портов, как Гонконг и Сингапур, и события часто обсуждали в торговой фирме «Дисанто», где работала Томоэ.

— Не говори глупости, Томоэ, — сказал Такамори, со вздохом глядя на второй этаж. Гастон еще не спустился.

Вскоре они услышали скрип лестницы под тяжелыми шагами, и спустя мгновение его лошадиное лицо робко заглянуло в гостиную.

— Прошу прощения.

— Гас заходи и посиди с нами.

Он вошел в комнату, печально глядя на Томоэ, и сел, неуклюже согнув колени.

— Томоэ-сан. Я разговаривал с вашим братом. Я действительно благодарен за вашу доброту, но сейчас я должен сказать Томоэ-сан: аu revoir.

Такамори и Томоэ пытались убедить его остаться, но он вежливо выслушал, не поднимая головы, и затем сказал:

— Благодарю вас, благодарю вас, но я... — Он повторял это вновь и вновь, но сказать больше ничего не мог.

— Гас, ты говоришь, что хочешь познакомиться со многими японцами. Но ты можешь сделать это и продолжая жить у нас, — настаивал Такамори.

— Это действительно так, Гастон-сан, — сказала Томоэ, поддерживая брата. — С какими людьми вы хотели бы встретиться? Мы сделаем для вас все возможное, не так ли, Такамори?

Руки Гастона неуклюже лежали на длинных коленях. Такамори и Томоэ никогда не видели его таким. Обычно он быстро кивал в знак согласия головой, но сегодня упрямо сидел без движения.

В конце концов Такамори отказался от попыток его переубедить.

— Похоже, мы ничего уже не сможем сделать. Томоэ, мы должны позволить Гастону поступать так, как он считает нужным... Но, Гас, пожалуйста, приходи к нам, когда у тебя появится желание. Пока ты в Японии, считай, что у тебя есть здесь свой дом, — с большим чувством сказал Такамори.

Когда все было решено, Гастон встал, поднялся в свою комнату и принес четыре небольших пакета, завернутых во французские газеты. Один он отдал Такамори, другой — Томоэ.

— Этот для Такамори-сан, этот для Томоэ-сан.

Два других пакета он попросил передать матери, которая уже легла спать, и Матян.

— Гастон, — с удивлением воскликнул Такамори, — не собираешься же ты покинуть нас сегодня вечером?

— Да, сегодня... Сейчас.

Это было невероятно.

— Гас, но это невозможно. Прежде всего, тебе негде ночевать, разве нет?

— Не беспокойтесь. Не беспокойтесь. На пароходе я спал даже на палубе. — Его лицо растянулось в улыбке.

— Я позову маму и Матян, — сказала Томоэ.

Когда Сидзу узнала о решении Гастона, она трижды пыталась переубедить его, но он уже все решил и умолял отпустить его.

— Я слабовольный человек. Может, завтра я уже не решусь и захочу остаться в доме Такамори. Но сегодня я принял решение.

Глядя на Такамори и Томоэ, он еще раз извинился за беспокойство, которое доставил.

— Такамори, ты можешь, по крайней мере, помочь ему найти место, где остановиться, — предложила Сидзу.

Но Такамори видел, что решение Тастона начать самостоятельную жизнь непоколебимо.

— Нет, я думаю, лучше позволить ему поступать так, как он хочет.

Гастон с вещевым мешком в руках уже стоял в дверях, и вся семья выстроилась в ряд, чтобы с ним попрощаться. Все это было настолько внезапно и неожиданно, что потрясло даже Матян, — она забыла выставить его ботинки. Пришлось напомнить. Она стояла как вкопанная и смотрела на Гастона. Гастон помахал и ей.

— До свидания, Матян. Спасибо тебе.

Со слезами на глазах он попрощался с каждым членом семьи.

— До свидания, Гас. Возвращайся.

Когда он уже оказался на улице, в темноте, его огромный силуэт вновь повернулся к ним и неуклюже помахал рукой.

— О, это та собака! — вскричала Томоэ. Старая бродячая псина, которую приласкал Гастон, неожиданно появилась ниоткуда и заковыляла за ним.

— Я все-таки ничего не понимаю, — проворчала Томоэ, опустившись на ступеньки крыльца.

***

Звезды мерцали в темном небе. Некоторые — ярко, другие испускали только тусклый свет. У Гастона будто выросли крылья, и звезды звали его к себе.

С детства он любил наблюдать за звездами. На палубе корабля по пути в Японию он проводил целые ночи, глядя в небо. Ранним утром над Средиземным морем он видел звезды Млечного Пути — маленькие, они сияли в темном африканском небе, — а над Индийским океаном их было столько же, как и сейчас, — несметное количество.

Звезды никогда не меняются. А он сам? Он проделал этот долгий путь в Японию и сегодня был вновь один. Ему сегодня негде спать, но такую жизнь он избрал для себя сам.

— Собака-сан, — позвал он дворнягу, которая прилегла у его ног. — Собаке-сан, как и мне, спать негде.

Он зашагал снова, и псина поплелась за ним, постоянно кашляя.

— Нет-нет, собака-сан, до свиданья. — Но собака лишь подняла голову и жалобно смотрела на него печальными глазами — казалось, они упрашивали Гастона не бросать ее.

Гастон присел и погладил ее по голове, а заглянув в ее глаза, почувствовал, что они хотели сказать. У собаки не было хозяина, который мог бы о ней позаботиться, она была уродлива и стара, ее мучил сильный кашель. И она, подобно ему, была полностью одинока в этом мире. Сам Гастон, конечно, был еще молод и, хотя имел большое здоровое тело, в нем не было ни капли собственного достоинства. В старую собаку, несомненно, бросали камни, все гнали ее прочь. Над Гастоном тоже с детства потешались братья и друзья.

На родине Гастона в Савойе глуповатых мужчин крупного телосложения называли «тополями» — из их древесины можно было делать только спички. Поэтому друзья и дали Гастону такое прозвище.

Но Гастон всегда хотел верить в людей. «Не все в мире, — думал он, — рождаются умными и сильными, как Наполеон. Земля не только для умных и сильных. Даже у таких слабых и несчастных существ, как он и эта собака, должна быть возможность сделать что-то полезное за свою жизнь. Среди множества звезд на небе определенно есть и такие, что не излучают яркий свет, но они все равно видны и можно любоваться их красотой. И никто не может отобрать у слабых кусочка этой красоты, если продолжать жить — упорно и настойчиво».

— Пошли дальше, собака-сан. — Гастон встал и пошел. Собака, постоянно кашляя, поплелась за ним.

***

У лисиц есть свои норы, у птиц небесных — свои гнезда. Поглядывая на звезды, сверкавшие бриллиантами в ночном небе, Гастон завернул за угол и пошел на восток. Он не мог сесть на электричку — с собакой его бы не пустили, — а на такси у него не было денег. И он не мог бросить это существо, которое, постоянно кашляя, преданно следовало за ним. Не способный ни на что больше, Гастон мог полагаться лишь на свои ноги; он был уверен, что способен пройти большие расстояния. Но сейчас самым важным было найти ночлег. Он действительно провел много ночей на открытой палубе «Вьетнама», поэтому скамейка на железнодорожной станции или ступени церкви могли бы помочь ему скоротать ночь до утра.

Как хорошо быть снова одному. Он чувствовал, что виноват перед Такамори и Томоэ за такое настроение: они были очень добры к нему, совершенно постороннему человеку, — но тем не менее Гастона радовали одиночество и свобода, которых он не знал уже давно. Он часто мечтал вот так бродить по экзотическим улицам Токио, не причиняя никому беспокойства. Но какой же это огромный город!

Вскоре он вышел на оживленную улицу, ярко освещенную светом неоновых огней, и решил, что это, должно быть, Сибуя, однако, присмотревшись к карте, убедился, что это всего лишь район Сангэнчая на окраине Токио. По сравнению с Парижем, который можно пересечь с запада на восток за два часа, размеры Токио было трудно представить — примерно, как определить, где кончается и где начинается огромная пустыня. Хотя было уже десять часов вечера, по улице бродило много народа — как на Монпарнасе днем.

Ряды деревянных домов, поставленных так близко друг к другу, что они напоминали гигантскую расческу; мужчины в деревянных сандалиях; женщины, несущие своих детей на спине; продавцы горячей лапши; залы с игровыми автоматами — на все это Гастон смотрел с диким восторгом. Такамори однажды сказал ему, что Токио, как и вся Япония, перенаселен, и эта проблема — раковая опухоль Японии. И вот сейчас Гастон понял, что он имел в виду.

— Сибуя — где? — спросил он девушку в табачной лавке в центре Сангэнчая. Девушка, очень похожая на Матян, ответила:

— Вон там, — и показала рукой на восток.

— А там есть гостиница?

— Гостиница?

— Да, отель.

Она почему-то посмотрела на Гастона с сарказмом и презрением и только засмеялась, не ответив.

Гастон и собака вновь отправились на восток. Прошли мимо Сандзюку и Охаси. Гастон держал перед собой карту, которую дал ему Такамори, и пытался запомнить названия районов, через которые они проходили. В пути они были уже два часа.

— Собака-сан, ты устала, да? — обратился Гастон к собаке, которая как раз обнюхивала кучу мусора.

Лисицы имеют свои норы и птицы — свои гнезда. Человек тоже должен где-то отдохнуть.

Поднявшись на вершину небольшого холма, Гастон замер — его поразило то, что он увидел. Везде, куда бы он ни посмотрел, виднелись отели и японские гостиницы. Здания с неоновыми надписями «Отель», японские гостиницы с фонарями над входом и экзотическими названиями «Коонкаку», «Сэкирэйсо», отель «Весна», «Сампэй рекан». Ни во Франции, ни в любой другой стране Гастон никогда не видел так много гостиниц в одном месте. Это, несомненно, еще один показатель того, с каким теплым гостеприимством в Японии относятся к иностранным туристам.

Япония действительно очень добрая страна, подумал Гастон.

Остановившись перед зданием, над которым горела красная неоновая надпись «Отель на холме», Гастон еще раз убедился, как внимательно относятся в Японии к обслуживанию туристов. Перед входом висело объявление:

— стоимость комнаты на одну ночь — 800 иен

— стоимость комнаты для отдыха — 400 иен

Даже знаменитый парижский отель «Ритц» не проявляет подобного сердечного отношения к приезжим. Если будущему постояльцу неспокойно — скажем, он не знает, соответствует ли стоимость номера его возможностям, — помещать стоимость комнаты, включая не только стоимость ночлега, но и просто отдыха, перед входом, как это сделал «Отель на холме», и есть забота о клиентах.

В полном восхищении Гастон вместе с собакой заглянул внутрь и удивился: там не было лобби и регистрационной стойки, как в обычных гостиницах.

— Извините, пожалуйста, — позвал он. Но кругом стояла тишина. И только после того, как он второй раз вежливо заявил о своем присутствии, в конце коридора послышались шаги.

— Добро пожаловать! — раздался энергичный голос, но когда одетая в кимоно служанка с ярко накрашенными губами увидела Гастона, она явно оторопела.

— Есть комната, чтобы поспать ночь? За 800 иен?

Гастон подчеркнул 800 иен — он не забывал о бедности своих карманов. Служанка молчала.

— Поспать одну ночь комната... есть?

— Вы один? — Служанка почему-то с подозрением осмотрела Гастона с головы до ног.

— Да, один... Со мной еще эта собака-сан... Собака-сан будет спать на улице.

Служанка неожиданно повернулась и крикнула громким голосом:

— Танита-сан, можно вас на минутку? — и тут же исчезла, но было слышно, как она говорит шепотом в коридоре: — Странный иностранец. Хочет остановиться один на ночь. Что будем делать?

— Один? — ответил мужской голос.

— Один, точно.

— Не знаю, как и быть. Американец?

— Непонятно.

— Ничего не поделаешь. Проводи его в комнату «Маргаритка».

По их тону даже Гастон почувствовал, что он — гость нежеланный. Почему нельзя одному? Почему в японской гостинице не рады одному гостю?

Тут-то Гастон догадался, что гостиница «Отель на холме» — не для туристов, а для совершенно других целей, к которым он не имеет никакого отношения. Когда он, повернувшись, уже совсем собирался уходить, служанка выставила пару тапочек и сказала:

— Ну что ж, проходите.

Человек слабовольный, отказаться Гастон не смог, а только спросил, как ему поступить с собакой. Служанка состроила неприятную гримасу.

— Танита-сан, этот человек пришел с собакой.

Тут за спиной у Гастона открылась дверь и вошли мужчина и женщина. Мужчина был средних лет и лицом очень походил на генерала Тодзио[4]. Женщина, увидев Гастона, быстро закрыла лицо шалью и спряталась за спину мужчины.

— Добро пожаловать! — Служанка с ярко накрашенными губами, напустив на лицо приветливость, заговорила совершенно другим тоном.

Гастон последовал за ней по коридору, где стояла какая-то неприятная тишина — только откуда-то раздавался шум бегущей воды. Видимо, наполнялась ванна. Гастон шел по коридору, втянув голову в плечи, как черепашка, — мимо комнат, названных именами цветов: «Роза», «Тюльпан», «Гиацинт». Перед каждой дверью стояли по две пары тапочек. Похоже, других идиотов, пришедших сюда в одиночестве, здесь не было. Странно: почему-то во всех комнатах свет был выключен и стояла необычная тишина.

Подойдя к комнате с названием «Маргаритка», служанка вставила в дверь ключ и открыла ее. Внутри стоял неприятный запах — но не от покрашенных стен, а застарелый, от прежних мужчин и женщин, здесь ночевавших.

— Иностранец-сан, у нас деньги получают вперед, — сказала служанка.

Видимо, встречаются еще плохие мужчины и женщины: закончив свои дела, ночью они убегают, поэтому в гостиницах подобного рода всех гостей заставляют платить вперед. Еще раз с презрением глянув на удивленного Гастона, служанка исчезла в коридоре.

Гастон боязливо присел на край кровати, решив, что завтра найдет нормальное место, где можно будет спать.

— Ой, Митян, — раздался за стеной голос мужчины. — Я хочу в туалет. Я пошел.

— Не приставай. Дай мне поспать.

— Не будь такой бессердечной. Вставай.

— Не мешай. Сделай это в умывальник.

Гастона это потрясло. По столу полз таракан. Затаив дыхание, Гастон услышал, как из-за стены раздался звук тонкой струйки. Похоже, мужчина по совету женщины мочился в умывальник в углу комнаты.

Возмущенный Гастон подскочил на кровати. Это недопустимо. Как можно совершать такие вещи в умывальнике, где другие гости будут мыть лицо. Гастон приложил руку к лицу и изобразил сильный кашель. Слабый звук падающей струйки сразу прекратился. Однако вскоре там открыли водопроводный кран, и за шумом струи посильнее уже ничего не было слышно.

Хотя Гастон много путешествовал и успел многое повидать, случившееся настолько его поразило, что у него пропало всякое желание умываться. Он уныло сел на кровать. Но усталость от многочасовой прогулки от Киодо до Сибуя дала себя знать, и веки его сами собой сомкнулись. Перед сном Гастон решил сходить в туалет и, выглянув осторожно за дверь, увидел там странную картину. Японская женщина, открыв окно в конце коридора, пыталась вылезти наружу. Именно ее встретил Гастон у входа в гостиницу — она сопровождала мужчину, похожего на генерала Тодзио.

Увидев Гастона, она явно испугалась и полезла назад. У ее ног лежал объемистый узел — что-то было завернуто в большой японский платок. Гастон подумал, не больна ли она, — ее шею обматывала грязная повязка. Женщина была небольшого роста и выглядела истощенной. Для иностранца Гастона все лица японок казались бесстрастными, как маски театра «но».

Некоторое время женщина испуганно смотрела на огромного иностранца, похожего на лошадь, а затем закричала со злостью и отчаянием в голосе:

— Что вам нужно?

Не понимая, почему она рассердилась, Гастон, как обычно, слегка улыбнулся.

— Тьфу, ненавижу таких американцев.

Гастон попытался что-то сказать, но она перебила:

— Не приставайте. Уходите отсюда.

В этот момент с другого конца коридора, от лестницы на второй этаж, раздался крик мужчины:

— Ой, кто-нибудь скорей сюда, кто-нибудь.

Услышав крик, женщина вздрогнула и, торопливо осмотревшись, заметалась по коридору, как загнанная мышь, но, увидев, что в комнате служанки загорелся свет, испуганно бросилась к Гастону.

— Где ваша комната? Где же ваша комната? — Увидев приоткрытую дверь, она быстро скрылась в его номере. — Прошу вас, прошу вас, — умоляла она, крепко держа ручку двери и прислушиваясь к тому, что происходит в коридоре.

Гастон, не понимал, чего эта женщина хочет от него, и наблюдал за ее искаженным от отчаяния лицом.

— Помогите же, вы... — просила женщина, умоляюще протягивая руки. Пальцы у нее были худыми, как иголки.

В коридоре же раздавались голоса мужчины и служанки:

— Она помочилась, эта чертова проститутка...

— Неужели эта женщина помочилась?

«Помочилась» — это Гастон понял. Улыбка появилась на его большом лице, и он с удовлетворением кивнул. Гастон представил себе, что эта женщина, как и постоялец из соседней комнаты, захотела пойти в туалет, но, увы, не успев, сделала это в постель и ей стало ужасно стыдно... Однажды в детстве подобное случилось и с Гастоном, и ему пришлось пережить презрительные оскорбления братьев. Теперь он хорошо понимал страх женщины и безнадежность в ее глазах.

— Сюда... — Он приложил палец к губам и показал на окно. Женщина, как обезьянка, проворно бросилась к окну и, крепко держа свой узел, выпрыгнула наружу, сверкнув короткими и белыми, как японская редька, ногами.

— Ой, больно!.. — Свалившись на землю, она, видимо, сильно ударилась ягодицей, и ее громкий крик прорезал тишину ночи.

Похоже, крик этот услышали и те, кто был в коридоре, ибо дверь в комнату Гастона резко распахнулась, и внутрь ворвались мужчина в ватном кимоно и служанка. Поняв, что женщина уже исчезла в темноте, мужчина с лицом генерала Тодзио негодующе заорал Гастону:

— Зачем, черт возьми, вы позволили этой женщине убежать, чужестранец-сан?

— Она помочилась. Вы тоже это делаете. Вы не правы, что рассердились из-за того, что она помочилась, — серьезно ответил Гастон.

От его слов мужчина совсем вышел из себя, и его лицо побагровело от злости.

— Хоть и говорят «мочиться», но это «мочиться» — совсем другое... Вот идиот!

***

— Убирайся!

Хотя было два часа ночи, Гастона, как кошку, выбросили из гостиницы. Как неразумно такому глупому человеку, как он, пытаться помочь другим. Но перед уходом на него опять накинулся «генерал Тодзио»:

— Как вы можете вмешиваться в чужие дела, не зная японского языка...

Слово «мочиться» имеет в японском языке два значения, и в обоих случаях иероглифы пишутся одинаково. К несчастью, Гастон знал только то, которое указано в словаре и имеет физиологический смысл. Заикаясь от гнева и размахивая руками, мужчина объяснил второе значение: это слово употребляется, когда проститутка ночью ворует деньги у своего клиента и под предлогом того, что ей надо в туалет, исчезает из гостиницы. Он также потребовал от хозяина гостиницы, чтобы иностранец возместил ему стоимость одежды, которую украла его спутница.

Гастон не очень хорошо понимал его японский, но в общем и целом догадался, о чем речь. В конце концов ему на помощь пришел хозяин.

— Иностранец-сан, мне жаль, но я вынужден попросить вас покинуть гостиницу. Мы не можем принимать гостей, которые не знакомы с порядками, существующими в таких гостиницах, как наша.

Скорчив неприятную физиономию, он вернул Гастону 800 иен и сказал служанке:

— Тидзуко, и выгони эту дворняжку. Она всех раздражает своим кашлем.

Вот так и Гастона, и собаку выбросили из гостиницы.

***

Звезды продолжали мерцать в ночном небе. Старая псина преданно плелась за длинной тенью Гастона. Вдоль улицы стояли другие гостиницы, судя по всему, еще открытые для приема постояльцев, но у Гастона не хватило мужества попробовать зайти в какую-нибудь.

При таком выборе гостиниц в Токио Гастон никак не мог найти места, где бы можно было спокойно поспать. Даже он не мог не видеть в этом странного противоречия.

Он шел дальше, на восток. Сейчас, когда утро уже приближалось, все магазины были закрыты, и только отдельные фонари бросали слабый свет на дорогу. Улицы были почти безлюдны.

«Что бы я ни делал, все заканчивается неудачей, — размышлял Гастон, с болью в сердце сознавая свои недостатки. — И не только сегодня». Все его начинания заканчивались так. Подобное невезение — его выбросили из гостиницы за то, что хотел помочь женщине, — преследовало его с детства. Как может такой человек, как он, сделать что-нибудь доброе другим людям?

Сибуя в два часа ночи была окутана тишиной. Кафе, кинотеатры, магазины закрыты, железные жалюзи опущены. Гастон впервые попал в район Сибуя, но сразу понял, что это более оживленная часть города, чем Сангэнчая, где он проходил раньше.

Из боковых улочек доносилось громкое пение мужчин — они, видимо, возвращались из баров, где пили всю ночь. На слух иностранца, их песни были проникнуты какой-то восточной меланхолией и напоминали печальные арабские песни, которые Гастон слышал в Адене.

Ему было паршиво — ноги устали от долгой ходьбы, фактически устало у него все тело. Но все-таки он больше беспокоился о собаке, для которой то был длинный день. Гастон остановился и посмотрел вокруг — вдруг еще открыто какое-нибудь заведение, где можно будет немного отдохнуть. Но только фонари светились повсюду и витрины давно закрытых магазинов.

И тут он услышал, как кто-то зовет его тихим голосом:

— Эй, парень... Не хочешь развлечься?

Голос раздался из темной щели между кинотеатром и соседним магазином, — щель эта напоминала вход в пещеру, и вскоре оттуда, как призрак, появилась женщина с повязкой на шее.

— О боже! — закричала она. — Так это американец из гостиницы!

Гастон печально заморгал. Хотя из-за этой женщины его выгнали среди ночи из гостиницы, он не злился на нее. Слабохарактерный Гастон был не способен ни на кого обижаться. Даже в детстве, какие бы шутки ни устраивали с ним приятели, как бы грубо к нему ни относились, он по темпераменту не мог ненавидеть своих мучителей. Сама ненависть была для него понятием неприемлемым. Вместо этого Гастон верил в доброе расположение и дружбу тех, с кем общался, — других чувств в его сознании просто не было. Поэтому при виде этой женщины в нем не всколыхнулась неприязнь: скорее всего, он уже и забыл, что произошло в гостинице.

— Что случилось? Вы не в гостинице? Вы помогли мне убежать. Но когда я падала, я ударилась попой и она еще болит. — И женщина со смехом показала ему это место, в улыбке обнажив красные десны. — Но что случилось с вами?

— Меня заставили уйти из гостиницы, — ответил Гастон со своей обычной улыбкой на лице, потирая от усталости глаза.

— О? Вас вышвырнули из гостиницы? — Женщина удивленно заглянула иностранцу в лицо — осторожность еще не исчезла из ее взгляда. — Но если вы будете стоять здесь, вас могут увидеть полицейские. Пошли отсюда.

Гастон сделал два-три шага и неожиданно сказал, будто ему это пришло в голову только что:

— Еда...

— Что?

— Еда... для собаки... и меня.

Он с грустью показал на свой живот. Женщина внимательно оглядела его еще раз — похоже, он удовлетворял ее требования, и она пригласила его следовать за собой. Она исчезла в расщелине, похожей на вход в пещеру, с проворством корабельной крысы. Гастон слышал, что на Востоке города изобилуют подземными лабиринтами, полными загадок и тайн, как это описано в арабских сказках, но никак не ожидал встретить что-либо подобное в Токио. С трудом протиснувшись в расщелину, он двинулся за женщиной, которая исчезла в темноте.

— Где вы застряли? — услышал он откуда-то снизу ее голос. — Идите сюда. Здесь лестница.

Когда его глаза, наконец, привыкли к темноте, он различил впереди, под высокой стеной кинотеатра каменную лестницу. То был запасный выход на случай землетрясения.

Когда Гастон достиг последних ступенек, женщина включила фонарь, и на полу у своих ног он увидел знакомый большой узел.

— Не поднимайте шума, — предупредила его женщина и выключила фонарь. — Я пойду и достану вам чего-нибудь поесть. — Она быстро поднялась и пропала во мраке.

Напуганный Гастон, скорчившись, сидел на цементном полу, обхватив руками колени, и молча ждал, почти не дыша. Старая собака нежно лизала ему руки.

Гастон взглянул на небо и увидел, что оно все еще усыпано миллиардами мерцающих звезд. Все это было похоже на сон — он в далекой стране и ждет, что женщина, которую он встретил только этой ночью, принесет ему еду. Затем Гастон вспомнил Такамори и Томоэ. Интересно, что думает о нем Томоэ-сан. Он улыбнулся, вспомнив ее маленький вздернутый носик. Брат и сестра, должно быть, удивлены, зачем он пересек столько морей и океанов и приехал в эту далекую Японию. Но он не мог рассказать им о своей цели — по крайней мере, сейчас. Возможно, когда-нибудь и сможет объяснить. Но сначала он должен повстречаться со многими, многими японцами и принять решение.

— Он один?

— С ним собака.

Наверху он услышал голос женщины. На сей раз с нею, кажется, были еще две или три. Луч фонаря осветил лестницу, и Гастон увидел на ступеньках белые ноги, обутые в грязные ботинки и старые деревянные башмаки.

— Ты что, с ума сошла? Привести сюда американца!

— Не волнуйся, все в порядке. С этим парнем нет проблем.

Голоса вдруг смолкли, и три женщины направили свет фонарей на Гастона, который по-прежнему сидел на цементном полу. Женщины рассматривали его, как брошенного котенка.

Отшельник Востока

— Это тот парень? — спросила одна из женщин высоким скрипучим голосом, осветив лицо Гастона фонарем. Он зажмурился. Женщина была одета нелепо — линялый свитер, мужские брюки и красные туфли на высоком каблуке. Третья женщина, толстая и круглая, как яйцо, в поношенном европейском костюме и деревянных башмаках, уселась рядом с Гастоном, многозначительно улыбаясь ему. Между ее толстыми ногами виднелись замызганные дамские панталоны, и Гастону пришлось в смятении отвернуться.

— А может, он только что откинулся?

Однако первая женщина заверила ее, что это не так. Насмотревшись американских криминальных фильмов, они таким себе и представляли бывшего преступника, который отсидел срок и вышел на свободу. Кроме того, было широко известно: в Токио полиция арестовывает по подозрению в преступлениях, связанных с наркотиками и контрабандой, довольно много иностранцев.

— Посмотри на него, Кими. Неплохо бы такого иметь под боком, да?

Они говорили на вульгарном японском языке, которому Гастона в школе не учили, и он едва мог разобрать отдельные слова, но тем не менее догадывался, о чем они говорят. Но больше их беседы беспокоило его то, что сидевшая рядом женщина-яйцо гладила его бедро рукой.

Тут Гастон, который всегда был джентльменом, вдруг сообразил, что он сидит в шляпе. Он поспешно снял ее и по-японски извинился за свои плохие манеры.

— О, да он говорит по-японски! — с удивлением воскликнула женщина в красных туфлях. Та, которую звали Кими, громко засмеялась.

— Тихо вы, — шикнула женщина с повязкой на шее: судя по всему, она взяла Гастона под свою опеку. Она расстелила перед ним газету и поставила на нее треснутую тарелку с едой.

Гастон сразу понял, что круглые желтые шарики — это яичные желтки, но он не знал, что представляют собой кусочки, похожие на узкие палочки сухого хлеба.

— Это о-дэн. Разве вы ни разу не ели о-дэн?

— Как мог он? Он ведь иностранец, — сказала Кими.

Она с интересом наблюдала, как Гастон с печальной улыбкой отправил себе в рот шарик из яичного желтка.

— О, он их ест!

Три женщины наблюдали за ним с таким же любопытством, с каким не отрывали бы глаз от обезьяны в зоопарке, которая пыталась бы побрить себя электробритвой. Гастон дал кусочек еды собаке, лежавшей у его ног.

— Это ваша собака? Как ее звать?

— Да. Наполеон. — Гастон сам не понял, почему сказал, что его собаку зовут Наполеон, но раз уж так вышло, пусть и дальше псина зовется именем его выдающегося предка. — Мне, собаке-сан... негде спать, — добавил он, жалко улыбаясь.

— Он говорит, что ему негде спать.

Услышав это, женщины принялись что-то активно обсуждать, щебеча, как воробьи.

Похоже, они воспринимали неожиданно свалившегося на них странного мужчину, как большую игрушку. Он выглядел очень необычно и вызывал у них любопытство. К тому же он был иностранцем, и они сразу поняли, что, в отличие от нахальных американцев, с которыми им до сих пор приходилось сталкиваться, Гастон — человек добрый и слабохарактерный.

— У вас есть деньги?

Гастон достал из кармана все свое состояние. Когда он менял деньги на таможне в Иокогаме, пожилой таможенник, увидев, что у него только три тысячи иен, с удивлением спросил: «И это все?» — «Конечно». У Гастона имелся обратный билет на пароход, но в кошельке больше ничего не было.

— Если у него есть три тысячи иен, он может получить ночлег где угодно, — недовольно сказала женщина в красных туфлях.

— Не будь дурой. А что он будет делать завтра? И ему надо будет что-то есть.

Женщина с повязкой, похоже, была не только самой старшей, но и самой разумной. Она повернулась к Гастону:

— Забери эти деньги и береги их.

Она взяла его кошелек и тщательно засунула его Гастону в карман, как это делает мать, отправляя сына на школьную экскурсию.

Гастон не мог понять, почему эти проститутки так добры к нему. Та самая женщина, которая еще недавно полностью обобрала своего клиента, прихватив даже одежду, сейчас стала доброй и отзывчивой.

— Может, устроить его у Дати?

— Это жулик! Да он обязательно выманит у него эти три тысячи.

— Тогда как насчет сэнсэя? — предложила толстая Кими.

— Хорошая мысль. — И женщины задумались. — Вы готовы пойти к сэнсэю?

— Да, я пойду к сэнсэю.

— Он странный старик... Но если попросить, он разрешит переночевать. К тому же у него, может быть, найдется для вас какая-нибудь работа.

Придя к решению, женщины повели Гастона и Наполеона вверх по лестнице, почтительно окружив его, как своего господина. Улица была пуста.

— Возьмите. — Гастон достал бумажную банкноту и протянул одной женщине.

— Что это?

— Деньги за еду.

— Не валяйте дурака. Вы же спасли меня сегодня. По крайней мере, я могу угостить вас о-дэном.

***

Гастон не имел представления, где они идут. Они пересекли железнодорожные пути и вышли к узкому каналу, по которому текла грязная черная вода, вонявшая нечистотами. Вдоль канала, как спичечные коробки, тянулись дешевые бары, напоминавшие декорацию в кино. Все они уже были закрыты.

Женщины, продолжая непрерывно болтать, уверенно шли по лабиринту узких улочек, поворачивая то вправо, то влево, и Гастону иногда казалось, что они ходят кругами. Наконец они подошли к одному бару — как и прочие, закрытому, — и, обойдя здание, остановились перед боковым входом около узкой лестницы на второй этаж.

— Подождите здесь минутку — сказала женщина с повязкой и стала подниматься по лестнице. Ее подруги двинулись за ней. Стук их шагов по деревянным ступеням эхом раздавался в ночной тишине.

— Сэнсэй! — Гастон услышал, как они пытаются разбудить того, кто спал внутри. В окне второго этажа вскоре зажегся свет. В ногах у Гастона тихо скулил Наполеон — да и, говоря по правде, ему самому стало страшновато. Что за человек этот сэнсэй, с которым ему предстоит встретиться? Гастон не мог себе представить, как примет этот японец иностранца, которого никогда раньше не видел. Это правда, женщины были к нему добры, но после того, что произошло в Синдзюку, он понял, что его знания японского так недостаточны, что если он не будет внимателен, то может вновь неправильно оценить какую-нибудь ситуацию.

Но кем бы ни был этот человек, он не станет относиться к нему с подозрением, будет верить ему, даже если его обманут. То была одна из задач, которую он поставил перед собой в Японии. Гастон оставил за спиной, по ту сторону океана мир, в котором господствовали подозрения и сомнения, бросил цивилизацию, отрицавшую, что в поисках добродетели можно глубоко проникнуть в душу человека. Он был твердо убежден: сегодняшний мир больше всего нуждается в доверии. Безрассудный Гастон взвалил на себя это бремя — сохранять непоколебимое доверие к людям. Это был первый шаг в исполнении его миссии.

— Эй, вы! — позвала его сверху одна из женщин. — Поднимайтесь. Вы здесь сможете остановиться.

— Спасибо. Я иду.

Как он и думал, лестница была настолько узкой, что он едва смог протиснуться по ней. К тому же построенный над нею навес от дождя был так низок, что Гастон пару раз ударился головой.

В маленькой комнате наверху стоял запах вечной сырости. На старом матрасе, из которого торчали клочья ваты, сидел, вытянув ноги вперед и опираясь о стену, худой как щепка старик. Как ни странно, одет он был в мужские брюки и дырявый красный женский свитер.

— Сэнсэй, мы пошли, — сказала одна из женщин. Старик ничего не ответил. Он налил какую-то темную жидкость из чайника себе в чашку и выпил, причмокивая. Даже после того, как женщины ушли, он не проронил ни слова, а только продолжал пить, не спуская глаз с Гастона, будто внимательно изучал его. Наконец, он заговорил:

— Вы не американец, так? Откуда вы?.. Нет, не надо отвечать. Я определю сам. Покажите мне ваше лицо немного ближе.

Гастон повиновался и приблизил свое длинное лошадиное лицо к старику. Тот некоторое время напряженно изучал его.

— Это интересно! Поразительное лицо. Это пятно над вашим носом говорит о том, что среди ваших предков был герой. — Гастон попытался ответить, но старик прервал его. — Я предсказатель и хочу прочитать лицо человека, который проведет ночь в моем доме... Да, у вас должен быть великий предок.

Гастон смог понять лишь около половины того, что говорил старик, но, заполняя пробелы воображением, он в целом правильно предположил, что его хозяин имел в виду.

— Наполеон, — тихо сказал он.

Чашка с грохотом выпала из рук старого человека на красно-коричневый ковер.

— Наполеон! В самом деле?.. Тогда все совпадает. Мое ясновидение не ошиблось. Вы понимаете, я в состоянии по лицу человека определить его характер и судьбу... Я забыл представиться. Меня зовут Тетэй Каваи.

— А меня зовут Гас. — Гастон назвался именем, которое по доброте своей дал ему Такамори.

— Гас? Гас? Я надеюсь, не газ, который выходит отсюда? — Старик показал на свой истощенный живот. — Это интересное имя, но ваше лицо — действительно необычное. Такие в наше время очень трудно встретить. — Затем старик неожиданно спросил, понизив при этом голос: — Вы замышляете совершить какое-то крупное дело, не так ли?

— Дело?

— Да, у вас есть какая-то цель. Я вижу это между вашими бровями. Зачем вы приехали в Японию?

Гастон не очень хорошо понимал японский старика, чтобы сразу ответить.

— Хорошо, поговорим завтра. — И старик снова улегся на матрас, будто уже забыв, о чем они беседовали. — На полке лежат одеяла. Возьмите, сколько нужно.

Едва договорив, он захрапел. Гастон потушил свет и с головой накрылся вонючим от скопившейся грязи одеялом. Похожее на ствол засохшего дерева тело старика даже не шевельнулось. Что-то ползало по ноге Гастона — вероятно, блоха, — но он, не обращая внимания, задавался вопросом: что же такое — этот старик? Можно ли назвать его отшельником, которых часто изображают на восточных картинах?

***

Когда Гастон проснулся следующим утром, старик уже был на ногах и разводил в печке огонь. На нем все еще был женский красный свитер.

— Если вы проснулись, можете помыться на улице.

Как было велено, Гастон спустился по узкой лестнице, и увидел внизу Наполеона. Собака лежала, положив морду на лапы, и с укором смотрела на Гастона.

Перед туалетом в узком проулке стояла женщина — вероятно, официантка из бара. Она с изумлением посмотрела на Гастона и тут же убежала. Водопроводный кран располагался тут же.

Когда Гастон, умывшись, вернулся в комнату, старик положил ему на тарелку жареные сардины.

— Я не знаю, сможете ли вы это есть?

Но для изголодавшегося Гастона не было ничего вкуснее этих сардин. Головы он сгребал в кучку на край тарелки.

— А это зачем? — спросил старик, отложив палочки.

— Для собаки-сан, — смущенно ответил Гастон и рассказал, что привел с собой собаку.

— Значит, вы любите собак? — Старик снова внимательно посмотрел на Гастона. — Вы очень необычный европеец.

— Да, да.

— Люди и меня считают странным. Я ведь раньше был директором школы, — с тоской в голосе сказал старик. — А сейчас я живу в такой вот конуре и зарабатываю на жизнь предсказаниями будущего. Еще я пишу для женщин любовные письма и выслушиваю их жалобы... Сейчас в Японии стало мерзко. Скажите, а для вас, европейцев, как выглядит современная Япония?

Гастон лишь печально улыбнулся — это он делал обычно, когда не знал, что ответить.

— Даже такой старик, живущий в дыре, как я, может сказать вам, чего недостает нынешней Японии... Веры. И политики, и интеллигенция — все они относятся ко всему подозрительнее лисиц и барсуков. Политики не верят в идеалы, интеллигенция не верит в людей. Все это очень печально.

Налив себе чашку темного, похожего на лекарство чая, старик Тетэй продолжал говорить все горячее.

— Еще доверяют друг другу только люди, подобные нам. Возьмите, например, этих женщин, которые привели вас сюда прошлой ночью... Они могут продавать свое тело и красть все, что плохо лежит, но в глубине души они добры и доверчивы, даже до глупости. У них чистое сердце. А вот у кого нет чистого сердца в нынешней Японии — так это у тех, кого называют интеллигенцией и политиками.

Гастон сидел, положив руки на колени, и кивал, хотя понимал меньше половины того, что так страстно излагал старик Тетэй. Его жаркое дыхание пахло сардинами.

— Чистота сердца... Нынешние молодые люди не воспринимают эти слова — эти слова их не трогают. Молодежь считает, это никому не нужно, это нельзя использовать для продвижения в мире. Такова трагедия бедной страны. Господин Гас, Япония бедна не материально. Теперешняя Япония бедна духовно. — При этом его хилое тело тряслось от возмущения. — Простите, я слишком увлекся... Однако, господин Гас, что вы собираетесь делать дальше?

— Мне негде жить. Так что мы с собакой продолжим наше путешествие, — ответил Гастон со слабой улыбкой на лице.

— Ах вот как... — Старик скрестил на груди руки и задумался.

— Если это так, то почему бы вам ни остаться жить у меня? Мне очень понравилось ваше длинное лицо, и я никогда раньше не жил с иностранцем. Ведь и это может быть связано с перевоплощением моего прошлого существования.

— У меня нет денег. Я бы хотел найти работу, но не знаю где.

— Это можно устроить. Будучи иностранцем, вы, вероятно, сможете получить работу как «сэндвич-мэн».

— «Сэндвич-мэн»?

— Да. В Сибуя много ресторанов, и вы можете ходить с их рекламными плакатами на груди и спине. Мы, японцы, называем их «люди-бутерброды». Или можете, подобно мне, стать предсказателем судьбы и рассказывать людям об их будущем. Иностранец-предсказатель. Должно пользоваться большим успехом.

— Но я ничего не знаю о предсказаниях.

— Здесь нет ничего сложного. Странно может выглядеть, если вы станете пользоваться святыми палочками, как это делаю я, но можете гадать на картах.

— Но это же обман людей.

— Ни в коем случае. Вы придаете мужество и новые силы попавшим в беду людям, которые приходят к вам. В этом состоит цель моих предсказаний. — И старик, понизив голос, продолжал оправдывать свою профессию. — Впрочем, в какой-то степени лгать необходимо... Однако ложь эта — ради достижения доброй цели. Сегодня вечером я начну вас обучать.

Однако старик Тетэй начал терпеливо обучать Гастона необходимым принципам искусства предсказаний еще до наступления темноты.

— Во-первых, необходимо научиться читать ладони.

Именно так предсказатель заставляет клиента доверять ему, ибо его доверие очень важно заполучить с самого начала. Вы должны разговаривать с женщиной не так, как с мужчиной. Например, если ваш клиент — женщина, похожая на домохозяйку, вы напряженно всматриваетесь в ее руку, а затем с большим сочувствием говорите что-нибудь вроде: «Вам очень не везло в жизни. Несчастье в том, что вы слишком хороший человек и другие этим пользуются...» Если вы ей это скажете, можете быть уверены — она с вами согласится. Господин Гас, вы меня понимаете?

Когда Гастон ничего не ответил, старик с гордостью улыбнулся, показав желтые зубы.

— Изучая людей, я пришел к выводу, что нет ни одной японской женщины, которая не верила бы, что она не получает все, чего заслуживает. И эта мысль крепко сидит в их головах.

Старик продолжал объяснять, что существует много других способов чтения ладони.

— Если к вам пришла молодая девушка, следует применить другой метод. Проще всего можно завоевать ее доверие, если вы ей скажете: «О! Это действительно что-то необычное! Я никогда раньше не видел такой эмоциональной линии. Вы, должно быть, чрезвычайно впечатлительная натура. И вы очень сложная личность!..» И вы никогда не ошибетесь, если используете этот метод, ибо каждая молодая девушка в городе убеждена, что она впечатлительнее обычного человека и обладает сложной натурой. А вы можете продолжать в том же духе и сказать ей: «Ваша острая впечатлительность часто становилась причиной ваших страданий...» Дело в том, что для молодых японских девушек слово «страдать» имеет особое очарование. Им нравится считать себя личностями трагическими, и восемь девушек из десяти кивнут головой в знак согласия, когда вы им это скажете... Иногда вы можете столкнуться со студенткой, которая иногда выпивает, или официанткой из бара, и они будут отрицать, что они трагические личности, а, наоборот, утверждать, что они воспринимают жизнь как комедию. В этом случае можете легко отпарировать: «Нет, я вижу, что ваше лицо смеется, а сердце плачет. Вы действительно очень, очень сложная натура...» Во всяком случае, если вы при чтении ладони завоюете доверие клиента, он будет внимательно слушать, что бы вы потом не говорили.

Таким образом, подчеркнул старик, искусство предсказателя в своей основе состоит в том, чтобы завоевать сердце клиента.

— Вы ведь тоже, когда были молоды... нет, извините, вы еще молоды... словами завоевывали сердца девушек. Чтение ладони в основном — такое же искусство.

Гастон заморгал. Хоть он сейчас и понял, что сказал на своем необычном японском старик, однако до сих пор из-за его лошадиного лица девушки его по большей части презирали. И его никто никогда не любил. Более того — от слабости характера ему и в голову не приходило завоевать любовь девушки.

Но больше его беспокоило, как отказаться от предложения старика, сделанного исключительно из добрых побуждений. Во-первых, Гастон совершенно не владел искусством обращения с картами, но даже если б и обучился ему, как он смог бы достичь необходимого красноречия? Ведь японский он знал плохо.

***

Уже темнело, и вечерние сумерки постепенно вползали в их комнату.

— Ну что, пошли. Прежде всего сегодня я покажу вам настоящую Японию, как она есть.

Старик снял свой старый красный свитер и брюки и оделся в хакама и хаори, в которых занимался своим ремеслом. Когда они вышли на улицу, бары вдоль нее уже зажглись огнями и стоящие у дверей официантки здоровались со стариком, а увидев Гастона, изумлялись — каждая по-своему. Неизвестно откуда возник Наполеон и поплелся за ними своей обычной шаткой перевальцей.

— Он живет у меня... Не будьте дурами. Он не американец, а француз, — с гордостью объяснял официанткам старик.

Но когда они вышли на главную улицу, старик как-то грустно посмотрел на Гастона и растолковал не очень приятную сторону своего занятия.

— Токио разделен на зоны, как и вся Япония, и каждая зона принадлежит определенному рэкетиру, который продает нам свою защиту. Вы иностранец, но если собираетесь помогать мне в работе, я должен буду представить вас ему.

Гастон с трудом понимал, о чем говорил старик. Японский язык сам по себе — достаточно трудный, а Тетэй при этом употреблял много слов, которых Гастон никогда раньше не слышал. В начале, не желая обидеть старика, он по доброте душевной кивал, как будто все понимал, но в конце концов перестал это делать. Старик не замечал непонимания на лице Гастона и продолжал говорить.

— И над маленькими рэкетирами стоят крупные акулы. Год тому назад банда Хосино держала все под своим контролем. Но в прошлом году произошел крупный инцидент, после которого они были вынуждены залечь. Но во времена их господства всегда что-нибудь случалось. Они не останавливались даже перед убийством...

— Убийство? — Гастон ухватился за слово, которое понял, и повторил его.

— Да, убийство. И среди них был специалист по убийствам по имени Эндо. Я его знаю, потому что был его учителем в школе.

Предсказатель, который когда-то был директором школы, остановился и с грустью посмотрел на Гастона. Однако разволновавшись из-за воспоминаний, он стал говорить еще быстрее:

— Много лет назад, когда я преподавал в начальной школе в префектуре Тиба, к нам из Токио перевели одного мальчика. Все наши ученики были пострижены наголо, что было в то время обычным для начальной школы. А этот мальчик носил длинные волосы. Характер у него был неплохой, и он хорошо учился. Даже потом сумел поступить в университет. Двадцать лет я ничего о нем не слышал, а затем совершенно случайно с ним столкнулся. Я стал предсказателем, а он... он стал гангстером. В этом была виновата война, он полностью потерял веру в людей, в мир и стал полным нигилистом. Поскольку он учился в колледже, а в армии прославился как отличный снайпер, он быстро выдвинулся в руководство банды Хосино.

Старик продолжал тихо рассказывать, но Гастон больше не слушал его. Его совершенно увлекло то, что он видел вокруг: красиво освещенные магазины по обе стороны улицы, яркие неоновые рекламы кинотеатров, красивые товары в витринах и толпы людей, снующих вокруг. Многочисленные выходы из станции Сибуя извергали огромные массы горожан, возвращавшихся домой после работы, — они сливались с потоками, уже двигавшимися по улице, и дополнялись новыми волнами прибывающих. В Париже, Сингапуре, Гонконге — так как и здесь, в Токио — жило несметное количество людей, и единственной их целью было цепляться за эту жизнь как можно дольше.

Около станции другие предсказатели, молодые и старые, одетые так же, как Тетэй, терпеливо ждали своих клиентов. Их освещали свечи, стоявшие на маленьких столиках.

***

Если бы Гастон подошел к станции минут на десять раньше, в толпе людей он, возможно, увидел бы Такамори. Но болтовня Тетэя помешала воссоединению друзей. По пути домой из банка Такамори со своим другом Иидзима зашли в маленький ресторанчик Отафуку, где в тот момент пили пиво и набивали рот орешками.

— Такамори-сан, у вас уже накопилось много неоплаченных счетов. Я бы хотела, чтобы вы их сегодня оплатили.

Однако настойчивые слова официантки не произвели на него большого впечатления: он достаточно привык к упрекам сестры.

***

Поезда с громким лязгом проносились над головой Гастона, и после каждого на тротуар падали несколько капель какой-то черной жидкости. Наполеон чуть поодаль рылся в мусорном контейнере.

Под мостом при слабом свете единственной свечи старик наклонился поближе к очень бедно одетой женщине средних лет с горбом на спине и что-то шептал ей тихим голосом. Женщина время от времени посматривала на свои ладони и кивала в знак согласия головой. Несомненно, старик осуществлял на практике данный Гастону совет — завоевывал доверие клиента.

— Вы прожили нелегкую жизнь, потому что были готовы посвятить ее другим, и ваше доброе сердце страдает от этого.

За два часа у них побывало лишь два клиента. Первыми пришла пара — они, похоже, собирались жениться, — и вот теперь эта женщина. После их ухода Тетэй бросал в большой кошелек из крокодиловой кожи монету в сто иен — плату за сеанс.

— Господин Гас, вы едите китайскую собу?

— Китайская соба?

— Да, это лапша, приготовленная по-китайски. Очень вкусно, поверьте мне.

Около половины десятого старик остановил проезжавшую мимо тележку, с которой продавали собу, и угостил Гастона. Сегодняшняя китайская соба, как и вчерашний о-дэн, показалась Гастону весьма экзотической восточной едой, и при его ненасытном аппетите она просто не могла не быть вкусной. Он съел половину порции и не без сожаления отдал вторую Наполеону.

Между половиной десятого и половиной одиннадцатого не было ни одного клиента. Гастон сидел в десяти метрах от старика, в тени железнодорожного моста. Иногда Тетэй обращался к нему:

— Это, конечно, удобно — сидеть там и ждать, но не хотели бы вы попробовать и предсказывать судьбу на картах?

А у Гастона разрывалось сердце, так глубоко сочувствовал он и Тетэю, и горбатой женщине, которая держала перед стариком свою ладонь, чтобы тот мог прочесть по ней ее судьбу. У нее было очень грустное лицо — похоже, она зашла в своей жизни в тупик и не знала, к кому обратиться. За мостом Гастон видел миллионы звезд: как и в прошлую ночь, они мерцали.

На земле столько же людей, сколько звезд на небе, и Гастон, совершивший такой длинный путь в Японию, остро это сознавал. Еще он понимал, что на земле — столько же горя и страданий, сколько звезд на небе, и ему очень хотелось помочь всем несчастным людям. Пусть он тугодум, пусть неуклюж. Но он всего лишь иностранец и не мог сделать ничего — только бродить по этим улицам с плетущимся позади Наполеоном.

Было уже половина двенадцатого, и толпа на улице значительно поредела. Еще один поезд прошел над головой, еще несколько капель черной жидкости упали на тротуар.

— Хотел бы я знать, почему сегодня так мало клиентов. Все выглядит довольно мрачно.

Старик попросил Гастона заменить его, пока он сходит в туалет. Едва он покинул свое место, как из тени железнодорожного моста появился высокий человек. Воротник его плаща был поднят. Казалось, что он болен, — он не отрывал руку от рта и постоянно кашлял. Он вдруг остановился, увидев свечу и рядом с ней — Гастона. У незнакомца было темное, зловещее лицо, на котором смутно отпечаталась тень глубокого несчастья. Щеки провалились, похоже, у него был жар. Его глаза свирепо блестели.

Он встал прямо перед Гастоном и хрипло спросил:

— Кто вы такой, черт возьми? — А когда Гастон не ответил, он спросил вновь: — Откуда вы взялись?

Под пронизывающим взглядом этого человека Гастон весь съежился и отступил к пилону моста. Его одолел такой же страх, как в Синдзюку, когда на него напали хулиганы.

— Я... я иностранец, — заикаясь, вымолвил он.

Человек осмотрел Гастона с головы до ног, но рук из карманов плаща не вытащил. Затем вдруг его тело как бы сложилось пополам от приступа затяжного кашля, и Гастон с ужасом уставился на него.

— Что случилось с сэнсэем? — спросил незнакомец, когда перестал кашлять.

— Он пошел помочиться, — дрожащим голосом ответил Гастон, с трудом выговаривая от страха японские слова. Человек вытащил из кармана белый платок, медленно сплюнул в него и вытер рот. Откуда-то прозвучал бой часов — его эхо волнами отражалось от черных крыш и, казалось, уходило в небо, покрытое мерцающими звездами.

— Почему вы здесь сидите, на его месте?

— Мне негде жить... Сэнсэй добрый... Я спал в его доме.

— Значит, бродяга. Давно у него живете?

Гастон ответил, что провел в доме сэнсэя только одну ночь. Он взывал к богу, чтобы старик как можно скорее вернулся, но из-под моста, куда он ушел, не было слышно никаких шагов. Слух резал только грохот очередного поезда, проходящего по мосту.

— Значит, вы познакомились с сэнсэем только прошлой ночью? — На лице человека в трепещущем свете свечи появилась слабая улыбка: — Помогите мне, иностранец-сан. — Когда Гастон ничего не ответил, он продолжал: — Мне нужна ваша помощь. У меня случился прокол, и я должен заменить колесо.

Знания японского Гастону не хватило, чтобы понять: обращение этого человека к нему неожиданно стало очень вежливым.

— Помогите мне. Я вам заплачу.

Гастон с его робким сердцем отнесся к этому человеку с инстинктивной опаской. Если он пойдет с ним, может случиться все что угодно, и он попробовал уклониться от предложения. Но тут незнакомец скорчился в новом приступе кашля.

«Этот человек болен, — подумал Гастон. — Я все еще подозрителен к людям, — сказал он себе, глядя на человека, которому, по всей видимости, было очень больно. — Зачем я приехал так далеко? Могу ли я еще доверять людям?»

— Я пойду с вами. — И Гастон зашагал за ним.

Они прошли под мостом и повернули налево, в темный закоулок. Слева тянулась длинная бетонная стена, а рядом была припаркована черная машина, еле различимая во мраке.

— Переднее колесо, — хрипло сказал мужчина. — Иностранец-сан, достаньте инструменты из машины.

Гастон подчинился и через полуоткрытую дверь протиснулся в темную машину. Внутри стоял запах духов.

— Сзади, под задним сиденьем. Там должен лежать черный мешок, он там? — спросил человек, стоя у машины и не вынимая рук из карманов.

Гастон пошарил в темноте и нашел между задним сиденьем и задним окном что-то завернутое в материю.

— Это то? — спросил он.

— Да, оно. Не разбейте. — Человек тоже сел в машину. — Осторожнее. Давайте сюда.

Гастон понял, что внутри должно быть что-то хрупкое, однако предмет, завернутый в черную материю, был довольно тяжел. Казалось, сделан из меди или железа.

— Садись! — неожиданно сказал другой голос прямо над головой Гастона. И только сейчас он заметил еще одного человека на переднем сиденье.

— Эндо-сан, вы нашли странного типа, — тихо произнес он. — А что случилось со старым предсказателем?

— Объясню позже. Заводи машину.

Человек на переднем сиденье закрыл дверцу и, не предлагая Гастону выйти, завел мотор. Машина монотонно задрожала, затем тронулась.

— Я...

— Я... — передразнил Гастона человек, которого назвали Эндо. — Мы забираем вас с собой.

— Собака-сан!

— Что?

— Наполеон-сан... — Гастон посмотрел назад и в слабом свете уличного фонаря увидел, как его истощенная псина изо всех сил бежит следом. Гастон прижался лицом к стеклу.

— А-а, Наполеон-сан, вот оно что...

Но Наполеон был слишком стар и болен, он не мог хорошо видеть, куда бежит, и врезался прямо в уличный фонарь. В конце концов он отказался от погони и остался стоять, глядя вслед уходящей машине.

Впервые в своей жизни Гастон почувствовал, как из глубины его тела поднимается комок гнева — подобно сгустку крови. Эта собака была первым существом, которому он помог после приезда в Японию. Она была больше, чем собака, — последние два дня это был его товарищ, с которым он делил все свои невзгоды. В отчаянных глазах псины, которые он увидел в последний момент, отражалась та же печаль, которую ощущал он сам. Как сможет собака дальше жить без него?

— Я выхожу! — Гастон навалился на плечо Эндо, севшего рядом с ним. Он был таким тяжелым, что лицо Эндо искривилось от боли. Черный узел, который он держал в руках, упал на пол. Из него вывалился револьвер «кольт».

Ночь в Санъя

Однако человек в плаще никакого сопротивления Гастону не оказал. Он не успел стряхнуть со своего плеча тяжелую руку француза — его охватил новый приступ. Он приложил ко рту кулак и весь содрогался от кашля.

Если бы Гастон этой возможностью воспользовался, он мог бы легко овладеть револьвером, лежавшим у их ног. Но увидев, как тело Эндо сотрясается от боли, а лицо его на миг стало похоже на морду загнанного зверя, мягкосердечный Гастон отдернул руку.

Эндо вытер рот белым носовым платком, затем внимательно изучил его в пламени зажигалки. Вместе со слюной там виднелись струйки крови, с которых Эндо некоторое время не сводил глаз.

«Этот человек болен», — опять подумал Гастон. Он повернулся спиной к окну и с болью в сердце вспомнил согнувшееся от кашля тело Эндо, мгновенный блеск его черных глаз — и остатки недавнего гнева покинули его сердце. Когда Эндо не спеша наклонился и поднял револьвер, Гастон уже не смог помешать ему.

Между тем водитель, продолжая управлять машиной, периодически бросал взгляд на заднее сиденье, и если бы Гастон попытался прижать Эндо, немедленно остановил бы машину.

— Как вы себя чувствуете, Эндо-сан?

— Ничего.

— У вас кончилось лекарство? Вам просто необходимо его принимать... Сейчас ведь есть хорошие средства даже от туберкулеза. Похоже, у вас нет большого желания выздороветь.

— Какая разница, вылечусь я или нет, — хрипло ответил Эндо.— Такие киллеры, как я, все равно долго не живут.

Затем он повернулся к Гастону и с легкой улыбкой на лице направил на француза револьвер. Получая видимое удовольствие от того, как длинное лошадиное лицо иностранца перекосилось от страха, он положил палец на курок и спустил его. Раздался глухой щелчок, но пуля не вылетела.

— Не пытайтесь бежать, иностранец-сан. В следующий раз пуля обязательно вылетит. Вы говорите по-английски? — спросил Эндо на английском. Когда Гастон ничего не ответил, он спросил вновь: — Я спрашиваю, вы говорите по-английски?

Гастон еле-еле покачал головой:

— Я... Я француз.

— Tiens! — Как ни странно, человек в плаще удивился по-французски. — Tu es Francais? Mon Dieu! — Он говорил с небольшим акцентом, но вполне сносно.

— Эндо-сан, вы говорите по-французски? — тихо спросил водитель, выруливая на широкую дорогу из Комаба в Мэгуро.

— Я изучал его много лет назад.

— Что вы собираетесь делать с этим французским парнем?

— Мы можем использовать его вместо старика. Поскольку он иностранец, нам же больше пользы при побеге, — ответил Эндо, заряжая револьвер.

Магазины вдоль улицы сливались в одно светлое пятно в окне машины, и никто из прохожих на тротуаре не мог предположить, что внутри мчался дрожащий от страха Гастон.

***

Он намеревался выпить только одну кружку пива и возвращаться домой, но, как обычно, этим дело не кончилось, и вместе со своим другом Иидзима они посетили четыре или пять баров, пока часы на универмаге Токю не пробили полночь и не вернули его в мрачную действительность. Перед глазами подвыпившего Такамори всплыло строгое лицо сестры.

До последнего времени, когда он поздно возвращался, он мог проникнуть в дом через заднюю дверь, которую Матян из внимания к нему оставляла открытой. Но два месяца назад в соседний дом пробрался вор, и после этого Томоэ взяла за правило в десять часов вечера сама закрывать на ключ все двери и даже ворота. Забор невысокий, и через него еще можно перелезть, но попасть в дом можно будет, лишь позвонив в дверь. И конечно, открывать ее вставала всегда Томоэ.

«Хорошо бы жить одному в квартире», — подумал Такамори.

Иидзиме, снимавшему комнату в многоквартирном доме в районе Дзиюгаока, предстояло ехать на электричке в другую сторону, и при расставании Такамори с чувством сказал ему:

— Как я завидую, что ты живешь один.

— Не говори глупостей... У меня же нет жены, которая бы меня встречала, когда я возвращаюсь домой.

— Но у тебя нет и надоедливой сестры.

Оставшись один, Такамори медленно побрел к станции, чтобы сесть на свою электричку, обдумывая, какое бы оправдание придумать ему сегодня. Банкет в банке... Помогал начальству... Случайная встреча со старым университетским товарищем... Он мог бы придумать много чего еще, но, к сожалению, все это он уже использовал. А такую сестру, как Томоэ, больше не проведешь.

Помимо этого, можно было бы еще применить так называемую «тактику подарков». Купить связку бананов за сто иен и сунуть ей сразу в руки, едва откроет дверь, при этом громко возвестив: «Витамин С... Очень питательно, прекрасное свидетельство братской любви». Этот метод иногда срабатывал, но сегодня Такамори выпил столько, что у него не осталось даже ста иен и в кармане был только пустой кошелек и проездной билет.

— Что это?

Такамори невольно остановился, увидев проковылявшую мимо грязную собачонку с торчащими от голода ребрами. Ему показалось, он ее где-то уже видел.

— Так это дворняжка, которую приласкал Гастон!

Такамори только что рассказывал Иидзима о Гастоне.

Прожил с ними всего неделю, но произвел такое впечатление, будто свалился с далекого синего неба. Людей с таким добрым и мягким сердцем редко встретишь в этом эгоистичном мире.

— Подумать только, подобные люди еще существуют, и на душе становится как-то светлее, — с гордостью говорил Такамори.

Собака Гастона, хромая, завернула за угол и исчезла в темном переулке.

— Значит, Гастон был здесь, в Сибуя.

Такамори, забыв о непридуманных отговорках, бросился бежать за собакой, но в темноте за углом ее уже не было видно. Он увидел только старика-предсказателя — тот складывал принадлежности своего ремесла.

***

По окнам автомашины потекли тонкие струйки дождя, как будто стекла покрылись мелкими трещинами.

— Эндо-сан, пошел дождь.

Эндо продолжал смотреть в окно и ничего не ответил.

— Мы едем прямо в Санъя?

— Что?

— Мы едем в Санъя или заедем к Митико?

Эндо ничего не ответил.

— Эндо-сан, за домом Митико, наверно, уже ведется наблюдение. Я знаю, что вы хотите ее видеть, но это опасно.

— Наверное.

— Я думаю, нам сегодня ночью лучше раствориться в Санъя.

— Вероятно, так. Я поручаю это вам.

Положив револьвер в карман, Эндо достал сигареты и повернулся к Гастону.

— Вы курите, иностранец-сан?

Гастон уныло покачал головой. Зажигалка Эндо осветила вспышкой забившееся в угол все его большое тело: Гастон сидел, уткнувшись лицом в колени. Несмотря на собственное тугодумие, он, кажется, понимал, в какое положение попал.

Гастон закрыл глаза, и перед ним поплыли свежие воспоминания. Женщины, которые дали ему немного поесть. Старый предсказатель с телом высохшего дерева. Черная жидкость, падающая на тротуар каждый раз, когда проходил поезд. И — жалкий Наполеон, бегущий за машиной.

Ночные улицы, мокрые от дождя, отсвечивали черным. Несколько машин обогнали их автомобиль. Гастон бросил взгляд на приборную доску и увидел, что стрелка спидометра — на сорока километрах.

— Мы попались, Эндо-сан! — неожиданно закричал водитель. — Полиция проводит дорожную проверку.

Впереди на дороге, похожей на черную реку, завиднелись четыре или пять человек с фонариками в руках.

— Полиция?

— Похоже на это.

— Не двигайтесь, — сказал Эндо тихим резким голосом, когда Гастон шевельнулся.

Эндо сунул руку в карман плаща, и Гастон почувствовал, как в его ребра упирается твердый предмет.

— Ne bouge pas... Я буду стрелять без колебания.

Поддерживая голову огромными руками, Гастон по смотрел на Эндо с немой мольбой о пощаде.

— Я хочу вернуться назад.

— Послушай, иностранец-сан. Смейся и разговаривай со мной — особенно когда полицейские будут заглядывать в машину. Смейся, понимаешь?

— Я хочу вернуться назад!

— Я понимаю, но смейся. Parle n'importe quoi. — Эндо с улыбкой на лице прижимал револьвер к ребрам Гастона.

Когда молодой полицейский с фонарем в правой руке стал приближаться к ним, водитель послушно окончательно остановил машину.

— Sacre flic... va au diable, n'est-ce pas, monsieur? — С улыбкой на лице Эндо делал вид, что разговаривает с Гастоном, произнося при этом любые пришедшие в голову французские слова, чтобы создать видимость оживленной беседы.

Если Гастон хотел освободиться, то сейчас — самое подходящее время. Он напряженно смотрел на полицейского, лицо которого под форменной фуражкой выглядело совсем юным. Револьвер продолжал давить в ребра Гастона, и он не мог ничего сказать, хоть и пытался взглядом своим выразить отчаяние. К несчастью, чем серьезнее становилось его длинное лошадиное лицо, тем комичнее оно выглядело.

— Fils de putain de crapaud.

— Прошу прощения. — Полицейский постучал рукой в окно. — Мы проверяем все автомашины.

— Quel pet rance. — Эндо продолжал притворяться, что ведет беседу, не забывая при этом улыбаться. Когда Гастон открыл окно, кольт еще глубже вошел в его ребра.

— Саса merde pipi.

— О, иностранец, — сказал полицейский и немного смутился.

— Вот это...

Гастон быстро передал ему белый кусок материи, который держал в руках. Эндо резко, до боли изогнулся всем телом.

— Вот это... — Гастон отчаянно сунул белый кусок материи в руки полицейского.

Пораженный офицер развернул его — то оказалась мужская набедренная повязка.

— Извините, извините, — криво улыбнувшись, выговорил Эндо. — Этот иностранец слишком много выпил. Он человек с юмором... Нам можно ехать дальше?

— Да, проезжайте, — разрешил все еще потрясенный полицейский.

Машина тронулась сквозь мелкий дождь, похожий на туман. Желтые фонари полицейских скоро остались далеко позади.

— Вы когда-нибудь видели что-либо подобное? — воскликнул водитель, обернувшись к сидящим сзади. — Этот парень, похоже, немного не в своем уме.

— Я не знаю, так это или нет, но благодаря ему мы удачно проскочили. Иностранец-сан, вы часто совершаете такие необычные поступки?

***

Как раз в это время предсказатель Тетэй рассказывал Такамори о том, что ему известно о Гастоне.

— Он исчез, пока я ходил в туалет. Даже вещи его здесь.

И действительно — единственное имущество Гастона, старый вещевой мешок, лежал на земле.

— Я ждал его целый час, но он так и не появился.

— И куда, вы думаете, он исчез?

— Этого я не могу понять.

— Не можете ли вы найти его с помощью ваших пророческих палочек? Не скажут ли они вам, где он?

— Нет, это бесполезно, — стыдливо признался старик тихим голосом. — Я им сам не верю.

***

Машина ехала уже около часа под дождем, а тот все усиливался. Гастон сидел, по-прежнему обхватив голову руками, и в его ушах ритмическая вибрация автомобиля звучала различными человеческими голосами. То приятный голос Томоэ, то голос Такамори. «Убегай, убегай, Гас-сан». Затем вибрация вдруг превратилась в страстный призыв старика Тетэя. Нет, то не был голос старика Тетэя, а шепот какого-то другого существа, не видимого глазу. «Ты все еще не веришь... А разве ты не намеревался верить в каждого». Внутреннему взору Гастона открылось ночное небо, все в мерцающих звездах, и по нему из последних сил за автомобилем бежал Наполеон.

— Приехали, Эндо-сан.

Подняв воротник плаща, Эндо открыл дверцу машины.

— Выходите, иностранец-сан.

Дождь падал на лицо и шею Гастона. Он смирился со своей судьбой и подставил свое огромное, как у слона, тело под черный дождь незнакомой страны. Водитель включил радио, и раздались звуки сентиментальной баллады:

Мой нежный, не будь жестоким,

Мой любимый, не будь бессердечным...

— Ну, я поехал. — Водитель захлопнул дверцу и помахал рукой.

Эндо кивнул ему и вплотную подступил к Гастону.

— Пошли!

Несмотря на дождь, в воздухе стоял почти животный запах. Перед ними тянулся ряд строений, похожих на хлевы для скота, а перед ними под зонтиками в ожидании клиентов стояли ряды проституток.

— Куда мы идем? — с удивлением спросил Гастон у Эндо.

— Это Санъя. Мы все еще в Токио, но полиция входить сюда не решается, — мрачно ответил Эндо, закрывая лицо от дождя. — Так что вам лучше смириться.

Оглядевшись, Гастон понял, что все строения были фактически гостиницами, но они очень отличались от тех, что он видел в Сибуя. Грязные и запущенные, а на полуразбитых окнах было краской написано: «Одна ночь — 40 иен». Невероятно, что здесь можно переночевать так дешево. Эндо вошел в один из таких домов.

— У вас есть отдельная комната на двоих?

— С ватным одеялом — триста иен, — ответил мужской голос из-за перегородки, устроенной так, чтобы гости не видели его лица.

— Подойдет, — сказал Эндо и, отсчитав три бумажки по сто иен, сунул их в отверстие.

— Поднимайтесь на второй этаж. Вторая дверь на правой стороне. Обувь лучше возьмите с собой, а то могут украсть.

Вслед за Эндо Гастон поднялся на второй этаж. Уже знакомый животный запах теперь был всюду: и в коридоре, и в комнате, куда они вошли. Коричневые от старости циновки, исписанные прежними жильцами стены, сваленные в кучу в углу одеяла — вот все, что находилось в этой маленькой, как тюремная камера, комнатке. Жилище старика Тетэй, может, пребывало в большем беспорядке, но там хоть витал человеческий дух.

— Не оставляйте обувь в коридоре, — предупредил Эндо. — И лучше будет, если свернете всю одежду и положите себе под голову, иначе ночью украдут.

Эндо сел на пол у стены и, хрипло кашляя, начал чистить платком револьвер.

— Пошли спать?

Расстелив постель, Эндо снял верхнюю одежду и брюки, свернул их и положил под подушку, как и советовал сделать Гастону. В одежде он казался высоким и тощим, но в одном белье тело его выглядело хорошо сложенным, и он не производил впечатление человека, который кашляет кровью. По привычке киллера к осторожности револьвер он положил в центре постели — так до него быстрее дотянуться, если на них внезапно нападут.

— Иностранец-сан, вы не собираетесь спать? Уже два часа ночи, — тихо сказал Эндо. — И хочу вас предупредить: у меня чуткий сон, и я услышу, если вы попробуете покинуть комнату.

Гастон печально улыбнулся. Его телу было по-прежнему беспокойно и страшно, однако сердце приказывало оставаться здесь.

Выключив 30-ваттную лампочку, Гастон залез в постель. Его длинные ноги наполовину торчали из-под тонкого ватного одеяла. Но что еще хуже — запах пота и грязного человеческого тела исходил не только от одеяла, им были пропитаны и потолок, и стены.

Закрыв глаза, Гастон слушал, как дождь бьет в окна их комнаты. Откуда-то послышался громкий напряженный смех женщины — в нем можно было уловить печальные нотки. Дождь все усиливался, теперь казалось, будто кто-то бросает в окна горсти горошин. Эндо вновь закашлялся, и в кашле его тоже звучало что-то печальное.

— Больны? — тихо спросил Гастон и, когда Эндо ничего не ответил, повторил: — Вы больны?

— Мои легкие поражены, — устало ответил Эндо. — Как это будет по-французски? Уже забыл... Давно это было, когда я его учил.

— Tuberculose.

— Вот как? Tuberculose? Неприятное слово. — Он повернулся в постели к Гастону лицом. — Вы действительно бродяга? Зачем вы приехали в Японию?

Гастон ничего не ответил.

— Не хотите говорить — не надо. Это не мое дело.

— Ваша работа?

— Работа? — Эндо рассмеялся тихим хриплым смехом. — Я полагаю, убивать людей за деньги можно назвать моей работой.

— Убивать людей?

Услышав испуганный голос Гастона, Эндо легонько постучал рукой по его одеялу.

— Успокойтесь. Если будете вести себя послушно, я вас не убью. Я хочу, чтобы вы помогли мне в одном деле.

— Это дело — что?

— Это дело... Убить одного человека... Только на этот раз — не за деньги.

Эндо больше ничего не сказал, а только вновь закашлялся. Этот сухой надсадный звук вместе с шумом дождя бесконечно долго звучал в ушах Гастона.

***

Разумеется, Гастон не мог этого знать, но район Санъя, где он оказался, имел репутацию черных джунглей Токио. Дешевые деревянные дома, которые здесь называли «гостиницами», тянулись вдоль улицы, и число их достигало ста пятидесяти.

Гастон с удивлением убедился, что здесь можно переночевать всего за сорок иен (в общежитии), а максимум за триста можно получить отдельную комнату. Еще были так называемые стоиенные гостиницы, в которых койки располагались рядами подобно полкам для разведения шелкопрядов. Обычные общежития заполнялись разным случайным сбродом, а в комнатах за триста иен часто жили целые семьи.

Здесь обитали в основном рабочие-поденщики, бродяги, сутенеры, бывшие заключенные. Одни рабочие, хоть и нанимались каждый раз только на один день, регулярно работали в одном и том же месте, а другие каждое утро ждали на улице грузовика, который отвозил их туда, где они требовались. Сутенеры жили на доход своих проституток, но сутенеры Санъя отличались от сутенеров в других районах Токио. Проживали там и семьи, приехавшие в Токио из провинции в надежде улучшить свое состояние, но они терпели неудачу и были вынуждены селиться в трехсотиенной комнате. Триста иен в день — это девять тысяч иен в месяц, и за эту сумму они могли бы найти лучшее жилище в другом месте. Но поскольку они были поденными рабочими, у них никогда не бывало такой суммы разом. Поэтому ничего не оставалось — только платить ежедневно по триста иен и жить всей семьей в одной пустой комнате: муж, жена и ребенок.

В некоторых семьях муж — разумеется, с согласия жены — выступал сутенером, и когда жена отыскивала клиента сама или с его помощью, вся семья была вынуждена покидать комнату и терпеливо ждать окончания сеанса.

С восьми часов вечера десятки женщин обычно стояли в темных аллеях около гостиниц. Когда приняли закон против проституции, ни в одном другом районе Токио нельзя было увидеть столько женщин, зазывающих клиентов. В старые времена их клиентура состояла в основном из таких же поденных рабочих, живущих в этом районе, однако в последнее время жители других районов Токио, кого новый закон лишил легкого удовлетворения потребностей, стали, как муравьи, стекаться в Санъя. К полуночи количество проституток около гостиниц резко возрастало — тем более что женщин в Санъя гангстеры не контролировали и каждая могла работать на себя.

Даже полиция — за исключением убийств или других серьезных преступлений — закрывала глаза на происходящее в Санъя, в том числе — и на проституцию, хотя там еще процветали вымогательство, воровство и многое другое.

Санъя особенно опасен в дождливые дни: рабочие в дождь на работу не ходили и настроение у них портилось. Эндо и Гастон остановились здесь как раз в такую дождливую ночь, полную опасностей.

«Убить одного человека...» Эндо беспечно сказал эти ужасные слова, и они не выходили из головы Гастона.

Он закрыл глаза и попытался уснуть, но сон не приходил. В ушах грохотал падавший на крышу дождь. Что-то ползло по его ноге — то ли блоха, то ли вошь.

«Я, должно быть, вижу сон... Ужасный сон», — сказал он себе. Ему показалось, что он по-прежнему живет в доме Томоэ. Нет, он в маленькой комнатке старика Тетэй. Рядом слышно сонное дыхание тонкого, как высохшее дерево, отшельника Востока.

Но в действительности рядом дышал не Такамори и не старик Тетэй, а убийца, держащий под боком револьвер. Гастон некоторое время подремал, затем вновь открыл глаза и посмотрел на лежащего рядом Эндо. За окном занимался рассвет.

— Куда вы пошли? — Хотя Гастон почти бесшумно попытался встать с кровати, Эндо подскочил и закричал на него. — А-а, в уборную. Не пытайся сбежать.

— Нет, нет. Я только...

— Отсюда не убежишь. В гостинице только один выход. Я отсюда услышу звук ваших шагов. И сразу пойму, если вы направитесь к выходу.

Гастон кивнул и тихо выскользнул в коридор. Эндо сказал правду. Со второго этажа к выходу вела только одна лестница, а уборная, судя по запаху, находилась в другом конце коридора.

Гастон медленно шел, вытирая струившиеся по щекам слезы. По обе стороны коридора тянулись комнаты с раздвижными дверями. Бумага на них была в некоторых местах порвана. Из одной комнаты раздавался мужской храп. Всюду стоял тот же самый животный запах. Внезапно Гастон услышал, как кто-то тихо позвал его:

— Эй, эй!

Он остановился и посмотрел назад, но там никого не было.

— Эй, эй!

В этот раз он понял, что голос раздавался из дырки в бумажной двери прямо перед ним.

— Кто?

— Это я. Помните? Мы встречались в Сибуя.

Тогда он вспомнил этот голос. Он принадлежал женщине, которая «помочилась» в гостинице в Сибуя, а потом принесла ему о-дэн.

— О, это вы!

— Не так громко.

— Вы здесь тоже мочитесь?

— Говорите тихо... Почему вы ушли от сэнсэя? Я увидела вас вечером — это кошмар.

Гастон молчал.

— Вы знаете мужчину, который был с вами? Это Эндо из банды Хосино. У него туберкулез. В нем нет ни крови, ни слез. Он убивает людей, и в один прекрасный день его тоже прикончат. Вам надо как можно скорее бежать отсюда.

Гастон все еще не произнес ни слова.

— Бегите отсюда любым путем. Выскочите из этого дома и добирайтесь до большой улицы, где сможете поймать такси. У вас ведь еще сохранились три тысячи иен?

Женщина до сих пор не забыла о кошельке Гастона.

— Садитесь в такси и скажите водителю «Сибуя». Там сразу идите к сэнсэю и скажите ему, что вас похитил Эндо.

— Да.

Гастон кивнул. Тут женщина, должно быть, что-то почувствовала, поскольку резко замолчала. Гастон услышал, как кто-то сзади кашлянул, и, обернувшись, увидел Эндо, одетого в белую рубашку и брюки.

— Иностранец-сан...

— Да. — Испуганный Гастон выпрямился.

— В чем дело? — спокойно спросил Эндо, сонно зевая. — Вы пошли в уборную, не так ли?

— Да, в уборную.

— Так идите. Va au shotte.

За бумажной дверью слышались движения — судя по всему, перепуганная насмерть женщина металась, не зная, как убежать из комнаты.

— Идите, — повторил Эндо.

У Гастона не было иного выбора. Потолок уборной был низкий, а унитаз — треснутый и бурый от грязи. Дверь была перекошена и не закрывалась. Когда Гастон попытался прикрыть дверь, он услышал звук, похожий на шлепок по телу, а за ним — пронзительный женский крик. Звуки доносились из комнаты женщины, которая с ним только что разговаривала.

— Я ничего не сделала!

Крик женщины перерос в стон, наполненный болью. Подобные сцены в Санъя — дело обычное, и в других комнатах на этаже царила полная тишина. Гастон выскочил из уборной и в два-три прыжка оказался у дверей. И услышал звук еще одного удара.

Распахнув дверь, Гастон увидел Эндо — тот стоял с ремнем в руке перед распростертым на полу телом женщины. Одной рукой она закрывала лицо. Когда она убрала руку и подняла голову, Гастон увидел, как из ее рта по подбородку течет кровь.

Увидев Гастона, Эндо спокойно спросил:

— Вы закончили свои дела в уборной?

— Вы!.. — закричал Гастон. — Эта женщина очень добрый человек. Почему вы ее ударили?.. Вы плохой человек! Очень плохой человек!

— Плохой? Очень может быть, — ответил Эндо, застегивая ремень.

— Плохой. Вы плохой... Эта бедная женщина. Как ее жаль.

— Иностранец-сан, я человек, который поступает так, как хочет. Я ни к кому не испытываю жалости.

— Почему нет?

— Потому что я больше не считаю, что кто-либо заслуживает жалости. Я избавился от этого чувства, потому и занимаюсь этим бизнесом.

— Почему вы не верите людям?

— Я не верю людям, потому что меня вынудили им не верить.

Западня

То был праздничный день, и даже в десять часов Такамори нежился в кровати, приняв свою обычную позу черепахи и укрывшись с головой одеялом. Он лежал так в полусне в неописуемой эйфории, когда услышал тихий скрип на лестнице. Его рука автоматически потянулась за бельем, лежавшим рядом с кроватью.

Откинув угол одеяла, он прислушивался к непривычным звукам приближения сестры, готовый в случае необходимости принять срочные меры.

— Такамори. — Голос Томоэ с лестницы был необычно мягок в это утро.

— Такамори, — позвала она вновь.

— Я уже встал, но наслаждаюсь утренней медитацией.

Не стоит нарушать ее.

— Я хочу, чтобы ты взглянул на сегодняшнюю утреннюю газету.

Он услышал, как она поднялась по лестнице, и в тот же миг оказалась в его комнате с газетой в руках.

— Чего ты хочешь? — В последнее время Томоэ — видимо, под влиянием Гастона — употребляла весьма необычные обороты. — Я сейчас размышляю о сущности жизни и смерти, и я не хочу, чтобы какой-нибудь простолюдин, вроде Томоэ, мне мешал. — Он говорил, накрывшись одеялом, и его голос звучал так, будто его рот набили ватой.

— Прекрати эти глупости.

— Как говорил Гете...

— В утренней газете есть заметка о человеке, который может оказаться Гастоном.

— Чего?

Позапрошлой ночью Такамори заметил в Сибуя бродячую собаку, которую приласкал Гастон, а затем разговаривал со стариком-предсказателем, который предоставил этому иностранцу ночлег и пишу. Такамори договорился со стариком, что тот свяжется с ним, как только объявится Гастон.

— Где это? — спросил Такамори, беря газету из рук Томоэ.

— Вот. — Томоэ показала на заметку внизу на третьей странице, где обычно сообщали о необычных событиях, происшедших накануне в городе.

«Вечером в понедельник иностранец, находившийся в машине, остановленной полицией в Мэгуро во время обычной дорожной проверки, подарил полицейскому мужскую набедренную повязку фундоси». Это первое предложение заметки сразу привлекло к себе внимание Такамори.

Томоэ наблюдала за братом, который, лежа на животе, просматривал заметку.

— Не мог ли это быть Гастон?

— Понедельник вечером?

— Позавчера.

В заметке говорилось, что иностранец находился в машине «форд» вместе с двумя мужчинами-японцами.

— Здесь говорится — набедренная повязка. Помнишь, как он нас опозорил в ресторане суси в Иокогаме? Это наверняка Гастон.

— Я боюсь, он в опасности. Этой набедренной повязкой он хотел оповестить нас об этом.

Такамори вскочил с кровати.

— Я немедленно ухожу.

— Куда?

— Пойду к старому предсказателю. Помнишь, позавчера я рассказывал о нем. Пошли вместе, если хочешь.

В Такамори, обычно таком медлительном, при мысли о Гастоне неожиданно забил фонтан энергии. Таким Томоэ его раньше никогда не видела. В автобусе он, как правило, коротал время, глазея на молоденьких девушек, но сегодня по дороге в Сибуя он сидел, сдвинув в задумчивости брови, и его колени нервно двигались взад и вперед.

— Такамори, он, что, тебе действительно понравился?

Такамори кивнул:

— А ты? Тебе ведь он тоже нравится?

— Мне?.. — Томоэ подняла брови и презрительно улыбнулась. — Не говори глупости. Этот иностранец дурак и полнейший идиот. Я его терпеть не могу.

— Дурак? Вот те на. Ты просто еще не способна рассмотреть настоящего мужчину, — тихо ответил Такамори.

Отношение сестры к Гастону его явно разочаровало.

Он выглянул из окна автобуса и увидел, что лето уже совсем близко. А в Сибуя ярко светило солнце, улицы были полны людей в праздничной одежде. Целыми семьями они отправлялись за покупками в ближайшие универмаги, а юноши и девушки толпились у знаменитого памятника преданной собаке — в самом удобном месте встречи в этом районе.

— Где же этот предсказатель живет?

— Подожди минутку. Он мне карту начертил.

Они двинулись по схеме и вскоре вышли на освещенную лучами утреннего солнца улочку, вдоль которой тянулись бесконечные бары, а перед каждым женщины убирали остатки вчерашнего мусора и еды и складывали их в контейнеры.

— Если вы ищите сэнсэя, то найдете его на втором этаже вон того бара. Он еще спит, — сказала им одна женщина, не вынимая зубной щетки изо рта и показав рукой на пятое или шестое строение дальше по улице. Но перед домом они встретили и самого старика — он как раз возвращался из общественной уборной, застегивая брюки.

— О, это вы, — моргая от яркого солнца, сказал Тетэй и внимательно посмотрел на Томоэ, одетую в европейскую одежду.

— Это моя сестра, — представил ее Такамори. — Мы пришли насчет Гастона.

— Да, я как раз собирался вам звонить.

И старик рассказал неожиданную новость, которую вчера вечером узнал от знакомой женщины, видевшей Гастона с мужчиной в районе Санъя в гостинице Иватэ, где она сама провела ночь.

— Этот мужчина по имени Эндо входит в гангстерскую банду Хосино, он известный киллер. Совершенно случайно он оказался одним из моих бывших учеников. Женщина, которая мне рассказала эту новость, была им сильно избита.

— Киллер?... Эндо? — Такамори невольно сглотнул.

Он уже слышал это имя. Два месяца назад, когда банда Хосино шантажировала одного бизнесмена и нанесла ему увечья, фотография Эндо появилась в газетах и еженедельных журналах. В памяти Такамори осталось, что это лицо несло на себе мрачную печать отчаяния.

Час спустя Такамори вместе с полицейским из Санъя посетил гостиницу Иватэ.

— У нас бывают различные постояльцы, — раздраженно ответил из-за ширмы хозяин на кансайском диалекте.

— Иностранец? У нас ночевал очень высокий иностранец, который ушел этим утром с другим человеком. Я не знаю, куда они направились.

Похоже, он говорил правду. Такамори стоял один на узкой улице Санъя и озирался. Улицу перебежала черная кошка. Куда этот человек увел Гастона? Окружающие дома хранили зловещее молчание.

***

За несколько часов до того, как Такамори пришел в гостиницу, Гастон и Эндо ее покинули. Дождь, непрерывно ливший два дня, наконец прекратился, но небо все еще было затянуто облаками и земля была черна от грязи. Молочная дымка окутывала крыши гостиниц. В других районах Токио дома еще хранили молчание ночи, и только молочник на своем велосипеде уже провозглашал начало нового дня.

— В Санъя утро наступает рано, — объяснил Эндо. Но и без этого объяснения Гастон с удивлением наблюдал поразительную активность, развернувшуюся у него на глазах.

Из гостиниц по обе стороны улицы выходили по два-тричеловека в рабочей одежде и с полотенцами вокруг шеи.

— Что делают эти люди?

— Они идут искать поденную работу. За мостом Намида недалеко отсюда есть бюро найма подёнщиков, — кашляя, объяснил Эндо. Мост Намида — дословно «Мост слез» — был назван так, потому что в старые времена преступников, приговоренных к смертной казни, только до этого места могли провожать родственники. У этого места печальная история. Если бы я жил в то время, то рано или поздно мне бы тоже пришлось прощаться на этом мосту, — сказал Эндо с улыбкой. — Подобное утро у моста Намида я бы хотел показать всем добропорядочным людям Токио. Рабочие как муравьи стекаются к бюро по найму в ожидании работы. Среди них снуют торговцы, которые продают рисовые шарики за двадцать иен, но даже за эту цену не все могут их купить. Тем не менее они как-то еще живут.

В проходе между двух гостиниц на земле, будто мертвый, лежал человек в нижнем белье, весь покрытый грязью.

— Он болен? — спросил Гастон.

— Нет, не болен. Он не смог получить работу, и у него не было сорока иен, чтобы заплатить за ночлег. Поэтому он, видимо, вколол себе наркотик. — Говоря это, Эндо сплюнул на дорогу, и в мокроте были видны прожилки крови.

— Почему вы не пойдете к доктору?

— К доктору? — Эндо саркастически улыбнулся. — Я позабочусь о себе сам. А вам лучше побеспокоиться о себе. Но вы странный тип. Вчера у вас было много возможностей сбежать от меня, если вы этого хотели. Почему вы этого не сделали?

Гастон пожал плечами, и его рот растянулся в добродушной улыбке.

— Но несмотря на это, я не буду спускать с вас глаз. Ненавижу сентиментальность. Надеюсь, вы представляете, зачем вы мне нужны. Как вас зовут?

— Гас.

— Гас? — Голос Эндо вновь стал жестким и холодным. — Дело в том, Гас, что я собираюсь убрать одного человека. Этот человек... — Глаза Эндо внезапно наполнились ненавистью. Он долго смотрел на иностранца, будто сам Гастон вызывал его ненависть. — Вы были на войне?

Гастон покачал головой.

— А я был. Мой родственник, мой старший брат погиб там.

Эндо продолжал говорить, часто закрывая глаза, будто ему было слишком тяжело переносить воспоминания. Вновь пошел мелкий дождь, но он даже не поднял воротник плаща. Мимо них один за другим к бюро по найму проходили рабочие. Казалось, Гастон не особенно их удивлял. Возможность получить работу на день беспокоила их больше, чем любопытство, как иностранец мог попасть в Санъя.

— Мой брат... был казнен как военный преступник.

— Военный преступник?

— Как вы это скажете на вашем языке? Guerre criminal?

— Да. Да.

Пока Эндо продолжал рассказ, вставляя иногда фразы на французском языке, Гастон слушал, не поднимая глаз. Иногда он бросал украдкой взгляд на своего спутника и задавался вопросом: почему человек, который даже изучал иностранные языки, опустился до такой жалкой профессии? Он не мог этого понять.

— Это случилось двенадцать лет тому назад, в конце войны...

После окончания средней школы Эндо направили в школу военной подготовки в Касуми-га-ура. Вернувшись в Токио, он обнаружил, что дом его семьи в районе Аояма сгорел при воздушном налете в начале мая. Его родители и младшая сестра пытались спастись в близлежащем парке Дзингу-гайэн, но пропали без вести. Даже их тел не нашли.

В живых из всей семьи остался только старший брат, которого призвали в армию и отправили на маленький островок в южных морях. К счастью, молодого Эндо взяли в свою семью родственники и он смог окончить высшую школу. Он также собирался закончить и университет, подрабатывая на стороне.

После войны суда с репатриированными солдатами из Китая и южных морей стали прибывать в японские порты, но Эндо не мог ничего узнать о брате. Работа и учеба страшно изматывали его, Эндо страдал от одиночества и все надежды возлагал на возвращение брата. Но как ни искал, среди репатриированных солдат брата своего найти он не сумел.

— Спустя два года я, наконец, узнал, что с ним случилось. — Эндо вновь сплюнул и вытер рот белым носовым платком. — Его обвинили в совершении военного преступления, арестовали и посадили в тюрьму. Его обвинили в убийстве местных жителей острова.

— Он убил их?

— Нет. — Впервые со времени их встречи в голосе гангстера послышались женские плачущие нотки. — Нет, то были ложные обвинения. Мой брат в письмах ко мне продолжал утверждать свою невиновность. Он просил, чтобы хоть я в это поверил.

Эндо, простой студент, не знал, как помочь брату. Тот писал, что обвинения ложные, но почему-то избегал подробностей. Если суд будет на стороне справедливости, он вряд ли осудит невинного человека. Юный Эндо хотел в это верить.

Однако с каждым новым письмом Эндо между строк видел, что отчаяние и безысходность брата усиливаются. «Я больше не буду пытаться защищать и оправдывать себя. Кто-то принес мне Библию, и я ее читаю. Я больше не хочу жить в мире, наполненном ложью и обманом. Но я хочу думать, что хоть ты, по крайней мере, веришь в мою невиновность».

Эндо ответил сразу же: пусть скажет, что он сможет сделать. Но на это письмо он уже не получил ответа и даже не знает, доставили его или нет. Как он позже узнал, брата казнили в один жаркий августовский вечер.

Вместо праха он получил некоторые вещи брата, и среди них — Библию. Борясь со страхом смерти, брат постоянно читал ее — переплет был затерт. «Мой брат невиновен, — думал Эндо. — Тогда кто же несет ответственность за его смерть?»

С того дня жизнь Эндо полностью переменилась. Он пришел в бюро по демобилизации и просмотрел списки солдат, которые вернулись с того острова, где служил брат. Он также посетил каждого солдата из отряда своего брата.

Вновь пошел дождь. Эндо продолжал говорить — но больше самому себе, чем Гастону. Его лицо вымокло от пота и дождя.

— Мне потребовалось полгода, прежде чем я собрал все факты. То, что я вам говорю, — чистая правда. Те, кого следовало казнить, еще живы. Они вернулись в Японию и продолжают жить, помалкивая о своем прошлом. Это старшие офицеры, командиры моего брата, они свалили на его плечи всю вину за свои преступления. Они отрицали, что давали приказы. Обстоятельства того времени были настолько запутанными, что сделать это было довольно легко. Вернувшись в Японию, они из предосторожности сменили имена, опасаясь, что правда может выйти наружу. Поэтому мне потребовалось столько времени, чтобы разыскать их. Но сейчас у меня есть их адреса.

— Адреса?

— Их трое. Один — в Токио. Двое — в других частях Японии. Но, Гас, куда бы ни сбежали они, им не удастся от меня скрыться. Токио — это самое Токио, где мы стоим. Но им не убежать.

Эндо засунул руку в карман плаща и остановился. Он улыбался. Гастон знал, что в кармане он гладит «кольт».

***

В Санъя было много дешевых ресторанов для постояльцев местных гостиниц, где суп из бобовой пасты стоил десять иен, а порция маринованных овощей — пять. Сигареты продавались поштучно, и каждый мог купить их столько, сколько хотел.

Гастон не был привередлив в еде. Он находил вкусным все, чем его угощали со дня приезда в Японию. И сейчас, когда Эндо привел его в дешевую едальню, он с удовольствием поглощал суп из бобовой пасты и забрасывал маринованную редиску в свой огромный рот, приводя в изумление официанток и поденных рабочих.

Хоть Гастон не подавал виду, он постепенно стал проникаться к Эндо сочувствием. Страх перед этим человеком и тревога почти исчезли. Две ночи, проведенные вместе в убогой комнатушке, едва ли могли стать основанием для дружбы, но француз начал симпатизировать киллеру, а такие чувства нельзя выразить словами. Так же он относился к приблудной псине. Боль в глазах Эндо, когда он рассказывал о своем брате, стала для Гастона достаточным основанием для того, чтобы поверить гангстеру.

Конечно, Гастон еще не мог понять, что за человек этот Эндо. Предыдущим утром, когда он избивал ремнем женщину из Сибуя, его лицо выдавало человека, который не знает, что такое слезы или сострадание. Тогда Гастон вполне мог поверить, что он способен хладнокровно убить человека и при этом ничего не почувствовать. Но этот жестокий человек, рассказывая о своем брате всего лишь несколько минут назад, впервые не скрывал своего страдания. После он не проронил ни слова и почти ничего не ел, еле двигая палочками. Затем он сунул мятую сигарету в рот и надолго погрузился в размышления.

«Эндо-сан, этого нельзя делать. Ваша нынешняя работа бесполезна. Разве это не ужасно — так ненавидеть людей?» Гастон пытался найти подходящие слова, чтобы отговорить Эндо от планов мести и рассеять ненависть в его сердце. Но с его ограниченным знанием японского он не мог ничего сказать.

В своем нынешнем настроении Эндо вряд ли воспримет совет, который мог ему дать Гастон на плохом японском, поэтому французу ничего не оставалось делать — только молча следовать за ним. Возможно, где-то по пути он найдет способ успокоить его расстроенные чувства.

— Эндо-сан, вы не едите? Если вы не едите, это плохо для вашего тела, очень плохо.

Но Эндо лишь бросил быстрый взгляд на Гастона. Недавняя грусть и человечность полностью стерлись с его лица. Их место заняла холодная, коварная маска киллера.

***

Когда Такамори и Томоэ вышли на улицу из темных коридоров Токийского полицейского управления, их ослепило яркое полуденное солнце. Утром прошел мелкий дождь, но затем небо неожиданно прояснилось. И в этот день поток машин заполнил улицу, ведущую от ворот Сакурада Императорского дворца к Юракуте. Когда движение замерло на красный свет, нетерпеливая толпа пешеходов бросилась на другую сторону улицы.

— Интересно, сможет ли полиция разыскать его, — сказала Томоэ. Она держала руку у лба, прикрывая глаза от солнца, жаркие лучи которого как бы извещали о начале лета. Когда Такамори ничего не ответил, она добавила: — Я думаю, все будет в порядке, правда?

В полицейском управлении брат и сестра просили найти Гастона.

— Его легко узнать. Он высокого роста, у него очень длинное лицо. Он чем-то напоминает борца сумо Оутияма, — объяснил Такамори, и полицейский в ответ улыбнулся. Но когда Такамори добавил, что Гастона захватил Эндо из банды Хосино, офицер перестал улыбаться и стал очень серьезным. А затем объяснил, что у них пока нет ордера на арест бандита, но поскольку он очень опасный человек, то находится под наблюдением.

— Вот этот человек, — сказал полицейский, показывая на одну из фотографий, разбросанных по его столу. — Он известен как интеллектуальный гангстер, поскольку имеет университетское образование.

На фотокарточках Эндо был сфотографирован в фас и профиль.

— Позвольте мне записать вашу информацию. Вы говорите, до вчерашнего дня он был в Санъя?

К Юракуте Такамори шел с опущенной головой, будто стараясь что-то припомнить.

— О чем ты думаешь, Такамори?

— Мне кажется, я где-то видел это лицо.

— Чье?

— Эндо.

Он видел лицо Эндо в еженедельном журнале, когда банда Хосино наезжала на одного крупного бизнесмена, но тогда оно не произвело особого впечатления. А сейчас, когда в полицейском управлении он рассмотрел это лицо внимательней, ему показалось, что он должен вспомнить что-то, связанное с этим человеком.

— Ой, Томоэ! — неожиданно воскликнул Такамори так громко, что его сестра вздрогнула.

— Не пугай меня так.

— Неужели это возможно... Тот же мужчина!

— Тот мужчина... Такамори... Что случилось?

— Помнишь, полицейский сказал, что Эндо окончил университет и известен как интеллектуальный гангстер.

Если это тот же университет, то человек похож на него...

— О чем ты?

— Когда я был студентом, там был человек, сильно похожий на Эндо, фотографию которого мы сегодня видели. Определенно, это его лицо.

Носик Томоэ, демонстрируя саркастическую насмешку, вздернулся вверх в ее обычной манере.

— В чем дело, Томоэ?

— Очень забавно. Такое часто случается в низкопробных фильмах. Преступник и преследующий его детектив оказываются друзьями юности. Если тебе очень хочется, можешь уготовить себе такую судьбу.

Такамори мрачно посмотрел на черно-зеленую воду внешнего рва Императорского дворца.

— Ты так думаешь? — тихо проворчал он.

— А разве нет? Ты стал какой-то рассеянный. Меня путаешь с посторонней девушкой, вместо мамы получаешь выговор от посторонней бабушки. Ты не задумываешься над тем, что делаешь.

После таких насмешек Такамори совсем потерял уверенность в себе. Сестра действительно имела основания выставить его в дурацком свете. Совсем недавно в сильном подпитии он решил позвонить из бара домой, но набрал чужой номер. Взявшую трубку пожилую женщину он принял за свою мать и долго извинялся за то, что возвращается поздно. Когда на следующий день ошибка стала известна домочадцам, над ним смеялись все, даже Матян. Однако хотя сегодня из-за сестры он и расстроился, в глубине души Такамори никак не мог вычеркнуть из памяти, что в прошлом он определенно встречался с Эндо.

Выйдя на перекресток Хибия, они попрощались друг с другом. Такамори должен был вернуться в свой банк в Отэмати, а у Томоэ была назначена встреча со своим сослуживцем в здании Никкацу.

— Ну, пока... — Томоэ слегка подняла руку и с иронией добавила: — Не увлекайся романтическими фантазиями, братишка.

— Что еще за романтические фантазии?

— А ты не понял? — прошептала Томоэ ему на ухо. — Мой брат намерен самостоятельно разыскивать Гастона и Эндо. — Такамори ничего не ответил. — Это не детективный роман. К тому же, братишка, не ожидаешь ли ты, что Гастон сумеет перевоспитать этого убийцу? Такамори смущенно облизал губы.

— Давай лучше полиция найдет Гастона как можно скорее.

— Послушай, Томоэ. Почему ты так относишься к Гастону?

— Я не люблю глупцов. Я уже по горло сыта таким гостем, который причиняет сплошное беспокойство.

И Томоэ, распрямив спину и постукивая каблучками, исчезла в людской толпе. Глядя ей вслед, Такамори глубоко задумался.

«Что ни говори, она все-таки мыслит реалистично. Гастон для меня, может, и стал идеалом, но Томоэ воспринимает его как одного из дураков».

***

Закончив завтракать, Эндо и Гастон вышли из ресторана. Небо все еще заволакивали тучи, сеялся дождик. Эндо посмотрел на часы: половина восьмого.

— Наша гостиница там, — с гордым видом сказал Гастон и зашагал к гостинице Иватэ. За два дня, проведенных в Санъя, он более или менее освоился с этим районом.

— Мы не возвращаемся в гостиницу, — резко сказал Эндо. Иногда он неожиданно мягко относился к Гастону, но затем его лицо заволакивала холодность убийцы.

— Куда мы идем?

Эндо ничего не ответил — только смотрел вдаль, вглядываясь в легкую дымку на улице. Со стороны трамвайных путей медленно приближалась черная автомашина, которую Гастон сразу узнал. Водителем оказался тот же человек, который привез их в Санъя.

— Гас, садись в машину.

— Иностранца звать Гас? Что за зловонное имя.

— Ты осмотрел то, что я тебе сказал? — устало спросил Эндо, садясь в машину.

— Там нечего бояться. — Водитель передал Эндо листок бумаги, который тот быстро пробежал глазами и положил в карман, вытащил оттуда толстую пачку денег и отдал ее водителю. Последний молча взял ее одной рукой, не отрывая другую от руля.

— Эндо-сан, а почему вы не расправитесь с этим типом ночью?

— Киллер не выполняет свою работу по ночам.

— А почему?

— Днем человек расслабляется, даже если он по ночам осторожен. Днем нужно только позвать его, и он повернется, не ожидая нападения.

— Ах, вот в чем дело.

— Кроме того, — с улыбкой продолжал Эндо, — слова «убийство в полдень» как-то возбуждают.

Водитель больше ничего не сказал. Машина проехала Асакуса и взяла курс на Гиндзу.

— «Убийство в полдень» — вы понимаете, что это значит, Гас-сан?

— Полдень?

— Да. Это время дня, когда солнце ярче всего светит.

— Убийство?

— Пускать красную кровь.

Гастона забила дрожь. Глядя на Эндо, он стал энергично трясти головой, а затем положил свою руку на руку Эндо. Это единственное, что он мог сделать. Казалось, что на его лошадином лице выражены все чувства, которые он не мог передать словами: «Нет, Эндо-сан, этого нельзя делать. Я понимаю, как тяжело быть больным. Я понимаю, как вам тяжело из-за гибели брата. Однако вы не должны ненавидеть людей, ненавидеть... это ни к чему не приведет». То, что он не мог сказать на своем плохом японском, Гастон пытался передать Эндо выражением глаз и дрожащими губами.

— Нет, вы не должны.

Эндо внимательно смотрел на Гастона: что-то несомненно затронуло чувствительные струнки его души. Но затем он отвернулся и убрал свою руку.

— Ненавижу сентиментальность. — Казалось, он говорит это самому себе. — Езжай быстрее! — крикнул он водителю.

— Улицы очень скользкие. Такой дождь — самый опасный для езды.

— Не обращай внимания. Езжай быстрее. Этот парень может выпрыгнуть и убежать... Я догадываюсь, что у него на уме. — И повернувшись к Гастону, он спросил: — Вы хотите убежать, правда?

Гастон покачал головой. Если бы машина сейчас остановилась и открылась дверца, он и не подумал бы о побеге, даже если бы Эндо смотрел в другую сторону.

— Собака-сан!

— Что?

— Вы. — Большой рот Гастона раскрылся в улыбке. — Вы похожи на Наполеон-сан.

Гастон не забыл старую псину, Наполеона, — казалось, он все время с мольбой смотрит на него, будто ищет утешения за все насмешки и издевательства. Сейчас, глядя на профиль Эндо, Гастон уловил в лице киллера отпечаток такой же мольбы.

— Эндо-сан, вы любите собак?

— Почему вы спрашиваете? — удивился Эндо.

— Я люблю собак. Эндо-сан, вы любите детей?

— Заткнись!

— Вы любите? Вы ненавидите?

— Заткнись! Я не знаю.

Водитель повернулся к ним и заметил:

— Этот человек ненормальный. Умеете же вы таких отыскивать.

Эндо ничего не ответил и сидел, не поднимая головы.

— Гиндза, — объявил водитель.

Дождь постепенно прекратился, и серые облака уступили место голубому небу. Глаза не сразу могли привыкнуть к ярким лучам вышедшего солнца.

***

Расставшись с братом, Томоэ перешла перекресток Хибия и направилась к зданию Никкацу. Несмотря на утренний дождь, небо было совершенно чистым и мокрые тротуары пускали солнечных зайчиков. Окна зданий тоже искрились. Иностранцы и японцы с портфелями в руках деловито выходили из дверей контор. Такси подъезжали и высаживали пассажиров, чтобы забрать новых. Начинался новый деловой день.

Томоэ должна была встретить Осако в кафе на первом этаже. Важный покупатель торговой компании, в которой они работали, должен был сегодня прибыть из-за границы в аэропорт Ханэда, и им поручили купить для него соответствующий подарок.

Они договорились встретиться в десять, но Осако еще не было. Томоэ заказала стакан лимонада и задумалась над тем, как невежливо заставлять девушку ждать.

После инцидента в Синдзюку Томоэ стала относиться к Осако с некоторым презрением. Обычно хорошо одетый, умеющий себя вести Осако выглядел очень комично, когда убегал, пронзительно вопя по-бабьи. Более чем комично — это был позор. На следующее утро на работе у него был чрезвычайно виноватый вид и он несколько раз пытался оправдаться: «Я убежал для того, чтобы позвать полицию». Томоэ на это лишь вздернула носик, улыбнулась и отвернулась.

«Хотела бы я встретить мужчину, на которого действительно могла бы положиться», — подумала она, глубоко вздохнув. После некоторого размышления она пришла к выводу, что среди всех знакомых мужчин нет ни одного поистине надежного. Осако, Такамори, Гастон... нет, ни единого.

«О замужестве стоит на какое-то время забыть, если все мужчины подобны Осако или моему брату». Неожиданно ей вспомнились слова, которые в последнее время ей часто говорил Такамори: «Ты не способна будешь распознать настоящего мужчину, когда его встретишь». Как оскорбительно. Какое он имеет право над нею насмехаться? То, что ему все нравится в Гастоне, — это его дело. Но если я презираю Гастона, то как он может говорить, что я не понимаю мужчин.

Томоэ вспомнила, как впервые увидела лицо француза в трюме парохода «Вьетнам». Она тогда еле сдержалась, чтобы не выпалить вслух «конь», и приложила большие усилия, чтобы не расхохотаться. Неужели есть такая большая разница между мужчинами, которые нравятся мужчинам, и теми, кто нравится женщинам? С какой стороны ни посмотреть, для Томоэ Гастон — недалекий простофиля, а точнее говоря — «дурак».

— Простите за опоздание, Томоэ-сан, — сказал Осако своим обычным женственным голосом, появившись наконец, в кафе. Под темным пиджаком виднелись безупречно белая рубашка с высоким воротником и со вкусом подобранный галстук, завязанный виндзорским узлом. Официантки в кафе не могли оторвать глаз от его элегантного облика.

— Боюсь, что я заставил вас долго ждать, — сказал он, подзывая официантку.

— Ничего страшного, — ответила Томоэ, но не без иронии. — Всего десять минут.

Он слегка склонил голову и, глядя ей в лицо, извинился еще раз, почти имитируя движения молодых людей, как их изображают в иностранных фильмах. Однако на Томоэ это не произвело никакого впечатления — скорее наоборот, чем напыщеннее он себя вел, тем смешнее выглядел в ее глазах.

— Томоэ-сан, — сказал он голосом, в котором звучала боль, — с некоторых пор у вас появилось ошибочное представление обо мне.

— У меня нет о вас ошибочного представления. — На ее лице вспыхнула насмешливая улыбка. — Я никогда не задумывалась о вас всерьез, чтобы иметь ошибочное представление.

Осако обиженно посмотрел на нее и начал играть с кофейной ложкой.

— Томоэ-сан, а вы вообще когда-нибудь всерьез задумывались о мужчине?

— Почему вы спрашиваете? В конце концов, я ведь девушка. Если мужчина мне нравится...

— И такой есть?

— Возможно.

Томоэ испытывала поразительное удовольствие по мере того, как Осако все больше спадал с лица, и какая-то внутренняя сила заставляла ее и дальше издеваться над внуком старого японского аристократа.

— Кто он? — хрипло спросил он. — Случайно, это не тот француз?

— Тот француз?

— Да, тот, который называет себя месье Гастон.

Томоэ рассмеялась так громко, что даже официантки с удивлением обернулись. Даже Осако не удержался.

— Конечно, сердце Томоэ не должен привлечь слабо умный иностранец в вульгарной одежде, иначе я был бы поражен до глубины души. И вообще, француз ли он? Он не умен и едва ли имеет какое-либо образование. Он, должно быть, принадлежит к самым низшим слоям французского общества. Посмотрите на его одежду, и это лицо.

Во всех этих рассуждениях Осако о Гастоне, несомненно, сквозила ревность, но странное дело — чем больше он поносил Гастона, тем больше злилась Томоэ. Хотя всего несколько минут назад она насмехалась над Гастоном перед своим братом, сейчас, когда какой-то Осако делал то же самое, она встала на защиту этого странного человека.

— Вы не имеете права говорить о нем так. О нем я более высокого мнения, чем о вас.

И, опомнившись, сама удивилась тому, что произнесла только что.

***

— Это здесь, Эндо-сан.

Водитель остановил машину и открыл дверцу.

— Здесь? — переспросил Эндо. Он достал полученный от водителя листок и пробежал его взглядом.

— Я буду вас здесь ждать.

— Хорошо, — согласился Эндо. — Гас, вылезай.

Хотя дождь прекратился, людей на улице было немного. С шумом поднялись прямо перед ними жалюзи фотомагазина. В кафе рядом официант в белом пиджаке энергично протирал окна.

Гастон задавал себе вопрос: куда идет Эндо и что он замышляет? Около них по подвесной городской железной дороге с шумом прошла переполненная электричка. Метрах в двадцати находилась огороженная строительная площадка большого дома, откуда доносились голоса. Когда Гастон посмотрел сквозь отверстие в заборе, он увидел, как рабочие с повязанными вокруг шеи полотенцами уже приступили к своим трудам. Эндо еще раз посмотрел на листок и, убедившись, что их никто не видит, пролез в небольшое отверстие в заборе, толкая впереди Гастона. Стена строящегося здания пока состояла только из железных перекрытий. Они подошли к лестнице в подвал.

— Куда мы идем, Эндо-сан? — спросил Гастон.

— Не задавай вопросов, просто иди вперед и не повышай голос.

Если бы Гастон и повысил голос, его бы все равно не услышали из-за грохота строительных работ. Особенно громко здесь сверлили.

Время от времени на голову Гастона падали капли. Над головой почти рядом прогрохотала электричка. Эндо с удовлетворением прислушался к ее шуму.

— Пошли назад.

Глупый Гастон так и не понял, зачем они сюда приходили. Во всяком случае, он был доволен, что ничего не произошло.

— На этом конец? — с облегчением спросил Гастон.

— Ты действительно дурень.

— Почему?

— Так и не понял, зачем я сюда приходил?

Гастон покачал головой.

— Послушай этот шум. Такой сильный, что выстрела из моего пистолета никто не услышит. Прекрасное место для убийства, не правда ли, Гас?

Когда они вернулись к машине, водитель ждал их, жуя резинку.

— Все в порядке. Давай готовиться.

Открыв багажник, водитель достал коричневый чемодан, в котором оказались совершенно новая рубашка, яркий синий пиджак и коричневые ботинки. Эндо сел в машину, снял плащ, пиджак и рубашку с галстуком, которые в гостинице Санъя сильно помялись, и передал все это Гастону. Затем медленно надел новое, после чего стал бриться электробритвой на батарейках. Гастона поразила эта перемена — перед ним появился красивый молодой человек.

— О, Эндо-сан! — воскликнул он. — Beau garcon, n'est-ce pas?

— Конечно... Ой, мой пистолет...

Поверх рубашки Эндо надел ремень с кобурой и достал пистолет из кармана плаща, который держал Гастон.

— Гас, жди меня здесь.

Затем, уже элегантно одетый, вышел из машины и быстро смешался с потоком пешеходов. Солнце светило все ярче, часы показывали десять. Наступал пик начала деловой жизни города.

Куда он пошел? Беспокойство черным облаком расползлось по всему телу Гастона. Мысль о предстоящем убийстве, до сих пор нереальная, вдруг приняла конкретную форму. Для осознания потребовалось столько времени, видимо, потому, что у Гастона так и не проснулась ненависть к Эндо, хотя тот иногда довольно грубо с ним разговаривал в Санъя. До сих пор Гастон воспринимал все действия Эндо с тем же чувством, что человек испытывает в дождливый день, когда смотрит на далекие холмы, залитые лучами солнца.

— Хочешь пожевать, иностранец-сан? — спросил водитель, предлагая коробочку с жевательной резинкой. — Но не пытайся что-нибудь выкинуть.

— Эндо-сан... куда... ушел?

— Пригласить. Позвать человека.

— Позвать?

— Человека, которого он намерен убрать.

Гастон прижался длинным лицом к стеклу. Полицейский на мотоцикле в белом шлеме, от которого отражались солнечные лучи, остановился на перекрестке и рассеянно смотрел в их сторону. Гастон мог легко опустить окно и позвать его. Но у него в голове мелькнул жалкий образ Эндо, согнувшегося от удушающего кашля. «Бедный Эндо, — подумал он. — Я не могу покинуть его». Полицейский нажал на газ и исчез.

Наконец, щурясь от ярких лучей солнца, появился Эндо.

— Как все прошло?

— Я изменил голос по телефону, и он попался. В одиннадцать он придет в это кафе. Я должен буду только отвести его на стройку и нажать на спуск.

***

Десять часов сорок пять минут. Эндо сидел, выставив локоть в окно и наблюдая за потоком прохожих. Водитель, продолжая жевать, увлеченно читал газету, разложенную на коленях.

— Что-нибудь важное в газете? — спросил Эндо, силясь сдержать сухой кашель.

— Новости бейсбола. «Джайантс» опять выиграли.

— Нет, я имею в виду первую страницу.

— А-а, политика. Думаю, то же самое. Я в этом не разбираюсь. — Не поднимая головы, он передал Эндо тетрадки, которые не читал. Эндо пробежал глазами первую страницу.

— Гас, в твоей стране тоже проблемы. Что будет в Алжире?

— В Алжире?

— Разве у белых с местными не война? Они же ненавидят друг друга.

Ненавидят друг друга... борются... Гастон посмотрел на Эндо и печально покачал головой. Не только в Алжире, не только во Франции. Но и здесь, в этот самый момент....

Казалось, в мире нет ничего другого, кроме ненависти и вражды. Одна страна ненавидит другую, люди не доверяют друг другу. Любовь и доверие исчезли в никуда. Даллес подозревает Хрущева, Хрущев — Даллеса. Французы ненавидят алжирцев, алжирцы — французов. И это не все. Здесь, на его глазах, в лучах ослепительного солнца, на Гиндзе один человек готовится убить другого. С глазами, горящими от ненависти, он ожидает свою добычу.

— Так же как и вы... — тихо сказал Гастон, но Эндо больше не обращал на него внимания, а только смотрел из окна.

***

Десять пятьдесят пять. Водитель включил радио. Молодой женский голос передавал рекламу:

— Хорошие гвозди — крепкие дома. Покупайте гвозди в «Ямато».

Слащавый женский голос сменился мужским:

— Токийское полицейское управление разыскивает Гастона Бонапарта. Господин Гастон, немедленно свяжитесь с полицией.

Диктор больше ничего не сказал, и трое в машине сохраняли молчание. Затем водитель засмеялся и повернулся к Гастону.

— Это вы!.. Эндо-сан, это становится рискованным.

— О чем ты говоришь? Никто не знает, что Гас со мной.

Одиннадцать часов. Внезапно Эндо отпрянул от окна.

— Он пришел. Точно вовремя. — Удовлетворенная ухмылка растянула его впалые от болезни щеки. — Не смотрите на него, — тихо приказал он. — Умэдзаки, не выключай радио.

Водитель, которого Эндо назвал Умэдзаки, поступил так, как было сказано, — слушая джаз из динамика, он делал вид, что не отрывается от газеты. Сам Эндо, облокотившись на окно, зевал, изображая скуку. Потоки прохожих непрерывно двигались друг другу навстречу по Гиндзе, и Гастон не мог определить, кто из этих людей — мишень Эндо.

— Остановился.

Гастон увидел лысоватого японца, который открывал дверь в кафе перед ними. Коротенький и толстый человек, лицо которого Гастон не разглядел. Но лысеющая голова и толстое короткое тело почему-то произвели на Гастона неприятное впечатление.

— Гас, выходи.

— Я...

— Я сказал, выходи.

— Я... Я... Что вы будете делать? — Гастон энергично замотал головой и вцепился в дверцу машины. Страх настолько овладел его трусливой душой, что он не мог даже шевельнуть своим массивным телом.

— Ты меня не слышишь? Я сказал, выходи.

Эндо начал грубо бить Гастона по бедру.

— Ты отказываешься выходить?

Как раз в ответ момент под давлением веса Гастона дверца машины резко открылась. Эндо спешно схватил его, чтобы он не выпал наружу.

— Ты хочешь, чтобы я тебя тоже убил?

С таким лицом, будто вот-вот расплачется, Гастон опустил ноги в щель между машиной и тротуаром.

— Я... Я вам не нужен... Этот человек... Я не знаю его.

— Тебе не нужно будет говорить... Просто сиди перед ним и не мешай мне.

Эндо протолкнул Гастона через тротуар к дверям кафе. Никто из прохожих не обратил на них никакого внимания. Толпа на Гиндзе слишком пресыщена, чтобы заинтересоваться даже таким необычным экземпляром иностранца, как Гастон.

Эндо открыл дверь кафе, и они вошли. За столиком у двери удобно устроился их толстяк — он курил сигарету. На лбу у него собирались капли пота.

— Вы Канаи-сан? — спросил Эндо, вежливо поклонившись. — Я член Общества культурного обмена. Как я вам сказал по телефону, для определения, какая европейская женщина больше всего для вас подойдет, я подумал, что лучше всего привести с собой человека, который непосредственно отвечает за этот вопрос. — Повернувшись к Гастону, он продолжал: — Позвольте представить вам господина Садо.

Вытерев обильный пот с лица, толстяк по имени Канаи похотливо улыбнулся:

— Вы действительно серьезно говорите об этом?

— Что вы имеете в виду под словом «серьезно»?

Эндо саркастически улыбнулся, но человек не заметил.

— Насколько я могу верить тому, что вы говорите? Во-первых, я никогда не слышал ни о какой группе белых проституток, работающих в Токио.

— Разумеется, вы и не могли слышать. Мы создали частный клуб. Присутствующий здесь господин Садо...

Эндо и толстый коротышка, сидя за столом друг против друга, заговорили тихо, чтобы официантки не смогли подслушать их беседу. Тем временем Гастон, дергая головой и подмигивая, пытался сделать все, что было в его силах, чтобы предупредить Канаи об опасности, но тот едва ли хоть раз бросил взгляд в его сторону.

— Белые женщины? Какого типа у вас есть?

Помешивая оставшуюся в стакане воду, Эндо продолжал тихо говорить.

После того как закрыли кварталы красных фонарей, проституция ушла в подполье и продолжала процветать в частных клубах с общим названием «белые фонари». Однако вне какой-либо связи с ними с давних пор существовали клубы белых женщин для обслуживания иностранных гостей и высокопоставленных японских бизнесменов. Белые стриптизерши, работавшие в кабаре, и джазовые певицы, приезжающие в Японию через Гонконг, устанавливали контакты с этими клубами. Для них это был дополнительный заработок.

Чем дольше Эндо объяснял, тем больше интереса, несмотря на свой первоначальный скептицизм, проявлял его собеседник.

— А это безопасно? Вы возьмете на себя ответственность, если об этом узнает полиция?

— Об этом можно не беспокоиться. Господин Садо как раз работает в этом направлении.

Только тогда их гость заметил, что Гастон трясет головой и мигает глазами.

— С этим иностранцем что-то не в порядке? — спросил он.

— А-а, господин Садо страдает от невралгии лицевых мускулов... Так как же насчет моего предложения? Между прочим, нас ждут две из этих девушек, чтобы вы могли взглянуть на них.

— Что? Вы определенно пришли хорошо подготовленными. Но я не могу использовать их сейчас. До вечера я не смогу найти заинтересованного клиента. Я позвоню вам, когда с моей стороны все будет готово.

— Боюсь, вы ставите меня в затруднительное положение. Дело в том, что эти иностранные женщины о себе очень высокого мнения. Если контракт не будет заключен заранее...

Канаи это подтолкнуло.

— Если так, то, думаю, я могу хотя бы взглянуть на них. Конечно, я могу говорить только по-японски.

Все поднялись из-за стола. Эндо быстро схватил счет и позвал официантку. Затем тихо, но резко прошептал на ухо Гастону:

— Tais-toi, sacre Gas... Не подумай что-нибудь выкинуть.

Чтобы Гастон не смог завязать с Канаи беседу, Эндо занял место между ними и повел их к стройплощадке.

Доверие и сомнение

— Куда мы идем? — остановившись, с подозрением спросил Канаи.

— Здесь совсем недалеко, — с невинным видом ответил Эндо. — Эти женщины не японки, и они не хотят, чтобы их видели посторонние. Я договорился, что они будут ждать в необычном месте.

— Ах, вот как.

Шум стройки за забором становился все громче. Трое свернули с широкой улицы в боковую аллею. Над двумя фигурами возвышалась третья — Гастон.

Надо было идти немного медленнее. Совсем немного. Если бы он ухитрился задержать Эндо и Канаи в кафе всего на пять минут, он, возможно увидел бы через окно, как мимо проходят Томоэ и Осако — они как раз возвращались из здания Никкацу. Как это свойственно всем женщинам, Томоэ останавливалась у каждой витрины.

— Здесь всегда так шумно? — спросила она, когда они проходили мимо строительной площадки, куда только что зашли Гастон и компания.

— Да-да. В последние месяцы на Гиндзе одно за другим строятся новые здания, и никто не учитывает, как они повлияют на красоту города, как делают, например, в Париже. — Как обычно, Осако не мог не сказать какой-нибудь гадости о своей стране.

Когда трое подошли ко входу в подвал, Эндо огляделся, нет ли кого вокруг. Около входа была навалена куча гравия, рядом — большие ящики с песком и мешки с цементом.

— Белые женщины ожидают в таком месте? Это что, шутка? — с беспокойством спросил Канаи. Похоже, он, в конце концов, начал что-то подозревать.

— Нет, это не шутка, Канаи-сан. Эта белая женщина — у вас перед глазами.

— О чем это вы?

— Посмотрите на мое лицо. Ничего не припоминаете? Не похож ли я на кого-нибудь знакомого?.. Этого человека уже нет в живых... Лейтенант ВМС, которого вы убили. Я — его младший брат.

Каная оцепенел от страха. Сделав два-три шага назад, он споткнулся о мешки с цементом и упал на землю. Эндо еще не направил на него револьвер, а Канаи, не пытаясь подняться, уже вытянул правую руку, пытаясь защитить себя, и закричал.

— Я давно искал вас, Канаи-сан.

— Это не я, это не я.

— И у вас еще хватает наглости отрицать?

— Это не я. Во всем виноват Кобаяси.

— Сейчас вы сможете присоединиться к моему брату.

— Подождите, прошу вас, Эндо-кун. Позвольте хотя бы рассказать, как было дело.

Эндо молча смотрел на толстого человека, распластавшегося на цементных мешках. Вся лысина толстяка покрылась каплями пота. Холодная улыбка играла на лице Эндо. Черный металл «кольта», который он вертел в руках, поблескивал всякий раз, когда на него падали прямые лучи солнца. Канаи прижался к мешкам с цементом, не спуская глаз со ствола револьвера.

— Не поступайте безрассудно, — кричал Канаи.

— Вставайте, — тихо приказал Эндо. — Идите в подвал. — И он подбородком показал на темную дыру, из которой несло запахом сырого цемента.

— Эндо-кун, это не я, это не я. Это майор Кобаяси взвалил вину на вашего брата. Дайте мне возможность объяснить.

— В свое время я доберусь и до Кобаяси. А сначала разделаюсь с Канаи. Залезайте в подвал.

— Нет, нет. Простите меня. Простите меня.

— Моего брата, Канаи-сан, бросили в тюремную камеру, которая была холоднее и темнее этого подвала.

Хриплый голос внезапно смолк — киллером овладел приступ кашля. Не выпуская пистолета из правой руки, он прикрыл рот левой. Несколько мгновений его плечи содрогались, и когда кашель прекратился, Эндо сплюнул на цементный мешок. И в этот раз в слюне виднелись полоски крови.

— Канаи-сан, за преступление, которого он не совершил, мой брат...

Канаи что-то громко прокричал, но голос его потонул в шуме строительной площадки.

— Попробуй сделать это еще раз, и я тебя прикончу здесь же.

Эндо поднял ногу и безжалостно опустил ее на вцепившуюся в мешок с цементом руку Канаи, содрав кожу со всех пяти пальцев, из которых стала сочиться кровь.

— О, non, non! — впервые подал голос Гастон. До сих пор он от страха не мог даже рта раскрыть и растеряно наблюдал за действиями японцев.

— Эндо-сан, non, non.

— Гас, ты тоже лезь туда. Если кто-нибудь придет, сделай вид, что мы осматриваем помещение.

— Эндо-сан! — в отчаянии закричал Гастон. — Собака-сан, вы любите. Эндо-сан, дети-сан, вы любите. Эндо-сан, вы любите собака-сан, дети-сан. Я знаю. Я знаю, Эндо-сан любит дети-сан.

Услышав призывы Гастона, Канаи, сложив в мольбе окровавленные руки, запричитал:

— У меня тоже есть жена и дети, двое детей.

Руки Эндо задрожали — без сомнения, сердце его тронула мольба Гастона. Но он подавил в себе все чувства, крепко сжал револьвер и приложил дуло к виску Канаи, по-прежнему распростертого на мешках с цементом. И нажал на спуск.

***

Поблизости прогрохотал поезд, и шум стройки от этого зазвучал еще громче. Приближался полдень.

Кровоточащие пальцы Канаи, вцепившиеся в цементные мешки, задвигались по ним, как гусеницы. Эндо ошеломленно смотрел на свой револьвер, не понимая, что произошло. Он нажал курок второй и третий раз. Его преданный револьвер пусто щелкал. Вместо приятного толчка через ладонь и всю руку к телу всякий раз, когда пламя вырывалось из ствола, сейчас раздавался только пустой, глухой звук от спущенной пружины. В пистолете не было патронов.

— Нет пуль! Нет пуль! Нет пуль! — Эндо казалось, что кто-то с насмешкой твердит ему это. Он повернулся и взглянул на Гастона.

Тот стоял, уткнувшись лицом в руки, как ребенок, которого ругает мать.

— Ты... Ты... — Губы Эндо дрожали от злобы и ненависти. — Ты вынул пули?

Канаи воспользовался этим моментом, вскочил с цементных мешков и, не обращая внимания на свой внешний вид, с громким криком рванулся прочь изо всех сил, насколько это позволяло ему короткое квадратное тело. Эндо не успел выставить руку, чтобы задержать его, и он пробежал вдоль стены, практически вывалился в дыру забора и исчез на улице снаружи.

Гастон и Эндо некоторое время молча стояли друг против друга.

— Ты...

— Да. — На лошадином лице Гастона появилась печальная улыбка — улыбка извинения за то, что он сделал, и страха. — Простите меня. Простите меня.

Внезапно Эндо правой рукой нанес удар по корпусу Гастона, не целясь в какую-либо конкретную часть, а просто так, а затем стал бить его по коленям.

— Ты...

— Мне больно, мне больно.

— Ты не знаешь, сколько я перенес, ожидая сегодняшнего дня.

— Больно, больно.

Эндо продолжал избивать его руками и ногами, и слезы текли из его глаз.

— Вся горечь ожидания...

Наконец силы киллера иссякли и он прислонился к стене с трясущимися плечами.

— Когда ты вытащил пули?

Гастон ничего не ответил.

— Ты что, не собираешься отвечать?

— Некоторое время назад.

— Когда точно?

— Когда Эндо-сан в машине переодевался в европейскую одежду, — всхлипывая, ответил Гастон, вытирая кровь, потекшую из носа.

Стоило гангстеру пошевельнуться, испуганный Гастон ежился, ожидая нового удара.

— Ты хочешь убежать?

— Non, non.

Эндо будто впервые внимательно присмотрелся к этому большому неуклюжему увальню. Он трусливее бродячей собаки, а если с ним по-доброму, на его лошадином лице сразу вспыхнет дружеская улыбка. Его можно принимать за идиота, но он сумел вытащить патроны из револьвера. Ему не хватает самоуважения, чтобы не плакать, когда его бьют. Но недооценивать его было нельзя.

— Когда ты держал мой плащ? — Эндо вспомнил, как передал ему плащ с револьвером в кармане. Но как он сумел так быстро разрядить его? Где этот тупоголовый иностранец приобрел такой навык? Лучи солнца прямо падали на его лицо, и кровь под носом ярко вспыхивала. Наблюдая за Гастоном, Эндо вдруг почувствовал в нем что-то сверхъестественное.

— Что ты вообще за человек? Откуда ты взялся?

— Из Франции.

Его ответы были такими же идиотскими, как и весь его облик.

— Почему ты приехал в Японию?

— На корабле. — Гастон, видимо, понял вопрос иначе.

— Дурак. Я спрашиваю, с какой целью ты приехал в Японию? — Француз улыбнулся, как будто ему было трудно ответить, и промолчал. — Ты случайно не артист?

Да, видимо, так и есть. Этот человек притворяется дураком, а на самом деле он очень умный и отлично соображает, что происходит вокруг. Эндо неожиданно пришел именно к такому выводу. Он еще раз внимательно и с подозрением взглянул на Гастона, сплюнул и пошел к выходу.

Шум на строительной площадке не утихал. Эндо обернулся и увидел, что Гастон нерешительно следует за ним.

— Почему ты идешь за мной?

Тот ничего не ответил.

— Я спросил, почему ты идешь за мной? Ты не хочешь убежать?

— Я не убегу, Эндо-сан. — Дружелюбная улыбка, уже такая знакомая, появилась на его разбитых губах, и он покачал головой. — Вы и я — друзья.

— Друзья? Ты шутишь. Ты мне больше не нужен. Исчезни и оставь меня.

По первоначальному плану Гастон должен был оказать ему помощь в побеге с места убийства. Многие японцы мягко относятся к иностранцам, как это уже доказали полицейские, которые не решились задержать машину, когда увидели в ней иностранца. И Канаи вряд ли так легко поверил бы Эндо, если бы с ним не было Гастона. Даже такого лопуха, как Гастон, если он иностранец, можно выгодно использовать.

Но сейчас... Обстоятельства несколько изменились. Хоть и маловероятно, но Канаи может обратиться в полицию и в таком случае Гастонможет сильно помешать. Если Эндо увидят в компании высокого иностранца, полиция быстро его схватит — на всех станциях будут расставлены посты.

— Чего ты ждешь? Убирайся. — Эндо открыл дверцу со стройплощадки, и показал на улицу. — Тебе повезло, что ты остался жив. Я, вероятно, потом убил бы и тебя.

Киллер сказал это почти угрожающе, но шуткой это не звучало. Несколько раз после ухода из Санъя Эндо всерьез думал, что, если Гастон его предаст, он убьет его, как бездомную собаку.

— Я сказал — уходи, Гас.

— Вы... куда идете? — грустно спросил Гастон.

— Куда?.. Куда бы ни пошел, это мое дело.

— Куда вы идете?

— Не приставай ко мне.

— Я пойду вместе с Эндо-сан.

— Вместе?.. Со мной?.. — Эндо с удивлением поднял голову. Ему говоришь: уходи, а он отвечает, что хочет идти вместе. При этом, похоже, считает это вполне естественным. — Так ты хочешь знать, куда я пойду? Я скажу тебе. Я собираюсь расправиться с другим парнем, который ложно обвинил моего брата. И ты хочешь пойти со мной и опять мне все испортить.

— Если вы пойдете, я пойду с вами.

— Почему?

— Потому, что мне нравится Эндо-сан и я хочу помочь.

— Помочь? Ты хочешь сказать, помочь расправиться с еще одним человеком?

— Нет, не это. — Гастон скривился, переживая, что не способен отыскать подходящие японские слова, чтобы выразить свои чувства. — Эндо-сан совсем один. Раз совсем один, ему нужен друг.

Внезапно глаза Эндо засверкали резкой ненавистью, и он уставился на Гастона.

— Убирайся отсюда, подонок. Я больше всего ненавижу сентиментальность. — И он поднял руку, будто намереваясь снова ударить Гастона. Тот отскочил на несколько шагов. Оказавшись в относительной безопасности, француз тихо, как бы самому себе, опять прошептал:

— Я пойду с вами.

— Уходи. Ты хочешь, чтобы я тебя избил?..

— Нет, я не хочу быть избитым. Это больно.

— Если знаешь, что это больно, — исчезни.

— Я пойду вместе с вами.

Терпению Эндо пришел конец. Он выхватил револьвер и бросился на Гастона, чтобы ударить его рукояткой. Глаза француза наполнились страхом. Он закрыл лицо руками.

— Тогда уходи.

— О, non, non.

— Почему ты не уходишь? Я спрашиваю, почему ты не уходишь?

— Это мое решение. — Тихий голос Гастона прозвучал сквозь пальцы, которыми он загораживал лицо от удара. Нахмурившись, как смотрит ребенок, когда его ругают родители, он выглянул из-под руки.

— Решение? Что это еще за решение?

— Не покидать вас... Идти вместе с вами.

Он сказал это так тихо, словно пискнул комар, однако Эндо без труда расслышал его. «Не покидать вас... Идти вместе с вами». Для киллера, закалившего себя против любого человеческого чувства и сентиментальности, не могло быть более оскорбительных слов. Сжимая в одной руке револьвер, он схватил Гастона за воротник.

— Послушай, Гас. Я верю только в одно чувство — ненависть.

— Это ложь.

— Ложь? Почему? — Эндо еще сильнее сдавил шею Гастона — так, что французу стало трудно дышать. — Ну что, Гас, тебе тяжело? Больно?

— Больно.

— Если больно, слушай. Таких как ты, я не люблю больше всего. Более того, я их ненавижу.

— Вы мне делаете больно.

— Тогда перестань разыгрывать добродетель. Меня не обманешь. Доброй воли в мире больше нет. «Любовь», «доверие» — слова, который каждый использует для своего удобства... Сейчас я стал умнее, и меня больше не обманешь.

— Мне больно.

— Сделай хоть шаг за мной — точно убью.

С этими словами он отпустил Гастона и двинулся прочь. Но когда, обернувшись, увидел, что Гастон тащится за ним вдоль стены, Эндо бросился к нему и со всей силой ударил его в висок рукояткой револьвера. Звук был такой, будто на землю упала железная балка. Гастон волчком повернулся вокруг и рухнул, словно подрубленное дерево.

***

Хотя весна постепенно отступала перед летом, вечерний воздух был еще влажен. Два колокольчика, которые Томоэ только что купила на Гиндзе, иногда звенели от дуновений легкого ветерка, а затем снова замолкали.

Такамори в этот вечер вернулся домой необычно рано. Он сидел на веранде и с аппетитом поедал сладкий рисовый пирог — гостинец, который Томоэ тоже принесла домой.

— Посмотри, ты испачкал свое кимоно вареньем, — заметила Томоэ.

— Извини.

— Извинения мало. Это свежее кимоно. Мама его только что выстирала.

— Ах вот как. Тогда я еще больше сожалею.

Однако он, как всегда, пропустил ее замечание мимо ушей и продолжал вытирать запачканные вареньем пальцы о чистое кимоно.

— Такамори.

— В чем дело?

— Мне жаль твою будущую жену.

— В этом нет необходимости, — ответил он, вытирая пальцы куском газеты.

— Отсюда ты выглядишь как ребенок-переросток.

— Мне кажется, в жалости нуждается как раз мужчина, за которого ты выйдешь замуж... Ты придираешься к человеку даже за едой.

Такамори достал пачку сигарет.

— А где же спички?

— Рядом с тобой. И постарайся стряхивать пепел в пепельницу. Мама утром снова жаловалась на тебя. «Такамори, кажется, думает, что весь дом — пепельница».

Как большинство мужчин, Такамори был небрежен с сигаретным пеплом. Он использовал все, что ему казалось удобным, — вазы для цветов, баночки от крема Томоэ.

— Такамори.

— Ну что еще?

— Мне сделали предложение.

— О? У него, наверное, винтиков не хватает.

— Осако из моей фирмы...

— А, этот парень с лицом, похожим на мою подметку...

Сказав это, Такамори встал, потянулся и вышел в темный сад. Падающая звезда пересекла ночное небо, и Такамори отвернулся, будто это был плохой знак.

В доме зазвонил телефон, и Томоэ сняла трубку. Ее голос прозвучал странно:

— Гиндза?.. Хорошо. — Она положила трубку и позвала брата: — Такамори! Гастон ранен, он сейчас в полицейском участке Маруноути. Звонили оттуда.

***

Все японские полицейские участки, похоже, строили по одному проекту. Так же как и в участке, где брат с сестрой уже были, здесь вход располагался выше, чем у соседних зданий, отчего проникнуть внутрь было затруднительно. Каменные ступени придавали ему строгий и официальный вид. «Надо бы понизить вход и убрать ненужное крыльцо — тогда они станут ближе к народу» — такая мысль пришла в голову Такамори, когда они входили в полицейский участок Маруноути. Как любой человек, чья молодость пришлась на войну, Такамори никак не мог избавиться от некоторого страха при входе в полицейский участок. Однако внутри подобное чувство исчезало. Молодой полицейский в приемной вежливо объяснил им, куда идти.

— Если вы насчет иностранца, он спит сейчас в лазарете. Пройдите, пожалуйста, в нижнее помещение и подождите там в коридоре.

Узкий коридор освещался только одной слабой лампочкой. Здесь располагались комнаты дознания и помещения для филеров в штатском. Дверь в комнату дознания была чуть приоткрыта, и в щель были видны два детектива — они сидели скрестив ноги на татами и ели удон. Увидев брата и сестру, один — с фигурой дзюдоиста — быстро надел пиджак и вышел им навстречу.

— Хигаки-сан? Спасибо, что пришли.

— Это вы нам звонили?

— Нет, звонили из Токийского полицейского управления... Как он назвал себя?.. Гастон Бонапарт. Нам сообщили, что вы — его гаранты.

— Нам сказали, что он ранен.

— Ничего серьезного. Несколько синяков там, где его били. Он француз, и нас больше беспокоили возможные последствия инцидента. Но, к счастью, это, кажется, не связано с каким-либо преступлением.

Услышав это, Такамори и Томоэ вздохнули с облегчением. Дальше детектив рассказал, что произошло. Вскоре после полудня группа рабочих нашла Гастона без сознания на Гиндзе, из раны на лбу еще текла кровь. Придя в себя, Гастон рассказал прибывшим полицейским, что одна из стальных балок на стройке упала и ударила его по голове. В полицейском лазарете ему оказали медицинскую помощь, и он там сейчас отдыхает.

— Этот иностранец ни о чем не беспокоится. Он скушал все, что мы ему дали на ужин, а когда я заглянул в лазарет несколько минут тому назад, он спокойно спал, укрывшись одеялом.

Такамори не мог удержаться и хихикнул. Это Гастон в лучшем виде. Но прежде всего возникает вопрос: что он делал на стройплощадке? Когда и как он сбежал от Эндо?

— Значит, Гастон не был с Эндо? — спросила Томоэ.

Детектив, заметив ее озадаченный взгляд, объяснил:

— Вам не следует беспокоиться об Эндо. Иностранец сказал, что они расстались этим утром на Гиндзе.

— Но почему Эндо таскал его с собой?

— Объяснения самого Гастона были довольно туманными, но, во всяком случае, полицейское управление сообщило нам, что Эндо в настоящее время не состоит в розыске, и разрешило отпустить иностранца.

Такамори и Томоэ опять перевели дух.

— Пойдемте. Я проведу вас к нему.

Детектив застегнул пиджак и двинулся по тускло освещенному коридору. Такамори и Томоэ робко последовали за ним. Получив ключ от молодого полицейского, детектив открыл дверь и исчез во внутреннем помещении.

— Под «лазаретом» он имел в виду «тюремную камеру»? — боязливо спросила Томоэ своего брата — она плохо разбиралась в подобных вещах.

— Нет. Лазарет — место, куда они помещают пьяных на ночь. В камерах арестованные обязаны отдавать свои ремни, галстуки и все, чем могут причинить себе вред. А для тех, кто помещен в лазарет, нет такого правила.

— Похоже, ты прекрасно знаком с подобными заведениями.

— Еще бы.

— Надеюсь, сам здесь не сидел?

Через полуоткрытую дверь они увидели ряд камер, перед дверями которых стояли соломенные сандалии. По количеству пар обуви можно было определить, что в каждой камере содержалось три или четыре заключенных.

Из туалета в сопровождении охранника возвращалась хромая женщина. Входя в свою камеру, она обернулась и загадочно улыбнулась посетителям.

Детектив вернулся и провел их в лазарет. И вот впервые за все это время они увидели Гастона: он сидел сгорбившись на кровати в своем старом костюме, который был ему безумно мал. Все то же лошадиное лицо — только с большой повязкой на лбу. И все же рана не казалась очень глубокой.

— Гас.

Узнав Такамори, француз наклонился вперед, вытянул большую руку и твердо сжал кисть друга.

— Ну и переволновались мы за тебя, Гас.

— Не о чем волноваться.

— Как твоя голова?

— Все хорошо. Боль прошла.

***

По дороге домой в автобусе Такамори и Томоэ заботливо посадили Гастона между собой. Ночное небо освещала радуга ночных огней. Перед ними, держась за поручни, стояли две девушки, судя по виду — студентки. Похоже, они возвращались с концерта в зале Хибия: все еще под впечатлением от музыки, они с энтузиазмом обсуждали игру пианиста.

Гастон был смущен и напряженно сидел, положив обе руки на колени.

Такамори вспоминал вечер, когда Гастон покинул их дом в Кедо. Тогда миллиарды звезд мерцали в безоблачном, как сегодня, небе, и на их фоне четко вырисовывалась длинная фигура Гастона, уходящего в ночь: он снова и снова оборачивался, чтобы попрощаться.

Даже сейчас Такамори по-настоящему не понимал причины его ухода. Но в простецком лице Гастона читалась определенная глубокая цель, когда он печально смотрел на них и пытался что-то объяснить на своем ломаном японском языке.

— Я ухожу. — Он произнес это так просто и прекрасно, что Такамори едва не расчувствовался. Что он видел после того дня? Какие приключения выпали на его долю?

Такамори вновь допытывался, не больно ли другу и действительно ли на него упала стальная балка. Гастон кивал, но в глаза Такамори не смотрел.

— Что ты делал на стройплощадке? — Гастон явно не знал, как ответить на этот вопрос. — Ты был там вместе с профессиональным киллером по имени Эндо, не так ли, Гас?

— Да.

— Мы очень беспокоились о тебе. Тебе повезло, что ты смог избавиться от него.

— Да.

— Ты знал, что за человек был Эндо?

— Он не плохой человек, Такамори.

Такамори видел, что Гастон чего-то не договаривает: есть нечто, чего он не хочет им рассказывать.

— Гастон-сан, мы приехали в Сибуя, — объявила Томоэ. — Вы помните Сибуя?

— О, Сибуя! — Француз прижался забинтованным лбом к окну и напряженно вглядывался в ярко освещенные улицы, будто пытаясь что-то рассмотреть. Здесь ночное небо тоже полыхало неоновыми огнями.

— Сэнсэй! — еле слышно пробормотал Гастон.

— Сэнсэй? Ты имеешь в виду Тетэя-сан?

— Да. Собака-сан с ним?

— Собака-сан? О, ты имеешь в виду ту бездомную дворняжку?

— Я хочу увидеть собаку-сан.

И с глазами, полными мольбой, он посмотрел на Такамори.

Звезды, сверкайте

Такамори знал Сибуя так же хорошо, как и Синдзюку, — вплоть до каждой крысиной дыры. И у Гастона остались очень живые воспоминания об этом месте.

Сойдя с автобуса, все трое пошли вниз по улице, которую даже в этот поздний час заполнял народ. Гастон часто озирался, будто вспоминая что-то. Когда они подошли к одному кинотеатру, он остановился и замер, не говоря ни слова.

— В чем дело, Гас?

— Такамори-сан, я был здесь в ту ночь.

После того как они ушли из полицейского участка Маруноути, Гастон не произнес почти ни слова и даже, похоже, в компании Такамори и его сестры чувствовал себя неловко.

Но сейчас он наконец расслабился и начал рассказывать о событиях той ночи. Они впервые узнали, что произошло в «Отеле на холме», как ему помогли проститутки и накормили горячим о-дэн, как он провел ночь в комнате сэнсэя.

— Занятная история, — откликнулся Такамори. — Я уверен, что ты, Томоэ, не знала другого значения слова «мочиться».

Томоэ слишком хорошо знала, как загорались глаза ее брата, когда речь заходила о чем-то вульгарном, а потому промолчала, сделав вид, что не услышала.

— Томоэ, даже другое слово — «унти» — приобрело в последнее время еще одно значение, — с радостным видом сообщил Такамори сестре. — Гастон-сан, это и тебе полезно знать. Вообще-то оно значит «испражняться», но последнее время стало модным его другое значение...

— Прекрати, Такамори.

— Нет, нет. Послушай, Гас. Как говорил Конфуций, если будешь спрашивать дорогу завтра, к сегодняшнему вечеру можешь умереть. Томоэ просто не хочется знать правду. Так вот. Человека, у которого отсутствует музыкальный слух, называют «онти», а того, кто постоянно проваливается на экзаменах по вождению, называют «унти». Слово состоит их двух иероглифов: «ун» означает водить машину, а «ти» означает идиот. Слушайте дальше. Писатель Гоми Косукэ[5], известный как искусный фехтовальщик на мечах, постоянно проваливается на таких экзаменах, поэтому друзья прозвали его Гоми Унти, Ты понял смысл? «Гоми» означает грязь, а «унти» — я уже сказал. Так что это имеет отношение к санитарному департаменту токийских властей, не так ли?

Такамори продолжал в том же духе, несмотря на возмущение Томоэ, пока друзья не дошли до того места около станции Сибуя, где обычно располагался предсказатель Тетэй.

— Гас, давай преподнесем старику сюрприз. — И Такамори предложил Гастону спрятался за телеграфным столбом.

Тетэй сидел, положив обе руки на колени и задумчиво глядя на пламя свечи.

— О, это вы! — воскликнул он, когда узнал брата и сестру. Похоже, он был рад их видеть.

— Сэнсэй, сегодня мы пришли, чтобы узнать наше будущее.

— Боюсь, вы не сможете слишком доверять моим предсказаниям. Это связано с вашими сердечными делами? — Затем, прочитав что-то на их лицах, Тетэй догадался: — Вы нашли Гастона. Но у меня для него плохие новости. Сегодня собаколовы поймали его собаку. Боюсь, что я его подвел. — Тетэй говорил так, будто сам виноват в случившемся.

С той ночи, когда исчез Гастон, собака поселилась со стариком. Днем она лежала на улице перед барами, и официантки кормили ее рыбьими хвостами. Вечерами собака ковыляла за Тетэем к месту его работы.

— Старик, это твоя собака? — часто спрашивали его посетители баров, когда видели Наполеона. — Одна кожа да кости.

— Нет, это не моя собака, — обычно отвечал Тетэй. — Один иностранец попросил некоторое время присматривать за ней.

— Собака иностранца? Ну и дворняжка. Похоже, она доживает последние дни.

В этот вечер, когда Тетэй был в своей комнате и одевал хакама и хаори, чтобы идти на работу, псину поймал собаколов. Через разбитое окно старик услышал, как официантки подняли шум, а выглянув на улицу, увидел, как охотник тащил Наполеона за веревку, обмотанную вокруг шеи. Пес сопротивлялся и пытался вырваться, но бесполезно. Его бросили в клетку к другим. Лай стоял страшный.

— Позор! Выпустите ее! В вас нет ничего человеческого! — Официантки осыпали собаколова проклятьями и оскорблениями, но он, не обращая на них никакого внимания, повесил на клетку замок. Тетэй бросился вниз и дрожащим голосом пытался поговорить с человеком.

— Старик, это противозаконно — позволять таким дворняжкам бегать без присмотра. Посмотри, на ней даже нет ошейника. — Такими словами собаколов быстро отмахнулся от всех протестов старика.

Такамори и Томоэ расстроились. Приятного сюрприза не получилось. Гастон, который все слышал, выступил из-за своего укрытия. Казалось, что он вот-вот заплачет, — всем было жалко на него смотреть.

— Наполеон-сан, собака-сан, — скорбно причитал Гастон. — Бедный Наполеон.

— Еще рано терять надежду, Гас. Обычно они держат собак, по крайней мере, три дня. Может, мы успеем спасти ее.

— Где? Где?

Когда Тетэй рассказал ему, где, вероятнее всего, держат пойманных собак, Гастон заявил, что немедленно туда отправляется, и, как ребенок, обвел всех умоляющим взором. В конце концов его убедили, что лучше подождать до следующего дня, но лицо его совершенно помертвело. Такамори даже представить себе не мог, что эта собака так много для него значила,

— Мы пойдем с вами, — сказала Томоэ. Даже ей, казалось, страстно хотелось его утешить.

Было уже около одиннадцати часов, когда Такамори и Томоэ привели Гастона к себе. Сидзу и Матян встретили его с такой радостью, что можно было решить, будто домой на летние каникулы приехал их сын. Они приготовили для него ванну и угостили легким ужином. На втором этаже расстелили свежие простыни и мягкое стеганое одеяло. Уже давно он не спал в такой теплой постели, ибо с той ночи, когда он покинул их дом, ему приходилось спать не раздеваясь, на полу, покрытом соломенными циновками.

Наблюдая, как он силится улыбнуться, Сидзу и Матян, Такамори и Томоэ понимали: Гастон хочет скрыть от них печаль.

В эту ночь Такамори постелил себе рядом с Гастоном и, случайно проснувшись среди ночи, увидел друга — тот в ночной одежде стоял у окна и глядел в небо.

— Гас?

— Да.

Такамори тоже встал и закурил сигарету. Вокруг была полная тишина. Такамори знал, что Гастон думал о Наполеоне, поэтому старался аккуратно избегать этой темы.

— Звезды очень красивые, не правда ли, Гас?

— Да.

— Тебе нравится смотреть на них?

— Да.

Облака звезд ярко светили в черном ночном небе. Такамори никогда раньше не встречал кого-то проще и чище Гастона. Так же, как звезды смело стремились осветить ночное небо своими крохотными лампочками, — так же и этот иностранец отдавал всего себя, даруя силу другим чистотой своего сердца. Глядя на Гастона, чей взгляд не отрывался от ярких звезд Млечного Пути, Такамори неожиданно вспомнил рассказ о резчике бамбука.

Говорят, принцесса Кагуя прилетела на Землю с Луны. А не прилетел ли Гастон со звезд, куда он и вернется в один прекрасный день? Такамори все казалось возможным — такое у него сейчас было настроение.

— Пошли спать. Я обещаю, завтра мы найдем Наполеона.

***

На следующий день Такамори должен был явиться на работу в банк в обычное время, но Томоэ разрешили задержаться.

Настроение у Гастона чуточку улучшилось, как будто он предвкушал радость возвращения Наполеона. С раннего утра на его лошадином лице постоянно играла улыбка.

Томоэ и Гастон приехали на автобусе в ту часть города, куда, по предположению Тетэя, увезли Наполеона. День был очень жаркий — почти как в середине лета. Сойдя с автобуса, они оказались перед грязным черным каналом — по обеим сторонам его стояли домики, похожие на спичечные коробки; их крыши, казалось, вот-вот должны были провалиться.

Они подошли к полицейской будке, чтобы спросить, где находится загон для собак. Полицейский вышел им навстречу из внутренней комнаты, вытирая голову полотенцем. На его лбу, покрытом испариной, отпечаталась красная линия от тесной фуражки.

— Видите вон там трубу? Так загон для собак прямо под ней.

Томоэ не могла себе представить, зачем для собачьего загона нужна такая высокая труба, однако они с Гастоном пересекли мутный канал и направились, куда сказали. Похоже, в этом районе было много заводов, однако улицы оставались безлюдными. Мимо прошел только мороженщик. Они свернули за угол, и воздух вдруг наполнился странным зловонием — таким сильным, что девушка невольно приложила к лицу носовой платок, пахнущий духами.

— Это собаки так пахнут?

Но то было больше похоже на неприятный запах какого-то химического вещества, приманки для рыб, которую Такамори брал с собой на рыбалку.

В этот момент их обогнал небольшой грузовик. В кузове стояла большая клетка с четырьмя или пятью лающими собаками.

— О, собака-сан! — Гастон забыл о Томоэ и побежал за грузовиком, неуклюже перебирая длинными ногами. Облако желтой пыли от грузовика окутало его, и на глазах Томоэ он исчез за углом длинной стены, окружавшей загон.

«Нелепо гоняться так за грузовиками, — подумала Томоэ. Она не испытывала особой любви к животным. — Неужели он так любит собак?»

Стена, окружающая загон, оказалась длиннее, чем она думала. Из-за стены в небо уходила труба. Девушка подошла к воротам и увидела Гастона: француз горячо спорил о чем-то с молодым человеком, одетым в белый халат лаборанта.

— Это бесполезно, — сказал Гастон Томоэ, когда увидел ее. — Наполеон-сан не имеет удостоверения.

— Удостоверения?

— Сертификата, который выдается районным муниципалитетом, — объяснил молодой человек. — У вас должен быть сертификат, свидетельствующий, что вы являетесь владельцем собаки.

— И нет никакого способа обойти эту формальность? — В голосе Томоэ прозвучали умоляющие нотки.

— Вы ставите меня в трудное положение. — Молодой человек выглядел крайне озадаченным. — Вы помните регистрационный номер собаки?

— Регистрационный номер? — Как могла бездомная дворняга вроде Наполеона иметь регистрационный номер? Да и вообще быть зарегистрированной в муниципалитете? Томоэ не знала, что и ответить.

— У нее нет сертификата, но, поскольку этот иностранец взял на себя заботу о ней...

— Я очень сожалею. Но если у нее нет сертификата, я ничего не могу сделать.

— Может, вы все-таки найдете какой-нибудь способ?

Человек в лабораторном халате, видимо, сжалился, глядя на удрученного Гастона: лицо француза походило на увядший цветок в жаркий летний день. И лаборант в конце концов пошел им навстречу.

— Только в порядке исключения... Пройдите внутрь, но я должен предупредить вас: собака, которую вы ищете, уже может быть ликвидирована. С бездомными собаками обращаются не так, как с теми, у которых есть владельцы. Мы обычно убиваем их в тот же день, когда они поступают.

Пройдя в ворота, они увидели небольшое служебное помещение, в котором за столами сидело несколько молодых людей — тоже в белых халатах. А во дворе у водопроводного крана сидели голые по пояс собаколовы и обмывали руки и ноги. Парни с подозрением наблюдали за Томоэ и Гастоном. Зловоние, которое друзья ощутили на подходах, теперь заполняло весь двор.

— Чем это пахнет? — спросила Томоэ.

— Мы привыкли к этому запаху. Так пахнут химикаты, которыми пользуются на кожевенных фабриках по соседству с нами. Здесь две или три такие — там сдирают и дубят кожу собак, которых мы убиваем. — И человек показал на высокую трубу.

Но вот они приблизились к тому месту, откуда раздавался душераздирающий хор лающих собак. Жалобный лай, сердитый, умоляющий — если бы собаки могли говорить, их слова выражали бы все оттенки горя и негодования. В клетках сидели белые собаки, черные, пятнистые, большие, некоторые спали. Гастона и Томоэ ошеломили их мольбы о помощи. Прыгая на проволочные стенки клеток, неистово виляя хвостами, они все будто говорили: «Это я! Это я! Помогите мне!»

Собаки инстинктивно чувствуют тех, кто их любит. Стоило Гастону подойти к какой-то клетке, и собаки внутри рвались поближе к нему. На собачьих лицах была написана радость. Они били хвостами так энергично, что, казалось, те могут оторваться.

— Он, должно быть действительно любит собак, — с восхищением сказал молодой человек Томоэ.

Гастон просовывал пальцы сквозь проволочную сетку, говорил каждой собаке что-то нежное, гладил их по головам. Но дойдя до угла, он вдруг резко остановился. Впереди на соломенных подстилках неподвижно лежали две собаки. Они были мертвы. И одной из них был Наполеон.

Солнце проникало сквозь щели в стенах, и некоторые лучи падали почти прямо на головы двух собак, что лежали там без движения. Вероятно, они умерли несколько часов назад. Тощее тело Наполеона лежало на боку с подвернутыми лапами, на морде виднелись потеки пенистой слюны...

Гастон присел на корточки, закрыл лицо руками и не двигался. Томоэ стояла за ним, глядя на его плечи, совершенно беспомощная. Она ничем не могла помочь.

— Мы слишком опоздали, — вздохнул молодой человек. — Если б вы пришли парой часов раньше, мы, может быть, успели бы.

— Но он, кажется, не очень страдал. — Томоэ не ожидала, что ее слова утешат Гастона, но она должна была их сказать — хотя бы ради самой себя.

— Это потому, что мы делаем им уколы. Все не так, как в старые времена, — робко объяснил молодой человек. — Поэтому пес и не страдает...

Собаки в клетках, похоже, чувствовали, что происходит что-то нехорошее, и уже не лаяли так громко, как раньше, — они наблюдали за тремя людьми затуманенными глазами.

Гастон еще долго просидел на корточках. С тела Наполеона муха перелетела на ухо Гастона, но он не стал сгонять ее.

— Нам лучше уйти, — наконец сказала Томоэ и положила руку на плечо Гастона. Он встал, опустив голову.

Француз выглядел совершенно опустошенным.

Послеполуденное солнце все ниже опускалось над горизонтом, когда они покинули это печальное место. На сей раз путь до широкой улицы им обоим показался особенно длинным. Они снова встретили мороженщика — он, видимо, возвращался домой.

— Гастон-сан, мы найдем вам другую собаку вместо Наполеона, — мягко проговорила Томоэ. Но Гастон лишь слабо покачал головой.

— Вы не должны принимать это близко к сердцу. Давайте сегодня пригласим Такамори и устроим вечеринку.

— Томоэ-сан, я... — Гастон остановился, опершись одной рукой на стену, и продолжал тихим голосом: — Сегодня вечером я уезжаю из Токио.

— Уезжаете из Токио? Куда?

— На север. — Его длинное лицо выглядело так, что казалось — он вот-вот потеряет самообладание. Нос и рот сморщились, будто он старался сдержать слезы, готовые хлынуть из его глаз.

— Север? Я не понимаю.

— Там находится Эндо.

— Эндо? — с изумлением воскликнула Томоэ. — Вы не имеете в виду того Эндо?

Гастон промолчал.

— Но это не тот Эндо, Гастон-сан? Этого не может быть!

— Я уезжаю, — тихо, но твердо повторил Гастон. — Сегодня вечером.

***

Уже темнело, когда они шли по окаймленной деревьями аллее, что соединяла станции Итигая и Ёцуя. Из-за вечерней дымки темно-зеленые листья деревьев казались еще темнее. Вокруг никого не было, только двое мальчишек перебрасывались бейсбольным мячом в углу парка.

Томоэ никак не могла отойти от неожиданного решения Гастона уехать из Токио — особенно на север. С видом старшей сестры, которая пытается образумить младшего братца, она старалась отговорить француза от этой затеи. Она даже решила в тот день не ходить на работу, хотя обещала быть на месте к обеду. Больше трех часов она убеждала Гастона в правильности своей точки зрения. Пока они спорили, поезд подошел к станции Ёцуя и они вышли на платформу, намереваясь отсюда доехать на метро до Гиндзы. Но поскольку Гастон никак не хотел уступать, они пошли вдоль рва в сторону Итигая.

— Получается, что бы я ни говорила, мне не удастся заставить вас изменить решение?

— Нет, я поеду, Томоэ-сан.

Томоэ не могла этого знать, но когда Гастон увидел мертвое тело Наполеона на циновке, перед его глазами мелькнуло лицо Эндо. Он сам не мог понять, почему лицо киллера наложилось на мертвую собаку. Потому ли, что тело собаки как-то связалось в его воображении с тем человеком, кого собирался убить Эндо? Или эта связь возникла потому, что остекленевшие глаза Наполеона напомнили ему жалкого молодого человека, который корчился в приступе кашля на мокрой от дождя улице Санъя?

Жалобный лай в загоне мог навести его на мысль, что Эндо обречен пройти тот же путь, что и эти собаки, — к конечной живодерне. Пройдет немного времени, и Эндо, как и Наполеон, станет недвижным трупом, выставленным напоказ перед другими людьми. Гастон пытался выразить Томоэ все это, но его японского явно не хватало.

— Значит, вы твердо решили ехать?

— Да. Эндо-сан — мой друг, как Наполеон.

— Знаете ли вы этого человека, Гастон-сан?

— Да.

— Это невозможно. Вы не представляете, что он может с вами сделать? Разве вам не страшно?

— Да, мне страшно.

Томоэ в отчаянии всплеснула руками и посмотрела еще раз в большое лицо француза. Он еще тупее, чем она думала. Если б он не был полным идиотом, мог бы понять логику ее аргументов. Даже трехлетний ребенок понял бы это.

— Эй, бросьте нам, пожалуйста, мяч, — крикнул один из мальчишек. Гастон заметил мяч у своих ног, поднял его и со счастливой улыбкой на лице швырнул его игрокам.

— Дети получают удовольствие.

— Мы говорим не о детях. Я спросила, боитесь ли вы?

— Боюсь? Да, я боюсь, — ответил Гастон.

— А если боитесь, то почему едете, Гастон-сан? — И тут у Томоэ невольно вырвалось то, что она думала о нем с самого начала. — Ну не дурак ли вы?

Дурак. С того момента, когда она впервые увидела его в пропахшем трюме «Вьетнама», Томоэ неоднократно задавала себе этот вопрос. Его лицо, его неуклюжесть, его одежда — все могло вызывать у Томоэ только жалость и презрение. Она признавала, что ее брат прав, когда говорил, что у него доброе сердце, которое трудно отыскать в наши дни. Его можно было бы назвать святым, а если это и преувеличение, то — без сомнения — чрезвычайно добрым человеком.

Но в сегодняшнем прагматическом мире, когда каждый стремится обмануть другого, быть святым или просто добрым человеком равносильно тому, что быть дураком. По крайней мере, для молодой девушки, подобной Томоэ, Гастон не обладал какой-либо привлекательностью. Он был всего лишь большим бесполезным деревом. Да, большим бесполезным деревом. Это дерево стояло сейчас перед ней и рассеянно смотрело на детей, играющих в мяч. Вдалеке по небу плыли два или три облака, края которых заходящее солнце лучами окрасило в розовый. Прямо внизу, под тем местом, где они стояли, поезда, набитые возвращающимися с работы людьми, медленно набирали скорость после остановки на станции Ёцуя.

«У этого человека совершенно отсутствует здравый смысл, — думала Томоэ. — Сознает ли он, насколько непредсказуем Эндо? Полиция, возможно, не имеет в данный момент против него ничего конкретного, но они постоянно держат его в поле зрения как опасную личность. Понимает ли Гастон, в каком положении может оказаться, если будет и дальше разыскивать этого киллера, не думая о последствиях? Если да, его должно хоть как-то это заботить. Почему же тогда он стоит здесь с глупой ухмылкой на лошадином лице и смотрит, как дети играют в мяч?»

— Послушайте, Гастон-сан...

— Да.

Томоэ пришлось еще раз повторить вопрос, который она уже несколько раз задавала. Так мать говорила бы с недоразвитым ребенком.

— Вы действительно собираетесь пройти через все это?

— Да.

— Прежде всего — вы знаете, где можно найти Эндо?

Гастон кивнул. Он достал из кармана листок бумаги и показал пальцем адрес, написанный карандашом: Кобаяси-сан, гор. Ямагата, префектура Ямагата.

— Где вы это достали?

Гастон смотрел в землю, не зная, что ответить. Листок был в кармане плаща Эндо вместе с револьвером, из которого он вынул патроны. Тот самый листок, который водитель Умэдзаки передал Эндо по дороге из Санъя на Гиндзу.

— Значит, Эндо остановился у этого Кобаяси в Ямагате?

Гастон пожал плечами — не мог же он рассказать Томоэ, что произошло на стройплощадке.

— Я собираюсь рассказать об этом полиции.

— Non, non. Вы не должны. — Гастон выхватил бумажку из рук Томоэ. — Эндо не сделает ничего плохого.

Томоэ не могла на это возразить. Во всяком случае, даже полиция в Маруноути заявила, что у них сейчас нет причин для задержания Эндо.

— Томоэ-сан, где я могу сесть на поезд в Ямагата?

— На станции Уэно, — ответила Томоэ, но тут же добавила: — Гастон-сан, но с этим нельзя шутить... Я сейчас позвоню Такамори и попрошу его образумить вас.

***

Не спуская глаз с Гастона, стоявшего у телефонной будки, Томоэ набрала номер банка и мягко сказала телефонистке:

— Это говорит сестра Такамори Хигаки... — Продолжить она не успела — телефонистка сразу ответила:

— Одну минуту, соединяю.

Но вскоре вновь раздался ее голос: она сообщила, что, к сожалению, Хигаки-сан десять минут назад ушел из банка. Не зная, что делать дальше, Томоэ позвонила домой, но там, брата, конечно, еще не было.

— Что мне делать? Он уже ушел с работы.

— Жаль, что я не увижу Такамори до отъезда, — удрученно произнес Гастон.

— Тогда почему бы вам не вернуться со мной сейчас домой хотя бы на один вечер? — Томоэ пыталась во чтобы то ни стало добиться его согласия. — Сможете обстоятельно поговорить с ним и, если не раздумаете ехать в Ямагата, хотя бы хорошенько выспитесь.

— Нет, это нехорошо.

— Почему нехорошо?

— Потому, что я должен быть там как можно скорее.

Гастон опасался, что, если он задержится хоть на день, Эндо сумеет добраться до Кобаяси раньше. Это мог предположить даже такой бестолковый человек, как Гастон.

Уже наступил вечер. Дети, игравшие в парке, привязали бейсбольную форму к велосипедам и уехали. Розовые облака превратились в серо-голубые.

— Давайте, по крайней мере, чего-нибудь поедим.

Томоэ поняла, что его решение она уже никак не изменит. «Если он намерен и дальше так упрямиться, — думала она, — пусть поступает как хочет. С меня довольно. Я не могу тратить все время на этого упрямого дурака. Дурак — вот кто он. Абсолютный идиот. Могу поспорить, он даже не знает, что дважды два — четыре».

***

Они молча сидели друг против друга в ресторане в Ёцуя. Томоэ слишком устала, чтобы разговаривать, и механически орудовала ножом и вилкой. Гастон в своей обычной манере закидывал еду в гиппопотамий рот.

— Послушайте, Гастон-сан...

— Да. — Но рот Гастона был так набит лапшей, что его «да» прозвучало, как мычание коровы.

— Я давно собиралась вас спросить... Зачем вы приехали в Японию?

Он все еще двигал челюстями вверх и вниз так, что его односложный ответ не поддавался расшифровке.

— Я знаю, неприлично, с моей стороны, спрашивать...

— Нет, это не неприлично.

— Тогда, может быть, вы мне скажете? Я задавала себе этот вопрос со дня вашего приезда, Гастон-сан.

Какая же все-таки причина заставила его приехать в Японию? С самого начала это оставалось глубокой тайной как для сестры, так и для брата. Бизнес? Торговля? Исключено. Он больше походил на бродягу, чем на кого-то еще, — ни внешности, ни ума, необходимых для ведения деловых переговоров.

Может, он приехал туристом, ибо туризм в Японии стал быстро развиваться. Но Гастон не проявлял ни малейшего интереса к Никко, Киото или Наре, никогда не говорил о Фудзияме, гейшах или других исключительно японских достопримечательностях, не сходивших с языков иностранцев.

Может, он приехал, чтобы потом написать репортаж о Японии? Но в его сонном лице было невозможно найти и следа той глубокой проницательности, что должна сверкать в глазах журналиста.

— Зачем, Гастон-сан? — Томоэ смело настаивала на ответе. — Зачем вы приехали в Японию?

Гастон пробормотал что-то бессвязное. Его глаза моргали, как у коровы, а челюсти продолжали двигаться. Но он так и не произнес ни одного членораздельного слова в ответ.

Он что-то скрывает, решила Томоэ, и ее внезапно охватили подозрения. Почему он всегда пытается избежать разговора на эту тему? Она перестала есть и некоторое время внимательно смотрела на него. То, что она испытывает, нельзя назвать простым любопытством или подозрением. Что представляет собой этот мужчина? Переживал ли он когда-нибудь обычные мужские чувства — например, влечение к женщине? Обуревала ли его в прошлом глубокая страсть?

— Гастон-сан, у вас когда-нибудь была девушка?

— Девушка?

— Да, девушка, которую бы вы любили?

Гастон поднял лицо от тарелки и воскликнул:

— Я люблю вас, Томоэ-сан.

Томоэ криво улыбнулась и закрыла глаза. Она сразу поняла, что Гастон не знает точного значения японского слова «любить». Тем не менее она не могла удержаться, чтобы не покраснеть.

— Это не то, что я имела в виду, Гастон-сан.

— Но я действительно люблю вас.

— Спасибо Гастон-сан. Но вы и я — не те, кого мы называем «любовниками». — Она еще больше посерьезнела. — Мы не «любовники», — повторила она. Затем, поняв, что сказала это слишком громко, Томоэ еще больше смутилась.

Но именно в этот момент Гастон, о котором она никогда не думала как о человеке противоположного пола, впервые предстал перед ней как мужчина.

Оставалось непонятным, понял ли Гастон замешательство Томоэ, когда, улыбаясь, смотрел на нее. Ее нос немного вздернулся вверх, и она отвернулась. Что за оскорбление! Этот человек и я — любовники!

В конце ужина Гастон встал и взял счет.

— Я оплачу его, — поспешно сказала Томоэ.

— Нет, Томоэ-сан. Я заплачу за ужин.

Томоэ знала, как мало денег было у Гастона, когда он проходил таможню в Иокогаме, поэтому, естественно, когда она пригласила его на ужин, у нее и в мыслях не было позволить ему платить за еду.

— Вы путешественник, Гастон. Вы должны бережно относиться к своим деньгам, — дружески посоветовала она.

— Мне не нужны деньги, — улыбнулся Гастон. Помолчал некоторое время, а затем решительно сказал: — Я хочу угостить вас ужином.

Из предыдущих разговоров Томоэ знала, каким упрямым он может быть, если уже принял решение, и потому с ним больше не спорила.

Когда они вышли из ресторана, желтые уличные фонари уже зажглись. Все еще горели огни в окнах Софийского университета, который возвышался над ними, как огромный корабль. Колокола церкви Св. Игнатия пробили восемь. Окрестности начала окутывать темнота ночи.

— До свидания, — сказал Гастон, остановившись у ресторана и протянув руку Томоэ. — До свидания, Томоэ-сан.

— До свидания? Куда вы отправляетесь? Вы, должно быть, шутите.

— Нет, я уезжаю.

— Гастон-сан!

Но Гастон лишь печально покачал головой.

— Откажитесь от своих планов, Гастон-сан.

Прохожие поворачивались и с удивлением смотрели на них, однако Томоэ было уже безразлично, что о ней подумают. Она полностью забыла о себе, когда цеплялась за одежду Гастона, пытаясь его удержать, и твердила:

— Не уезжайте, Гастон-сан. Вы не знаете. Вы ничего не знаете.

— Я знаю, — мягко ответил он.

— Что вы знаете?

— Я знаю, Томоэ-сан, что жизнь — очень трудная вещь. Я слабый человек. Поэтому я должен был всю свою жизнь проявлять осторожность. А это очень трудно.

Несколько слезинок скатились из его сонных глаз. Гастон плакал так, как наверняка плачут лошади.

— До свидания, Томоэ-сан. Я, действительно, люблю вас.

И он повернулся и двинулся прочь. Светофор на перекрестке переключился на зеленый, и он перешел улицу. Скоро его большое тело исчезло в толпе.

«Томоэ, ты не можешь распознать настоящего мужчину». Эти слова Такамори неожиданно всплыли у нее в памяти и зазвенели в ее голове сильнее колоколов церкви Св. Игнатия.

***

Оживленная станция Уэно. Длинная очередь людей за билетами. Меланхолический голос объявлял через громкоговоритель время отправления:

— Поезд до Такасаки отправляется в 8.26 с платформы 14. Поезд до Такасаки — с платформы 14.

Стоя в телефонной будке, Томоэ отчаянно пыталась понять, где сейчас ее брат. Ну где же он может болтаться?

Домой еще не вернулся. Она обзвонила всех его друзей и знакомых, но безрезультатно.

— Это бесполезно. Я не смогу найти его, — открыв дверь телефонной будки, проворчала она, совершенно расстроенная.

— Жаль, что я не смогу повидаться с Такамори-сан, — сказал Гастон. Он тоже выглядел разочарованным.

— Вы по-прежнему хотите ехать? — Хотя Томоэ знала, что спрашивать уже бесполезно, она не могла удержаться.

За воротами станции поезд готовился к отправлению в район Тохоку. Пассажиры уже выстраивались в очередь у ворот, а другие спешно выходили из зала ожидания со своими чемоданами и сумками в руках.

— Вы действительно должны ехать, Гастон?

Гастон улыбнулся и жестом утешения положил большую руку на ее плечо. Через одежду она почувствовала тепло его ладони.

— Пожалуйста, не уезжайте.

— Все в порядке. Беспокоиться не о чем. — Гастон улыбался, как будто вовсе не он стал причиной ее беспокойства.

— Я просто не понимаю.

— Что вы не понимаете?

— Я не понимаю вас. — В ее голосе прозвучали нотки раздражения. Гастон, который до сих пор был всего-навсего объектом ее насмешек и жалости, кажется, вдруг превратился в человека необычной силы воли. Новое для нее ощущение, ибо в душе она всегда презирала мужчин.

— Я дурак... слабовольный человек. — При этом он показывал на свою голову, подшучивая над собой, чтобы Томоэ рассмеялась. Но поскольку именно так она о нем и думала до настоящего момента, его слова пронзили ее своей бессознательной иронией. Девушка покраснела и опустила глаза.

Раздался меланхолический свисток паровоза.

— Начинается посадка на поезд, отправляющийся в 8.35 с платформы 12 в Аомори через Фукусима, Енэдзава, Ямагата и Акита.

— Это ваш поезд, Гастон-сан, — едва слышно произнесла Томоэ.

— До свидания. — Он еще раз схватил ее руку в теплом рукопожатии. — До свидания, Томоэ-сан. Я действительно люблю вас.

Он повернулся и влился в толпу пассажиров, направляющихся на посадку. Томоэ стояла, не в состоянии оторвать глаз от его фигуры. Костюм для него слишком мал, походка неуклюжая — он постоянно сталкивался с японцами, тащившими свои чемоданы.

«Ты не сможешь распознать настоящего мужчину, когда встретишь его...» Вновь слова брата пронеслись у нее в голове. Одиночество, сожаление и что-то еще до боли стиснули ее сердце.

— Подождите! — Она побежала за ним сквозь толпу. — Постойте, Гастон-сан, подождите!

Томоэ налетала на людей с чемоданами, но не обращала внимания, когда они оборачивались и провожали ее странным взглядом.

— Гастон-сан!

Догнав его, наконец, и увидев изумление на его лице, она не знала, что сказать, однако, придя в себя, запинаясь, вымолвила:

— Мы будем вас ждать, когда вернетесь. Я забыла сказать вам это.

— Большое спасибо, — низко склонил голову Гастон и пошел дальше. Томоэ остановилась у ворот и наблюдала за платформой. Она могла бы пройти с ним и дальше, подождать отхода поезда около окна, но ей этого не хотелось.

Поезд собирался тронуться, вокруг все махали руками.

Особая меланхолия, царящая на платформе в момент расставания, была ей неприятна, и она предпочла стоять здесь и незаметно для него смотреть, как уходит поезд.

«Он не дурак. Он не дурак. Или, если он все же дурак, то — достойный уважения».

Впервые в своей жизни Томоэ осознала, что есть дураки и дураки. Человек, который любит других с простотой открытого сердца, верит в других независимо от того, кто они, даже если его обманут или даже предадут, — такой человек в нынешнем мире будет списан как дурак. И он им является. Но это не обычный дурак. Это дурак, достойный уважения. Он уважаемый дурак, который никогда не позволит, чтобы то добро, которое он несет с собой людям, исчезло навсегда. Подобная мысль пришла ей в голову впервые.

Гастона уже нельзя было увидеть с того места, где она стояла. Прозвучал удар колокола, оповещающий об отходе поезда.

— Уважаемый дурак! — Томоэ прижала руки к своему рту и произнесла эти слова для себя самой. — Уважаемый дурак, возвращайся скорее.

Наконец раздался свисток паровоза, и поезд медленно тронулся в путь, унося уважаемого дурака на север.

На север

Некоторое время после того, как поезд на север отошел от платформы станции Уэно, пассажиры вагона третьего класса были заняты содержимым взятых с собой коробочек с едой и разговорами друг с другом. Но когда станции Акабанэ, Омия и Кояма остались позади, казалось, что им уже не о чем больше говорить, и один за другим они начали засыпать.

Гастон сидел около окна, глядя на быстро пробегающие мимо огни города Кояма. Он видел окна маленьких, как спичечные коробки, лавок вдоль железнодорожных путей, а в некоторых — фигурки людей, сидящих за обеденным столом.

Его мысли перенеслись в дом Хигаки в Кедо. Прошло уже два часа, как поезд покинул станцию Уэно, так что Томоэ определенно уже вернулась и рассказывает в гостиной Такамори и другим домашним, что произошло.

Повседневная жизнь людей... радость родителей и детей, собравшихся вместе в узком кругу. Счастье не быть одиноким. Но Гастон уже примирился с тем, что он предоставлен лишь самому себе. Он проделал длинный путь в Японию и сейчас сидит в качающемся поезде, который несется на север сквозь темноту ночи.

Ямагата. Его ожидает там лишь одиночество, ибо он едет один в незнакомый город, где раньше никогда не бывал. Что его там ждет? Он мог только предполагать.

В грязных окнах вагона третьего класса отражалось его лицо. Уставшее, грустное, лицо одинокого человека.

Время от времени один из пассажиров пробирался по центральному проходу вагона к туалету, открывал скрипучую дверь и исчезал внутри. Другой, проснувшись от этого звука, спрашивал у соседа, где они находятся, и снова закрывал глаза.

Проходы между сиденьями были настолько узкими, что Гастон никак не мог вытянуть ноги, и они уже начали затекать. Пассажир средних лет, сидевший напротив, то и дело с любопытством посматривал на него из-за своей газеты, но и он в конце концов сложил газету и закрыл глаза. Маленькая сутулая пожилая женщина, сидевшая рядом, открыла коробочку с едой и начала, как мышка, откусывать от больших рисовых шариков. Затем повернулась к Гастону и, слегка улыбаясь, спросила:

— Вы американец?

— Нет... — Гастон растеряно покачал головой.

— Вы не хотите попробовать рисовые шарики?

— Нет, спасибо. Я уже покушал.

— Куда направляетесь?

Сама она ехала в Акита к сыну с женой и их тремя детьми.

Слушая ее, Гастон вновь задумался, зачем же он едет следом за Эндо. Как сказала Томоэ, у него нет ни малейшего представления о том, как его примут. Он и сам хорошо сознавал, насколько это опрометчивый и необдуманный поступок.

Тем не менее, увидев сегодня в собачьем загоне уже начавшее разлагаться под жестокими лучами послеполуденного солнца тело Наполеона, Гастон почувствовал запах смерти. И этот запах смерти исходил не только от маленького животного — он витал в воздухе, окружая всех людей в сегодняшнем мире.

***

После каждого поворота каретки белые кончики пальцев Томоэ двигались по клавишам пишущей машинки со скоростью автомата, издавая приятный для слуха стрекот. Ее сдержанное лицо светилось каким-то особым очарованием, что свойственно сегодняшним молодым девушкам.

— Хигаки-сан, будьте добры, займитесь этим. — И ей передали новый документ из офиса главы фирмы.

— Хорошо. Положите его здесь. — Она улыбнулась, принимая работу к исполнению, но ее пальцы продолжали отстукивать прежний ритм. Лежащая перед нею стопка документов постепенно исчезала.

Каждые полчаса она делала пятиминутный перерыв. Достав из ящика стола лекарство для глаз, она закапывала по нескольку капель в каждый, а затем просто давала им отдохнуть. Это помогало снять с них усталость после длительной концентрации внимания на маленьких иероглифах. Тем же способом она пыталась предотвратить близорукость — этого страшного врага молодых девушек, которые заботятся о своей внешности. Более того, если она будет работать с усталыми глазами, то сделает много ошибок. Поэтому пятиминутный перерыв был чем угодно, но не пустой тратой времени.

Сегодня, когда она массировала кончики пальцев, глядя из окна в небо, ее мысли не покидала одна идея. Время приближалось к полудню, а если точнее, было 11 часов 30 минут. Если обычному поезду до Ямагаты требуется примерно девять часов, Гастон должен был бы прибыть туда этим утром еще затемно.

Томоэ никогда не бывала в Ямагате, но могла представить себе, как бы выглядел приезд Гастона ранним утром, еще затемно. Свет еще горит в зале ожидания, там прохладно в этот ранний час. Несколько местных мужчин и женщин сидят на скамейках со своим багажом, ожидая в полусне прибытия поезда. Рабочий станции подметает пол...

Наконец, поезд из Токио медленно подходит к перрону. Вслед за пассажирами-японцами Гастон с озабоченным лицом входит в здание вокзала. Его большое тело и странный внешний вид привлекают внимание обитателей зала ожидания.

Привокзальная площадь еще спит, хотя молочно-белая дымка рассвета начинает поднимать занавес ночи. Автобусы еще не ходят, и все магазины закрыты. Пустынная площадь освещена случайными уличными фонарями. Гастон облокачивается о стену вокзала и смотрит на утренние звезды.

«Уважаемый дурак!» — воскликнула Томоэ вчера вечером, когда поезд скрылся в темноте ночи. Сейчас она повторила про себя эти слова вновь. И задумалась, не ошибалась ли в своей критической оценке мужчин. Чувства Томоэ к Гастону, конечно, не имели ничего общего с чувством девушки к молодому человеку, который ей нравится. Но то, что этот недалекий человек, которого она в глубине души презирала и над которым насмехалась, должен оказаться для нее загадочным и непонятным, стало глубоким шоком для такой уверенной в себе девушки, как Томоэ. И дело не только в том, что он предстал перед нею таким таинственным, но и в том, что она проиграла ему, хоть он и был дураком. Чувство поражения было для Томоэ особенно неприятным — она гордилась собой как девушкой умудренной опытом и современной.

Несмотря на всю независимость характера, она вдруг поняла: необходимо поговорить с братом. В конце концов, она всего-навсего — юная барышня. Поскольку у нее нет того, кого она могла бы, не кривя душой, назвать «своим парнем», Такамори — единственный, с кем можно обсудить проблему мужчин. Она набрала номер его телефона. Его голос на другом конце провода звучал необычно по-деловому. Томоэ осознала, что, хотя дома он вел себя довольно фривольно, в деловой обстановке банка его поведение менялось.

— О, это ты? — Когда он понял, что это всего лишь его сестра, манера его разговора резко изменилась. — Почему ты мне звонишь в это время? У меня будут неприятности с боссом. У нас не поощряется разговаривать по личным делам в рабочие часы.

Томоэ предположила, что его непосредственный начальник, которого он постоянно боится, — где-то поблизости.

— Я прошу прощения. — Ей стало неловко. — Я просто хотела спросить, не можем ли мы где-нибудь встретиться по дороге домой.

— Дай подумать... — Голос Такамори звучал неуверенно — он не очень понимал, чего она от него хочет. А он был уверен, что она чего-то хочет, ибо такое предложение с ее стороны было фактически беспрецедентным.

— Ты не сможешь?

— Думаю, я бы смог... — Брат вдруг заговорил очень тихо. — А ты угостишь меня ужином? Я совсем пустой.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что могу положительно рассмотреть твое предложение, если ты угостишь меня ужином.

В пять часов Томоэ натянула чехол на пишущую машинку и отправилась в женский туалет обновить макияж. Когда она вышла, в коридоре прямо, как спичка, стоял Осако.

— Томоэ-сан, не согласились бы вы пойти со мною в кино? У меня есть два билета на фильм «Буря».

— Спасибо. Но у меня сегодня уже назначено свидание, — вежливо ответила она. — Возможно, в другой раз.

Мягко отделавшись от воздыхателя, она поспешила на встречу с Такамори в кафе в районе Юракуте. Вопреки своей обычной манере он не опоздал и уже ждал ее, покуривая, сидя у стены и наблюдая за тропическими рыбками в аквариуме.

— О чем ты хотела со мной поговорить? Могу поспорить, что это связано с Гастоном.

— Как ты догадался?

— Потому что у меня самого он не выходил из головы весь день.

— Хотела бы я знать, что он делает сейчас в Ямагате.

— Томоэ, я... — Брат решительным жестом затушил сигарету в пепельнице. — Я собираюсь попросить недельный отпуск. В прошлом году я не брал ни одного дня, поэтому имею на это право. И я хочу поехать в Ямагате, ибо понимаю: покинуть Гастона сейчас — это как выбросить лучшую часть меня самого. Вот такие у меня ощущения.

После подобного открытого заявления своих чувств, Такамори смущенно почесал в затылке.

— Я еду в Ямагату, — решительно повторил он.

— А что, если мне тоже поехать? — Томоэ положила ложечку в кофейную чашку и закрыла глаза.

— Но тебе нет необходимости ехать туда. — В глазах Такамори появился шутливо-язвительный блеск. — Тебе не надо больше утруждать себя Гастоном. К тому же, разве не ты всегда жаловалась на него?

— Тогда зачем ты едешь?

— Я говорил тебе — у меня свой взгляд на Гастона, а ты его всегда высмеивала. Я же — никогда.

Такамори редко так сыпал соль на сестринские раны, но ей нечего было на это ответить, и как бы ни было больно Томоэ в душе, приходилось признать: брат прав.

— Я вовсе не презирала его. Даже я могла видеть, что он хороший человек, даже слишком хороший. Однако в людях подобного рода я не нахожу ничего привлекательного.

— Привлекательного?

— Да, привлекательного. У него отсутствуют все мужские качества. — Наконец Томоэ нашла слова, чтобы отразить наступление брата. — Это лицо, одежда... Но даже это не самое плохое. Возьми его слабость, трусость. Он падает духом и плачет, как женщина. Я думаю, для нас, девушек, такой не может быть привлекательным.

— Вот оно что. Да, я думаю, это похоже на правду. — Такамори закурил вторую сигарету.

— Не подумай, что у меня имеются причины для того, чтобы составить о нем неверное мнение. — Томоэ почувствовала гордость — вот какую победу она одержала в споре.

— Но, послушай, Томоэ. Не все мужчины красивы и сильны. Среди них есть те, кто родился трусливым и слабо характерным. Есть даже такие, кто может легко заплакать. Но если такой человек, слабый и трусливый, мужественно переносит бремя своей трусости и слабости и храбро борется, чтобы прожить красивую жизнь, — вот это я называю подвигом. Гастон мне нравится не потому, что у него сильная воля и умная голова. А скорее потому, что, будучи слабым и трусливым, он по-своему продолжает бороться. Меня больше привлекает Гастон, чем какой-либо святой или герой.

Оба некоторое время сидели молча. Томоэ никогда раньше не слышала, чтобы ее брат так серьезно о чем-либо говорил. Он обычно слишком смущался высказывать глубокие мысли. Каждый раз, когда беседа перескакивала на серьезные вопросы, он обычно вставлял фривольные замечания или переводил разговор на другую тему.

— Ты можешь предположить, зачем он приехал в Японию? — Томоэ задала брату тот же вопрос, что и Гастону в ресторане в Ёцуя.

— Ни малейшей идеи. Поразительно загадочный человек, этот Гастон.

***

Стоял красивый ясный день. Экспресс «Аоба» отошел от станции Уэно в девять часов утра и сейчас уже оставил позади Кояма и Уцуномия. Слева можно было видеть цепь вулканических гор Насу.

— Тебе еще не надоело жевать? — Томоэ подняла голову от еженедельника, который читала, и недовольно посмотрела на брата.

В ответ она услышала лишь удовлетворенный вздох. По-прежнему работая челюстями, он повернулся к окну. Ни он, ни Томоэ никогда не были в районе Тохоку к северу от Токио. Еще детьми они пару раз ездили на юг в Кагосиму, где жили их дедушка и бабушка, но на север сейчас ехали впервые.

По голубому небу плыли два кучевых облака. Ветерок шевелил листву, серебрившуюся на солнце. Даже далекие горы Насу, казалось, сверкали на солнце.

— Томоэ, здесь начинается район Тохоку, — сказал Такамори. — Можно сказать, сейчас мы уже на севере страны.

— Осторожно, не урони мороженое на брюки.

— Давно мы никуда не ездили из Токио. Токио отнимает у человека душу, делает его раздражительным — как, например, тебя. Этот город не для меня.

— Если ты будешь есть дальше, у тебя определенно расстроится желудок.

Такамори прильнул лицом к окну Он видел реку, что текла вдоль путей, поднимая холодные брызги, деревенскую девушку, едущую через мост на велосипеде.

Гас, должно быть, тоже проезжал здесь и видел эту сценку. Однако нет — Гастон ехал ночным поездом и вокруг была полная темнота, все спали.

Такамори представлял себе Гастона: как он сидит в ночном поезде, ему неудобно, поскольку узкие проходы между сиденьями не позволяли ему вытянуть ноги. Видимо, не спал он один. На что он смотрел? На звезды в черном небе, как однажды они вместе смотрели на них?

Начиная от Фукусимы, к поезду стали постепенно подступать горы, их крутые склоны были покрыты соснами и криптомериями. Тоннели следовали один за другим, и скоро поезд выскочил на знаменитый перевал Итая.

«Зимой здесь, должно быть, много снега», — подумал Такамори и вообразил, как они смогут приехать сюда зимой с Гастоном.

После перевала Итая все больше пассажиров заговорило на диалекте Тохоку.

Небо покрылось облаками. Повсюду виднелись фруктовые сады, а на склонах террасами располагались виноградники, обращенные к лучам заходящего солнца. Среди других деревьев в небольших рощах резко выделялись каштаны, покрытые белыми цветами. Были там яблони и сливы, чьи плоды были защищены бумажными мешочками, а также вишневые деревья, покрытые красными ягодами. Поезд все дальше уходил на север, и деревьев становилось больше.

— Вы знаете, как называют этот сорт вишни? Его называют «Наполеон».

Томоэ и Такамори поразились, услышав отрывок разговора из соседнего купе. Необычное совпадение: в этом районе, где они с Гастоном впервые, — услышать имя Наполеона.

Шелестя серебристыми листьями под слабыми дуновениями ветерка, вишневые деревья гордо показывали гроздья рубиновых ягод. Были и такие вишни, плоды которых еще не покраснели. Почему этот сорт назвали «Наполеон»? Может, потому, что он считается императором вишен? Но Такамори и Томоэ, глядя на вишневые сады, думали совсем о другом.

Четыре часа. Спустя семь часов после отправления из Уэно, поезд наконец прибыл в Ямагату. Небо — совершенно чистое, когда они покидали Токио, — здесь было затянуто облаками. Когда они вышли на платформу, оказалось, что день довольно душный, хотя в поезде это было не так заметно. На краю неба собирались черные тучи — предвестие ливня.

— Где мы остановимся? — спросила Томоэ, держа чемодан в руках. Она боялась, что в любой момент может хлынуть дождь.

— Здесь, кажется, есть одна знаменитая гостиница. — Такамори развернул карту города, которую только что купил на станции. — Давай поглядим, «Араки Матаймон»... «Араки Матаймон».

— Что это?

— Название гостиницы, но ее на карте нет. Наверное, не такая уж знаменитая.

Но когда они назвали эту гостиницу таксисту, он ответил, что знает ее. Ответил не на местном диалекте, а на стандартном японском, знанием которого, похоже, очень гордился.

— Вы, должно быть, из Токио. Я тоже раньше жил в Токио. Понимаете местный диалект? Мне тяжело с ним пришлось, когда я сюда переехал. Но вот уже пять лет живу здесь, и никаких трудностей.

Пошел дождь. Этот старый город замков избежал бомбежек во время войны, так что здесь сохранились древние камфорные деревья, останки древних городских стен, покрытых мхом, и старые дома, напоминающие жилища самураев прошлых веков.

Гостиница была почти в центре города.

— Это лучшая гостиница в Ямагате, — заверил их таксист.

Гостиница действительно оказалась великолепной. Из своего номера на втором этаже Такамори и Томоэ могли любоваться красивым японским садом с искусно аранжированными камнями, деревьями и даже фонтаном. Похоже, что постояльцев в ней больше не было. Когда пожилая служанка вела их по длинному извилистому коридору к номеру, все комнаты по пути казались свободными.

— Вы, наверное, устали от долгой поездки. Вы из Токио? — спросила служанка на местном диалекте, аккуратно складывая костюм Такамори.

— Томоэ, может, ты примешь сейчас ванну, а я пока поучусь у этой женщины местному языку.

Томоэ, улыбаясь, пошла в ванную. Она с удовольствием опустила свое усталое тело в воду и, расслабившись, вытянула ноги. В окно ванной стучали дождевые капли.

Служанка ушла, и Такамори стал слушать шум дождя. Капли непрерывно падали в сад. Иногда на поверхность в фонтане поднимался карп, затем вновь погружался под воду. За стеной сада, укрытой деревьями, похоже, пролегала улица с оживленным движением. Такамори мог разобрать слабый стук шагов и шелест машин. Закурив сигарету, он подумал: как странно — оказаться в Ямагате подобным образом.

Ему хотелось знать, где сейчас Гастон. Должен быть где-нибудь в городе, и тоже слушает шум падающего дождя. Или, зная его, вполне можно предположить, что он идет по улице под дождем и похож на бездомную собаку.

***

Гастон в это время действительно шел по узким боковым улочкам Ямагаты под мелкой, как туман, моросью. Кругом стояла тишина — ее нарушали только аккорды доносившейся откуда-то популярной песни. Крыши редких домов были покрыты черепицей, в основном же дома здесь крыли оцинкованным железом или подгоняли друг к другу камни, как это было принято в старые времена. Тохоку — небогатый район. Но даже у этих примитивных домиков, в отличие от Токио, имелись собственные небольшие садики. Зеленые листья деревьев, мокрые от дождя, отражали любой свет, который падал на них. Большие розовые цветы, названия которых Гастон не знал, полностью распустились и украшали живые изгороди вокруг домов.

Одной рукой Гастон вытирал капельки влаги со своего лба, а в другой держал ломоть хлеба, от которого откусывал большие куски. Вскоре он вышел на широкую улицу и остановился, ища взглядом гостиницу. Увидев одну, он подошел к входу и крикнул:

— Прошу прощения!

Когда в дверях появилась служанка, он спросил ее, уже тише:

— Эндо-сан не остановился в этой гостинице?

Служанка испуганно посмотрела на него. Даже при обычных обстоятельствах внешний вид Гастона поражал людей, но сейчас француз был весь мокрый и больше, чем раньше, походил на приблудную собаку.

— Эндо-сан? — Служанка повернулась к клерку-администратору и спросила, зарегистрировался ли кто-нибудь с этим именем. Клерк с подозрением посмотрел на Гастона и ответил:

— Эндо? У нас нет никого с таким именем.

А когда Гастон, волоча ноги, вышел на улицу, они обменялись взглядами, и клерк высказал то, что подумали оба:

— Он похож на иностранца-нищего.

В следующем месте Гастон получил такой же ответ. Со вчерашнего дня он обошел весь город, он спрашивал в бесчисленных гостиницах, и реакция повсюду была одинакова. Служанки и клерки с изумлением смотрели на него и отвечали, что у них нет никого по имени Эндо. Гастону ни разу не пришло в голову, что Эндо мог остановиться под чужим именем, поэтому он продолжал ходить от одной гостиницы к другой и, стоя у входа, задавать один и тот же вопрос.

Насквозь промокшая одежда неприятно прилипала к телу. Он устал и проголодался. С самого утра во рту у него побывали только дождь и кусок хлеба, который он купил по дороге.

Наступил вечер. Гастон медленно пересек главную улицу и остановился перед гостиницей, где только что поселились Такамори и Томоэ. В этот самый момент Такамори сидел в кресле в своей комнате и смотрел на дождь, а Томоэ наслаждалась ванной, погрузившись по шею в чистую горячую воду и вытянув стройные, как у молодого оленя, ноги.

Получив такой же ответ в этой гостинице и даже не представляя, что в ней могут остановиться Такамори и Томоэ, Гастон, волоча усталые ноги, вновь исчез в улочках города.

***

— Кобаяси? В Ямагате проживает по меньшей мере несколько десятков Кобаяси, — сказал пожилой полицейский, глядя на Гастона. — Но не стойте на дожде, заходите и присядьте.

Весь облик Гастона, должно быть, вызвал у него жалость. Доброжелательный полицейский потягивал теплый чай из треснувшей чашки. Он выдвинул ящик стола, достал оттуда алюминиевую коробку для еды и поставил ее перед Гастоном.

— Иностранец-сан, не покушаете ли? — И чтобы поддержать гостя, сам взял рисовый шарик и начал его есть. — Вы разыскиваете человека по имени Кобаяси. Правильно?

— Да.

— Как я вам сказал, в этом городе живет несколько десятков Кобаяси. Вы можете сказать о нем что-нибудь еще?

Гастон знал о Кобаяси только то, что сказал ему Эндо: Кобаяси служил в армии и во время войны был на островах в южных морях.

— Вы говорите, он был военный? В южных морях? — Полицейский задумался, а потом сказал: — Вы, видимо, имеете в виду Ихэя Кобаяси.

К счастью, Ямагата — в отличие от Токио — город небольшой, и живут в нем люди простые и любопытные. Длинными зимними вечерами им нечего делать — только сидеть у огня и обмениваться новостями и слухами. Пожилой полицейский был знаком с Кобаяси, который воевал в южных морях.

— Если это он, то живет он около Косемати.

— Косемати?

— Раньше это был район красных фонарей, — улыбнулся полицейский. — Не думаю, что вам известно значение слов «красные фонари».

Десять минут спустя полицейский надел плащ и, катя свой велосипед, провел Гастона к кварталу Косемати.

— Я оставлю вас здесь. Вы найдете дом Кобаяси сразу за углом.

Дождь стих. Эта часть города когда-то была районом удовольствий. Здесь еще сохранились дома в два и три этажа, построенные в стиле эпохи Эдо[6]. Но после принятия закона против проституции район потерял свою популярность развлекательного центра и сейчас выглядел тихим и даже меланхоличным.

Гастон, как ему и было сказано, повернул за угол и попал в очень узкую улочку, на левой стороне которой была аптека, а дальше — винный магазин. Через два дома за ними Гастон увидел на грязной стеклянной двери надпись: «Кобаяси — землемер». Он подошел к небольшому домику и посмотрел сквозь окна. Вообразите его удивление: внутри, у самой двери, стоял тот самый человек, которого он разыскивал.

Карта

Эндо, казалось, кого-то ждал. Его плащ был перекинут через руку, с губ свисала сигарета. Он стоял, повернувшись так, что не мог видеть Гастона за грязным стеклом. Вот он докурил сигарету почти до самых губ, бросил окурок на пол и растоптал своим летним ботинком.

Гастон продолжал наблюдать за Эндо — он просто пожирал взглядом его самоуверенные плечи, тонкую шею, белое лицо и совершенно прямой нос. Эндо вытер рот носовым платком, как часто делал те два дня в Санъя.

Вдруг из глубины дома показался еще один человек — лет пятидесяти, хилой наружности, с неприятным лицом крысы и бегающими злыми глазами.

«Это, должно быть, Кобаяси», — решил Гастон. Зная, что Кобаяси служил в южных морях, он ожидал увидеть более крупного и лучше сложенного человека, но оказалось, что он ошибся. Человек сел на корточки в дверном проеме, ведущем во внутреннюю часть дома. Верхняя часть его кимоно не была застегнута, так что Гастон мог разглядеть его ребра. Человек почесал ноги, а затем развернул перед Эндо лист бумаги и начал что-то показывать на нем пальцем. Эндо наклонился, изучая бумагу, а Кобаяси что-то объяснял ему с подобострастной улыбкой на крысином лице.

Картина поразила Гастона своей странностью. Он знал отношение Эндо к Кобаяси, ибо видел полные ненависти глаза киллера, когда на строительной площадке он открыл французу причину своей поездки в Ямагату. Как тогда можно объяснить тот факт, что оба мужчины, склонившись над листом бумаги, смеются и приветливо разговаривают, будто старые друзья?

Вновь пошел дождь, и большие капли падали Гастону на шею. Трое сопливых малышей с любопытством глазели на него из бакалейной лавки напротив.

Эндо махнул рукой и сделал знак из трех пальцев. Кобаяси кивнул. Гастон тяжело вздохнул, почувствовав себя очень усталым. Вместо страшной сцены, которую он себе воображал, здесь два человека что-то дружески обсуждают. Хоть ему и стало легче, но вместе с тем показалось, что его в чем-то обманули.

Их беседа, кажется, подошла к концу. Надев плащ и взяв у Кобаяси старый зонтик, Эндо открыл стеклянную дверь, которая не очень хорошо скользила в пазах, и, глядя на серое небо, вышел на улицу.

— Значит, я увижу вас завтра. — Кобаяси проводил его с той же подобострастной улыбкой.

Гастон позволил Эндо уйти немного вперед, а затем догнал и дотронулся до плеча:

— Эндо-сан!

Глаза Эндо распахнулись от удивления. Глядя на Гастона, он не мог вымолвить ни слова. Старый зонтик застыл у него в правой руке. Если бы в жаркий летний день пошел снег, на его лице вряд ли проявилось бы больше изумления.

— Эндо-сан! — С дружелюбной улыбкой на лице Гастон вновь коснулся его плеча, до крайности довольный, что так шокировал Эндо своим неожиданным появлением.

— Ты! — Эндо, наконец, обрел голос. — Ты!

Он больше ничего не добавил и отвернулся. Затем сплюнул на землю и быстро зашагал вперед, прикрывая зонтиком лицо.

— Эндо-сан, подождите меня.

Но тот даже не оглянулся, а когда вновь услышал за спиной шаги Гастона, пошел еще быстрее. Улица повернула направо, а затем налево, На ней не было видно ни души, все окутывала мелкая морось. Над полуразвалившейся каменной стеной росло огромное камфорное дерево, мокрые листья которого наполняли воздух приятным ароматом. Вдоль улицы выстроилось много храмов — казалось, что окружающие их белые стены тянутся вдаль бесконечно. Мэйдзэн-дзи, Синен-дзи, Энре-дзи, Тайхо-ин. Где кончалась стена одного храма, начиналась стена другого. Из-за них слышалось монотонное пение сутр и удары деревянного гонга, отчего казалось, что на улице еще тише.

Эндо остановился и прислушался, не раздаются ли шаги этого странного чужеземца, но все было тихо. Внезапно он почувствовал, как сдавило его грудь. «Что ему от меня нужно? Зачем он преследует меня до Ямагаты?»

Что-то нервировало Эндо в этом иностранце. Гангстер не имел ни малейшего понятия, почему Гастон последовал за ним в Ямагату и каким образом сумел разыскать его.

Сутры тянулись в унисон ударам гонга. Эндо остановился перед храмом Сэнсе-дзи, который занимал территорию больше, чем другие храмы. За его воротами возвышалось огромное дерево гингко, которому было двести или триста лет.

— Эндо-сан, — из тени дерева неожиданно раздался знакомый голос, принадлежащий человеку, которого, как думал киллер, он оставил далеко позади. Он вполне мог оказаться призраком, приплывшим сквозь дождь. Как он смог самостоятельно найти более короткий путь и устроить на него засаду? В нем есть что-то сверхъестественное.

— Эндо-сан, я хочу поговорить с вами.

Как ни странно, Эндо продолжал стоять и безучастно смотрел, как Гастон приближается к нему. Вдруг он почувствовал острую боль в груди — вероятно, перенапряжение.

Какой-то комок подступил у него к горлу, и Эндо сплюнул. Камень у ворот храма покрылся узорами ярко-красной крови, смешавшейся с дождевыми каплями.

***

Дождь перестал, однако ночь стояла душная. Климат Ямагаты, окруженной со всех сторон горами, был значительно жарче, нежели обычно для такой широты, — здесь даже когда-то зарегистрировали рекорд самой высокой температуры для Японии.

А этот вечер был особенно жарким и безветренным. Занавески без движения висели на грязных окнах, и даже циновки были влажными и липкими от жары.

В старые времена здесь был публичный дом, но с запретом проституции его превратили в гостиницу. Запах мужчин и женщин, проводивших здесь страстные ночи, казалось, по-прежнему исходил от стен и раздвижных дверей, разукрашенных рисунками цветов и птиц. Никто не побеспокоился вымести останки мертвых насекомых.

Эндо лежал, глядя в потолок, облизывая языком сухие губы. Абажур лампочки у потолка бросал тень, напоминавшую летучую мышь.

Гастон сидел рядом в рубашке без рукавов, время от времени вытирая его лицо мокрой тряпкой, которую мочил в стоявшем рядом тазике.

После того что произошло у входа в храм Сэнсе-дзи, Эндо с помощью Гастона добрался до своей гостиницы и, обнаружив у себя высокую температуру, лег в постель. Жара, дождь и длительная поездка окончательно истощили его.

Через оконные занавески влетел мотылек и закружил возле лампы. Гастон встал, поймал его и выпустил в окно, но тот, привлеченный светом лампы, влетел вновь.

— Убей его! Почему ты его не убьешь? — нетерпеливо рявкнул Эндо. Увидев, как Гастон, поймав мотылька закрыло, колеблется, убивать его или нет, киллер внезапно почувствовал непреодолимую ненависть к этому человеку. — Ты лицемер! — Эндо вырвал мотылька из рук француза и безжалостно раздавил его подушкой. — Как долго ты еще собираешься околачиваться в этой комнате? Ты что, намерен преследовать меня?

— Эндо-сан болен. Я уйду, когда вам будет лучше.

Сейчас, когда Гастон увидел, что Эндо не собирается наносить вреда Кобаяси, он считал, что ему оставалось только ухаживать за больным человеком.

— Я должен сказать, что не собираюсь вечно лежать здесь, в Ямагате. — Его вновь одолел кашель. — Завтра я встаю.

— Завтра? Нет, нет!.. Вы больны.

— Завтра я должен встать.

Глядя на тень от абажура, Эндо прикидывал, что ему предстоит сделать на следующий день. Завтра он планировал взобраться вместе с Кобаяси на горы Такамори и Сиратака, окружающие Ямагату. А для того, чтобы понять причину этого похода, следует вернуться на три дня назад.

***

Приехав в Ямагату и поселившись в этой гостинице в Ко-семати, Эндо быстро нашел дом Кобаяси и начал внимательно следить за передвижениями врага. Он тщательно планировал место и предлог для личной встречи.

Кобаяси, у которого на дверях дома висела надпись «Землемер», постоянно бывал в бегах — оказывал людям различные услуги. Проверял регистрацию земли, сравнивал записанные размеры с фактическими и подготавливал оценочную смету для покупателя. Он также снабжал информацией земельных спекулянтов, которые наводнили район Тохоку и были готовы скупать целые горы, если только это будет выгодно.

Фигура Кобаяси в его старом изношенном кимоно, бегающая по местным правительственным учреждениям и конторам по регистрации земли, в действительности напоминала Эндо крысу, что рыщет в поисках пропитания. Соседи относились к землемеру с жалостью и презрением.

«Майор японской армии, а до чего опустился», — думал Эндо, наблюдая за ним.

Последив за ним два дня, даже Эндо, для которого этот человек был врагом, уже не мог удержаться от чувства, похожего на жалость. Когда Эндо заглядывал в покосившийся домишко землемера, он всякий раз видел на кухне замученную домашними хлопотами жену, стиравшую старые поношенные вещи, а у ее ног всегда сидел маленький мальчик со вздувшимся животом. Когда Эндо видел эту сцену, даже несмотря на всю свою жесткость, он с большим трудом давил в себе сострадание. Два дня он вел наблюдение за домом Кобаяси из окна своей гостиницы, ожидая нужного момента.

Во второй половине третьего дня Кобаяси, который весь день просидел дома, появился из своей дыры с весьма деловым видом. Как обычно, сквозь небрежно застегнутое грязное кимоно была видна его истощенная грудь. Эндо быстро надел плащ и приготовился следовать за ним.

Хотя с утра небо было ясным, к полудню набежали облака, сквозь которые с трудом пробивались лучи солнца. Эндо шел за землемером до улицы Нанукамати — самой оживленной части города, которую здесь зовут «Гиндза Ямагаты». Когда Кобаяси встречал знакомых, на его лице появлялась крысиная улыбка и он подобострастно кланялся.

— Куда вы направляетесь? — спросил его один человек на велосипеде.

— У меня есть дело в Умамигасаки, — ответил Кобаяси.

Эндо услышал это название и сразу решил: это как раз то, что надо. В день своего приезда в Ямагату он с картой в руках обошел многие районы города в поисках пустынного места для встречи с Кобаяси. Берег реки Умамигасаки был в этом смысле идеальным. Близко от города, но даже в середине дня почти всегда безлюден.

Кобаяси не замечал, что за ним следят. Он продолжал идти короткими быстрыми шагами в своих старых деревянных сандалиях. Зайдя по пути в местный муниципалитет, он встретился там с чиновником из нотариальной конторы и некоторое время стоя разговаривал с ним, а затем продолжил путь к Миятамати, откуда до реки было рукой подать.

За исключением дождливых дней, в реке Умамигасаки почти не бывает воды, и ее обнаженное дно покрыто большими белыми камнями. По ночам — идеальное место для встреч влюбленных парочек.

Когда они достигли берега реки, Эндо ускорил шаг и, догнав Кобаяси, прошептал ему на ухо свое имя. Худое лицо Кобаяси стало бледным как воск.

— Не пройдете ли вы со мной на дно реки?

К счастью для Эндо, ни на дороге, ни в полях никого не было видно. Единственным признаком человеческого присутствия был грузовик, который переехал вдали через мост и исчез из виду.

— А... А... А... А... — только и смог произнести Кобаяси дрожащим голосом.

— В чем дело?

Где-то слева от них располагалась свалка, куда свозили и сжигали весь городской мусор. Неприятный запах гнили висел в воздухе.

— В чем дело, Кобаяси-сан? — спросил Эндо с преувеличенной вежливостью.

В тот день на стройплощадке, чем с большей вежливостью обращался Эндо к Канаи, тем больше тот терял самообладание и трусил. То же самое происходило сейчас с Кобаяси. Он отшатнулся от Эндо, кимоно распахнулось на впалой груди. Заикаясь, он пытался что-то сказать:

— Ка... ка... ка...

— Что вы говорите, Кобаяси-сан?

Эндо подтолкнул этого человека с крысиным лицом ко дну реки, к разбросанным валунам. Кузнечики, верещавшие среди них, неожиданно смолкли. Видимо, приближался дождь. Недалеко отсюда находилась и городская каменоломня: на берегу реки для рабочих выстроили небольшую хижину

— Пошли туда... Туда.

— Я ве... ве... верну, — заикаясь, сказал Кобаяси.

— Вернете? — Когда они подошли ко входу в хижину, Эндо сунул руку в карман плаща и его пальцы коснулись твердой стали револьвера. — Вернете? Что вернете? — Затем, глядя в лицо Кобаяси, Эндо подстроил ловушку: — Так вы, значит, все-таки спрятали?

Разумеется, Эндо не имел ни малейшего понятия, что спрятал Кобаяси, потому и сказал так. Интуитивно он понял, что это имеет какое-то отношение к его брату, казненному за преступление, которого он не совершал.

— Кобаяси-сан, вы подробно расскажете все внутри...

Кроме того, пошел дождь.

Крупные дождевые капли стали падать с темного от набежавших туч неба, покрывая пятнами камни белого дна реки. В хижине было темно. У стены стояла лопата и корзина для земли.

— Принесите то, что вы спрятали.

— Нет, нет... не здесь. В болоте.

— В болоте?

И тут Эндо полностью узнал всю историю. Четырнадцать лет назад Канаи и Кобаяси, служившие в одном батальоне с его братом, задумали и успешно осуществили одну операцию: скрыли часть серебряных слитков, конфискованных в местном банке. Чтобы никто не смог выдать их секрет, Канаи приказал расстрелять всех местных жителей, которые помогали при переноске серебра, а вину за это они возложили на брата Эндо. Вот теперь Эндо мог понять, почему брат не писал ему обо всех подробностях.

— Какое болото? — Тон Эндо резко изменился. — Ты, значит, спрятал слитки в болоте?

— Это не я. Мне Канаи приказал.

— Ну хорошо. В каком болоте?

— Это место называется «Большое болото».

Дрожащим голосом, заикаясь, Кобаяси во всем признался. В июле 1944 года, за год до окончания войны, Кобаяси и Канаи вернулись в Японию с острова в южных морях, где они до тех пор проходили службу. Канаи понял, что ход войны развивается в неблагоприятном направлении, и сумел добиться от центрального командования перевода в Японию. Кобаяси стал инструктором полка, прикомандированного к Генеральному штабу, а Канаи нашел работу в интендантском подразделении Восточной армии. Никто из них не собирался возвращаться на фронт. Канаи забрал себе две трети серебра, которое они тайно переправили в Японию, а Кобаяси досталась его третья часть.

После окончания войны Канаи продал свои слитки серебра одному корейцу и на эти деньги создал торговую компанию. А Кобаяси, не такой смелый, как Канаи, и кроме того — подверженный угрызениям совести и страху разоблачения, — не смог заставить себя прикоснуться к своей части добычи. Он даже боялся, что его семья может об этом узнать, и решил спрятать слитки...

Они слышали, как дождь бьет по крыше хижины. Их глаза постепенно привыкли к темноте.

— Это все правда, Кобаяси-сан? — спросил Эндо, саркастически улыбаясь. Он щелкнул зажигалкой, и в ее слабом свете стал рассматривать лицо землемера, кожа которого выглядела, как высохшая корка апельсина.

— Где находится «Большое болото»?

Надеясь завоевать расположение Эндо, Кобаяси начал подробно объяснять. За ближайшими к городу горами Такаморияма и Сиратакаяма находится много болот вулканического происхождения, и самое крупное называется «Большим болотом».

С ним была связана древняя легенда. Дракон, живущий в этом болоте, имел привычку красть женщин — хозяек соседних болот. Однажды самурай по имени Фудзигоро спал на берегу болота и во сне ему явилась женщина, которая умоляла спасти ее от хозяина «Большого болота». Когда же он проснулся, по глубоким темным водам хляби гуляли большие волны. Самурай вставил стрелу в лук и выпустил ее в глубь вод. После этого болото успокоилось.

Эндо представил себе мрачное болото в сердце гор. Он не мог полностью доверять рассказу Кобаяси о спрятанном серебре, ибо тот может запросто устроить для него ловушку. Но если все это правда, он получит достоверное свидетельство невиновности своего брата. Во всяком случае, он должен пойти, ибо ничего не теряет.

— Хорошо. Проведете меня туда.

Кобаяси сказал, что им понадобятся инструменты, чтобы достать серебро, и упрашивал Эндо зайти к нему домой и посмотреть карту. Это было разумное предложение.

Было решено, что следующим утром Кобаяси проводит Эндо в горы. Но если он так расклеился, как сможет он осуществить этот план?

Эндо рассеянно посмотрел на Гастона, вытиравшего ему лоб мокрым полотенцем. И вдруг ему пришла в голову мысль, как можно использовать этого иностранца.

***

В провинциальных гостиницах больше всего разочаровывает еда. Гости из Токио обычно хотят попробовать блюда, характерные для того района, по которому они путешествуют. Однако в большинстве второклассных гостиниц, как правило, подают блюда, которые можно встретить в любом другом месте.

Однако еда, которую приготовили в этот вечер в гостинице «Араки Мотаймон», не могла разочаровать даже таких изысканных гурманов, как Такамори и Томоэ. Им подали жареную форель, прекрасный суп мисосиро и спаржу — все приготовленное из местных продуктов Ямагаты. Десерт состоял из желтых вишен в специальном соусе.

— Может, эти вишни и есть «Наполеон»? — Положив в рот одну, Томоэ определила, что они слаще тех, что она пробовала в Токио.

— Боюсь, они не очень вкусные, — извинилась служанка. — Сейчас для вишен рановато. Сезон в этом году запоздал.

— О, что вы, они очень вкусные.

Брат и сестра молча ели вишни, и все их мысли были о Гастоне. Им было как-то неудобно перед ним: вот они сидят здесь и после хорошей еды кушают десерт.

Дождь наконец прекратился, и вместо него пришла жаркая, безветренная и душная ночь.

Пока Томоэ объясняла служанке, что они ищут в Ямагате своего иностранного друга, Такамори лежал, вытянувшись на татами, перед картой города. Названия различных кварталов туг были интересными, поскольку их происхождение было связано с ремеслами: квартал серебра, квартал свечей, квартал ведер. Были также кварталы седьмого дня, восьмого дня, десятого дня — все названы в соответствии с тем днем, когда там устраивали ярмарку.

— Как прошла твоя беседа? — тихо спросил Такамори, когда сестра закончила в коридоре беседовать со служанкой и вернулась в комнату.

— Она говорит, что город не очень большой, и иностранец сразу бросается в глаза. Поэтому найти его нетрудно. Она обещала сегодня вечером обзвонить все гостиницы в городе. — Томоэ села поближе к брату.

— Это любезно с ее стороны.

— Я вот думаю, не должны ли мы связаться с полицией.

— Давай сделаем это в последний момент, когда уже исчерпаем другие возможности. Мы же не хотим, чтобы Гастона сочли преступником.

Предложение показалось Томоэ разумным.

— Что ты там рассматриваешь? — спросила она.

— Карту. Здесь много интересных названий. Например, улица Лисиц. Посмотри, как много озер и болот вокруг Ямагаты. Горные озера выглядят очень романтично, правда? Когда найдем Гастона, можем втроем совершить туда пешую экскурсию.

Снизу был слышен включенный телевизор: кто-то смотрел трансляцию вечернего бейсбольного матча.

Зайдя вечером постелить им постели, служанка сказала, что обзвонила семь или восемь крупных гостиниц в Ямагате, но ни в одной не остановился иностранец по имени Гастон Бонапарт.

— Но я еще позвоню в гостиницу в горах около минеральных источников.

Она добавила, что минеральные источники эти — такие же, как в Атами.

— В таком случае, может, нам пора обратиться в полицию, — тихо переговаривались Такамори и Томоэ, готовясь ко сну.

***

Эндо понимал, что в таком состоянии, когда у него постоянно отхаркивается кровь, ему будет трудно подниматься завтра в горы. Посмотрев на карту, он увидел, что «Большое болото» находится между горой Хигаси-Куромори, высотой 766 метров, и горой Такамори, высота которой — 783 метра. Конечно, в наше время туда можно добраться и на автобусе, но Эндо считал, что лучше отправиться в путь до восхода солнца, чтобы избежать встречи с кем-либо по пути.

По словам Кобаяси, даже на этих горных болотах можно иногда наткнуться на резчиков по дереву или рыбаков, которые приходят сюда ловить карпов. Поэтому он тоже настаивал, чтобы они вышли затемно, чтобы никто не мог видеть, как они будут доставать серебро.

Эндо мог и не объяснять Гастону, зачем ему нужно идти в горы, ибо тот без этого обязательно будет сопровождать его до самого болота. Если он окажется не в состоянии преодолеть какой-нибудь особенно крутой склон, то сможет заставить гиганта тащить его на спине. Гастон также поможет выволочь тяжелые слитки из болота.

Эндо лежал на спине, безучастно глядя на тени от лампы, шевелившиеся на потолке. «Наконец-то пришло время отомстить Кобаяси», — думал он. Это случится после того, как они найдут серебро. «А что, если Гастон попытается выкинуть какой-нибудь трюк, как и в прошлый раз? Что будет тогда? Убью ли я его?» — задавал себе вопрос Эндо.

Он украдкой посмотрел на Гастона — тот заснул, прислонившись к стене, обхватив длинные ноги руками и прижав их к груди. У него был трудный день. Что за глупое лицо? Рот француза был слегка открыт, слюна стекала по его подбородку. Гастон слегка похрапывал.

«Убью ли я его?» — вновь задал себе вопрос Эндо. Сейчас он не хотел этого делать. Но если завтра обстоятельства потребуют, он может всадить пулю в это лошадиное лицо, из которого течет слюна. Сама мысль об этом почему-то вызвала у Эндо жестокое, темное удовлетворение.

— Эй! — тихо позвал он Гастона. — Эй, Гас!

Гастон открыл глаза и посмотрел вокруг, будто еще в полусне. Моргая, он перевел взгляд на Эндо и пробормотал что-то по-французски.

— О, Эндо-сан, я сейчас же сменю полотенце. — И он бросился к умывальнику.

— Ты знаешь, о чем я сейчас думал? — спросил Эндо, облизывая языком пересохшие от жара губы. — Мне кажется, однажды я убью тебя. Иногда ты мне так неприятен, что я не могу выдерживать. Ты притворяешься и разыгрываешь из себя добродетель. А на самом деле ты обманщик, лицемер. Я хочу содрать кожу с твоего лица, содрать эту маску. — И он рассмеялся.

***

Была половина пятого утра. Гастон открыл глаза, почувствовав, как Эндо трясет его за плечи. Через опущенные жалюзи пробивался тусклый свет, но небо было еще темным. Вся гостиница была погружена в сон, и в ней царила полная тишина.

— Пора вставать.

Эндо был уже в рубашке и брюках. Пижама, в которой он спал, лежала свернутой на кровати. Когда он надевал пиджак, его охватил кашель, и Гастон успел заметить спрятанный под полой «кольт».

— Куда мы идем, Эндо-сан? Вам нельзя двигаться.

Не отвечая, Эндо открыл дверь в коридор и показал Гастону: иди вперед. Когда они спустились, в вестибюле было темно, но кто-то, очевидно, услышав их шаги, зажег свет. Появилась хозяйка гостиницы — она выглядела так, словно и не ложилась.

— Я не уверен, что мы вернемся, — сказал Эндо, обуваясь. — Поэтому я оплачу счет прямо сейчас.

Он достал из кармана несколько банкнот и передал хозяйке. Ее толстые губы растянулись в широкой улыбке, показав золотые зубы.

На улице было тоже темно — тускло горели случайные уличные фонари. Тишину пустой улицы нарушал только скрип колес велосипедного прицепа — наверное, молочник или крестьянин везет овощи на рынок.

Когда они дошли до угла перед банком Ямагаты, Эндо остановился. На окнах кинотеатра и банка через дорогу металлические жалюзи были опущены.

— Куда мы идем, Эндо-сан?

— Это не имеет значения. Если ты не хочешь идти со мной, можешь возвращаться. — Эндо держал левую руку на сердце. Казалось, ему трудно дышать. — Я никогда не говорил тебе: идти со мной. — Когда Гастон ничего не ответил, он настойчиво повторил: — Это так, не правда ли?

Гастон заморгал и посмотрел на Эндо с уже знакомой мольбой в глазах:

— Эндо-сан, вы меня ненавидите?

— Ненавижу до глубины души. — Киллер криво усмехнулся. — От одного вида твоей длинной глупой рожи мне хочется блевать.

Оба некоторое время молчали. Эндо посмотрел на часы и увидел, что уже пять.

Банк и кинотеатр на другой стороне улицы проступили в сумраке отчетливее. Приближался новый день. Проехал на велосипеде разносчик газет. Вскоре они услышали вдалеке шаги — вот они замерли, потом возобновились. Появился Кобаяси. На нем был старый плащ и длинные сапоги.

Эндо свистнул ему. Землемер направился было к нему, но, заметив Гастона, с подозрением остановился. Эндо подошел и начал что-то объяснять, периодически поглядывая на Гастона.

Темное болото

Закончив беседу, Эндо подозвал Гастона и передал ему толстую веревку и большую лопату, которые Кобаяси принес с собой.

Гастон не имел ни малейшего представления, зачем нужны веревка и лопата, а также куда они направляются. Ему было достаточно, что Эндо дружески разговаривал с Кобаяси и, кажется, забыл враждебность и ненависть, которые к нему испытывал. Он не знал, как эти двое сумели помириться, но это произошло и, конечно, было гораздо лучше, чем бессмысленное и кровавое убийство.

— Вы помирились? — улыбаясь, сказал Гастон, глядя на их лица. Он был так доволен, что стал третьим в их компании, что начал насвистывать мелодию.

— Заткнись! — обернувшись, закричал на него Эндо.

У Гастона перехватило дыхание, хотя губы его невольно еще были сложены в трубочку.

Трое пошли дальше молча — Кобаяси и Эндо впереди, Гастон за ними с лопатой и веревкой. Улица все еще была погружена в сон.

— Вы уверены, что мы можем доверять этому иностранцу? — спросил Кобаяси достаточно громко, чтобы Гастон мог его услышать. — Я не то что не доверяю ему, но все же...

— Кто здесь командует? — тихо, но резко откликнулся Эндо. — У вас есть возражения?

Кобаяси покорно улыбнулся и сказал что-то льстивое.

Постепенно наступал день. Темные фиолетовые облака все еще покрывали небо, но над горами уже появилась полоска света.

— Отсюда далеко? — спросил Эндо. Время от времени он вынужден был останавливаться, чтобы сплюнуть.

Ямагата, казалось, был окружен горами, но когда они вышли из города на широкую равнину, горы как бы расступились, и дороге, по которой они шли, не было видно конца.

— Эндо-сан, как вы себя чувствуете? — спросил Гастон, обеспокоенный тем, что Эндо так часто останавливается. В ответ Эндо только свирепо посмотрел на него.

— Вы больны? — с удивлением спросил Кобаяси. Даже в тусклом свете раннего утра Эндо заметил, что у Кобаяси, который до сих пор вел себя очень подобострастно, на лице появилась странная улыбка.

— Почему вы улыбаетесь, Кобаяси-сан? Это правда, я нездоров. В моих легких образовалась дыра. Но если вы что-нибудь попробуете выкинуть...

Они подошли к краю равнины и стали подниматься на гору Тоесима. Хотя гора была небольшая, не выше 460 метров, ее склоны были довольно крутыми. С равнины казалось, что небо над горами чистое, но через некоторое время они попали под мелкий моросящий дождь подобный тому, какой шел над городом накануне.

Справа от них лежало небольшое возделанное поле — жалкое и бедное. На узком участке земли, окруженном каштановыми деревьями, рос лук и немного пшеницы с кукурузой. И больше ничего.

Тропа, по которой они шли, постоянно вилась по склону и казалось, что они никогда не достигнут вершины. А за этой горой придется еще пересечь долину между Мацумори и Такамори.

Эндо становилось все труднее дышать. Шагавший сзади с лопатой и веревкой Гастон видел, как двигались вверх и вниз его плечи, когда он старался схватить ртом воздух. Когда Эндо оборачивался и смотрел на него, Гастон видел, что ему больно. На его лбу выступили капли пота, а мокрые волосы прилипли к голове.

— Немного передохнем, — сказал Эндо и плюхнулся на придорожный камень, обхватив голову руками и тяжело дыша. Похоже, он не мог сделать больше ни шага. Подгоняемый ветром туман спускался с гор к небольшой роще криптомерий, где они остановились. Это уже скорее был мелкий дождь, который проникал через одежду до самого тела, и только Кобаяси мог не беспокоится: на нем был дождевик. К тому же он был армейским офицером и выглядел для своего возраста необычно энергичным.

Он смотрел на Эндо, сидевшего на камне в позе истощенного человека, неспособного уже ни на что, и легкая улыбка играла на его впалых щеках, как будто в душе он насмехался над киллером, таким слабаком. Определенно он что-то обдумывал, глядя на рощу криптомерии в дымке мелкого дождя.

Эндо встал и молча двинулся дальше. Раньше для Гастона такой подъем был бы нетруден, однако после приезда в Ямагату француз ни разу прилично не поел, а ночью спал всего два или три часа. К тому же он тащил на спине груз.

— Мы уже почти пришли?

— Нет, — холодно ответил Кобаяси. — Мы не прошли и трети.

Эндо отхаркивал все больше мокроты, в которой было все больше следов крови.

— У вас очень серьезный туберкулез, Эндо-сан, — заметил пораженный Кобаяси, и легкая улыбка опять поползла по его щекам. — В таком состоянии вы не дойдете до «Большого болота».

— Только попытайтесь от меня убежать! Я предупреждаю.

— Хорошо, хорошо. Я понимаю.

Внезапно в руках у Эндо оказался «кольт». Гастон встал как вкопанный и закричал:

— Эндо-сан, вы же обещали.

— Я не буду стрелять, если он не попытается бежать.

Чем выше они поднимались, тем гуще становился туман. Деревья и камни уже в нескольких метрах от них были окутаны густым, как молоко, туманом, и можно было различить только их очертания.

Эндо немного отставал от них, и временами его тоже скрывал туман, но они слышали его болезненный кашель и знали, что он по-прежнему тащится сзади. Долину, из которой они начали подъем, уже давно не было видно, и вокруг стояла сплошная стена тумана.

Ходить в подобном тумане — как путешествовать в другом мире, окутанном серым цветом. Как будто тебя засосало молочное болото, в котором нет ни времени, ни пространства.

Гастон не знал, куда они идут. Он потерял всякое чувство реальности, и ему стало казаться, что он — совсем не в Японии, а в своей родной провинции Савойя, на границе швейцарских Альп, где горы — высотой больше двух тысяч метров.

«Где я иду? Я поднимаюсь на одну из гор в Савойе? Я иду со своими друзьями собирать дрова?»

Но эту иллюзию нарушил сухой кашель Эндо, шедшего сзади. А впереди он видел резиновые сапоги и поношенный старый дождевик Кобаяси.

Да, конечно, это Япония, и он — на горе около города Ямагата, о котором раньше не мог даже мечтать.

В конце концов, что он сделал, приехав в эту Японию? Только доставлял неприятности другим. Только бродил вокруг, как брошенная собака, и сумел завоевать лишь ненависть этого человека, Эндо, которому хотел помочь.

Он никому не нужен. Если он сейчас умрет на этой горе, печально осознал Гастон, никто и не вспомнит о нем. Такамори и Томоэ, возможно, удивятся, но через месяц и они забудут его.

«Я всегда лишь тащился за другими», — думал он. Так же получилось и с Эндо. Он не смог заставить его изменить намерения и даже укротить его беспокойную душу. Все, что он смог сделать, — это следовать за ним.

Эндо вытер пот со лба и продолжал волочить усталые ноги, повторяя про себя: ну, еще только пятьдесят метров, только пятьдесят метров. Когда эти пятьдесят метров были пройдены, он сосредоточивался на следующих пятидесяти. В таком тумане было трудно предположить, что может выкинуть Кобаяси. Он вдруг вспомнил истрепанную Библию, которую брат послал ему после того, как его забрали в армию, и ту ночь, когда он впервые стал кашлять кровью.

«В моем нынешнем состоянии я был бы давно мертв, если бы не моя ненависть к этому человеку. Ненависть придает силы, чтобы жить дальше».

Наконец впереди, в разрыве тумана, показалась водная поверхность. Это было «Большое болото». Они не могли сказать, как далеко до другого берега — темную холодную воду покрывал густой туман. Часть его, с небольшой рощей, виднелась в пелене, как островок, а поскольку туман волнами двигался по-над водой, создавалось впечатление, что остров тоже движется.

На мокром берегу валялось шасси от брошенного старого автобуса. За ним была видна хижина, видимо построенная как укрытие для пеших туристов, приходивших сюда летом. Хотя сегодня никого не было видно, Эндо решил проявить предосторожность и убедиться в том, что она пуста.

— Гас, сходи туда и посмотри, что внутри, — сказал Эндо Гастону. — И посмотри, нет ли там чего-нибудь попить, хотя бы воды.

— Опасно посылать туда иностранца, ибо он вызовет подозрение. Я сам схожу за водой, — сказал Кобаяси, опасаясь, что странная наружность Гастона может испугать возможных обитателей Хижины.

Эндо и Гастон спрятались в брошенном автобусе, а Кобаяси, ступая по воде в резиновых сапогах, подошел к хижине и постучал в дверь. Оттуда вышел мужчина в крестьянской одежде; однако после того как Кобаяси что-то сказал ему, он вновь исчез внутри. Облокотившись на корпус старого автобуса и вытирая капли дождя, падавшие сквозь дырявую крышу, Эндо принялся чистить носовым платком револьвер. По его лбу бежали капельки пота. Его щеки еще больше ввалились и темные круги под глазами красноречивее слов говорили о том, что ему пришлось пережить за последние три дня.

— Эндо-сан, вернемся домой, — настойчиво, но тихо предложил Гастон.

Эндо ничего не ответил, но его руки продолжали работать. Он вытащил из револьвера барабан, проверил патроны, затем вновь щелкнул барабаном, поставил на предохранитель и положил револьвер обратно в карман.

Топая сапогами по лужам, вернулся Кобаяси и принес бутылки апельсинового сока.

— Больше ничего нет.

— Тот человек ничего не заподозрил?

— Нет, все в порядке. Он здесь на рыбалке.

— Вы случайно не позвонили оттуда в Ямагату?

— Не говорите глупостей. Какая бы мне от этого была польза?

Тем не менее Эндо продолжал смотреть на Кобаяси с подозрением, даже когда пил сок. Выпив лишь половину бутылки, он выбросил ее из окна автобуса в воду. Бутылка без звука исчезла в тумане.

— Хорошо. Ведите меня к этому месту.

— Не спешите. Я еще пью.

Поведение Кобаяси изменилось. Вместо прежней подобострастности в голосе его появились нотки высокомерия.

— Что вы сказали? — повысив голос, переспросил Эндо.

— Отсюда до места всего пятьдесят метров. То, что мы ищем, никуда не денется.

***

Служанка и администратор гостиницы, в которой жили Такамори и Томоэ, предположили, что, если Гастона нет ни в одной из городских гостиниц, он мог остановиться в гостинице в горах, рядом с минеральными источниками. Позвонив туда, они выяснили, что сейчас у них нет иностранца, который бы соответствовал внешности Гастона, однако четыре или пять дней назад один из постояльцев рассказал, что видел похожего иностранца — он шел по улице с японцем.

— А что, если вам поехать туда и лично навести справки? — предложил толстенький хозяин. От служанки Такамори и Томоэ узнали, что этот человек — влиятельный член местной Ассоциации альпинистов. — Это очень маленькая деревня, и если он еще там, вы сможете быстро найти его.

По словам хозяина, туда можно добраться на машине всего за полчаса. Год тому назад это было довольно процветающее курортное место, но после принятия закона против проституции оно быстро пришло в упадок и сейчас в плачевном состоянии.

После завтрака Такамори и Томоэ вызвали такси и отправились в горы по хорошо асфальтированной дороге. По пути они любовались цветением широколистной магнолии во дворах крестьянских домиков и за воротами школы.

Деревня на горе напоминала все подобные курортные места в Японии. По обе стороны дороги тянулись сувенирные лавочки, где продавались деревянные куклы кокэси, коробки с печеньем и тому подобное. Тут же располагались салоны игральных автоматов, тиры, а за ними были видны отели и японские гостиницы.

Томоэ решила выбрать подарки для семьи и купила маленький железный чайник для матери и куклу, изображающую крестьянскую девушку префектуры Ямагата, для Матян. Когда Такамори спросил продавщицу, не видела ли она иностранца, похожего по описанию на Гастона, та ответила, густо покраснев:

— Похоже, этот иностранец приходил в общую баню.

Общая баня — это баня, где жители деревни, независимо от пола, могли принять ванну в большом бассейне в любое время дня всего за две иены. Такамори мог себе хорошо представить эту картину: Гастон посещает такое место.

— Как вы думаете, где он остановился?

— Я слышала, в отеле «Хосиока».

Деревня была настолько мала, что такой заметный иностранец, как Гастон, сразу должен был стать предметом всеобщего обсуждения. Но когда брат и сестра пришли в отель «Хосиока», их ждало разочарование. Иностранец действительно остановился в нем, но он работал преподавателем в университете Сэндай.

Был уже вечер, когда они вернулись в Ямагату, устав от бесполезных поисков. Когда они подъехали, у входа их ждал хозяин гостиницы.

— Я полагаю, вы не нашли его. — О результатах их поиска он знал еще раньше, чем Такамори успел ему рассказать. — Я только что слышал, что иностранец огромных размеров останавливался вчера ночью в гостинице «Косемати».

***

Они прошли последние пятьдесят метров от автобуса. Кобаяси, натянув на голову плащ, стал спускаться по склону к болотистому пруду. Вслед за ним Эндо и Гастон прокладывали себе путь по мокрой от тумана и дождя траве. Их ноги и брюки были мокры и грязны. От зарослей травы книзу тянулась красно-черная полоса земли, ее омывали черные волны заболоченного пруда.

— Это здесь, — тихо сказал Кобаяси, внимательно наблюдая за лицом Эндо. — Посмотрите туда, где из воды высовывается дерево. Это находится внизу, под ним.

Кобаяси показал на мертвое дерево, поднимавшееся из покрытой туманом воды. Оно, видимо, было остатком рощи криптомерии, что росла здесь до появления болот. Сейчас же оно превратилось в торчащий из воды белый ствол, лишенный коры и напоминающий ребро человека.

— Я буду здесь охранять, — сказал Эндо, повернувшись к Кобаяси, стоявшему немного позади. — Идите и доставайте.

— Я?.. — нарочито удивился Кобаяси. — Такой старый человек, как я... я не могу входить в такую холодную воду. У меня слабое сердце.

— Вы получите кое-что похуже слабого сердца, если не будете делать то, что я говорю. — С презрительной улыбкой Эндо сунул руку в карман и вытащил оттуда черный блестящий предмет.

— Я понял, я понял...

— Так идите в воду, чего вы ждете?

В этот момент Гастон, не спускавший глаз с них двоих, сел на землю и принялся развязывать шнурки своих старых ботинок.

— Что ты делаешь, Гас? — с подозрением спросил Эндо.

— Кобаяси-сан старый человек. В воду пойду я, — объяснил Гастон, опуская ногу в болотную жижу. — О, вода холодная как лед... Эндо-сан, что вы ищете?

— Вот под тем деревом лежит ящик, — с облегчением сказал Кобаяси. — Привяжите к нему веревку и вытащите.

Поднялся сильный ветер, и туман так сгустился, что даже высохший ствол дерева в воде перестал быть виден. Гастон погружался все глубже в воду — сначала до колен, затем до бедер. Двое на берегу наблюдали, как его силуэт постепенно исчезает в тумане.

И тут крысиные глазки Кобаяси заметили лопату, которую Гастон оставил на берегу. Эндо, все еще державший в руке револьвер, на мгновение отвел глаза от своего врага и повернулся к Гастону, продолжавшему брести по воде.

Несмотря на свою огромность, Гастон не умел плавать. Он родился и вырос в горной стране и был знаком лишь с горными речками, которые легко можно было перейти вброд. Где бы он мог научиться плавать по-настоящему? Более того, он не знал, какими коварными бывают болота. И лишь когда вода дошла ему до пояса, он заметил, что дно под ногами — мягкое и всасывает его. Но было уже поздно. Когда ему удавалось выдернуть одну ногу, другая погружалась еще глубже.

— Мои ноги! — испуганно закричал он. — Эндо-сан, мои ноги!

Однако туман полностью окутал берег, и Гастон потерял ориентацию. Когда он переставал двигаться и стоял неподвижно, казалось, что он погружается все глубже в ил. И чем больше усилий он тратил, тем труднее было освободиться от плена грязи.

Эндо слышал крик Гастона, но со своего места, к несчастью, не мог различить его фигуру. Он поднес руку, в которой держал «кольт», ко рту и начал кричать ему. Но как раз в этот момент уголком глаза он заметил, как Кобаяси быстро схватил лопату, лежавшую на берегу. Отвлекшись на Гастона, Эндо лишь на мгновение ослабил внимание, и Кобаяси воспользовался этим, чтобы изо всех сил броситься на Эндо. Хоть он и был стар, отчаяние придало ему энергии. Пытаясь увернуться, Эндо поскользнулся на мокрой земле и упал, по-прежнему держа револьвер.

Кобаяси наносил удар за ударом по его руке с оружием, пока револьвер не выпал из окровавленной руки в воду, но эхо глухого выстрела пронеслось над болотом.

— Сдохни, сдохни, сволочь! — кричал Кобаяси, продолжая бить Эндо. Тот, уклоняясь от ударов, старался подняться на ноги, но никак не мог найти точку опоры. В левом плече он чувствовал острую боль и видел перед собой возбужденное лицо Кобаяси. Он схватил землемера за ноги и не отпускал их, даже когда получил несколько ударов лопатой по бедрам и рукам.

Когда Эндо, наконец, удалось подняться на ноги, его одежда была разорвана в клочья, как будто ее изрезали острым ножом. Из дыр текла кровь, окрашивая его руки и грудь красным.

Враги, тяжело дыша, какое-то время стояли, с ненавистью глядя друг на друга и стараясь восстановить дыхание. У Эндо отказало левое плечо. Он стоял спиной к болоту, а затем начал медленно отступать. Кобаяси, не выпуская лопаты из рук и тяжело дыша — так, что его плечи ходили ходуном, — надвигался на него.

— Эндо-сан! — громко крикнул Гастон, услышав выстрел. Ноги из болотной грязи вытащить никак не получалось.

В этот момент ветер, по-прежнему дувший над поверхностью воды, разорвал около берега туман, и Гастон увидел, как Кобаяси с лопатой наступает на Эндо, уже зашедшего в болото.

При виде этого зрелища Гастон инстинктивно рванулся вперед, к берегу — там шла борьба не на жизнь, а на смерть, — но болото все еще удерживало его и ноги не слушались его. Потеряв равновесие, он, как телеграфный столб, с громким всплеском рухнул в воду. Болото было не очень глубоким, но, не умея плавать, Гастон наглотался грязной воды. Когда он вновь поднялся на поверхность, голова его походила на тропическую рыбу, которая, выпучив глаза, всплыла за глотком воздуха. Француз принялся отчаянно барахтаться, он бил руками и ногами, как брошенная в воду дворняжка. Вперед он немного продвинулся, но когда поднял голову еще раз и попытался докричаться до Эндо, опять потерял равновесие и ушел под воду.

Тем временем на берегу Эндо и Кобаяси, тяжело дыша, с ненавистью смотрели друг на друга. Эндо метнулся было к револьверу, но Кобаяси бросился вперед, подняв над головой лопату.

Кобаяси бил, целя в противника, но Эндо удавалось увертываться от ударов, и лопата каждый раз со звоном врезалась в землю.

Шаг за шагом Эндо отступал все дальше в воду. Из разорванных брюк текла кровь — струйками она падала в болотную воду, по которой расплывались темные чернильные пятна.

Расчет Эндо был ясен. Земля на берегу была твердой, поэтому Кобаяси легко мог вытаскивать лопату после каждого удара. Но в болоте ему помешает давление воды, и тогда они схватятся врукопашную.

Однако если бы Эндо зашел в воду слишком далеко, ему самому было бы труднее увернуться от ударов Кобаяси, поэтому он остановился примерно в двух метрах от берега. Кобаяси, не спуская с него налитых кровью глаз, двигался вправо вдоль берега с коварной улыбкой на лице. Он не зря был солдатом в армии и разгадал маневр противника.

— Сдохни, гад! — Кобаяси махал лопатой над головой и постепенно приближался к тому месту, где лежал револьвер. Эндо очень не хотелось, чтобы противник добрался до оружия, и он держался подальше от кругов лопаты, ожидая удобного момента броситься вперед.

К этому времени Гастон смог доплыть почти до берега — если его ползучие движения можно было назвать плаванием. Встав между врагами, он вытянул длинные руки и закричал громко и протяжно:

— Нет, нет, нет! Вы не должны этого делать!

Лопата Кобаяси с силой опустилась на его голову, ибо француз не обладал проворством Эндо, чтобы увернуться от нее. Раздался глухой тяжелый звук. Удивительно — Гастон не упал от удара, а остался стоять с расставленными ногами, подобно колоссу. Руки его безжизненно повисли. Он закрыл глаза — словно, чтобы лучше перенести боль. Кобаяси и Эндо на какой-то миг замерли. Их глаза были прикованы к Гастону.

Красная жидкость хлынула из раны на голове Гастона и медленно потекла по его лицу. Но он еще не сделал никаких движений и даже не пытался стереть кровь. Оробевший было Кобаяси при виде крови вновь потерял разум и, как дикий зверь, впервые отведавший человеческого мяса, вновь поднял лопату и со всей силой опустил ее на неподвижного гиганта. В этот раз Гастон зашатался, и Кобаяси с еще большей яростью набросился на него, нанося удар за ударом. Он не мог понять этого, но чувствовал что-то невыносимо сверхъестественное в стоявшем перед ним человеке. Под его ударами Гастон, как тяжелое бревно, плашмя упал в болото и погрузился под воду.

Тем временем Эндо пришел в себя. Как кролик, он быстро взобрался на берег и подхватил револьвер, валявшийся на мокрой земле. Когда Кобаяси опустил наконец лопату, револьвер твердо лежал в руке Эндо.

— Кобаяси, — закричал он, направив черное дуло на своего врага. — Сейчас я отомщу за смерть моего брата. Брось лопату... Иди в воду... нет, подожди. Лучше ты сначала выроешь себе могилу. Уверен, что ты не захочешь, чтобы кто-нибудь видел твой уродливый труп.

Лопата выпала из рук Кобаяси. Его крысиные глазки округлились, боль и страх исказили лицо. Он выставил вперед обе руки и испустил громкий крик, но это скорее был вопль животного и слов разобрать было нельзя.

— Non.

— Что ты сказал?

— Non, non, non.

Но это произнес не Кобаяси. Из воды поднялась голова Гастона. Вся окровавленная, она больше походила на голову гиппопотама. Он закричал вновь:

— Non, non, Эндо-сан. — Он потряс головой и, собрав остатки силы, взмолился о пощаде: — Я... прошу вас. — И голова гиппопотама вновь ушла под воду.

Ветер опять принес молочно-белый туман, который окутал Гастона в воде, и Эндо с Кобаяси на берегу.

Без стыда и забыв о своем внешнем виде, Кобаяси упал перед Эндо на колени. Тот стоял с револьвером, собирая в кулак всю свою энергию. Фигура Кобаяси смутно маячила у него перед глазами. И не только Кобаяси — и берег, окутанный туманом, и поле, и мертвое дерево. Казалось, он смотрит сквозь очки с неправильными диоптриями. Почти теряя сознание, он осознал, что все, что он должен сделать, — только нажать на курок. Но он не двигался, как будто его облили клеем.

«Нажимай. Ты должен только нажать, — приказывал ему далекий голос где-то в его голове. — Нажми! Сейчас! Только нажми!» — Искаженное лицо Кобаяси с закрытыми глазами было прямо перед ним. Эндо сделал последнее усилие, направив оставшиеся силы к пальцу на курке.

— Non, non, non. — Голос Гастона, в этот раз — очень слабый, опять дошел до него из воды. — Я прошу вас.

Эндо показалось, что этот голос он слышал когда-то давным-давно в прошлом. Чей голос — он не мог понять. Но он походил на голос его сестры, которая погибла вместе с родителями в тот день во время налета.

«Нажми! Нажми!»

«Non, non, non. Я прошу вас».

Два голоса начали сливаться в его голове в один. Эндо потерял сознание и упал в воду рядом с Гастоном.

От всплеска землемер Кобаяси открыл глаза. Какой неожиданный счастливый поворот судьбы. Он подобрал лопату, занес ее над головой. И ступил в воду с намерением разрубить голову Эндо пополам, как арбуз. Он не боялся убить его — на него было совершено нападение с оружием. Будет нетрудно доказать, что он действовал в пределах самообороны. Но когда он уже был готов опустить лопату на голову Эндо, израненный Гастон вновь появился из воды.

— Нельзя! — Голос был достаточно громким, чтобы его можно было расслышать на другом конце болота. И это странное чудовище в образе человека протянуло свои ручищи над упавшим телом друга, как бы защищая его.

Кобаяси с изумлением уставился на Гастона, и холодок страха пробежал по его спине. Он уронил лопату и со скоростью крысы бросился к дороге.

Потом все было тихо. Молчание окутало болото, как будто хлябь уже забыла об отчаянном сражении, случившемся здесь. Порыв ветра развеял глубокий туман, а другой порыв вновь принес его. Единственным звуком в тишине было падение капель дождя, которые деревья стряхивали со своих листьев.

Белая цапля

По словам хозяина гостиницы «Араки Мотаймон», один человек видел, как иностранец и японец накануне вечером входили в дешевую гостиницу «Косемати».

— Тот, кто их видел, торгует сакэ в магазине недалеко отсюда. Он говорит, что японец был очень бледный и, похоже, больной. Иностранец выглядел точно таким, как вы его описали: высокий, похож на борца сумо, длинное плоское лицо.

— Это, должно быть, Гастон.

— Почему бы вам не пойти и не посмотреть?

«Косемати» находилась всего в десяти минутах ходьбы от гостиницы, где они остановились. По дороге Такамори был полон радостных ожиданий.

— Не иди так быстро.

— Я не могу ничего поделать. Мои ноги не идут медленнее.

От нетерпения брата Томоэ капризничала. Она специально несколько раз останавливалась, чтобы показать ему достопримечательности Ямагаты.

— Посмотри-ка, сколько здесь храмов.

И действительно — справа и слева тянулись стены, окружающие тихие храмы, вперемежку с домами старой самурайской постройки.

— Мне даже захотелось здесь жить. Может, мне выйти замуж за местного мужчину?

— Мы обсудим это после встречи с Гастоном.

— Что за спешка такая? Он ведь никуда не исчезнет.

Но когда они пришли в гостиницу, где должен был проживать Гастон, предположения Томоэ не оправдались.

— Ушел сегодня рано утром. — Клерк гостиницы, у которого было столько золотых зубов, что его лицо выглядело, как маска тигра на местных танцевальных фестивалях, внимательно осмотрел Томоэ с головы до ног, а затем продолжил: — Он встал, когда было еще темно. Сейчас посмотрю, во сколько точно.

Клерк не знал, куда он ушел. Иностранец оплатил счет, и поскольку у них не было багажа, то нет и причины сюда возвращаться.

Уже смеркалось. Последние лучи солнца освещали крыши старых домов Косемати. Девочка со своим маленьким братом, привязанным к спине, стояла, прислонившись к стене храма, и пела ему колыбельную. От ее песни Томоэ стало грустно. Больше чем грустно. Песня заставила ее задуматься о мужчинах. Что они за странные существа?

— И это после того, как мы проделали такой путь до Ямагаты... — В голосе Томоэ разочарование перемешивалось с меланхолией.

— У меня предчувствие, что с ним что-то произошло.

— Не говори глупостей.

В этот момент их окликнул кто-то на велосипеде. Они повернулись и увидели хозяина своей гостиницы. Тучный человек, запыхавшись, слез с седла.

— Случилось что-то ужасное! У «Большого болота» только что нашли Эндо. Полиция позвонила, чтобы сообщить вам.

***

Сегодня распогодилось впервые после их приезда в Ямагата. Небо было голубым. Поезд, который увозил их домой в Токио, мчался мимо рисовых полей, которые выглядели, как озера с зелено-голубой водой. Из окна дул освежающий ветерок. Мальчики и девочки на фермах, мимо которых они проезжали, махали руками. Такамори и Томоэ сидели близко у окна, облокотившись на его край, и смотрели на ярко-белые кучевые облака, что плыли над вершинами гор. Вершина в середине, которая поднималась над всеми остальными, называлась гора Сиратака, или Белый Сокол. У ее подножия и было «Большое болото». Брат и сестра не могли оторвать глаз от этой горы, которая сейчас сверкала в своем золотом великолепии. Оба думали об одном и том же.

Три дня после того, как нашли Эндо, пролетели без передышки. В тот же вечер хозяин гостиницы проводил их в полицейское управление Ямагаты, где занимавшийся этим делом полицейский рассказал им, что около десяти утра того же дня на мелководье в болоте с револьвером в руке был найден молодой человек. Его нашел пожилой человеком, пришедший туда ловить рыбу, а до этого отдыхавшим в хижине недалеко от болота. Подойдя к воде поближе, примерно в пятидесяти метрах от берега он увидел длинный темно-коричневый предмет, который покачивался на волнах. Полицейские и детективы из Ямагаты немедленно прибыли на место для проведения расследования. Спустя четыре часа по найденным в карманах этого человека письмам и записной книжке они установили, что перед ними — Эндо из банды Хосино в Токио. Человека немедленно перевезли в больницу Ямагаты.

Около болота были видны следы отчаянной борьбы. Эндо повезло, что он остался жив, но он был серьезно ранен.

— По словам человека, который нашел Эндо, к нему в то утро заходил какой-то человек в дождевике и купил три бутылки сока. Мы сейчас проверяем эту информацию, — сказал детектив, вытирая пот с шеи.

Такамори спросил о Гастоне.

— Вы говорите, иностранец? Мы пока ничего не слышали об иностранце в связи с этим делом.

Странно, что у болота нашли одного Эндо. Такамори рассказал все, что знал об этом деле, а детектив делал пометки у себя в блокноте.

— Так вы говорите, что Эндо и ваш знакомый иностранец покинули гостиницу этим утром вместе и куда-то направились?

— Да. — Такамори не привык к подобным расследованиям, и отвечал на вопросы детектива так осторожно, будто сам был под подозрением. — Но то, что это иностранец пытался убить Эндо, исключено. Я могу это гарантировать.

— Во всяком случае, мы будем знать, что произошло, когда Эндо придет в себя. Это работа полиции — расследовать все стороны дела. — Еще он добавил: — Прошу прощения, конечно, но я вынужден попросить вас задержаться в Ямагате на два-три дня.

На следующий день люди на лодке тщательно проверили драгой дно болота, но ничего не нашли — ни тела Гастона, ни других предметов, принадлежащих трем лицам.

— Я думаю, он мог убежать с тем человеком, который купил сок.

— Вы шутите, — ответил Такамори, на следующий день вновь посетивший полицейское управление. — Гас — этот иностранец — не вовлечен ни в какое преступление. Другое дело, его могли заставить идти с ними.

На третий день, когда Эндо, едва придя в себя в больнице, рассказал детективам свою историю, все стало еще более таинственным. Эндо признал, что он повел Кобаяси и Гастона к «Большому болоту», но не объяснил иностранцу цель похода. Он рассказал, как Гастон принял на себя удары Кобаяси, чтобы спасти его, и, серьезно раненный, упал на мелководье болота.

— Что потом с ним случилось?

Эндо так резко покачал забинтованной головой, что ему, должно быть, стало очень больно. Затем он вспомнил, что через некоторое время после того, как он потерял сознание, он почувствовал, что туман намочил его щеки и он приоткрыл глаза. Часть неба была безоблачной, и перед его взором в голубое небо, распахнув белоснежные крылья, взлетела одинокая белая цапля.

Больше он ничего не помнил. И даже в этом он не мог быть полностью уверен.

Он думал, что действительно видел голубое небо и цаплю с белоснежными крыльями, но признал, что это могла быть также галлюцинация или сон. После этого Эндо вновь потерял сознание и лежал, погрузившись в болото, пока его не нашли.

Куда исчез Гастон?

Не было найдено ничего, что давало бы основания предположить, что он умер в болоте. Через два-три дня кто-то нашел на мелководье большую старую куртку, которая, как подтвердил Эндо, принадлежала Гастону.

На этом все закончилось. Детективы не хотели больше допрашивать Эндо, поскольку он все еще находился в критическом состоянии.

Может, Гастон выбрался из болота и заблудился на горных дорогах, когда пошел искать помощь для Эндо? Или пытался догнать Кобаяси? Для полиции это было тайной, как и для Такамори и Томоэ. Никто не видел похожего на него иностранца ни на одной из дорог, по которым он мог бы пойти.

Приятный ветерок залетал в окно поезда. Когда Такамори смотрел на вершины гор, покрытые облаками, ему вдруг показалось, что он видит Гастона — тот медленно поднимался в горы чуть ниже самой высокой вершины. И махал ему шляпой с улыбкой на лошадином лице — с той самой улыбкой, к которой они уже привыкли, глупой и робкой.

«Такамори-сан, я иду».

«Куда ты идешь, Гас?»

«Куда угодно, где есть люди».

Видение разрушила Томоэ — она сидела, подперев рукой щеку, и тоже смотрела на горы. Ее воображение носило более практический характер.

— Такамори, а что, если Гастон вернулся в Токио? И мы найдем его дома, когда приедем.

Такамори печально улыбнулся. Понимала ли она когда-нибудь Гастона по-настоящему?

— О, посмотри — белая цапля! — Одинокая цапля над рисовыми полями медленно и грациозно поднималась в голубое небо.

— Гас-сан, до свиданья, — тихо прошептал Такамори птице.

***

Стояло летнее воскресное утро. На распустившую все свои белые цветы магнолию села цикада и громко запела, возвещая наступление жаркого дня.

Такамори, отбросив летнее одеяло, спал дальше. Ему снилась высокая холодная гора, отчетливая на фоне голубого неба, по которому плыли белые облака. Гора казалась так близко, что, вытянув руку, можно было достать до ее склона. Наклонившись вперед, на эту гору поднимался Гастон. С рвением ребенка он хватался за скалы и корни деревьев и шаг за шагом продвигался к вершине. Иногда его ноги соскальзывали, он падал на ягодицы и скатывался вниз. При этом лицо его становилось очень жалким. Затем он вставал и вновь начинал подъем. Видя такое упорство, Такамори невольно расхохотался. Гастон, похоже, услышал его, и на его лошадином лице появилась смущенная улыбка.

«О, Такамори-сан, это вы?»

«Не сдавайся, Гас. Вершина уже скоро».

Достигнув ее наконец, Гастон с гордостью оглянулся на Такамори, как бы показывая, что даже он, со своим слабым характером и без всякого чувства собственного достоинства, смог добраться до вершины.

Затем Гастон, подняв вверх руки, замахал ими, как птица. Прямо на глазах Такамори его ноги начали медленно отрываться от горы, и он начал подниматься, словно небольшой воздушный шар. Сняв одной рукой шляпу, он помахал ею стоящему внизу Такамори и полетел к белым кучевым облакам, которые ярко сверкали в лучах июльского солнца.

— Гастон-сан, — громко позвал Такамори, но тот, не переставая махать шляпой, постепенно уменьшался, пока не превратился в точку, которую вскоре поглотило небо.

***

— Ты скоро заплесневеешь. Уже десять часов.

Донесшийся снизу голос сестры прервал сон Такамори. Достав из-под подушки сигарету, он сунул ее в рот и сел на постели, скрестив ноги.

Уже прошел месяц после исчезновения Гастона, а его местонахождение продолжало оставаться неизвестным.

В комнате Такамори недалеко от его кровати все еще лежал его старый вещевой мешок, с которым он сошел с парохода.

— А зачем вообще Гастон приехал в Японию?

Такамори казалось, что в этом мешке могла находиться разгадка.

Тихими, как у кошки, шагами Томоэ поднималась по лестнице, видимо, намереваясь, как всегда, неожиданно ворваться в комнату и сорвать с брата одеяло. Обычно Такамори, услышав ее шаги, быстро вставал, накидывал рубашку и делал вид, что он уже давно проснулся. Но в этот раз он даже не пошевельнулся и продолжал курить, глядя на старый вещевой мешок.

Открыв резко дверь, Томоэ сразу заметила, что брат ведет себя необычно — что-то очень серьезно разглядывает.

— Такамори!

— Что?

— Ты знаешь, сколько сейчас времени? Матян вынуждена еще раз разогревать завтрак.

— Ну и что?

— Одним «ну и что» ты не отделаешься. О чем ты думаешь?

По направлению взгляда Такамори определив, что смотрит он на мешок, Томоэ задала риторический вопрос:

— Это мешок Гастона, не так ли?

— Да.

— Мы оказались в трудном положении. До каких пор этот мешок будет здесь лежать? Интересно, когда Гастон вернется и заберет его?

— Да, это вопрос.

— В самом деле, куда мог исчезнуть этот человек?

— В голубое небо.

— Что ты говоришь?

— Нет, ничего. — Такамори поспешно качнул головой. — Послушай, Томоэ. Куда он ушел, туда и ушел. Но я все думаю, зачем он вообще приехал в Японию?

— Да, это верно. — Томоэ села рядом с братом и вздохнула. — Я тоже с самого начала удивлялась. Однажды пыталась даже его спросить. — И она вкратце рассказала, как она пыталась это выяснить за ужином в Ёцуя в тот вечер, когда Гастон уезжал в Ямагату.

— Ну и что он ответил?

— Его рот в тот момент был набит лапшей, и он промычал что-то нечленораздельное.

— В самом деле?

— Если открыть этот мешок, может, что-нибудь и прояснится.

Томоэ откровенно сказала то, о чем думал Такамори. Брат и сестра некоторое время молча смотрели на этот старый вещмешок. Хоть Гастон и останавливался в их доме, они не могли без разрешения его открыть. И мешок стал для Такамори наваждением. Каждое утро, едва открыв глаза, он молился за безопасность Гастона, не спуская глаз с этого мешка. Вернувшись в свою комнату поздно вечером, он в первую очередь останавливал своей взгляд на этом мешке. Ему все время казалось, что в нем должно лежать то, что может раскрыть загадку Гастона.

***

Однажды во второй половине дня к Такамори в банк пришел посетитель. Он представился сотрудником полицейского участка в Маруноути.

Секретарь приемной вызвала Такамори и обеспокоенно спросила:

— Хигаки-сан, вы совершили что-нибудь плохое?

— Не распространяйте обо мне дурные слухи, — ответил ей Такамори — он сразу предположил, что визит полицейского связан с Гастоном.

С беспокойством и тревогой в груди он открыл дверь в приемную, где увидел уже знакомого офицера. Тот сидел, раздвинув ноги, на обитом белой материей диване.

— Спасибо, что пришли, — сказал Такамори.

— Извините, что побеспокоил вас на работе. Мы получили сообщение из полиции Ямагаты о том, что у них нет никаких сведений о местонахождении этого иностранца. Эндо и Кобаяси арестованы, и этот иностранец уже не интересует нас как свидетель. Пока можно констатировать, что он пропал без вести.

— Неужели все так?

— Нам также сообщили из префектуры Миядзаки на Кюсю о том, что там видели иностранца, по описанию похожего на Гастона. Мы его проверили, но это бы не он.

Расстроенный Такамори опустил голову и уставился на пол. Детектив взял чашку, которую ему принесла секретарша, и с шумом принялся втягивать в себя чай.

— Мы сообщили во французское посольство о том, что произошло... Нет ли у вас каких-либо предположений о его местонахождении?

— Гастон оставил свои вещи, вернее сказать — старый вещмешок у нас дома. Возможно...

Договорились, что к ним домой придет сотрудник полиции и посмотрит содержимое вещевого мешка.

Следующим вечером широкоплечий детектив посетил дом Хигаки в Кедо и в присутствии Такамори и Томоэ начал неумело развязывать шнуровку вещмешка своими большими руками, видимо закаленными тренировками каратэ. Он вытащил оттуда штопаные рубашки с заплатками, нижнее белье, заржавевшую бритву, большую куртку под горло, полотенце, затем песенник с оторванной обложкой и наконец — старую записную книжку.

— В ней записи на иностранном языке, — воскликнул расстроенный детектив. — Вы их можете прочесть?

Но во всей записной книжке они нашли только две строчки, написанные по-французски. Иностранные языки не были сильной стороной Такамори, однако всегда практичная Томоэ принесла французский словарь и приступила к расшифровке. Они были написаны ужасным почерком Гастона и походили на червяков, марширующих поперек страницы.

Переведя, Томоэ зачитала вслух: «Со своей тупой башкой я трижды проваливался на вступительных экзаменах в семинарию... Однако настроение поехать в Японию не изменилось...»

Брат и сестра молча посмотрели друг на друга.

***

Томоэ печатала и вся ушла в работу. Ее смешное личико со слегка вздернутым носом двигалось вправо и влево вдоль строк текста, который она печатала. Один за другим ей приносили все новые документы, и один за другим она отправляла их назад уже отпечатанными. Через каждые полчаса работы она не забывала закапать в глаза и помассировать пальцы.

Когда время подошло к полудню, она внимательно посмотрела на часы и достала из стола транзисторный приемник, надела наушники и настроила приемник на волну биржевых новостей. Слушая, она прикидывала в уме, какие акции ей следует покупать в ближайшее время.

— Хигаки-сан, вы свободны в субботу вечером? — тихонько спросил Осако, который сделал вид, что принес ей новые бумаги. — У меня есть два билета в концертный зал Хибия на вечер фортепьянной музыки.

— О, это великолепно. Вы возьмете меня с собой? — улыбнулась она.

Осако кивнул — он был так доволен, что девушка приняла его приглашение, что отвесил ей глубокий поклон.

Томоэ была уверена, что она не влюбится и, более того, — никогда не выйдет за мужчину, подобного Осако. Похоже, она ему нравилась, но она никогда не позволит ни ему, ни кому-либо другому большей близости, нежели просто остаться хорошим другом. Если у него есть желание приглашать ее в кино или на концерт, было бы глупо отказываться, если она в этот вечер свободна.

— Вы слышали что-нибудь об этом французе? — спросил Осако, воодушевленный ее благосклонностью.

Он не хотел уходить сразу, а пытался продлить беседу.

— Если вы имеете в виду Гастона, нет, мы ничего не слышали. Но сейчас рабочее время. Лучше поговорим позже.

Когда Осако отошел от нее, она для разминки перед новой партией документов напечатала на листке бумаги: «Гастон Бонапарт».

«Уважаемый дурак, — думала она. — Куда же все-таки исчез уважаемый дурак?» Иногда она вспоминала его длинное лошадиное лицо и добродушный смех, его нечленораздельное бормотание, когда он хотел ответить на ее вопрос с набитым лапшой ртом. Но с течением времени воспоминания эти становились все более тусклыми.

Она также думала и о том дне, когда придет мужчина ее мечты. Он не будет слабым и недалеким, как Гастон, а окажется сильным, мужественным молодым человеком с хорошим телосложением, и он полностью очарует ее.

***

Такамори сидел в своем любимом заведении — баре «Ота-фуку». Перед ним выстроилось несколько бутылок пива. Он был погружен в какие-то мысли, а затем стал что-то быстро писать в своей маленькой записной книжке.

— Что ты делаешь, Хигаки? — спросил его друг Иидзима, который сидел рядом и пытался рассмотреть, что он пишет.

— Перестань, — резко ответил Такамори, покраснев и сунув записную книжку обратно в карман. Такое смущение было на него совсем непохоже.

— Я полагаю, вы подсчитываете, сколько нам должны, Хигаки-сан, — саркастически сказала официантка, подавая ему полную тарелку о-дэн.

Такамори кисло улыбнулся и посмотрел через окно в ночное небо. Завтра, вероятно, будет так же ясно. Множество звезд мерцали над крышами баров вдоль всей улицы.

Внезапно он вспомнил ту ночь, когда они с Гастоном стояли на втором этаже их дома и смотрели на звезды.

«Гастон исчез, — пробормотал про себя Такамори, — но так и должно было случиться. Он должен был исчезнуть». Для Такамори это была не фантазия, а реальность. В этом он видел судьбу Гастона.

Расставшись с Иидзимой, Такамори направился к станции, чтобы сесть на свой поезд. Однако на полпути повернул назад — ему очень захотелось увидеть старика Тетэя, с которым они уже давненько не встречались.

То была улица, где он увидел Наполеона — бродячую псину, которая тогда бегала здесь в отчаянных поисках Гастона. Наполеона уже нет в живых.

Выйдя из перехода под железной дорогой, Такамори увидел в тусклом ореоле свечи Тетэя. Старик склонился, изучая руки усталой женщины, у которой к спине был привязан ребенок. И Такамори вдруг осознал, что существует бесконечное множество подобных ей женщин, у которых никогда не было никакой радости в жизни.

Спрятавшись за телеграфным столбом, за которым однажды стоял Гастон, и наблюдая за старым предсказателем, Такамори прошептал:

— Гастон по-прежнему жив. В один прекрасный день он своей неуклюжей походкой сойдет вниз из далекой небесной страны, чтобы вновь взять на себя горе и страдания людей.

notes

Примечания

1

Такамори Сайго (1828—1877) — японскими военачальник и политический деятель, убежденный консерватор. Противник сёгуната Токугава и «вестернизации» Японии, сторонник войны с Кореей. Символ поистине самурайской верности принципам. — Здесь и далее прим. переводчика.

2

Тонко порезанные кусочки мяса, поджаренные на сковороде в специальном соусе с овощами.

3

Синдзюку — один из наиболее крупных развлекательных районов Токио, знаменитый ночными клубами, барами и заведениями сомнительного свойства.

4

Хидэки Тодзио (1884—1948) — японский генерал, монархо-фашист, военный министр, один из главных японских военных преступников.

5

Гоми Косукэ (р. 1921) —японский писатель.

6

Эдо — период истории Японии с 1603-го по 1867 г.

Содержание

Сюсаку Эндо «Уважаемый господин дурак»

Потомок Наполеона

Приезд Героя

Загадка

Совсем один

Отшельник Востока

Ночь в Санъя

Западня

Доверие и сомнение

Звезды, сверкайте

На север

Карта

Темное болото

Белая цапля

Примечания

1

2

3

4

5

6