- Кэтрин Патерсон

- 1. Паркинтон Уадделл Броутон Пятый

- 2. Сердце Тьмы

- 3. Черный камень

- 4. Слуга

- 5. Возвращение молодого хозяина

- 6. Вызов от незнакомки

- 7. Заколдованный замок

- 8. У источника

- 9. К оружию!

- 10. Странствующий рыцарь

- 11. Король отправляется на прогулку

- 12. Воронья неразбериха

- 13. По ту сторону тьмы

- 14. Святой Грааль

- Через десять лет после войны

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

Annotation

Парк не понимает, отчего мама отказывается рассказать ему об отце, который погиб во Вьетнаме 11 лет назад. Мальчик совсем его не помнит… И ему очень нужно найти ответ. Поиски приводят Парка в поместье его дяди в Вирджинии. Но там Парка ожидают новые загадки. Кто эта вьетнамская девчонка, которая только и делает, что дразнится? Почему она живет в их доме? В конце концов Парку открывается правда, которую он настойчиво искал. Сможет ли он ее принять?

Кэтрин Патерсон
Странствие Парка

Посвящается Кэтрин Харрис Нортон

и тем, кто собирался вокруг ее стола

Тиму, Элеоноре, Хенку, Энн, Ирен

и двум Кеннетам

чье имя значится на Гибельном Сиденье

— Мы еще соберемся все вместе, — утешал его Ланселот.

— Не все, — отвечал Король. — Это уже не повторится. Никогда не повторится. Мы выполним наше предназначение. Наше время будет светлым веком между Тьмой и Тьмой. Как сказал Мерлин, золотая слава заката манит и притягивает. А потом все закончится.

Ланселот ответил:

— Тогда мы воссияем так, что нас будут

помнить и по ту сторону Тьмы.

Розмэри Сатклиф «Меч и Круг»

В этих именах есть внутренняя сила и жизнь. Даже в самый холодный день солнце согревает буквы и они теплые на ощупь. Молодые люди, ушедшие в землю, словно встают из нее. Такое чувство, что в их жилах снова течет кровь.

Каждый, даже если никто из друзей и близких не служил во Вьетнаме, стремится дотронуться до камня. Губы повторяют имя снова и снова, затем тянутся и целуют его. Кончики пальцев обводят буквы.

Возможно, прикоснувшись к камню, люди вновь обретают веру в любовь и жизнь. Или глубже понимают жертву и печаль.

— Мы с тобой, — говорят они. — Мы помним.

Джоэль Свердлов «Для излечения нации»

1. Паркинтон Уадделл Броутон Пятый

Привычным движением он закинул кухонное полотенце на плечо. Левой рукой Парк схватил невидимый щит, правой — половник и медленно развернулся, целясь в самое сердце холодильника.

— Фу! Ты никакой не рыцарь! — с отвращением выкрикнула дама. — Ты же просто поваренок! От тебя несет чесноком и маслом. Как смеешь ты за меня сражаться? Слезь с лошади, глупец, и поди прочь. Иначе Черный Рыцарь проткнет тебя копьем, словно вертелом, и изжарит на вечном огне!

Храбрый Гарет[3] не обратил внимания на насмешки и с копьем наперевес помчался во весь опор навстречу Черному Рыцарю. Копыта его боевого коня, казалось, летели над землей, он атаковал противника, словно ангел мщения. Копье Черного Рыцаря разлетелось в щепки, сам он грузно свалился на землю. Благородный Гарет соскочил с коня, вытащил меч и…

— Поросеночек![4]

Парк точно шлепнулся на землю всем своим весом. Посуда так и лежала в раковине.

— Что, мама?!

Он медленно повернулся и взглянул на гордячку. Наверно, она на коленях умоляет Короля, чтобы он послал какого-нибудь рыцаря убить этого мужлана. А благородный Артур выбрал именно Гарета странствующим рыцарем. Так закончилась его бесславная служба на кухне в замке Камелот. Гарет отвернулся от насмешливой дамы и занес меч над поверженным противником: «Проси пощады, предатель!»

Мать вздохнула.

— Перестань, наконец, скакать. Это половник, — она забрала его, — а не меч.

Он снисходительно улыбнулся. Они с мамой были примерно одного роста.

— Я тренируюсь. В баскетбол.

Баскетбол. Как жаль, что он вынужден скрывать свое настоящее имя от неблагодарной девицы. Она бы сгорела от стыда, если бы знала, что тот, кого она осыпала насмешками, сын Оркнейского короля и племянник самого Артура.

— Самый настоящий невежа…

— Э-э-эй! Поросеночек! Я с тобой разговариваю. Закончишь вытирать посуду, и за уроки.

Рэнди взяла с плиты кастрюлю из-под супа и стала тереть ее железной мочалкой.

— Ау, ты слышишь меня?

Он обернулся и слегка поклонился.

— Я к твоим услугам.

И тихо добавил: — И к услугам короля.

Не произнеся больше ни слова, он снял черные доспехи с поверженного рыцаря и облачился в них. Отныне никто не примет его за слугу с кухни. Какое бы колдовство ни замыслила злая фея Моргана, он готов ко всему. Гарет вскочил в седло и приказал карлику следовать за ним.

Парк повесил полотенце, выскользнул из крохотной кухни, забрался на диван в гостиной и щелкнул кнопкой телевизора.

— Поросеночек!

Если он не откликнется, может, она прекратит звать его детским прозвищем? Мамина голова показалась в гостиной.

— Никакого телевизора, пока не сделаешь уроки.

— Праздник, — проворчал он. — Да ты что?

Он не ответил. По телевизору показывали, как в центре города собираются люди. В Вашингтон приехало полным полно ветеранов. Мужчины в военной форме, кто-то в новой, кто-то в потрепанной. Крашеная блондинка-репортер брала интервью у человека в поношенной защитной форме. Его грудь была увешана медалями. Камера чуть отодвинулась, и стало видно, что длинные, почти до середины спины волосы ветерана собраны в хвост и перетянуты шнурком. Странно.

— Поросеночек? — мама стояла, облокотившись о дверь, с кастрюлей и мочалкой в руках и смотрела на экран.

— Что скажешь, мам? Миллионы людей. Отовсюду.

— Вижу.

Он откашлялся и, не глядя на нее, спросил как можно более безразлично:

— Может, съездим туда завтра? Ты и я.

— Нет, — резко ответила мама. И прибавила более мягким тоном, — у меня работа.

— В День ветеранов?[5]

Она махнула мочалкой в сторону толпы на экране.

— Талимерс[6] предвкушает, как поможет им расстаться с деньгами.

— Тогда, может… — он по-прежнему смотрел в сторону, — может, ты отпустишь меня одного?

— Нет.

Парк поднял глаза на мать. Он знал, что она пытается быстро придумать причину.

— Такая толпа! Ты гораздо лучше увидишь все по телевизору, — причина ей понравилась. — Помнишь, когда мы пытались попасть на инаугурацию президента? Мы тогда решили: «Больше никогда!» Помнишь?

— Там было другое. Президент же мне не отец, — он все-таки решился и сказал. В открытую. Пусть теперь думает, как ответить.

Мама перевела разговор на другую тему:

— Это небезопасно. Я буду целый день волноваться, — она направилась в кухню, стараясь не встречаться с сыном взглядом.

— За уроки, — похлопала она его по коленке, проходя мимо.

— Мам, завтра выходной, я же говорил.

Она ушла на кухню. Парк слышал, что Рэнди вынула тарелки из посудомоечной машины, и отчетливо представил, как она трет раковину и кухонный стол, и костяшки пальцев белеют от напряжения. Но сколько бы мама ни драила, стол и раковина никогда не выглядели по-настоящему чистыми.

— Мам, — крикнул он через плечо в сторону кухни, — а когда он видел меня?

— Кто?

— Папа. Он видел меня?

— Конечно, видел, — в голосе послышалось нетерпение. — Тебе было три или четыре месяца, когда он вернулся. Сколько еще ты будешь об этом спрашивать?

— И?

— Что «и»?

— И что он сказал?

— Я уже рассказывала тебе. Он сказал, что ты похож на поросенка Порки[7].

Это несправедливо, что единственным подарком от отца было прозвище, которое мальчик презирал.

— Я не хочу, чтобы ты звала меня поросеночком.

Последовала пауза.

— И как мне тебя звать? Паркинтон Уадделл Броутон Пятый?

— Да нет, просто Парком, как меня все остальные зовут.

Снова пауза.

— Это его имя.

Парк встал и подошел к кухонной двери. Ему исполнилось одиннадцать. Она больше не может откладывать ответы на вопросы из-за того, что он слишком маленький и не поймет. Мамина голова нырнула в холодильник, Парку пришлось говорить с ее задней частью. Но это его не остановило.

— Как вышло, — начал он, — я хочу спросить, как так получилось? Отец был во Вьетнаме, когда я родился, потом он вернулся и увидел меня. Как он снова оказался во Вьетнаме, когда его убили? Расскажи, я не понимаю.

Он подождал минуту. Мамина задняя часть не отвечала.

— Я хочу сказать, людей посылали во Вьетнам на год. Это каждому известно. Как же получилось, что папа…

Мать резко выпрямилась.

— Как получилось? А я хотела бы знать, как получается, что ты постоянно ставишь в холодильник пустые пакеты из-под молока. Каждый раз я думаю, что у нас еще есть молоко и…

Она повернулась к сыну и укоризненно помахала перед ним пустым пакетом.

— … и у нас нет молока к завтраку. Сколько тебе лет? Я бы сказала…

Как она умеет менять тему.

Парк забрал у нее пакет и кинул в сторону мусорного ведра. Не попал. Чертов баскетбол. Одного шага хватило, чтобы добраться до другого конца кухни, и пакет очутился в ведре.

— Я схожу куплю.

Она достала кошелек и протянула сыну доллар. Она улыбалась. Парк видел, что мама радовалась, как легко ей удалось уйти от разговора об отце.

— Держи, — сказала она. — Пакет обезжиренного. Ненавижу покупать молоко в Джордансе[8]. Там гораздо дороже, чем в Джаянте[9].

— Будь осторожен. Купишь, и сразу домой. Не забудь включить фару, — ее предупреждения неслись вслед за ним все три лестничных пролета. Внизу мальчик схватил велосипед, снял замок, выбежал на улицу, стащив велосипед по ступенькам.

Прежде, чем вскочить в седло, он замер на минутку и глубоко вдохнул. Было прохладно, но сухо и ясно. Неподалеку жгли листву. Он обожал этот запах и то, что в темноте кто-то наплевал на запрет и поджег листву. А что еще прикажете делать, когда огромные дубы раз за разом засыпают хрустящими коричневыми листьями все улицы в округе.

— Эй, мальчик! — на той стороне у фонаря остановилась машина. Парк притворился, что не слышит. Из окна высунулась голова мужчины.

— Прости, — обратился он к Парку, — ты не подскажешь, как проехать к Пресвитерианской церкви?

В машине сидели несколько человек, и, кажется, они были не опасны, потому что спрашивали дорогу к церкви. Водитель улыбнулся мальчику, и в свете фонаря на его плечах блеснули погоны.

— Вы пропустили поворот, — ответил Парк. — Это в ту сторону. Первый поворот направо и дальше через несколько кварталов будет церковь. Не промахнетесь.

Из машины послышался смех.

— Вы слышали? «Не промахнетесь».

— Только там сейчас нет никого. Поздно.

— Нам сказали, что кто-то будет. А то нашим предложили ночевать в спортзале на полу.

Это были ветераны Вьетнама, они приехали на праздник. Парк задрожал от волнения. Водитель стал разворачиваться.

— Спасибо, — поблагодарил он.

Парк захотел рассказать ему. Он хотел рассказать хоть кому-нибудь, кто поймет.

— Постойте, — крикнул он. — Мой отец воевал во Вьетнаме.

Машина поравнялась с Парком.

— Это здорово! — ответил мужчина, сидевший рядом с водителем.

Водитель наклонился вперед и спросил:

— Он возьмет тебя с собой завтра?

— Нет. Его нет, — Парк произнес это торжественно, чтобы они догадались.

— Мне жаль, сынок, — сказал водитель.

— Но ты-то приедешь?

— Да, — Парк улыбнулся. — Да, наверно.

Он вскочил на велосипед и помчал вниз по дороге. Военные погудели ему вслед, отъезжая от обочины. Парк махнул им на прощанье рукой так, чтобы они заметили его в зеркале заднего вида.

Домой мальчик вернулся в решительном настроении. Он заставит маму поговорить, рассказать ему об отце все. Паркинтон Уадделл Броутон IV, покойный. В официальных бумагах это покойный всегда шло в конце, как римские цифры.

— На самом деле он не умер. Фея Моргана наложила на него заклятие, и много лет он спит мертвым сном в замке посреди дремучего леса, куда не проникает ни один луч солнца. И ты был избран, чтобы отправиться на поиски того замка и победить злое заклятие. Ты, его единственный сын. В пути тебя ждут бесчисленные опасности, — он отбросил мысли об опасности. Он должен отправиться в путь. Ради отца. И ради прекрасной дамы.

Перепрыгивая через две ступеньки и размахивая пакетом молока, словно боевым топором, Парк взбежал наверх. Он повернул ключ в замке и распахнул дверь.

— Мам!

Ее нигде не было видно. На секунду он испугался, как в детстве, когда терял ее в толпе в магазине.

— Мам!

— Я здесь.

Она была в спальне. Сидела на краю кровати спиной к двери в темноте. Парк включил свет.

— Что случилось? Почему ты сидишь в темноте?

— Ты убрал молоко? — мамин голос звучал глухо.

Мальчик поставил пакет в холодильник и вернулся в спальню.

— Хочешь, я еще что-нибудь сделаю?

Он хотел подойти и заглянуть маме в лицо, но что-то удержало его на пороге комнаты.

— Нет, спасибо. Я лягу пораньше.

— Мам, — начал Парк как можно мягче, — я про отца…

— Ох, поросеночек, — попросила она, — пожалуйста, я не хочу возвращаться.

— Возвращаться куда? Я просто хочу узнать… — он остановился.

Хочу узнать что? Да все. Совсем все. С чего же начать?

В квартире напротив мистер Кампанелли что-то кричал глухой жене. Тремя этажами ниже на улице гудела машина. Если бы он знал нужный вопрос, вопрос, по которому можно сразу все узнать…

— В другой раз, хорошо? — мама обернулась и попыталась улыбнуться. — Поможешь мне с диваном?

Он кивнул. Еще и восьми не было, но Парк разложил диван, достал из шкафа белье и постелил постель. И постелил ее так, как делал всегда без маминых напоминаний о необходимости красиво и аккуратно заправлять простыню под матрас.

Потом сделал телевизор потише, хотя и не смотрел его. Он даже не воображал, будто преклоняет колена перед королем Артуром или спасает прекрасную девушку из лап дракона.

Он лежал на диване, снова и снова вспоминая разговор с мамой. Что ему надо было сказать? В самом начале, когда он попросил поехать на праздник. Какое право она имеет решать за него? Она ведь все сама решает. «В другой раз, хорошо?» Когда наступит этот другой раз? Давно пора ему все рассказать. Парк хотел узнать, как и почему умер его отец, и главное — когда. Погиб 22 января 1973 года. Вроде все ясно, пока не вспомнишь о часовых поясах. В Америке, наверно, уже был другой день. Или они подумали об этом, когда писали число? Да, его интересовали вот такие мелочи.

Не говоря уже о серьезных вещах. Например, если его, Парка, полное имя Паркинтон Уадделл Броутон Пятый, значит, есть не только четвертый (который погиб), но и третий, и второй, и первый… Значит, где-то живет или жила семья, которая так дорожила этим дурацким именем, что его снова и снова давали новорожденным мальчикам. И они, конечно же, ненавидели это имя, но, став взрослыми, почему-то настаивали, чтобы так же называли их сыновей, хотя такое длинное имя не помещалось ни в одну графу в бланках или в школьном журнале.

Паркинтон Уадделл Броутон Третий, наверно, еще жив. Мальчик вздрогнул от своей догадки. Может, еще жив дедушка, и его зовут точно так же, как Парка. Почему он не знает точно? Не может быть, чтобы дед не захотел увидеть родного внука, который носит его имя.

Парк подложил руки под голову и вытянул ноги. Диван был коротковат, и мальчик мог дотянуться до края кончиками пальцев. Он уже не ребенок — мама не должна обращаться с ним, как сегодня вечером. Он вырос. И не позволит маме вечно удерживать его в своей жизни. Ему придется заставить ее рассказать об отце и о его семье. Вот только как? Он не может видеть, как воспоминания искажают ее красивое лицо и оно в один миг стареет.

— Женщина, час пробил! — она отшатнулась и скрылась в темноте пещеры.

— Нет, не убегай! — голос его был тверд. — Я послан королем спасти тебя. Открой мне то, что я ищу, и я разрушу чары, поработившие твое королевство. Иначе…

Женщина заплакала.

— Как я могу, о мой благородный господин, открыть тебе слово, которое навлечет на тебя страшную опасность!

— Назови его, — настаивал он, — пусть даже оно грозит гибелью.

Она повернулась и простерла к нему ладони, уступая его просьбе.

— Хорошо, пусть будет так. Слушай же.

Но он не услышал. Женщина исчезла. Он никогда не узнает тайну, которую так хочет знать. Парк встал, выключил телевизор и погасил свет.

Нет. Он сел в постели. Он узнает. Он узнает про своего отца все. Он должен. И не важно, что она говорит.

2. Сердце Тьмы

Как только мама ушла на работу, Парк кинулся к небольшому комоду в гостиной, где лежала одежда, и вытащил из верхнего ящика банку из-под кофе. Высыпав ее содержимое на диван, он отобрал гвозди, шурупы, пуговицы и крышки от бутылок. Шестьдесят восемь центов. Сорок восемь из них — по одному пенни. Если в магазине за углом поменять пенни на нормальные деньги, можно поехать в город, даже если на обратную дорогу и не хватит. Какая разница. Всегда можно попросить у кого-нибудь монетку на метро. Взрослые часто так делают на остановках. Или дойти пешком. Тут вряд ли больше пяти миль. И потом можно встретить кого-то из знакомых, например, тех людей на машине, с которыми разговаривал прошлой ночью. Когда он надевал куртку, зазвонил телефон. Парк снял трубку. И в следующую минуту понял, что не стоило этого делать.

— Поросеночек?

Это была мама.

— У тебя все в порядке?

Она проверяла, где он. Она боялась, что Парк поедет в город один и хотела убедиться, что он будет дома целый день. Мальчик пробормотал обещание, и повесил трубку. Потом включил телевизор и, как был в куртке, упал на диван.

В кафедральном соборе читали вслух имена всех, кто погиб во Вьетнаме, читали много часов подряд. Буква «Б» давно закончилась, но мальчик все равно ждал: вдруг читающий как-нибудь догадается, что он, Парк, только что включил телевизор, и прочитает специально для него имя отца. Он напряженно вслушивался, но скоро голос комментатора перекрыл чтение, а когда имена снова зазвучали подобно музыке под сводами огромного собора, имени его отца среди них так и не было.

— Я должен найти Зеленую Часовню[10], иначе никакой я не рыцарь, а трус.

— Ох, господин, вы сами кличете свою смерть. Многие рыцари отправлялись на поиски этого проклятого места. И ни один из них не вернулся.

Темной тропой спускался сэр Гавейн в долину отчаяния, чтобы исполнить клятву и явиться в назначенный день к Зеленому Рыцарю, который ждал его в Часовне. Еще по дороге сэр Гавейн слышал, как точится о камень страшный топор.

Несмотря на богатое воображение, Парк не осмеливался мечтать про отца. Возможно, он боялся, но сейчас сильная тупая боль в животе означала лишь одно: больше всего на свете в эту минуту Парк хотел узнать человека, чье имя носил.

Он видел только одну фотографию отца, которую нашел случайно, перелистывая книгу. Он подошел к полке и достал книгу стихов, где пряталось улыбающееся, почти озорное лицо отца. Мальчик внимательно вгляделся в черты на фотографии, чтобы найти похожие на свои. И расстроился. Физиономия Парка была круглой и расплывчатой, как у большого ребенка. С фотографии же ему улыбалось худощавое и волевое мужское лицо. Парк не заметил никакого сходства. Фотография была черно-белой, поэтому он не знал, какого цвета у отца глаза и волосы, но подозревал, что не такого, как у него. Он был светленьким с бледно-голубыми глазами, на фотографии глаза казались черными, волосы — темными и прямыми. Хотя у Парка тоже прямые волосы. Не такие, как у мамы: ее кудряшки, обрамлявшие узкое лицо, напоминали кукольные.

У отца был большой нос, прямой, как у кинозвезды, а не короткий, точно обрезанный, как у Парка. И никаких очков. Конечно, нет. В очках ты никогда не сможешь летать на бомбардировщике.

Парк вздохнул и положил фотографию обратно. Но тут внимание мальчика привлекли страницы, между которыми он когда-то ее нашел. Мама всегда много читала, но он ни разу не видел, чтобы она брала эту книгу с полки в гостиной. Вообще, кроме тех книг, что она приносила из библиотеки в огромных количествах, все, что она читала, стояло в маленьком шкафу у нее в спальне.

Сегодня счастье велико,

Без всякого предела.

Смеются горести мои,

Оставшись не у дела.

Был ли он когда-нибудь так счастлив? Уж маму он точно не мог представить настолько счастливой. Он стал читать дальше.

И если радость и печаль

Провидеть наперед —

Такую радость никогда

Ничто не превзойдет[11].

Рядом со словом «сегодня» была небрежно написана дата — 23 июня 1970 года. Наверно, в этот день они поженились. Он ведь должен знать такие вещи о своих родителях!

Парк стал читать дальше. Вдруг в этой книге он найдет разгадки всем тайнам?

Два раза я прощалась с жизнью.

Теперь лишь ждать осталось мне,

Пока отдернется Завеса —

И Вечность разъяснит вполне

Все то, что дважды не смогла я

Постигнуть много лет назад.

В прощаниях есть сладость Рая,

Но все же их придумал Ад[12].

Парку на миг показалось, что он провалился в темную яму. Какое же из двух стихотворений относится к фотографии?

Рядом со вторым не было ни даты, ни надписей, но… Парк включил лампу, взял книгу, и, сняв очки, поднес ее к самым глазам. Так и есть, на ней маленькие пятна, словно… словно… Он явственно представил, как Рэнди плачет и на страницу капают слезы. Мальчик редко видел ее плачущей, но сейчас воображаемая картинка была такой же яркой, как его рыцарские приключения: красные глаза, опухшее от слез лицо.

Что же значат эти два стихотворения, одно вслед за другим. В первом — звенящий смех, во втором — свинцовая боль. И между ними — фотография отца. Здесь крылась какая-то тайна — как у огромного меча в камне, — но Парк не обладал ни силой, ни волшебной властью, чтобы ее разгадать.

Он открыл книгу на первой странице. В углу размашистым почерком написано: Броутон. Книга, наверно, принадлежала отцу. И отец поставил ту дату на странице 314. А вот слезы на соседней странице — точно не отца. Парк был в этом уверен.

Книги… Какой же он глупый! Наверно, все эти книги принадлежали отцу. Как же ему раньше не пришло в голову? Рэнди никогда их не трогала, а ведь она так любит читать. А он, — он видел эти корешки миллион раз. Однажды Парк достал из шкафа пару книг, хотел посмотреть, не найдется ли там чего-нибудь интересного почитать, но книги оказались старыми и скучными. Он и предположить не мог, что они — живая связь с отцом. Только книга со стихами, и то лишь потому,

что он нашел в ней папину фотографию, сами стихи были не при чем.

Книги могут многое рассказать о том, кто их выбрал. Совершенно точно. В школе миссис Уинслоу, библиотекарь, часто говорила Парку: «Думаю, эта книга тебе понравится». И почти всегда была права. Она никогда не говорила об этом при других, но точно знала, что любит Парк. Он терпеть не мог книг о машинах и компьютерах. Во втором классе он ненавидел динозавров, но обожал драконов. Справочники не выносил так же сильно, как глупые романы, в которых дети вечно жалуются на свои трудности. Их хватает в настоящей жизни, чтобы еще переживать о чьих-то выдуманных бедах.

Нет, миссис Уинслоу находила для него истории о драконах и замках, о короле Артуре. Еще она никогда не смеялась над тем, что тебе нравится. Она могла дать Шейле Кларк дурацкую книжку «Познакомьтесь с мистером Атомом» и тут же протянуть Парку «Меч и Круг». Но главное, миссис Уинслоу знала, что ты за человек — по тем книгам, которые ты любил. Если Парк прочитает книги из отцовского шкафа, он узнает про отца так же много, как миссис Уинслоу знает о нем самом?

Парк выбрал самую большую, самую толстую книгу. Такую толстую, что ее пришлось положить на нижнюю полку. Если он прочитает эту первой, с остальными будет легче. Его решимость тут же была вознаграждена. На первой странице была надпись:

Парку в день рождения от папы.

4 августа 1960 года. Ты дорос до Конрада.

Дедушка.

Парк затрепетал. Отец его отца. Рэнди редко рассказывала о родственниках, даже о своих. Иногда она упоминала бабушку, которая умерла, и дедушку с женой, с которыми не ладила. Про родных со стороны отца — ничего. Ни словечка. Конечно, Парк понимал, что у отца были родители. Может, даже братья и сестры. У Рэнди была сводная сестра. Мальчик видел ее однажды. Он хорошо запомнил ее глаза, густо накрашенные чем-то зеленым.

И вдруг вот так наткнуться на дедушку. Почерк мальчику понравился. Крупный мужской, он напомнил ему подпись Броутон на книге стихов.

Парк открыл титульный лист. Оказалось, что Конрад — имя автора. В книге было несколько длинных историй. Первая называлась «Юность»[14]. Сверху на рисунке мужчина стоял на чем-то похожем на буксир и смотрел на проплывающий мимо парусник. Морские рассказы. Когда его отцу было… Хм, он ведь не знает, сколько лет исполнилось отцу, потому что не знает, когда тот родился. Не важно. Когда отец был мальчиком, его отец (Паркинтон Уадделл Броутон Третий) подарил ему книгу морских рассказов. На мгновение Парку захотелось, чтобы это были истории о рыцарях Круглого Стола, но только на мгновение. Отец ведь не может быть во всем на него похож, достаточно того, что в книге речь идет о приключениях.

Прежде чем сесть читать, Парк дал клятву. Положив руку на фотографию между страницами, он поклялся прочитать все книги на его полке и таким образом заслужить право поехать к Мемориалу и найти имя отца.

Стоял ноябрь. Весь декабрь и часть января были наполнены странными рассказами Конрада. Парк читал их только тогда, когда матери не было дома. Он боялся, как бы она не увидела книгу отца, не увидела, что он читает эти мрачные истории, уводившие его в непроходимую чащу, где он не мог найти дороги. Но мальчик продолжал читать, не пытаясь понять смысл рассказов — они были слишком сложны для него, — но надеясь увидеть тропинку, которая приведет его к заколдованному месту, где томится в плену его отец и, может быть, дед.

Он прочитал «Сердце Тьмы»[15] и в холодном поту вспомнил, как однажды зимой несколько лет назад мать посадила его в машину, и, не говоря ни слова, поехала на побережье в Делавер[16]. Когда они добрались до Бетани Бич[17], огромная парковка была совсем пустой, вокруг не было ни души. В небе кружили чайки, с пронзительными голодными криками они падали камнем вниз за добычей. Мама взяла его за руку, словно ему было лет пять, и пошла к морю. От холодного соленого морского воздуха щипало в носу, кроссовки вязли в мокром песке, он изо всех сил старался не отставать от мамы, а она, не оборачиваясь, тащила его вперед, и взгляд ее был устремлен на белую пену, с ревом бросавшуюся на берег. На волнах качалась маленькая лодка. Парк боялся, что она вот-вот перевернется. Он хотел сказать об этом вслух, но не посмел. Что-то в мамином лице не позволило ему заговорить. Наконец, она развернулась и пошла обратно к машине, спугнув по дороге стаю чаек, которые дрались за выброшенную на берег рыбу.

Мама так и не сказала ни слова, пока они не вернулись в Вашингтон. Остановившись у «Макдональдса», она спросила, хочет ли он есть. Парк кивнул, и они зашли внутрь. Там мама заказала гамбургер и молочный коктейль для Парка и кофе для себя. Он хотел еще картошку-фри, она всегда ее покупала, но сейчас не отважился попросить. Мамино лицо было бледным и застывшим, словно бок автомата с напитками, а когда она подняла стаканчик с кофе, ее рука дрожала.

На следующий день она снова была собой. Они никогда не говорили о той поездке на побережье и никогда больше там не были.

Конрад чем-то напоминал тот день. В нем было столько всего непонятного, он столько всего скрывал от Парка, и все же внутренняя сила рассказов притягивала и звучала в душе мальчика, словно глубокая печаль, для которой не найти слов, словно крик голодной чайки в зимнем небе.

После того случая Парк увидел маму по-другому. Она была моложе родителей большинства его школьных друзей. Ее стройная фигура напоминала моделей из журнала, а лицо обрамляли светлые локоны. У нее были голубые глаза и бледная гладкая кожа, чуть ниже левого глаза чернела маленькая родинка. Не зная Рэнди, можно было подумать, что перед вами всего лишь хорошенькая блондинка. Но время от времени в ней проглядывало что-то, спрятанное глубоко внутри, и это пугало Парка.

Она ни разу не ударила сына. Она почти никогда не кричала. Никто не мог бы назвать ее плохой матерью. Были дни, большинство дней, когда с ней было хорошо и весело. Но за всеми ее шутками чувствовался тот самый холод, тьма, бездонное сердце тьмы. Теперь Парк понял, что это как-то связано с его отцом. Но отца нет уже десять лет. Сколько же можно тосковать?

Другие тоже теряли мужей и смогли это пережить. У Грега Хеннинга отец вообще сбежал. Его мать поревела три или четыре месяца, потом умылась и стала жить дальше. В сентябре она снова вышла замуж, и Грег говорил, что она счастлива, как девчонка. Отец Парка погиб десять лет назад, а у Рэнди даже ни разу свидания не было. Она гораздо красивее матери Грега, и умнее ее. Мать Грега напоминала сахарную вату: розовый пух на бумажной палочке. В ней не было глубины, которая может успокоить или испугать.

Прошлым летом в одну из суббот в прачечной Парк заметил, как какой-то мужчина разглядывал его мать сзади, когда она наклонилась над сушилкой. Он приветливо улыбался, в глазах читался явный интерес, в котором не было ничего оскорбительного. Мужчина все еще улыбался, когда Рэнди выпрямилась и обернулась. Он хотел с ней заговорить, может быть, познакомиться, но одного взгляда на лицо Рэнди хватило, чтобы он передумал и начал складывать свое белье, словно на свете не было занятия важнее.

Она любила Парка. Он это знал. Когда он был маленьким, она любила читать ему вслух. Он забирался к ней в кровать, устраивался поближе, вдыхая свежий запах туалетного мыла, и старался дотронуться до ее бледной руки или светлых, почти невидимых волос. Ему нравилось дуть на них, потому что в ответ мама смеялась. А смеялась она не часто.

Она читала детские стихи, сказки, сотни книг с картинками, которые они по субботам приносили из библиотеки, и в ее мягком голосе слышался легкий техасский акцент. Иногда им попадались веселые истории, и они смеялись вместе. Один раз они читали Винни-Пуха и, когда дошли до истории про Пятачка и Слонопотама, мама неожиданно начала хохотать так, что не могла читать дальше.

— Мам, ну мам, — дергал ее за рукав ночной рубашки Парк, — чего ты смеешься?

Она хотела рассказать ему, что забежала вперед и прочитала, что будет дальше, но вместо слов у нее выходили нечленораздельные всхлипы. Парку ничего не оставалось, как начать смеяться самому.

Теперь он умеет читать, и мама больше не читает вслух. А ему так этого не хватает!

С ноября по февраль Парк прочитал больше, чем за всю свою жизнь. Когда мама засыпала или уходила на работу, он вытаскивал из заветного шкафа книгу и садился читать. Одолеть Конрада в один присест он не смог. В промежутках между его тяжелыми, насыщенными историями Парк уместил детективы и нудные отрывки из странных современных рассказов, героям которых хотелось дать совет повзрослеть и прекратить ныть. Ему не нравилось, что отец читал такие книги. Его отец — воин, а не нытик.

Снова и снова Парк возвращался к Конраду. Какой же тяжелой была каждая страница! Иногда он останавливался и брался за стихи — словно убегая к их легким ясным строкам и белому простору на странице. Он сидел, смотрел на белые поля, от которых легче дышалось, и отдыхал от мрачности Конрада.

Наступил февраль. Парк прочитал или просмотрел все книги на трех небольших полках. Он дождался, пока у мамы началась работа по выходным, и в первую же субботу, как только она ушла, достал карту метро и нашел самый короткий путь к Мемориалу. В этот раз он точно поедет, даже если она попытается его остановить. Он выполнил свой обет и готов отправиться в странствие.

Парк сделал бутерброд с арахисовым маслом и джемом. Когда Рэнди работала по выходным, выбирать особо не приходилось. Потом надел куртку от лыжного костюма и отправился на станцию метро. В небе ярко светило солнце, было по-весеннему тепло. Но стоило налететь порыву ветра, и мгновенно замерзшие щеки и уши напомнили ему, что на дворе зима.

По субботам поезда ходили реже, и Парк спрятался от ветра под навес на платформе. Он стоял, подняв лицо навстречу солнцу и зажмурив глаза от яркого света, и чувствовал, как сердце наполняется счастьем. Сегодня я встречусь с отцом, звучало внутри. Он представил, как отец подойдет к нему, высокий и красивый, в голубой форме военного летчика с серебряными крыльями над левым карманом. Вот он снимает фуражку и широко раскрывает руки навстречу Парку, и Парк бежит к отцу словно маленький…

Выдумки. Отец погиб.

3. Черный камень

Парк пожалел, что не надел шапку. Мама каждый раз просит не ходить без головного убора, поэтому подойти к шкафу и взять шапку просто невозможно. Сегодня она на работе и не видела, как он уходил, но привычка не слушаться оказалась сильней. Он не сообразил, что на открытом пространстве между памятником Вашингтону[18] и мемориалом Линкольна[19] шапка спасла бы от ветра: без нее уши ныли от холода, а металлические дужки очков льдинками впивались в голову.

Глаза болели от напряжения: Парк всматривался вдаль, пытаясь найти цель своего путешествия. Человек в метро сказал, что мемориал расположен перед памятником Вашингтону, но памятник со всех сторон окружали аккуратные газоны, и мемориала видно не было. Вокруг было безлюдно, даже охраны не видно. У редких прохожих мальчик стеснялся спросить дорогу. Ужасно глупо не знать, где Мемориал Вьетнамской войны. Осенью про него писали все газеты. Любой без труда его найдет. Кроме Парка.

Наконец он заметил невысокий указатель, который смотрел как раз в ту сторону, куда направлялся мальчик. Неожиданно Парк очутился прямо перед мемориалом. Стена из черного камня словно росла из земли. Вдоль нее шла дорожка. Сначала она устремлялась вниз, а стена — вверх, затем наоборот, дорожка шла в гору, а стена становилась ниже. Мемориал напоминал огромный бумеранг, врезавшийся в землю. На гладко отполированном камне были выгравированы имена.

У стены стояли люди и вглядывались в нескончаемые строчки имен на блестящей черной поверхности. Найдя нужное, они обводили буквы кончиками пальцев. Парку тоже захотелось дотронуться до камня, но он крепко сжал руку в кармане. Первое имя, которого он коснется, будет отцовское.

Когда все они собрались в парадном зале Камелота на праздник Сошествия Святого Духа, неожиданно распахнулись тяжелые двери, и они увидели сияние, ярче, чем свет семи солнц. По воздуху на ослепительно белом плате плыл Святой Грааль[20], как будто его несла чья-то невидимая рука. И тут же зал наполнился ароматом мясных блюд и вина. Они ели и пили, изумляясь щедрому дару Святого Сосуда. Никто не знал, откуда появился Грааль и куда он исчез. Рыцарь сидел безмолвно, ослепленный видением, и в сердце его отчетливо звучало повеление: «Иди! Иди и найди!»

Как же ему найти имя отца? Здесь их тысячи, одно за другим, нескончаемые столбики имен. Он никогда не отыщет нужное.

— Ты ищешь кого-то? — Парк обернулся и увидел женщину средних лет в бежевой шляпе и твидовом пальто.

— Позволь тебе помочь, — она улыбнулась, — это моя работа.

Они поднялись к началу стены, там стояла книга, напоминавшая городские телефонные справочники. Женщина открыла ее.

— Кто тебе нужен? — ласково спросила она.

Парк прокашлялся.

— Паркинтон Уадделл Броутон Четвертый, — ответил он.

Она стала листать книгу, рука в перчатке заскользила вдоль текста и остановилась.

— Сектор 1, буква У, — назвала она, — строчка 119.

Мальчик не понял ни слова.

— Пойдем, я покажу, — предложила женщина, мягко улыбнувшись. Она повела его туда, где гранитная стена была самой высокой, показала, как считать отметки после каждой десятой строчки, и оставила одного. Она словно знала: Парк не хочет, чтобы рядом стоял кто-то посторонний, когда он найдет отца. Вот он: Паркинтон Уадделл Броутон IV.

Мальчик протянул руку, радуясь, что строчка оказалась не слишком высоко и он до нее достаёт, и погладил буквы. Камень был теплый, его нагрело зимнее солнце, и совсем не похожий на могильный памятник. Он казался живым и веселым. Парк увидел отражение своей руки на имени отца. К удивлению мальчика, на глаза навернулись слезы, хотя он был необыкновенно счастлив оказаться здесь, так близко к красивому человеку в щегольской фуражке, в форменном, чуть ослабленном галстуке, с расстегнутой верхней пуговицей рубашки.

Он пожалел, что ничего не захватил с собой, чтобы оставить здесь. Люди приносили цветы, кое-где рядом с именем в стык между каменными плитами были воткнуты гвоздики. У подножия лежали медали, памятные ленты, а в одном месте на гранит облокотился плюшевый мишка. И все это смотрелось естественно и уместно, так же как и люди, которые стояли, молча гладили камень и плакали.

Возвращаясь домой на метро, Парк думал о многом. Кто та женщина-смотритель? Наверно, чья-то мать. А его мама, интересно, она приезжала хоть раз к мемориалу? Пусть даже ничего не сказав ему, просто, чтобы дотронуться рукой до теплого камня? Ему с трудом верилось, что она здесь никогда не была, а если была, неужели это не принесло ей мира и радости, как принесло ему? Почему же она тогда не рассказала ему обо всем, вернувшись домой, и не взяла его с собой снова, чтобы они вместе прикоснулись к имени? Парку очень хотелось все рассказать маме и отвезти ее туда. Ему хотелось увидеть отражение ее бледного лица в отполированном граните. Хотелось увидеть, как ее тонкие пальцы впитают силу от каменных выступов, образующих имя отца. Он им нужен. Живой или мертвый. Нельзя жить, притворяясь, что его не существовало.

Нужны воспоминания о нем, даже если они печальны. Потому что в этих воспоминаниях — жизнь. Печаль лучше пустоты. Тот злой день в Бетани Бич лучше бесконечных замороженных лет.

Если же ей отец не нужен или она думает, что не нужен, Парк скажет, что она не вправе решать за двоих. Ему необходим отец.

— Где ты был?

Мама вернулась домой раньше Парка. Мальчик снял куртку и аккуратно повесил ее в шкаф вместо того, чтобы как обычно бросить на диван.

— Поросеночек, где ты был? — снова раздалось из кухни. — Я волновалась. Ты не оставил записки.

Парк подошел к кухонной двери. Бледное лицо Рэнди зарумянилось от жара, идущего от плиты. Она подняла голову и смущенно улыбнулась.

— Я ездил… — начал Парк, он не хотел причинить ей боль, но слова сами вырвались. Его желание было сильней страха сделать больно. — Я ездил к Мемориалу.

Мама нахмурилась.

— К Мемориалу Вьетнамской войны. Я нашел там его имя.

Рэнди повернулась к нему спиной, делая вид, что занята приготовлением ужина. Она готовила традиционную воскресную пасту[21] с мясным соусом, и по квартире уже шел аппетитный запах лука, лапши, томатного соуса и мяса. Рэнди принялась за салат.

— Как тебе это удалось? — наконец спросила она. — Там же, наверно, тысячи имен.

— Пятьдесят тысяч, — ответил Парк. — Даже больше.

Она не обернулась, но мальчик продолжал, уверенный, что она внимательно слушает.

— Там есть книга, типа карты, как справочник. Мне помогла женщина.

— А, понятно.

— Ты была там?

— Я? Нет.

— Там красиво, — сказал Парк. — И там я понял…

Как же ей объяснить? Если сказать, что после видения каждый рыцарь отправлялся на поиски Святого Грааля, поймет ли она? Нет, он точно знал, что не поймет.

— Я почувствовал… я подумал…

Мама молчала. Она не собиралась ему помогать, и Парк выпалил, словно трехлетний ребенок:

— Хочу его знать.

— Он погиб.

— Хочу узнать о нем.

Тут Рэнди обернулась.

— Поросеночек, — произнесла она, — ты не знаешь, о чем просишь.

— Я прочел его книги, — сказал Парк, кивнув в сторону шкафа в соседней комнате. — Почти все. И стихи.

Она стояла, не шелохнувшись, не моргая.

— У других отцы есть каждый день. Можно мне хоть немножко папы?

— Он умер много лет назад.

— Тогда расскажи мне о нем, — он умолял ее неподвижную фигуру. — Мама, пожалуйста, я хочу знать. Очень хочу.

— Я не могу, — ответила она и снова отвернулась. Ее плечи чуть поникли, она словно ослабела на глазах Парка. — Пожалуйста, пойми. Я не могу, но…

— Да?

— У него есть… была семья, — она громко вздохнула. — Думаю, пришло время…

Он подошел, обнял ее и положил голову ей на плечо. Мама тут же выпрямилась, сопротивляясь объятиям.

— Летом, — сказала она, слегка отстраняясь от Парка. — Может быть, ты сможешь поехать к ним летом. Я напишу, но не знаю, что они ответят. Они меня, — тут она усмехнулась, — они меня так и не приняли. Бедная маленькая безродная девчонка из Западного Техаса, случайно попавшая в их семью.

Она снова усмехнулась.

— В их роду были генералы, полковники и благородные фермеры со времен самого Джорджа.

Парк решил, что она имеет в виду Вашингтона, но перебивать вопросом не стал. Не сейчас.

— Я с ними много лет не виделась, слышала о них последний раз года два назад, — мама замолчала и вручила Парку салатницу. — Тебе придется запастись терпением.

— Хорошо, — согласился мальчик, ставя салатницу на стол. — Я могу подождать. Это не страшно.

— Это должно было случиться, — устало произнесла мама. — Не рассчитывай слишком на многое. С тех пор много воды утекло. Они могут быть не в восторге… ты понимаешь?

Он не понимал. Конечно, они будут рады его увидеть. Он же Пятый! Он принадлежит к их роду.

4. Слуга

— Дедушка!

Старец поднял голову. Он сидел на круглой скамье под раскидистым двухсотлетним дубом. Дерево посадил первый король этой славной династии. Вряд ли он мог вообразить, когда ухаживал за крошечным саженцем, что произойдет сегодня.

Тяжело опираясь на посох, старец медленно встал.

— Дитя мое! — голос дрожал от переполнявших его чувств. — Ты ли это? Ты вернулся из странствий?

Юный рыцарь кинулся навстречу старику и, подбежав, протянул руку, но король отбросил посох и обнял молодого человека за плечи.

— Боже милосердный! — только и смог вымолвить король и задохнулся от непролитых слез.

— А сколько лет моему деду? — Парк отложил ложку в сторону.

— Я им еще не писала, — сказала Рэнди. — Может, он уже умер.

Стоя у могилы в старинной часовне, молодой человек не мог сдержать слез. Пусть думают, что он ведет себя не по-мужски. Слишком поздно. Слишком поздно. Если бы только он пришел раньше…

Нет. Парк не мог позволить дедушке умереть раньше, чем они увидятся. Он быстро изменил картинку в воображении. На этот раз под дубом сидел высокий мужчина, на поясе у него висел меч.

— Все-таки сколько ему сейчас может быть лет?

— Полковнику? Не знаю. Никогда не знала. Когда мы познакомились, у него были совершенно седые волосы, но молодое лицо, — мама сморщилась, точно от боли.

«Наверно, он похож на отца, — подумал Парк, — и она его вспомнила».

Рэнди тряхнула головой.

— Ему может быть сколько угодно лет, — и продолжила, глядя на Парка. — Не задавай столько вопросов, когда поедешь туда. Если поедешь. Люди не любят детей, которые постоянно задают вопросы. И к тому же так ты кажешься младше. Спрашивать без умолку можно в три года, но не в одиннадцать лет.

Это нечестно. Парк надел очки.

— Я только спросил, сколько…

Мама шумно вздохнула: ф-фух.

— Я, правда, не знаю. Он воевал, если тебе это поможет.

Парк уже открыл рот, чтобы уточнить, в какой именно войне, но вовремя спохватившись, переделал вопрос в утверждение:

— Во Второй мировой, да?

Она кивнула.

— Хотя какую войну ни возьми, в ней обязательно участвовал какой-нибудь Броутон. Они все словно помешались на войне.

Мама говорила с такой горечью, что Парк достал коробку с хлопьями и начал внимательно читать.

Рэнди так и не сказала, написала она или нет. Но однажды в конце мая Парк доставал почту из ящика в подъезде и увидел конверт с именем БРОУТОН в верхнем левом углу. Почерк был мелкий и аккуратный. На конверте стоял деревенский адрес в Стратхавене, Вирджиния.

Он достал атлас и начал искать это место, потом полез в алфавитный указатель за буквой и цифрой. Парк ненавидел пользоваться указателями, но сейчас он не знал, сколько у него времени до прихода мамы. Обычно она возвращается после шести, но иногда, когда ее совсем не ждешь, оказывается, что она работает до обеда, и вот, пожалуйста, мама уже дома. Все-таки он должен точно знать, когда мама дома, а когда нет. Она ведь просит, чтобы он всегда говорил, во сколько вернется, а это нелегко: кто же знает, вдруг он решит зайти в гости к Грегу, или заглянуть в 7-Одиннадцать[22], или пойти в библиотеку, или погулять в конце Уолнат Стрит напротив библиотеки, погонять в футбол, или еще что-нибудь. Если вдруг он не оставит записку с указанием когда, где, почему и с кем — она будет вне себя. (Рэнди любила использовать умные слова, типа «с указанием», чтобы все знали — у нее хорошее образование).

Парк нашел Стратхавен внизу на юго-западе Вирджинии. Черт. Если бы это был северо-восток, куда ходит метро, он бы отправился на разведку в какую-нибудь из суббот. Но местечко оказалось в самом дальнем от Вашингтона уголке Вирджинии.

Он взял конверт, повернулся к окну и попробовал прочитать письмо на просвет. Но на сложенных в несколько раз листках разобрать слова было невозможно. Мальчик стал гадать, какой длины письмо. Длинное — хорошо, короткое — плохо, так он решил. Если короткое, они, наверно, написали, что не хотят его видеть. Если длинное, значит, готовы восстановить отношения, пишут Рэнди о семейных новостях и спрашивают о Парке. Короткое — все пропало.

Дорогая Рэнди — Дорогая миссис Броутон — Наше почтение горячо любимой сестре — у него не получалось придумать письмо от родных, которых он никогда не видел и о существовании которых узнал всего несколько месяцев назад. Мы несказанно рады — да, да, именно так — несказанно рады получить от тебя письмо после стольких лет молчания. Замечательно, что у вас с сыном все хорошо. Непременно приезжайте! Приезжайте вдвоем! — Нет, нет! Ждать слишком долго! Мы сами приедем к вам —

В эту квартиру? Что они подумают, увидев их дом? Жить в таком скромном месте. Семье, которая сражалась в армии Вашингтона?

— Он пишет, чтобы ты приезжал, — это все, что Рэнди сказала ему о письме. И даже не объяснила, кто «он». Хотя Парк совершенно точно знал — это дедушка. Мама, скорее всего, выбросила письмо, потому что как он ни искал, среди ее вещей письма не было.

На автовокзале его встретил невысокий худой человек, мускулистый, темноволосый, с загорелыми, почти бордовыми лицом, руками и шеей. Слуга, решил Парк. Он надеялся, что дедушка приедет сам, но, наверно, Броутоны не ездят на автовокзал. Они отправляют водителя встретить гостей. Да и вряд ли гости приезжают к ним на автобусе.

Парк выпрямил спину. Слуга должен сразу признать в нем сына своего отца! Но мальчик зря переживал. Человек заметил его еще на выходе из автобуса. Он подошел и с застенчивой улыбкой протянул руку:

— Фрэнк!

Интересно, здороваются ли со слугами за руку? Парк колебался так долго, что человек усмехнулся и опустил руку.

— Твой чемодан внизу? — спросил он.

Парк покраснел и кивнул. Человек снова протянул руку. На этот раз мальчик схватил и пожал ее двумя своими. Он не должен быть высокомерным несмотря на то, что он Броутон Пятый. Человек опять улыбнулся.

— Мне нужен купон. Багажный купон.

— Ой, — Парк стал шарить в карманах. — Сейчас.

Прежде чем он нашел купон в заднем кармане, ему пришлось проверить карманы ветровки и три кармана на брюках. Вид у купона был неважный: Парк просидел на нем всю дорогу от Вашингтона.

Человек по имени Фрэнк помог водителю извлечь чемодан из недр автобуса и кивком позвал мальчика за собой. И тут Парк заметил, каким маленьким и потрепанным был его чемодан. Лучше было бы взять его с собой в автобус, зачем он только разрешил Рэнди сдать его в багаж. Хорошо бы слуга не думал так же.

Дедушка решил не посылать за ним «Линкольн»[23]. Фрэнк приехал на пикапе «Тойота»[24]. Он легко закинул в кузов чемодан, словно тот вообще ничего не весил, открыл водительскую дверь и сел в машину.

— Дверь открыта, — позвал Фрэнк в пассажирское окно, потому что Парк по-прежнему чего-то ждал на дорожке.

Мальчик опять покраснел и поспешил сесть в машину.

— Наверно, зря я не взял лимузин, — признался Фрэнк, — думаю, мальчишке он бы понравился. Но, по правде говоря, я люблю водить эту.

Парк кивнул, чтобы показать: он не сердится. Он даже не скажет об этом дедушке.

— Фрэнк встретил тебя на пикапе. Знаю, знаю. Он думал, так лучше. А ведь это твой первый приезд.

— Не страшно, сэр. Он не хотел ничего плохого. Правда. Все в порядке.

— Сейчас так трудно найти хорошую прислугу.

— Все хорошо. Правда. Не ругайте его.

— Если ты просишь, дитя мое.

— Как тебя зовут?

— Простите?

— Как тебя обычно зовут?

Парк поправил очки и приосанился:

— Паркинтон Уадделл Броутон Пятый.

Мужчина тихо рассмеялся.

— Я знаю твое полное имя, — ответил он. — Но ведь тебя так никто не зовет, правда?

— Парк, — решительно произнес мальчик. В конце концов, именно так его зовут в школе. А мамы, чтобы возразить, тут нет.

— Так звали твоего отца.

— Да, — сказал Парк. Человек, сидевший рядом, знал его отца. Мальчик постарался сделать голос ровным и спокойным:

— Вы давно с Броутонами? Мужчина внимательно на него посмотрел.

— Всю свою жизнь, — ответил он. И добавил: — похоже, Рэнди тебе о нас ничего не рассказала?

Парк прикусил губу.

— Нет.

— Я дядя Фрэнк, младший брат твоего отца.

— Я не знал, — от смущения голос Парка сорвался. — Мне никто не сказал.

— Все в порядке. Ты не мог знать.

— Я решил… я подумал, что вы служите у моего деда.

— Ну, — засмеялся Фрэнк, — так оно и есть.

— Как… как он?

— Она и об этом не рассказала? — Фрэнк взглянул на мальчика. — Понятно. Хотя, скорее всего, она не знает. Он не очень здоров.

— Ох…

— Около двух лет назад у него случился второй удар. Я… мы думали, он не выкарабкается. Я написал Рэнди. Вдруг она… но она не…

— Нет! — Парк даже не пытался скрыть своих чувств, своего разочарования. Еще один удар? Дедушка представлялся ему благородным седовласым воином. Вообразить его на больничной койке он не мог.

— Я сказал ему, что ты приезжаешь, — Фрэнк старался подобрать слова, — и, боюсь, это его расстроило. Он очень разволновался. Посмотрим, как все сложится дальше.

Значит ли это, что он не встретится с Парком Третьим? Он приехал всего на две недели. Что, если дедушка так и не успокоится? В конце концов, Фрэнк ведь не станет мешать ему увидеться с собственным дедом? Зачем тогда он написал, что Парк может приехать, если дедушка болен и не может с ним встретиться.

— Сколько ему лет? — спросил Парк, пообещав себе больше не задавать вопросов. Но ответа на этот вопрос он ждал несколько месяцев.

— Давай посчитаем. Тысяча девятьсот двадцать первый. Ему шестьдесят три.

— Так он совсем не старый!

Так не честно! Мистеру Кампанелли семьдесят пять, и он каждое утро пробегает две мили.

— Нет, — согласился Фрэнк, — не старый.

Парк использовал свой последний вопрос, а ответ оказался неправильным. Его дед молод, но болен, как глубокий старик.

Мальчик очень хотел спросить, парализован ли дед. Ведь удар — это такая вещь, после которой старых людей парализует. Он ходит? Он узнает Парка? Поймет, кто он? Если да, если он поймет, что сын его Парка наконец вернулся домой, разве ему не станет лучше? Неужели он не обрадуется, увидев своего давно пропавшего внука?

Я сказал ему, что ты приезжаешь. Боюсь, это его расстроило.

Почему это его расстроило? Может, Фрэнк не понимает, когда дедушка расстроен, а когда рад? Остаток дороги прошел в молчании. Разочарование стояло у мальчика комком в горле. Они свернули с главной дороги, ведущей из города, на извилистую проселочную. Стоял ясный июньский денек, было не так влажно, как утром, когда он уезжал из Вашингтона. В Ричмонде, где Парк делал пересадку, он съел бутерброд с колбасой, который мама дала с собой. Еще она дала ему 50 центов на газировку, но монетку проглотил автомат. За прилавком кафе стояла продавщица в несвежей форме. Парк попросил ее вернуть деньги, но она только пожала плечами. Она не отвечала за автомат.

Рэнди еще дала Парку десятку банкнотами по одному доллару, но мальчик так боялся их потерять, что сложил и убрал вместе с обратным билетом во внутренний карман чемодана, и мама сдала его в багаж до Стратхавена.

Сейчас, высунувшись из окна пикапа, Парк думал, что умрет от жажды. Или от унижения. Или разочарования. Ветер трепал его волосы, которые он так старательно расчесывал перед маленьким грязным зеркалом в туалете автобуса, хотя его мотало из стороны в сторону.

Пикап притормозил. Мальчик обернулся, Фрэнк переключил передачу на нейтралку[25], включил аварийку[26] и выскочил, чтобы открыть металлические ворота. Затем вернулся за руль, заехал в ворота, снова выскочил и закрыл ворота.

«Он мог бы попросить меня это сделать, — подумал Парк. — Почему он не попросил? Может, думает, я ничего не могу?»

Тут мальчик поднял глаза и увидел дом.

5. Возвращение молодого хозяина

Огромный трехэтажный деревянный белый дом был опоясан верандой. Со стороны дороги стояла небольшая башня со стрельчатыми окнами, ее окружали высокие кусты калины. Дом напоминал замок, насколько это возможно в Вирджинии.

Под торжественные звуки фанфар со скрежетом опустился огромный подъемный мост.

Когда они вошли во внутренний двор, из множества арочных дверей выбежали слуги и выстроились в ряд по чину. Мужчины были одеты в зеленую с коричневым форму, женщины — в голубую с янтарным. Интересно, а какого цвета янтарь? Среди слуг послышались приглушенные голоса, похожие на шелест тополя:

— Молодой хозяин! Молодой хозяин вернулся.

Слуги поклонились, без подобострастия, но приветливо и с достоинством.

Фрэнк припарковал машину под вязом у забора.

— Добро пожаловать! — произнес он. Парк вылез из машины. Он хотел сам достать чемодан, чтобы дядя не подумал, будто он избалованный глупый мальчишка, но Фрэнк уже подхватил чемодан и открыл небольшие белые ворота. Ворота были сделаны так, что сами захлопнулись за ними. На веранду, радостно виляя хвостом, выскочила огромная лохматая собака и подставила Фрэнку голову. Она была черная с коричневыми подпалинами, из приоткрытой пасти набок свешивался язык.

— Это Джуп, — Фрэнк погладил пса и почесал за ошейником. Парк не знал, погладить ему собаку или нет, и решил, что не стоит. Джуп слишком явно был собакой Фрэнка. А вдруг мальчик будет стараться произвести хорошее впечатление, и тут глупый пес выхватит у него что-нибудь из рук. Джуп с любопытством взглянул на Парка, словно интересуясь, кто бы это мог быть, но не подошел к нему. Хорошо хоть псина не зарычала. Парк вообще-то любил собак, точнее, он думал, что любил бы их, живи они вместе с ним. Но единственной собакой, которую мальчик знал, был пудель мамы Грега Хеннинга. Пудель никому не позволял прикоснуться к своей особе, кроме хозяйки. Он не подпускал к себе даже ее нового мужа, чем ужасно того раздражал и веселил Грега.

Джуп отправился вместе с ними, держась рядом с Фрэнком, подальше от Парка. Когда они подошли к порогу, собака остановилась, словно у невидимой границы, и, виляя хвостом, благоговейно смотрела, как Фрэнк повел Парка в дом.

— Сада? — позвал Фрэнк, когда они вошли в прохладный полутемный коридор. Вышла женщина лет пятидесяти, полноватая, с вьющимися седыми волосами.

— Это юный Парк, — сказал Фрэнк.

Мальчику понравилось: звучит почти как юный господин, правда?

— Парк, это миссис Дейвенпорт. Она тут за всем следит.

Дейвенпорт подходит. Женщина была маленького роста, полная. На ней было свободное домашнее платье с большими желтыми и синими розами. Парк протянул руку.

Женщина, повернувшись в сторону Парка, улыбнулась.

— Так вот он, наш юный друг.

Парк резко опустил руку, но женщина как будто ничего не заметила.

— Наш больной сегодня не в настроении, — важно произнесла она.

Фрэнк кивнул.

— Я зайду к нему после того, как устрою мальчика. Где вы решили его поселить?

— Я приготовила правую переднюю комнату. Только вчера все там прибрала, а сегодня уже и не скажешь, — она вздохнула. — Ох уж эти старые дома, все бесполезно.

Она наклонилась к Парку, словно хотела открыть ему секрет:

— Пыль, — произнесла женщина. — Вечный бой! Я сражаюсь. Да, я сражаюсь, хотя никто этого…

Фрэнк изо всех сил старался сохранить вежливую улыбку, но за спиной миссис Дейвенпорт потихоньку отступал к лестнице. Парк шел следом.

— Так вы будете к ужину, мистер Фрэнк? — крикнула женщина, потому что тот уже обогнул лестницу и скрылся за углом.

Он не ответил, и, кажется, это было не важно. Миссис Дейвенпорт развернулась и ушла обратно на кухню. Парк поднялся за дядей по длинной лестнице в дальнем конце коридора. Наверху Фрэнк повернул направо, открыл дверь и кивком пригласил мальчика войти. Комната была огромна. Здесь уместилась бы почти вся их квартира. Потолки высотой двенадцать или пятнадцать футов[27], две двуспальные кровати и еще достаточно места, чтобы прокатиться на скейте[28]. Два окна, два больших окна выходили на верхнюю веранду. Камин был закрыт маленькой железной печкой, ее черная труба выходила в дымоход. Рядом с печкой был мраморный умывальный стол, на нем — белая фарфоровая чаша и высокий пузатый кувшин, тоже белый. Чаша была больше, чем раковина у мамы на кухне. В углу стоял огромный гардероб с зеркальными дверцами. Между ножками лежали хлопья пыли.

Фрэнк заметил удивление мальчика.

— Мы почти ничего не меняли в доме, здесь все так, как было в старину, — Парк не понял, то ли дядя извинялся, то ли гордился этим.

— Ванная вниз по лестнице в самом конце. Пойдем, я покажу тебе.

Мальчик спустился вслед за Фрэнком. Внизу справа от лестницы он увидел закрытую дверь. Вторая была слева в другом конце зала. Дядя открыл правую дверь. Она вела в маленький зал, в конце которого была просторная ванная комната. Внутри, на ножках в виде когтистых лап стояла ванна, раковина была поменьше, чем в его комнате, и туалет.

— Что ж, — сказал Фрэнк, — я тебя оставлю. Нужно идти работать. Миссис Дейвенпорт тут рядом, — он улыбнулся, словно извиняясь, — если тебе что-то понадобится.

После некоторого колебания Фрэнк прибавил:

— Я живу в маленьком доме рядом с садом, но ты… ты нас еще увидишь.

Парк хотел спросить, кого «нас», и в какой комнате дедушка, и живет ли в большом доме кто-то еще, кроме него и странной миссис Дейвенпорт, но испугался, что дядя сочтет его маленьким, раз он задает столько вопросов. Придется потерпеть. Фрэнк смущенно улыбался, пытаясь попрощаться.

— Спасибо, — поблагодарил Парк.

— Думаю, все будет хорошо, — сказал Фрэнк, словно боялся, что не будет.

Была середина дня. Парк вернулся в свою комнату и разложил вещи. За одну из зеркальных дверц гардероба он повесил одежду. В комнате не было ни стола, ни другого шкафа, но за второй дверцей гардероба были ящики. Некоторые были заняты одеялами и постельным бельем, оттуда сильно пахло нафталином.

Один освободили для Парка, и он убрал туда свои футболки, белье и носки и задумался, куда положить зубную щетку. Не будешь же чистить зубы над фарфоровой чашей. Неужели щетку придется носить с собой каждый раз, когда он пойдет чистить эти дурацкие зубы? Или лучше оставить ее внизу? О таких вещах даже не спрашивают. Нужно просто знать, как правильно. Ладно, с этим он разберется потом. Пока Парк убрал щетку обратно в чемодан и задвинул его под одну из кроватей.

Вещи разобраны. У Парка ушло на это — вместе с поисками и раздумьями — примерно десять минут. Была по-прежнему середина дня. Что дальше?

Мальчик подошел к окну и выглянул на улицу. Двор заканчивался забором, за ним начиналось огромное поле. Пшеница была почти с него ростом, а поле — больше парка рядом с библиотекой. Он высунулся из окна так далеко, как только мог: маленький белый домик слева, наверно, и есть дом Фрэнка. Интересно, почему он живет в крошечном, недавно построенном доме, когда здесь столько места? Как будто Фрэнк на самом деле был слугой и жил в доме для прислуги.

— Замок принадлежит тебе.

— Но дядя, пройдет еще столько лет, прежде чем…

— Неважно. Это твое наследство. Ты первый сын первого сына.

— Но ты столько трудился, чтобы земля стала такой, какая она есть.

— Для меня было делом чести хранить это все до твоего возвращения. Я знал, что ты вернешься.

Не подходит. Даже зная Фрэнка всего час, Парк не мог поверить, чтобы дядя с замиранием сердца ждал возвращения настоящего наследника. Может, на самом деле Фрэнк его ненавидит? В конце концов, не появись Парк, все принадлежало бы именно ему. А сейчас, даже если дяде не придется вернуть все первому сыну первого сына, разве по закону он не должен будет хотя бы поделиться? Мальчик вызвал в памяти загорелое лицо Фрэнка и постарался найти признаки неприязни, но ничего не было. Глаза дяди смотрели ласково.

«Если бы он меня ненавидел, я бы почувствовал, — размышлял Парк. — Больше похоже, что он беспокоится, может, за меня, может, за кого-то еще. Он ничего не спросил ни про меня, ни про Рэнди. И даже не попытался выяснить, зачем я приехал. С другой стороны, дядя и сам ничего не рассказал, что тут и как. Наверно, он решил, что если на меня не обращать внимания, я уеду».

Парк быстро вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь. Стоило ему сбежать вниз по лестнице, откуда ни возьмись появилась миссис Дейвенпорт.

— Наш больной отдыхает, — и она приложила палец к губам.

Мальчик кивнул и низко наклонил голову, чтобы скрыть досаду.

— Можно, я погуляю? — прошептал он.

Миссис Дейвенпорт улыбнулась сахарной улыбкой.

— Только веди себя хорошо, — ответила она и подмигнула. На мгновение Парк испугался, что она погладит его по голове, но она не стала.

Мальчик прошел через дальнюю гостиную, осторожно закрывая за собой двери, и оказался на просторной веранде. Здесь стояли ведра, резиновые сапоги и шкафы, висела уличная одежда всех видов и размеров. Выглядела она так, словно к ней много лет никто не прикасался. Парк вышел на задний двор. На улице по-прежнему было жарко и влажно. Подошел Джуп, обнюхал мальчика и ушел обратно спать у своей будки в тени раскидистого клена.

Задние ворота закрывались с помощью такого же противовеса и цепочки, как и передние. Парк вышел в сад, не спуская глаз с собаки: вдруг она бросится к открытым воротам. Джуп поднял голову и вяло посмотрел на Парка, затем положил морду между лап и закрыл глаза. Интересно, как можно подружиться с собакой? Две недели обещали быть длинными.

Мальчик спустился вниз по склону холма мимо курятников, из которых доносилось громкое кудахтанье. Стоило ему на секунду оторвать взгляд от собственных ног и посмотреть вверх, как резкий запах заставил его снова опустить глаза: правая кроссовка стояла в середине свежей кучи, оставленной коровой или лошадью или каким-то другим животным. Парка чуть не стошнило, когда он вытащил кроссовку, заляпанную зеленым. Обтерев подошву и бока о траву, мальчик пошел дальше. Он миновал сарай и еще один поменьше, перед которым стояла кормушка. Кажется, это был хлев, потому что ниже по склону у заросшего водорослями пруда копались в грязи свиньи.

По извилистой гравийной дороге Парк прошел мимо сараев со старой техникой, перелез через железные ворота и направился к маленькому деревянному домику у подножия холма. Из домика вытекал ручей, он впадал в пруд. Мальчик отодвинул ржавую щеколду и толкнул дверь. Внутри было темно. Еще раньше, чем глаза привыкли к сумраку, Парк услышал пение родника и почувствовал свежий запах воды. Вода бежала по железной трубе и стекала в бетонный желоб. На деревянной полочке над желобом лежала половина скорлупы кокосового ореха. Мальчик подставил скорлупу под струю, подождал, пока она наполнится, и поднес к губам. Никогда в жизни он не пил ничего подобного этой воде. Он словно не знал раньше, что такое настоящая вода. Чистый сладковатый вкус смешался с еле уловимым запахом сухой травы от скорлупы. Парк выпил все до капли. Вода была такой студеной, что у него заломило в груди.

Мальчик сел на край желоба, поставив ноги на бетонную плиту пола.

«Если я смогу приходить сюда каждый день, — подумал он, — если я смогу сюда приходить, я переживу две недели».

Он встал и закрыл дверь. Умиротворяющая тишина наполнила все его существо. Упав на колени на холодный пол, он снял шлем и положил его перед алтарем. Созерцай и молись. Если он выдержит бдение, то на рассвете предстанет перед Верховным Королем, и получит от него меч, и станет рыцарем. И, как знать, может быть, когда он совершит много славных подвигов, его имя украсит одно из мест за Круглым столом. Дождется ли этого дня прекрасная дама, в чьих белоснежных руках находится его сердце? Он не осмелится произнести ни слова, пока не заслужит ее благосклонность рыцарскими подвигами. Нет, не время думать о ней. Этой ночью все мысли должны быть устремлены к Граалю. Эта ночь — для размышлений о святом. Чаша засветилась неземным сиянием. Видение, конечно же, ниспослано ему, это знак…

— Что ты тут делать?

Парк вскочил. В дверном проеме стояла черноволосая девочка, прямые волосы беспорядочно лежали вокруг узкого смуглого лица, красная бейсболка[29] на макушке походила на парусник. Она расставила тонкие руки и ладонями уперлась в дверной косяк на уровне плеч. Надеты на девочке были полинявшие джинсы и когда-то белая футболка.

Что ты тут делать? — снова спросила она.

Парк открыл рот, но не смог ничего ответить.

— Мой, — произнесла девочка. — Мой место.

6. Вызов от незнакомки

— Выходить, где я тебя видеть, — приказала девочка, отойдя в сторону, уверенная, что Парк послушается. Он вышел, жмурясь от яркого солнечного света.

— Я тебя раньше не видеть, — продолжала она. — Как тебя звать?

— Поросеночек, — робко ответил мальчик, хоть и был выше ее ростом.

— Значит, Свинтус, — презрительно заключила она. И тут Парк сообразил, что назвал свое детское имя, но было поздно.

Девочка была из Индии, или Китая, или из другой восточной страны. Кем бы она ни была, разумеется, она не Броутон.

Девочка внимательно окинула его взглядом с ног до головы и обратно, словно Парк продавался на аукционе.

— Сколько лет?

«Может, еще зубы проверишь?» — хотел было ответить Парк, но сдержался. Она и так враждебно настроена.

— Двенадцать, — сказал Парк. — исполнится осенью. Совсем скоро.

Ему нужно какое-то преимущество перед ней. На ее возраст ничто не указывало, а сама она не сказала. Парк улыбнулся про себя. Если ничего не говорит, значит, младше и не хочет признаваться. В любом случае он выше ее на целый фут.

— Толстый, — заявила она, уперев маленькую ладошку в бедро.

— Я не толстый. Я… я хорошо сложен для своего возраста.

Она захихикала.

— Поросенок, Поросенок, жирный-жирный Поросенок, — запела она, с вызовом прищурив глаза.

Да кто она такая!

— Парк! — крикнул мальчик. — Парк!

— Гавк! Гавк! Как собака. Хрю! Хрю! Как свинья, — она зажала нос большим и указательным пальцами. — И вонять, как свинья.

От ярости Парк не мог говорить. Он развернулся и побежал прочь от нее вверх по холму и тут же снова наступил в огромную чавкающую кучу. За спиной послышался смех. Мальчик вытащил ногу и снова стал вытирать кроссовку о траву. Он не доставит ей удовольствие и не оглянется. Воображение нарисовало ему, как девочка катается по земле около источника, корчась от смеха.

Огромными шагами Парк взобрался на холм. Как лучше: перелезть через ворота или открыть их? Он знал, что есть правильный ответ, но как бы он ни поступил, он ошибется. Он решил открыть ворота. Это показалось ему безопасней, чем карабкаться по железным прутьям на глазах девчонки. Закрыты они были на кольцо из проволоки, надетое на заборный столб. Мальчик сдернул кольцо, и ворота, чуть не сбив его с ног, резко распахнулись, ударив со всего размаху по сараю у дороги. Он тут же побежал за ними, но девочка, конечно же, все видела. Краем глаза он заметил, как она стоит, расставив ноги и уперев руки в худые бока, и смеется над ним. Парк крепко схватил тяжелые ворота и неуклюже стал их тянуть назад, изо всех сил стараясь не смотреть в ее сторону, пока не закрыл створку и не надел обратно проволочное кольцо.

Мальчик взглянул на часы. Только половина пятого. Мысль вернуться в могильный холод дома и ждать там ужина привела его в ужас. Он побрел как можно медленнее мимо того, что когда-то было конюшней, сейчас там стоял трактор. Он расстроился. Лошадь было бы здорово. Если учиться скакать верхом, это займет хоть часть бесконечно тянущегося времени, а потом, научившись, он мог бы уезжать кататься.

— Кто этот юный рыцарь на великолепном белоснежном коне?

В седле он будет, как настоящий Ланселот. Но девчонка будет смотреть. Она-то уже умеет скакать и будет смеяться, если лошадь заартачится, или станет лягаться, или — еще хуже — если он упадет в навозную кучу. Почему никто не предупредил его о ней?

И что бы ни произошло, не разговаривай с той женщиной и не отвечай на ее мольбу. Ибо хотя внешность ее благопристойна и просит она о защите, это Фея Моргана собственной персоной. Она поджидает рыцарей, проходящих здесь, чтобы наложить на них коварное и смертоносное заклятие.

Он даже не знает, как зовут эту глупую девчонку, которая посмела заявить ему, Паркинтону Уадделлу Броутону Пятому, что родник принадлежит ей. И что, он теперь не может туда прийти? Чепуха. Разве он не наследник? У нее нет никакого права что-то ему запрещать. Это его предки отвоевали землю у дикой природы Вирджинии и построили поместье. Девчонка даже не американка, а командует.

Кто она вообще? Почему Фрэнк поселил здесь какого-то иностранного ребенка? Она живет вместе с ним? Дедушка уж, конечно, не потерпел бы этого, не разбей его удар. Парк был совершенно в этом уверен. Паркинтон Третий и пяти минут не оставил бы тут эту маленькую нахальную чужестранку.

Мальчик стоял рядом с самым большим сараем. Изнутри доносилось мычание и человеческий голос. Парк подошел ближе и заглянул в щелку между досками. На низеньком табурете сидел Фрэнк и доил корову. Корова то и дело била копытом, едва не задевая ведро. Фрэнк что-то бормотал, чтобы ее успокоить, корова хлестнула дядю хвостом по лицу, но осталась стоять смирно.

Парк видел лишь дядину спину: синяя рабочая рубашка, закатанные по локоть рукава, туго натянутые подтяжки между лопаток, темно-красная от загара шея, склонившаяся к коровьему боку.

«Мой отец выглядел по-другому, — подумал мальчик. — Он был загорелым, но не до красноты. Он не был фермером. Он был пилотом — пилотом бомбардировщика — и один управлял огромной машиной, летящей высоко над миром. Он не ходил по полю, внимательно смотря под ноги, чтобы не наступить в коровье дерьмо». — Парк посмотрел на погибшие кроссовки. Его чуть не вырвало.

Я здесь только затем, чтобы узнать про отца. Мне не обязательно оставаться тут на две кошмарные недели. От мысли, что он пробудет здесь целых две недели, Парк задохнулся. Он умрет, если это случится. Никто не заставит его остаться. Обратный билет на автобус преспокойно лежал во внутреннем кармане чемодана. В любой день он может просто пойти в город и сесть на автобус до Вашингтона. И никто не посмеет его остановить.

Да и вряд ли кто-то захочет. Ясно, что ни Фрэнк, ни миссис Дейвенпорт не станут. Он для них словно большая заноза. Они терпят его, пока он сам не соберется и не уедет. Другое дело — девчонка. Почему Фрэнк ничего про нее не сказал? Странно. Фрэнк вообще ничего не сказал, кроме того, что мальчик огорчил деда, еще даже не встретившись с ним. Отлично! Пусть он все испортил раньше, чем открыл дверь. Он оказался досадной помехой, не успев выйти из дурацкого автобуса. И это было все, о чем Фрэнк решил ему поведать.

Дядя встал, взял ведро, подхватил за ножку табурет и ласково подтолкнул корову локтем. Корова вздрогнула и медленно пошла прочь, двигая челюстями из стороны в сторону. Она напомнила Парку скучающую продавщицу на автобусной станции, она тоже сосредоточенно жевала жвачку, когда мальчик подошел пожаловаться, что автомат проглотил пятьдесят центов.

Фрэнка больше не было видно, но до Парка доносился звук льющегося в ведро молока, потом дядя снова появился в поле зрения мальчика и подсел к другой корове. Он говорил ей что-то ласковое, аккуратно устраиваясь у ее бока, и начал ритмично доить ее коричнево-розовое вымя.

Ах, иногда он тосковал по простой жизни крестьянина. Никаких забот, кроме хлеба насущного, ни подвигов, которые надо свершить, ни врагов, которых надо покарать, ни странствий, в которые надо отправляться. Но Господь предопределил ему другую судьбу —

— Попался!

Парк подпрыгнул, чуть не сбив глупую девчонку с ног. Она удержала равновесие и принялась пританцовывать вокруг, подпрыгивая то на одной ноге, то на другой. На ногах у нее были вьетнамки.

— Воришка! — дразнилась она. — Поросенок подглядывать!

У Парка вспотела шея. Будь она мальчишкой, он бы ей врезал. Но законы чести не позволят рыцарю толкнуть леди в коровью лепешку. Хотя от этой мысли ему стало легче.

— Зови меня Парком, — произнес мальчик так, как по его представлению должен произнести сын пилота бомбардировщика.

— У-у-у-у-у, — ответила девчонка, — какие мы сердитые.

Парк решил, что на этот раз в ее тоне чуть больше уважения, несмотря на смысл сказанного.

— Тхань, — тихо позвал Фрэнк из коровника, но чувствовалось, что он не шутит, — почему тебя до сих пор нет?

Девочка бросила быстрый взгляд на Парка, не произнеся ни слова, побежала к боковой двери и скрылась внутри сарая. Мальчик слышал, как Фрэнк ей что-то строго выговаривал, хоть и не ругался. Она ничего не ответила. Наверно, пошла работать, но Парку не было видно.

Мальчик обошел коровник и зашел внутрь: Тхань оставила дверь открытой. Он оказался в маленькой заставленной комнате. В одном углу громоздились высокие металлические бидоны, у противоположной от входа стены Парк увидел какое-то приспособление, наверно, что-то для молока, потому что рядом находился большой бидон, наполовину полный пенистым молоком. Чуть в стороне стоял бидон поменьше с желтоватыми сливками.

Дверь и окно слева выходили в основное помещение, где стояли восемь коров. Одну из них доил Фрэнк, вторую — девчонка.

Наверное, Фрэнк услышал Парка, потому что он тихо объяснил из-за своей коровы:

— Это сепаратор. Он отделяет сливки от молока.

— А, понятно, — ответил раздосадованный мальчик: почему-то Фрэнку не пришло в голову, что Парк и сам может догадаться.

— Он не доить корову, — отрезала девчонка. Ее корова топнула ногой и хлестнула себя хвостом по боку, словно встревоженная резким голосом Тхань.

Фрэнк остался невозмутим.

— Я хотел его позвать прям сразу, — ответил он. У дяди был красивый голос, мягкий и чуть смущенный. Но, конечно же, не такой, как у отца Парка. Папин голос уж точно звучал бы уверенно и тоже красиво. Улыбка на снимке была почти озорной.

Девочка недовольно фыркнула.

— Он не уметь.

Корова снова топнула задней ногой и двинулась прочь от громкого голоса. Тхань успокоила животное, передвинула табуретку и ведро и снова принялась за дело.

— Говори потише, Тхань, — спокойно попросил Фрэнк. И обратился к Парку:

— Хочешь, я научу?

Мальчик замотал головой. Только не тогда, когда эта сидит в тридцати футах. Тхань? Что за имя такое? В его школе учились дети из Азии, в основном, беженцы. Наверно, она из Вьетнама или Камбоджи. Для Парка все они были на одно лицо: люди, убившие отца.

Фрэнк встал, подтолкнул корову и отнес ведро с молоком к сепаратору.

— Похоже, ты уже познакомился с Тхань?

— Вроде того, — пробормотал Парк.

Фрэнк улыбнулся, словно извиняясь.

— К ней нужно привыкнуть, — дядя произнес это так тихо, чтобы Тхань не слышала, хотя мальчик видел, как она напряглась около своей коровы, пытаясь разобрать слова.

— Сколько ей лет? — прошептал Парк. Он не собирался ничего спрашивать, но это необходимо было узнать.

Фрэнк вскинул голову, словно высчитывая.

— Десять? Кажется, да. Десять. Нет. Одиннадцать. У нее день рождения в марте.

Парк усмехнулся и мягко заметил:

— А мне почти двенадцать.

— Правда? — Фрэнк, конечно, как и все взрослые считал, что возраст значения не имеет. Разве что, когда речь идет о машинах, потому что дядя продолжал:

— Представляешь, этому сепаратору, — он вылил туда молоко и щелкнул выключателем: мотор проснулся и загудел, — ему без малого сорок лет, а он все жужжит.

Скорее уж стонет. Фрэнк открыл два крана, под каждым стоял бидон.

— Хочешь посмотреть за молоком? Когда бидон будет почти полон, выключи кран.

— Конечно, — ответил Парк. Мальчик обрадовался, что дядя доверил ему что-то сделать. Он смотрел, как одна емкость заполняется молочной пеной, а в другую льется тонкая желтая струйка. Дома они пили только обезжиренное молоко, так Рэнди пыталась следить за фигурой сына, поэтому Парк как зачарованный смотрел на сливки. Ему казалось, что он толстеет от одного их вида. Интересно, что Фрэнк с ними делает? Их же так никто не пьет. Наверно, из них делают мороженое? Потом еще кофе со сливками, взбитые сливки. Может, масло? Конечно, масло. И по цвету они больше на масло похожи, чем на молоко. А как проверить, что туда не попала грязь? У Парка уже была возможность убедиться, сколько грязи окружает коров. В коровнике жужжали мухи, сюда то и дело залетали птицы. Пастеризованное. Что они проходили в школе в четвертом классе? Луи Пастер[30], маленькие дети и коровья оспа…

— Дурак! — девочка перекрыла кран и оттащила бидон. По железным бокам на грязный пол коровника стекала молочная пена. Потом из другого конца комнаты притащила пустой бидон, бормоча на незнакомом языке что-то похожее на ругательства.

— Фрэнк, — позвала она громче, чем было нужно, — этот болвана не следить за молоком.

Парк хотел ей помочь, но она остановила его взглядом, сама поставила новый бидон и открыла кран. Потом подняла свое ведро и вылила молоко в приемник сепаратора.

— Ты вообще нормальный? — тихо пробормотала она. Она не дразнила его, она сердилась на то, что он ничего не умеет. — Ты не доить. Ты только смотреть. Больше ничего. Даже так не мочь. Даже такой простой вещи не мочь, — когда она говорила, ее «ж» больше смахивало на «з», от чего ее театральный шепот смахивал на осиное жужжание.

Нужно извиниться. Он должен был следить за бидоном, но она так себя ведет…

Парк повернулся и вышел из коровника. Пусть сами следят за своим дурацким сепаратором. Они прекрасно справлялись без него. Он им больше не нужен. Вообще не нужен.

7. Заколдованный замок

Он медленно брел к дому, пиная перед собой подвернувшийся камешек, и внимательно смотрел под ноги.

— Остановись! — произнес старец. — Я послан предупредить тебя. Нельзя идти этой дорогой. Многие славные рыцари выбрали этот путь и никто из них не вернулся.

— Это путь моего странствия. Я должен отправиться в тот замок и вызволить рыцарей, томящихся в темнице.

— Ты рискуешь жизнью.

— Возможно. И все равно я иду.

Он пришпорил лошадь и поскакал туда, где над деревьями высились мерцающие башни замка. Старец почтительно склонился и проводил взглядом благородного всадника, пока тот не растворился в зелени листвы.

«Как знать, — думал рыцарь, — может, это последние добрые слова, которые я слышал в этом мире».

И он устремился навстречу опасности.

— Уже вернулся? — миссис Дейвенпорт стояла на задней веранде. Она заметила его из-за ширмы раньше, чем он ее.

Мгновение Парк с ужасом соображал, не шевелил ли он только что губами? Раньше мальчик разыгрывал сценки вслух, но однажды его услышали, и пришлось притвориться, что он болтает с тем, кто за забором. С тех пор Парк озвучивал истории про себя.

— Мистер Фрэнк, наверное, коров доит, — продолжала экономка. — Коровник внизу у холма.

Парк кивнул.

— Я видел его.

Джуп подошел и обнюхал мальчика. Парк поколебался, но потом протянул руку и почесал собаке шею. Джуп завилял хвостом.

— Хороший у вас пес, — сказал мальчик.

— Джуп? Да, наверно. Если ты любишь собак. Я-то всегда кошку хотела. У дочки их трое. Такие милые. Внук их таскает по дому, словно плюшевые игрушки. Наряжает. Кошки его обожают. Вообще-то, — она засмеялась, — этого мальчишку все обожают. Ты смотри, как начну о нем рассказывать — не остановишь. Хотела сюда котеночка привезти, да куда там… — и она кивнула головой налево.

— Фрэнк говорит, что наш хвостатый друг не потерпит в доме ни одной кошки. Здесь только уличные живут, но они дикие, как пантеры. То ли дело — домашняя кошечка.

Парк последний раз потрепал Джупа и поднялся на веранду. Миссис Дейвенпорт, сидела и чистила горох в дуршлаг, стоявший на коленях. Вдруг она остановилась, принюхалась и посмотрела вниз — прямо на кроссовки Парка.

— Кажется, — произнесла она, — у нашего городского мальчика случилось первое большое приключение.

Парк покраснел.

— Их можно помыть во дворе из шланга, — посоветовала миссис Дейвенпорт.

Шланг шел из стены дома. Парк включил воду и направил струю на ноги. Ледяные брызги летели во все стороны. Джинсы тут же промокли. Мальчик бросил шланг и разулся. Но даже после того, как он отмыл кроссовки и вытер их об траву, они остались зелеными. Правда, уже не воняли так сильно. Ноги выглядели огромными и отвратительно белыми, как куски свежей рыбы, но с этим Парк ничего поделать не мог. Он выключил воду, взял носки и кроссовки, и, аккуратно ступая по колючей траве и гравию, на цыпочках вернулся на веранду.

— Ну вот, совсем другое дело, да?

Парк пробормотал в ответ что-то утвердительное и направился мимо миссис Дейвенпорт в свою комнату, как вдруг та спросила:

— Ты уже познакомился с девочкой?

Он кивнул. Таким тоном и с таким выражением лица можно говорить только об одной девочке.

— Маленькая злючка, да?

Парк чуть ухмыльнулся.

— Сынок, не расстраивайся из-за нее. Она поначалу точно уличная кошка. Кусается и выпускает когти. Но стоит показать ей, кто тут хозяин…

Уж не хочет ли сказать экономка, что он должен быть построже с Тхань? Не похоже. Скорее всего, она имела в виду Фрэнка или, может быть, себя, хотя вряд ли.

— Пожалей ее чуточку — продолжала миссис Дейвенпорт, кивнув на табуретку в углу веранды.

Мальчик принес табуретку и сел рядом с экономкой. Она была разговорчива и, в конце концов, может, она ответит на вопросы Парка, многие из которых он даже не знает, как задать.

— Ага, — произнес мальчик, чтобы миссис Дейвенпорт продолжала.

— Дядя Фрэнк, наверно, уже рассказал тебе, что у него и этой женщины скоро будет ребенок.

Занятно, как они здесь думают, что Парку уже кто-то все рассказал. Какой женщины? Фрэнк женат на матери этой девчонки? С трудом верится.

— Девочка была единственной в семье целых два года. Представляешь, как она боится, что Фрэнк ее забудет, когда у него появится родной малыш?

Так это правда. Фрэнк, правда, женат на маме этой вредины. Парк смотрел, как большой палец миссис Дейвенпорт раскрывает стручок и горошины падают точно в дуршлаг. У нее были большие красные руки с короткими ногтями, но двигались они изящно.

— Она плохо знает Фрэнка, раз так думает. Верность Фрэнка Броутона также бесконечна, как дневной свет!

Красивое выражение. Кем бы ни был Фрэнк, Парку нравилось думать, что брат его отца — верный и преданный человек.

— А… мой отец… мой отец был похож на Фрэнка? — мальчик не собирался об этом спрашивать, по крайней мере, не сразу. Вопрос вырвался сам собой, точно горошина из стручка.

— Я не знала твоего отца, сынок. Он погиб раньше, чем я стала тут работать.

— Ох.

Она не поняла, что Парка захлестнула волна разочарования.

— Я приехала сюда из Роанока[31], когда, — и снова миссис Дейвенпорт кивнула в сторону южной комнаты, — когда у него случился второй удар, вскоре после женитьбы Фрэнка.

Она наклонилась поближе к Парку.

— Скандал был на весь штат, скажу я тебе. Как же, Броутон женился на одной из этих. Броутон — известное имя в округе. Человек достоин уважения за такой поступок. От него разбежались слуги, отца разбил удар, соседи перестали с ним разговаривать, а он все равно взял и женился. Я так считаю, он знает, что делает. Они в ту пору только приехали в Америку, четырех месяцев не прошло. Я тебе скажу, разговоров тогда много было. И вот в разгар событий появляется Сада Дейвенпорт, которая ничегошеньки не знает обо всем об этом.

Она тряхнула головой, словно вспоминая далекие события.

— Я никогда от него не уйду. Не сказать, что я понимаю, зачем приятному, воспитанному и красивому американскому джентльмену было связываться… — Парк наклонился поближе, но тут со двора донесся голос Фрэнка, обращенный к Джупу, и она замолчала и выпрямилась. Фрэнк вошел на веранду.

— Вот ты где, — он застенчиво улыбнулся мальчику, — а я боялся, Тхань прогнала тебя навсегда.

Дядя зашел туда, где, как решил Парк, была кухня, и через минуту вернулся уже с пустым ведром.

— Я принес тебе свежего молока, Сада.

— Надеюсь, не много? Мой холодильник слишком мал, много в него не поставить.

— Литра два, — дядя направился ко второй двери. — Я зайду поговорить с полковником, прежде чем уйти.

Она кивнула.

— Скажите ему, чтобы он не сердился. Ужин будет готов через минутку.

Фрэнк улыбнулся Парку и исчез за дверью.

— Как вы сегодня, полковник?

Дверь закрылась, и больше мальчик ничего не слышал.

Когда горох был почищен, Парк отправился за миссис Дейвенпорт на кухню. Здесь было жарко. Обстановка была очень старой. На древней плите варилась картошка, холодильник был еще с компрессором наверху, у окна стояла раковина, вся в пятнах от старости, окно выходило на передний двор с садом и домиком Фрэнка.

— Ах ты, Боже мой, — расстроилась экономка, — надо было отдать стручки, когда Фрэнк кормил свиней. Ну да ладно, подождут.

Она поставила на плиту маленькую кастрюлю с водой под горох, вытащила из холодильника готового цыпленка, разрезала его и разложила мясо по трем тарелкам.

— Можно, я помогу? — спросил Парк.

— Вот спасибо. Здесь помощь всегда пригодится.

Миссис Дейвенпорт попросила накрыть в столовой на двоих. Парку пришлось задать столько вопросов, где что лежит, что ей было бы гораздо проще сделать все самой. Мальчик постарался запомнить все объяснения, чтобы в следующий раз от него было больше толку. Если бы он мог обменять помощь на информацию…

Когда горох из яркого стал серовато-зеленым, миссис Дейвенпорт взяла одну из тарелок, наложила туда горох и размяла его вместе с картошкой и мелко нарезанным цыпленком.

— Я постараюсь побыстрее, — она вздохнула и закатила глаза. — Надеюсь, сегодня мы в хорошем настроении и будем помогать Саде.

Ее не было больше получаса, но в конце концов ужин был подан. Цыпленок выглядел жестким и холодным, но голод поможет справиться. Парк порезал мясо у себя на тарелке и смешал его с картофельным пюре. Миссис Дейвенпорт внимательно за ним наблюдала, чуть приоткрыв рот. Она была похожа на маму, которая держит ложку перед носом упрямого малыша.

Парк проглотил кусочек.

— Вкусно, — соврал он.

Дальше он искусно маневрировал вилкой, тщательно обходя горку переваренного гороха. Горошины напоминали пушечные ядра отвратительно серо-зеленого цвета.

Экономка заметила его хитрость.

— Мы даже не отведали наших замечательных овощей, — сказала она.

Парк попробовал улыбнуться и поддел вилкой три горошины, одновременно взяв стакан молока. В конце концов, ему не обязательно их жевать. Можно просто проглотить.

И тут он поперхнулся. Ему показалось, что он пытался проглотить большую ложку жирных сливок. Парк смог не выплюнуть горох и молоко, но на глазах у него выступили слезы, и когда он стал все это глотать, то подавился.

Экономка наклонилась к нему, как будто беспокоясь, но ему показалось, что в ее глазах мелькнул смех.

— Вы, городские дети, и молока-то настоящего не пробовали.

— Все в порядке, — с трудом проговорил Парк. — Попало не в то горло.

— Ох ты, Боже мой, — и она отправила в рот маленький кусочек своего ужина.

Мальчик снял очки и вытер рот желтой бумажной салфеткой. Миссис Дейвенпорт смотрела прямо на него, и ему пришлось вернуть салфетку на колени. Приподнявшись на стуле, он вытащил из заднего кармана потрепанный бумажный носовой платок, вытер глаза и как можно тише высморкался.

Экономка перестала есть, вилка замерла в воздухе, она наблюдала за Парком. Мальчик выдавил из себя улыбку.

— Наверно, я не очень голодный. Пока ехал на автобусе, наелся всякой чепухи.

— Мы не будем об этом переживать, правда? — она отправила в рот кусок и начала жевать.

Парк с облегчением положил салфетку рядом с тарелкой. Что теперь? Мальчик стал смотреть по сторонам, чтобы экономке не показалось, будто он наблюдает, как она ест. Старые обои надорваны в углу. Кто-то их подклеил, но неудачно. На выцветшем рисунке были большие цветы: розы и плющ. Он попробовал представить, что за женщина их выбирала. Его бабушка? Жена полковника? Образ не появился. Странно, но он никогда о ней не думал, только о нем.

— А как… как дедушка? — вопрос выскочил сам собой. Мальчик не собирался, не хотел спрашивать.

— Ох, — ответила она, — не знаю.

На мгновение она задержала взгляд на вилке с картошкой.

— Не знаю. Думаю, по-прежнему.

Можно подумать, Парк имел хоть малейшее представление о «прежнем». Но это должно означать, что дедушка больше не расстроен из-за его приезда. «По-прежнему» ведь лучше, чем «расстроен». Или она хотела сказать, что он по-прежнему расстроен? Завтра, решил Парк, я ее попрошу пустить меня к деду. До завтра я постараюсь так ей понравиться, чтобы она поверила: я не огорчу дедушку. Хотя от одной мысли о том, чтобы войти в ту комнату, у него пробежал холодок по спине.

— Ты уже позвонил маме? Твой дядя сказал мне, что тебе нужно ей позвонить.

— Ой, точно, — и он встал из-за стола. — Пойду позвоню.

— Телефон на кухне рядом с раковиной.

Он набрал коммутатор и сказал, что звонок оплатит абонент, которого он вызывает. Рэнди ответила после первого же гудка.

— Поросеночек? — начала она.

— Вы оплатите звонок от Парка Броутона? — спросила телефонистка.

— Я так волновалась…

— Мадам, вы оплатите звонок…

— Разумеется… когда ты не позвонил в пять…

— Разговаривайте.

— Мам?

— Ты в порядке? У тебя все хорошо?

Он бросил взгляд сквозь открытую дверь на миссис Дейвенпорт. Она мирно жевала свой ужин. Парк так хотел найти предлог выйти из-за стола и не подумал, что она останется и будет все слышать.

— Да, у меня все в порядке, — тихо ответил мальчик.

— У тебя странный голос.

— Да нет, все хорошо. Как ты?

— Ой, у меня все отлично. Я успокоилась. Почему ты не позвонил в пять? Я ушла с работы пораньше и ждала твоего звонка.

— Прости. Кажется, мы в это время доили коров, — прошептал Парк, прикрыв рот рукой.

— Доили? — мама удивленно засмеялась. — Фрэнк уже дал тебе работу?

— Да, — соврал он.

— Как он?

— Хорошо. Мам, — Парк посмотрел на миссис Дейвенпорт. Она украдкой смотрела в сторону кухни. Мальчик отошел так далеко, как позволил телефонный провод, — мам, ты мне не говорила, что у папы есть брат.

— Кто? Фрэнк? Говорила. Ты просто забыл.

Парк знал, что не говорила. Он бы непременно запомнил.

— Ты ни о чем мне не говорила!

Мама надолго замолчала. Он даже подумал, что их разъединили.

— Мам, ты здесь?

— Да, здесь. Как полковник? — наконец отозвалась она.

— Так же, — это все, что рассказали ему самому. И еще, что дедушка расстроился, но об этом он говорить матери не собирался.

— Понятно, — ответила она, хотя слово ровным счетом ничего не означало. И после длинной паузы добавила, — Поросеночек…

— Да, мам.

— Я обязательно расскажу тебе об отце. Когда ты подрастешь.

«Мама! — хотелось закричать Парку. — Мне уже почти двенадцать!»

Но он не мог. Не при миссис Дейвенпорт, которая вытягивает шею, словно гармошку, стараясь расслышать, что он там шепчет.

— Я люблю тебя, родной. Помни об этом.

— Конечно, — без выражения ответил мальчик. — Все нормально. Я позвоню через несколько дней.

— Как только захочешь. Дружок, тебе точно там хорошо?

— Да все в порядке, — сердито прошептал он, — не волнуйся.

И добавил громким радостным голосом специально для миссис Дейвенпорт:

— Ну все, пока. Я скоро позвоню. Целую.

8. У источника

Он проснулся с первыми лучами солнца. Первую минуту мальчик неподвижно лежал в кровати, пытаясь вспомнить, как он сюда попал. Послышался крик петуха — он явно гордился своим талантом, и в ответ донеслось мычанье. Парк достал очки из тумбочки, вылез из-под тонкого одеяла и соскочил на пол. Мама купила ему пижаму, специально, чтобы у родственников ему не пришлось спать в нижнем белье, но ее ткань — смесь хлопка с полиэстером — холодила кожу. В такой одежде путь до ванной будет очень длинным. Мальчик быстро оделся, оставил только заляпанные кроссовки и в носках, держа в руке щетку и тюбик зубной пасты, на цыпочках отправился по коридору к лестнице.

Парк шел, прислушиваясь, не проснулся ли еще кто-нибудь (разве они на фермах не встают с рассветом?), но вдруг понял, что в этом огромном доме нет никого, кто может встать на заре: инвалид, глуповатая экономка и городской мальчик. Внизу у лестницы почти напротив дедушкиных часов была та самая тяжелая деревянная дверь. Она была закрыта. За ней лежал Паркинтон Уадделл Броутон Третий, или то, что от него осталось.

О чудо! Юноша вошел, возложил руки королю на лоб, тот поднялся, сел в постели и потребовал свой меч. Исцелен! Исцелен! Одно прикосновение юной руки и сила любви и родной крови победили болезнь и смерть. Одно прикосновение этой чистой юной…

Парк заставил себя повернуть направо и пойти в ванную. Там он тщательно, вдвое дольше обычного чистил зубы. Готово. Чем занять оставшееся до конца дня время? Он посмотрел на часы. Пять семнадцать. Пять семнадцать? Возвращаться в кровать смысла не имело, Парк полностью проснулся. На задней веранде он нашел резиновые сапоги, которые были ему лишь чуть-чуть великоваты. В них он вышел на улицу, аккуратно закрыв за собой дверь, чтобы она не хлопнула.

Парк вдохнул кристально чистый воздух. До этого он никогда не встречал летний рассвет на улице. Здесь явственней слышались утреннее кудахтанье и гомон животных. Из будки вприпрыжку прибежал Джуп и обнюхал руку мальчика. Пес наклонил голову, чтобы Парк погладил его.

— Умница, — прошептал мальчик, — хороший пес.

Джуп завилял хвостом. Парк вдохнул полной грудью. В утреннем воздухе не было зла. Мальчик выпрямился.

Я спущусь вниз мимо хижин и обойду свои владения прежде, чем отведаю пищи. Сенешаль, бесспорно, прекрасный управляющий, но сердца крестьян наполнятся радостью при виде их господина, вернувшегося из странствия. Он кивнул и дотронулся до своего благородного лба, приветствуя молодую девушку, собиравшую яйца, и юношу, который нес еду свиньям. Он остановится и поздоровается с крестьянами, шедшими на пашню, а потом спустится к источнику напиться дивной прохладной воды.

— Когда хозяин в замке, — скажут крестьяне, — он начинает каждый день глотком воды из источника.

Проходя мимо свинарника, Парк увидел, как свиньи вразвалку побежали к кормушке, толкаясь перемазанными в грязи тушками и повизгивая в предвкушении еды. Он поклонился.

— Увы, бедные хрюшки, — произнес Парк, кивнув головой Джупу, и сочувственно засмеялся. Пес непонимающе посмотрел на мальчика.

Сейчас Тхань не увидит, как он перелезает через забор, но с ним собака, поэтому Парк аккуратно открыл ворота, пропустил пса, со знанием дела прошел сам и вернул проволочное кольцо на место.

Почему этим утром ферма пахнет намного лучше? Коровьи лепешки были на своих местах, но их запах чувствовался только, если сильно принюхаться. Воздух был чистым и сладковатым, почти таким же, как вода в источнике. Солнце поднималось выше, раскрашивая небо в ярко-голубой цвет. В груди у мальчика что-то раскачивалось, ему хотелось прыгать и бегать. Вот чем он займется, чтобы поскорее пролетели бесконечные дни. Он будет бегать. Он вырастет на два дюйма[32] и похудеет на двадцать фунтов[33]. Нет, тогда его могут не взять в юношескую футбольную команду. Нет, он не будет худеть, а превратит даже намек на жирок в мышцы, вот чем он займется. И начнет прямо сейчас. Вот в эту секунду. Он свернул с грязной дороги на траву и отыскал местечко без камней и навоза. Сто отжиманий каждое утро перед завтраком! Вот что он будет делать! Трава мокрая, но это его не остановит.

Один. Два. Три. Он быстро выпрямлял руки. Четыре. Пя-ааать. На шестом Парк с трудом поднял бедра над травой, а на седьмом упал носом в траву, тяжело дыша. Наверно, нужно делать все медленней, чтобы добраться до сотни. Ему бы упражняться весь год, а не сидеть за книжками все время. Сколько раз Грег это повторял! И он прав. Что толку быть большим для своего возраста, если ты слишком слаб, чтобы играть за футбольную команду?

Холодная вода пробиралась под футболку, Джуп тыкался носом в шею. Парк встал, быстро огляделся вокруг: не видел ли его кто-нибудь. Потом почесал Джупа за ушами и пошел по траве к домику над источником.

Он уже положил руку на ручку двери, как вдруг услышал звук. Внутри кто-то был. На часах еще нет половины шестого утра, а внутри кто-то безутешно рыдал. Это могла быть только Тхань. Как ни сложно представить эту маленькую грубиянку плачущей, но это точно была она. Джуп завыл. Парк поднял руку, чтобы успокоить собаку, но поздно. Девчонка распахнула дверь так резко, что и он, и Джуп чуть не упали внутрь через порог.

— Ты! — закричала она. — Что ты тут делать? Мой место! Ты не подглядывать! Не подглядывать!

Она замахнулась рукой, словно хотела ударить Парка, он отстранился, и она упала на колени и снова заплакала от ярости и обиды.

Ему было ее и жалко, и нет. Все-таки она была с ним слишком груба.

— Послушай, — начал он самым мягким тоном, какой только мог представить, — не переживай. Я никому не скажу, что видел тебя.

Но она продолжала рыдать и бить кулаками по земле.

— Зачем прийти? Зачем ты прийти?

На ферму? К источнику? Что она имеет в виду?

— Попить воды, — ответил Парк. Это казалось самым подходящим ответом.

— Врать! Врать!

— Я рано проснулся, — в голосе звучало раздражение. — И захотел пить.

Он обошел девочку и зашел внутрь, толкнув за собой дверь, чтобы она закрылась.

Чокнутая! Да кто она такая, чтобы называть его лжецом!

Он присел на край желоба, чтобы собраться с мыслями. Он не уступит ей домик над источником. Он ей не принадлежит.

И если нужно, я вызову черного рыцаря на поединок чести, и один из нас навсегда останется на поле битвы, разве что смерть унесет его в своем паланкине. Ибо я не попрошу пощады, и сам буду разить противника без всякой жалости…

Словно в ответ на его мысли, девочка распахнула дверь с такой силой, что та ударилась об стену домика и он задрожал.

— Что ты делать? — требовательно спросила она.

— Хочу попить воды. Я тебе уже сказал.

— Где твоя чашка?

— Я….

Она дернула головой.

— Дурак. Взять кокос.

— Я знаю о нем.

— Я показать, — она схватила скорлупу кокоса с полочки над трубой. — Двигаться.

— Я знаю, как зачерпнуть воды.

— Двигаться, ты толстый, я сказать. Я показать.

Парк встал и вышел из домика. Он пошел вдоль дороги. Джуп остался стоять, переводя взгляд с открытой двери на мальчика и обратно, словно зритель на теннисном матче. Парк свистнул.

— Пошли, Джуп.

Пес на секунду задумался, а потом побежал к мальчику. Парк расправил плечи. Интересно, она видела? Конечно, видела. Он повернулся к домику спиной и пошел обратно, не оглядываясь. Пусть знает.

Когда Парк дошел до железных ворот, он передумал.

— Джуп, стоять, — скомандовал он и побежал к большому коровнику, где скорее всего Фрэнк доил коров в одиночестве.

— Можно, я помогу? — Парк старался говорить искренне, но тихо, чтобы не потревожить животных.

Фрэнк улыбнулся в ответ.

— Конечно. Иди помой руки и возьми табуретку. Я научу тебя.

Парку неожиданно понравилось, как Фрэнк это сказал.

— Смотри сюда. Ты слегка сжимаешь тут сверху и потом как бы выдавливаешь молоко. Попробуй.

Пятнистое вымя оказалось теплым и неожиданно шершавым на ощупь. Он сжал и потянул. Ничего не произошло.

— Не переживай, — подбодрил Фрэнк, — ты приноровишься. Попробуй еще.

Он сжимал и тянул, сжимал и выдавливал, сжимал и дергал и наконец-таки увидел тонкую белую струйку.

— Получилось! У меня получилось!

Корова топнула ногой и хлестнула его хвостом по лицу.

— Ш-ш-ш, тише, — произнес Фрэнк. — В следующий раз постарайся, чтобы молоко попало в ведро, и все будет отлично.

На большом ботинке дяди рядом со шнурком в трещинке красовалась маленькая молочная лужица. Парк уставился на нее. Он не мог произнести ни слова. Он залился краской. Фрэнк тряхнул ногой.

— Не беда, попробуй снова.

Не поднимая глаз, мальчик потянул вымя. Опять ничего. Ему стало жарко. Он схватил вымя правой рукой и дернул левой. Молоко полилось, но корова дернула ногой и снова ударила хвостом.

— Мягче, — посоветовал дядя. — Немножко терпения.

Парк услышал, как сзади открылась и закрылась дверь. Уголком глаза он заметил, что Тхань похлопала корову сзади, пододвинула табуретку и ведро. Пинг-понг, пинг-понг — ритмично, в две руки девочка начала доить.

— Легче, легче. Ласково. Но твердо, — голос Фрэнка у самого уха Парка аккомпанировал задорной ведущей партии: пинг-понг, пинг-понг. Все внимание мальчика было поглощено пятнистым выменем, из которого ему через раз удавалось выжать тоненькую струйку теплого молока в ведро Фрэнка. Он не позволит этой маленькой крысе — а как ее еще назвать? Крыса и есть! Даже в мыслях произносить это слово было приятно. Крыса. Крыса. Крыса. Он сжал вымя. Крыыыса. Потянул его вниз. Крыса, крыыыса, крыса крыыыса, крыса крыыыса.

— Одна рука, — пробормотала Тхань, — Он делать одна рука.

Фрэнк не обратил на нее внимания.

— У тебя хорошо получается, — похвалил он Парка, встал и взял табуретку. — Заканчивай здесь, я займусь следующей.

Парк счастливо кивнул. Крыса крыыыса. Крыса крыыыса. Пинг-понг слева от него превратилось в псссс-псссссс. В ведре у Тхань молоко уже закрыло донышко. Ну и пусть. Крыса, крыыыса. Обзывать Тхань про себя было так же приятно, как если бы он показал ей кукиш. Крыса, крыыыса. Он попытался доить левой рукой. Ничего. Правой у него получалось выжать хотя бы тоненькую струйку. Но ему очень хотелось сидеть и чтобы в каждой руке по вымени, поэтому он продолжал ритмично работать левой и правой, несмотря на то, что из вымени в левой руке в ведро не упало ни капли молока, а из правой лилась струйка не толще ниточки.

Фрэнк закончил со второй коровой и встал, чтобы перелить молоко из ведра. Тхань тоже поднялась. Воображала. Фрэнк заглянул в ее ведро.

— Ты уверена, что подоила до конца? — тихо спросил он.

— Уверена, — отрезала девочка. — Я закончить.

— Тхань, здесь не соревнование.

— Я сказать, я закончить.

— Пожалуйста, еще пару раз. Корова старая, плохо, если в вымени останется…

— Да, да. Я делать.

Крыса, крыыыса. Крыса, крыыыса. Так тебе и надо. Фрэнк умеет заставить слушаться маленькую дикую кошку. И Парку это понравилось. Он прислонился лбом к бело-коричневому боку коровы, чтобы скрыть ухмылку. Вот что бывает за хвастовство. Крыса, крыыыса. Крыса, крыыыса.

— Как идут дела?

— Вроде ничего, — мальчик быстро посмотрел вниз, не было ли молока на полу.

— У тебя правильный ритм. Станут чуть посильней руки, и у меня появится отличный помощник.

Парк покраснел. Краем глаза он заметил, как Тхань встала с табуретки и, громко топая, понесла ведро в сепараторную. Ему было все равно. Фрэнк сказал, что у них тут не соревнование. И потом — немного тренировки, и он все равно будет доить быстрее ее. Его руки в два раза больше девчачьих, и у него есть то, чего нет у нее. Желание.

9. К оружию!

Миссис Дейвенпорт налила молока из большой чашки в холодильнике, помешала чайной ложкой и поставила стакан на стол перед Парком. На поверхности плавали пятна сливок. Парка передернуло. Он ничего не мог с этим поделать.

— Ты, как все городские дети, больше любишь обезжиренное? — она с улыбкой наблюдала за реакцией мальчика.

Парк замотал головой. Не рассказывать же миссис Дейвенпорт, что мама перевела его на обезжиренное молоко, когда заметила у сына жирок. Деревенские люди обожают толстых детишек.

— Все в порядке, — пробормотал мальчик.

Экономка передала ему тарелку с плавающей в масле яичницей и толстым куском жирного бекона.

— Тосты почти готовы, — сказала она.

Яичницу придется запивать молоком, иначе не проглотить. А вдруг он снова подавится? Миссис Дейвенпорт стояла с широкой улыбкой на розовом напудренном лице, уперев руку в бок, словно собиралась ждать, пока он не съест все до последнего кусочка. Наконец она отвернулась к плите и начала готовить тарелку для больного. Завтрак старика состоял из мелко порубленного вареного яйца и чашки кофе. Когда экономка достала из духовки тосты, к этому добавился порезанный на маленькие кусочки тост с маслом и джемом.

— Скоро вернусь, — сказала она. — Хоть бы мы были сегодня в настроении позавтракать.

Парк приподнялся со стула

— Вам помочь? Давайте я отнесу еду или…

— Ой, нет. Не сегодня, — ответила экономка. — По четвергам приходит врач. Он в эти дни сильно волнуется.

По ее тону Парк понял, что она невысокого мнения о докторе.

Он оглянулся, ища возможность избавиться от яичницы. Молоко можно вылить в раковину. Мальчик быстро выплеснул молоко и лихорадочно смыл следы водой. Корзина для свиней! Она на крыльце. Фрэнк собирался отнести ее в хлев. Он стал крошить и мять яичницу и бекон, пока они не превратились в неузнаваемое месиво, потом вынул из корзины пригоршню гороховых стручков, вывалил яичницу в корзину, присыпал стручками и закрыл крышку. Фух!

Экономка еще не вернулась, так что Парк успел съесть парочку горячих тостов. Он намазал их толстым слоем масла и джема и съел стоя. Стакан обезжиренного или даже обычного молока — и они не казались бы такими сухими, но даже так вышел неплохой завтрак.

Миссис Дейвенпорт еще не вернулась, когда Парк управился с тостами, поэтому он помыл тарелку, стакан и приборы и аккуратно положил их рядом с раковиной. Выглянув в окно, он увидел дом в другом конце сада. В это мгновение в доме открылась дверь и на крошечную веранду вышла женщина. Она была слишком далеко, чтобы Парк смог разглядеть ее лицо, но, как пишут в рождественских сказках, малыш должен был вот-вот появиться на свет. Мама Тхань. Жена Фрэнка. Хотя мальчику до сих пор с трудом верилось, что Фрэнк женился на одной из этих.

В руках у нее был шерстяной половик, который она стала вытряхивать над перилами веранды. Потом остановилась и обернулась к открытой двери, наверно, разговаривала с кем-то. Показался Фрэнк. Еще пара слов, и он забрал у нее половик. Кажется, она пыталась возражать, но он положил руку ей на плечо, отправил обратно в дом и закрыл дверь. Словно обычный муж, заботящийся о беременной жене.

Спустя несколько мгновений Фрэнк появился из-за дома. На голове у него была соломенная шляпа. Он пересек поле перед огородом, вышел за передний забор и направился вниз к коровникам. Не успел он скрыться из виду, как женщина снова вышла на крыльцо и стала изо всех сил трясти половик. Сомнений не было, она — мать Тхань. Бедный Фрэнк, как же он справляется с ними обеими?

Парк наблюдал, как она закончила и вернулась в домик. Что дальше? Он вышел на заднюю веранду, пытаясь придумать, чем занять остаток дня. Вот он на ферме, которая должна быть его королевством, а он себя чувствует здесь скорее пленником. Зачем писать, что он может приехать, раз ему тут нечем заняться?

Он же не просит, чтобы его развлекали, он бы сам все исследовал, если бы эта маленькая крыса не совала везде свой нос. Крыса, крыыыса. Мальчик улыбнулся, вспомнив, как он доил корову.

Тут он заметил оружейный шкаф в дальнем углу. Шкаф спрятался за вешалкой с плащами и зимними куртками. Парк подошел и раздвинул одежду. Он всегда мечтал о пистолете. Сколько он себя помнит, он просил маму купить ему пистолет. Но мама отвечала, что в городе нельзя иметь оружие. На самом деле причина была в другом. Она ведь не разрешала ему даже пугач завести. Любое оружие вызывало у нее самую настоящую истерику. Три года назад мама случайно нашла игрушечный пистолет, который Парк выменял на бейсбольные карточки[34], и кричала так, словно он ее подстрелил. Она ушла из дома в девять вечера, чтобы выбросить пистолет туда, где мальчик не сможет его найти. И вот они — вожделенные восемь винтовок стояли в стеклянном шкафу. Он дернул за ручку дверцы. Закрыто. Везет как утопленнику.

Он знает, что сделает. Он попросит Фрэнка. И дядя увидит, какой он взрослый и ответственный. Он попросит Фрэнка научить его обращаться с оружием и стрелять. Мужчины любят такие вещи. Настоящие мужчины. Обучая его, Фрэнк сам сможет бабахнуть (ха!).

Он нашел Фрэнка под навесом, дядя заправлял трактор.

— Я могу помочь? — вежливо поинтересовался мальчик. Пусть дядя знает, что Парк всегда готов помогать.

— Знаете, я ничего… я знаю, что ничего не понимаю… — Парк старался говорить смущенно, — как оно все на ферме устроено. Но я хочу научиться. Правда, хочу.

Фрэнк опустил канистру, закрыл ее, потом завинтил крышку на бензобаке трактора.

— Тебе интересно что-то конкретное?

— Не знаю. Я просто не хочу слоняться без дела, — зря он это сказал. Если Фрэнк так не думал, то теперь обязательно подумает.

— Что ж, хорошо. Тхань полет грядки в огороде. Хочешь, помоги ей.

Мальчик мечтал совсем о другом.

— Ага, — ответил он, — а потом когда-нибудь…

— Да?

— Знаете, я всегда хотел научиться… то есть я живу в городе, и там этому не научишься. А тут, если я буду целых две недели…

С каждой фразой у Фрэнка от удивления все выше и выше поднимались брови. И тут Парк выпалил:

— Научите меня стрелять!

Фрэнк колебался всего секунду.

— Хорошо, — ответил он. — Думаю, тебе не помешает научиться уважать оружие.

Парк покраснел от удовольствия.

— Обещаю, — произнес мальчик, — быть осторожным. Я буду делать все, как вы скажете.

— Я зайду домой около половины четвертого. Перед тем, как доить коров.

— Спасибо!

— Только прошу, не хвались Тхань.

— Нет, сэр. Конечно, нет. Девчонки не любят оружие.

— Да, девчонки, в которых стреляли, обычно не любят оружие.

Парк нашел Тхань, она сидела на корточках и выпалывала сорняки между плетей гороха. Красная бейсболка была сдвинута назад, мокрые от пота волосы прилипли к лицу.

— Фрэнк просил меня помочь.

Она подняла голову и посмотрела на Парка, глаза ее сверкнули.

— Ты мне помогать?

— Да.

— Я показать.

— Хорошо.

Он не позволит себе разозлиться на нее. Тхань поднялась.

— Делай тут, — она показала туда, где только что сидела на корточках. — Ты рвать все, что не цепляться за прут.

Мальчик кивнул и молча принялся за дело. Перед его мысленным взором стояли винтовки в стеклянном шкафу, ради них он мог полоть долго. Они словно ждали его.

Парк пришел на веранду гораздо раньше половины четвертого. Он слышал, как к воротам подъехала машина, залаял Джуп, миссис Дейвенпорт вышла поздороваться, в ответ послышался деловой отрывистый женский голос… потом голоса переместились в гостиную… женщина поздоровалась с кем-то около двери в дедушкину комнату… дверь закрылась.

В эту минуту из-за угла дома вышел Фрэнк. Парк открыл ему дверь на веранду.

— Вы не забыли.

— Я обычно держу слово, — тихо ответил Фрэнк.

— Я не это хотел сказать…

Дядя прошел мимо Парка в кухню. Мальчик услышал, как он открывает ящик, потом Фрэнк вернулся на веранду со связкой ключей в руке. Он перебирал ключи большим и указательным пальцем, пока не нашел нужный. Затем отпер стеклянный шкаф, взял самую маленькую винтовку и передал ее Парку.

— Это однозарядная винтовка двадцать второго калибра с открытым прицелом, — объяснил он. — Как раз твой размер.

И, словно почувствовав реакцию мальчика на последние слова, прибавил:

— С ней хорошо начинать учиться, но это далеко не игрушка. Ты можешь убить человека выстрелом из этой винтовки, если не будешь уважать оружие.

— Да, сэр, — пробормотал Парк, чтобы заверить дядю в своем уважении.

Вторым ключом Фрэнк открыл деревянные дверцы внизу и достал коробку с патронами. Потом закрыл оба замка, убрал в карман ключи и патроны и взял у Парка винтовку.

— Мишень уже в машине, — сказал он. — Лучше всего нам поехать на дальнее пастбище, там мы никого не потревожим.

У каждых ворот, не считая первых, дядя оставался за рулем, а Парк выпрыгивал и бежал их открывать и закрывать. Дорога была длинной и ухабистой. Когда наконец Фрэнк остановился, выключил зажигание и поставил машину на ручник[35], они были за несколько холмов от дома у большого сарая, серого от старости. Овцы подошли и стали нюхать джип.

— Мы их разочаруем, — заметил Фрэнк. — Они думают, мы привезли соль.

Казалось, они никогда не начнут. Для начала дядя повторил, что «оружие не игрушка». Затем он разобрал винтовку и показал Парку, как ее чистить и собирать. Потом объяснил, как называется каждый выступ на стволе. Дальше научил мальчика заряжать и разряжать винтовку и заставил Парка проделать это несколько раз.

«Хорошо, хорошо. Я понял. Давайте уже стрелять».

Но произнести это вслух он не осмелился. Наконец дядя позволил ему упереть винтовку в плечо, но все еще на предохранителе.

— Сначала найди цель. Затем наведи на нее, убедись, что ты видишь передний прицел по центру прорези заднего. Понял?

Прицелы не совпадали, чтобы он ни делал. Фрэнк рассмеялся.

— Попробуй зажмурить левый глаз и целиться правым.

Парк покраснел и сделал, как сказал дядя. Сработало.

— Погоди.

Может, он почувствовал нетерпение мальчика?

Фрэнк подошел к машине, вытащил из кузова тюк сена и положил его на невысокий пенек. На верху тюка была закреплена выцветшая мишень с нарисованными один в другом кругами. В каждом из них стояла цифра. Парк разобрал пять на внешнем круге и двадцать пять в середине. Остальные цифры были испещрены дырками.

— Мы с твоим отцом славно поработали с этой мишенью, но, думаю, для первого раза она подойдет.

Мы с твоим отцом. Та самая мишень, на которой учился стрелять его отец. Парк затрепетал. Наверно, и винтовка та же самая. Та самая винтовка.

— Когда мишень стоит так низко, — объяснял Фрэнк, — удобнее всего лечь на живот. Так, теперь скажи, что самое важное в обращении с оружием?

— Не подстрелить себя самого?

— Молодец. Меня тоже не нужно, — усмехнулся дядя. — Теперь все проверь и аккуратно снимай винтовку с предохранителя, когда будешь готов стрелять. Подожди еще минуту.

Фрэнк пошел к овцам, которые стояли, словно зрители у восемнадцатой лунки[36] на турнире по гольфу.

— Ш-ш-ш-шу! Шу! Пошли прочь!

Дядя замахал на них руками, и овцы послушно затрусили прочь и вскоре скрылись за холмом. Фрэнк улыбнулся племяннику и, вернувшись к мальчику, продолжил урок.

— Предохранитель еще на месте? Отлично. Теперь снимай. Выровняй прицелы с центром мишени. Не торопись. Спокойней. Не торопись.

Дядя был за левым плечом Парка.

— Как только будешь готов, снимай с предохранителя и стреляй, — тихо разрешил он.

Количество патронов в коробке стремительно уменьшалось, а Парк только-только начал попадать в мишень. Фрэнк, казалось, не придавал этому значения.

— Хорошо, — подбадривал он, — на этот раз лучше. Хорошо, почти попал.

Наконец:

— Эй, подожди-ка стрелять. Кажется, у нас пять очков.

Он подошел к мишени и просунул палец в дырку.

— Точно! Новая дырка. Отлично!

От радости Парк промахнулся несколько раз подряд, а после второго попадания в пятерку дядя начал собираться.

— Пора доить, — сказал он. — Дам нельзя заставлять ждать. Теперь так. Мы с тобой знаем, что в этой винтовке может быть только один заряд, и ты уже им выстрелил. Но привыкай относиться к оружию так, как будто оно всегда заряжено. Так. Открой затвор и убедись, что патронник пуст. Правильно. Теперь закрой затвор и поставь винтовку на предохранитель. Молодец. Отнеси винтовку в машину, а я пока уберу мишень в сарай до следующего раза.

— Было здорово, — ответил Парк. — Можно, следующий раз будет завтра?

— Посмотрим, — произнес Фрэнк и кивнул головой в знак согласия.

Ночью Парк проснулся, впечатления сегодняшнего дня не давали ему уснуть. Он лежал в кровати и воображал, как целится в старую мишень отца. В этот раз первые три выстрела были в пятерку, потом пошли десятки. Наконец — в яблочко! «Молодец, сын!» Он обернулся на одобрительный возглас и увидел загорелого мужчину в фуражке пилота, который радостно улыбался мальчику.

Интересно, положил ли Фрэнк ключи от шкафа с оружием обратно в кухонный ящик? Заперев шкаф, дядя пошел на кухню, но мальчик задержался на веранде. Он не хотел, чтобы Фрэнк думал, будто Парк подглядывает, где хранятся ключи. Конечно, он не возьмет винтовку без Фрэнка, и все-таки он умирал от любопытства. Если дядя положил ключи на то же место, значит, он ему доверяет, ведь так?

Мальчик больше не мог оставаться в постели. Он беспокойно вертелся, словно его собственный старый хомяк, который по ночам раздражал маму бесконечной беготней в маленьком колесе: клик-тити, клик-тити, клик-тити. Она заставила отдать хомяка. Потом почувствовала себя виноватой и купила Парку взамен золотую рыбку. Вы когда-нибудь пробовали поймать руками золотую рыбку? Она умерла. Не потому, что ее часто ловили, скорее потому, что никто о ней не заботился.

Парк вылез из-под одеяла и натянул толстовку[37] — ночью было прохладно. В городе летом жарко даже ночью. Иногда по ночам он лежал, мокрый от пота, и с трудом мог дышать. На цыпочках мальчик спустился вниз.

Вдруг, когда он был на последней ступеньке, послышалось нечто, что пригвоздило мальчика к полу. Он никогда не слышал крика взрослого человека, разве что в кино, но это было другое.

Парк подкрался к спальне и приложил ухо к двери. Точно. Старик внутри рыдал, душераздирающе рыдал. Почему? Ему больно? Одиноко? Он рассержен? Что случилось такого ужасного, чтобы человек, всю жизнь прослуживший в армии, — полковник, ветеран (Парк в этом не сомневался) многих сражений — что может заставить солдата и героя громко рыдать посреди ночи?

Второй раз за день он стоял за дверью и слушал, как внутри кто-то плачет. Поросеночек шпионит. Так нехорошо поступать, никто не спорит. Это его не касается. Но, ради всего святого, там же не чужой человек, там рыдает его дед, его родной дед. Нужно что-то сделать. Может, позвать миссис Дейвенпорт? Или Фрэнка? А может… может, просто распахнуть эту тяжеленную дверь и узнать, все ли в порядке?

Его рука сжала ручку двери. Показалось? Или рыдания, правда, стали громче и безутешней? Мальчик отпрянул.

«Как бы я себя чувствовал, если бы кто-то застал меня рыдающим? А я только ребенок. А вдруг ему нужна помощь? Вдруг ему так больно, что он не может дотянуться до звонка или еще что-нибудь?»

Парк едва коснулся ручки. Дверь распахнулась.

У кровати стояла лампа, ее свет мягко ложился на подушку. На подушке никого не было. У Парка чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Тут он его увидел. Старик стоял, опираясь всем телом на железные ходунки. Рыдания резко смолкли, а его голова начала поворачиваться из стороны в сторону, чтобы увидеть незваного гостя.

Парк открыл рот, но там все пересохло. Он хотел что-то сказать.

«С вами все в порядке? Что стряслось? Вам помочь?»

Хоть что-нибудь.

Хаааааааааа.

Дикий вой, именно вой, больше похожий на крик раненого животного, чем на человеческий крик.

Хаааааа.

Парк повернулся и бросился прочь от этого вопля.

10. Странствующий рыцарь

Ему было холодно. Так холодно, что уже никогда не согреться. Он хотел встать и достать из шкафа второе одеяло, но не мог заставить себя пошевелиться. Если он высунет голову из-под одеяла, то снова услышит этот вопль.

Он застыл.

Хаааа. Хаааа.

Так тихо, что непонятно, не кажется ли ему. Парк засунул голову под подушку и накрылся сверху одеялом.

Хаааа. Хаааа.

Он знал, что не должен был смотреть. Не должен был открывать дверь. Не должен был заглядывать. Но он заглянул. Он увидел то, что никто не может увидеть и жить дальше.

Холод снова сжал его сердце. Он свернулся клубком, но ничего не помогало. Он увидел, и теперь он проклят. Зачем, ну зачем он открыл эту дверь? Зачем пошел бродить ночью? Зачем спустился вниз? Зачем, Господи, зачем только он приехал в это ужасное место?

Мама не хотела, чтобы он ехал. Она пыталась его защитить, но ему не терпелось узнать. О некоторых вещах лучше не знать, но он был слишком глуп и упрям, чтобы понять это. Прикоснувшись к сверкающему на февральском солнце черному камню, он решил, что все будет прекрасно — что тайна скрывает сокровище, как Грааль, и мама просто ревнует. Ведь если он увидит его хоть раз, то станет богатым и благородным, освободится и улетит из ее тесной, маленькой, невзрачной жизни. А ведь она его любит. И совсем не собиралась его неволить, хотела просто защитить.

От ледяного страха Парк забыл, что мама не могла знать, насколько сильно дед болен, насколько он похож на ходячий труп. И даже, если бы вспомнил, было уже неважно. Мама мудра. Она знала, что прошлому лучше остаться запечатанным. Разве она не старалась его остановить? Ему стоит сказать ей спасибо.

Мальчик хотел заснуть, но мысли бежали одна за другой. Только это были не привычные картинки с приключениями и битвами, а клубок слов и страхов без четких очертаний — одно лишь мрачное согбенное привидение — хааааа.

Может, ему утром сказаться больным? Ему на самом деле плохо. Надо собраться. Что, если кто-нибудь видел его?

Кто-то точно его видел. Теперь он никогда не сможет войти в ту комнату. Он никогда не увидит Паркинтона Уадделла Броутона Третьего. Его дед умер, а вместо него осталось это. Эти крысы убили его отца. А потом что-то или кто-то еще ужасней превратил деда в развалину. И каким-то образом (интересно, каким?) все случилось по его вине. Как только у него родилась такая мысль, Парк сразу понял, что это правда. Он их уничтожил. Вернее, Бог их уничтожил, но Он так сделал из-за Парка.

Он кинулся искать логическое объяснение. В конце концов, ведь он был совсем маленьким, когда отец погиб. Так не получается… и все же… Доказательством его вины было мамино поведение. Она хотела его любить, и она его любила, Парк это знал, но внутри ее всегда чувствовался холодок: она не могла простить ему то, что он сделал с отцом. А с дедушкой все произошло из-за того, что Парк сделал с отцом. Старика убило горе, тоска по своему первенцу. И все это каким-то образом было на совести Парка.

В чем он мог быть виноват? Как? Как? Это она виновата. Она одна из них: отца убили в ее стране, наконец. Это она виновата, не он. Или Фрэнк. Фрэнк остался дома, цел и невредим, и позволил брату уйти на войну. А потом еще и женился на одной из убийц брата. Так что Фрэнк вполне может быть виноват. Или Рэнди. Почему она не уговорила отца остаться дома? Никто не обязан служить во Вьетнаме два срока. Почему она отпустила его второй раз? Если отец воевал во Вьетнаме в тот год, когда родился Парк, его никак не могли убить в семьдесят третьем, только если она позволила ему туда вернуться. Может, виноват сам отец? Вдруг он хотел вернуться? Нет, невозможно. Во всем виноват лишь Парк.

Но я не хотел. Не хотел. Не хотел. Он заставил себя замолчать на случай, если прямо в эту минуту Бог захочет сказать ему: «Все в порядке. Все будет хорошо». Бог должен знать, что он не хотел делать того, что, кажется, наделал. Бог, пожалуйста, пошли мне знак, что все в порядке и Ты на меня не сердишься. Пусть, например, миссис Дейвенпорт сейчас зайдет узнать, все ли со мной в порядке.

Никто не пришел. Но посреди ночи вряд ли кто-то будет о чем-то спрашивать. Плохой пример. Надо придумать другой знак. Пусть утром зазвонит телефон, и мама спросит, как дела. Нет, не утром. В любое время. Нет. Не мама. Пусть кто-то, кто угодно скажет, что все в порядке. И тогда я буду знать, что все хорошо.

Наверно, он заснул, и, проснувшись, резко сел в кровати. Интересно, который час? Солнце было высоко, а рядом с кроватью стояла ухмыляющаяся Тхань.

— Ты спать в этом? — она ткнула пальцем ему в грудь. Он дернул одеяло на себя, чтобы оно закрыло его тонкие пижамные штаны, потом опустил взгляд на толстовку. На нем была толстовка Друзей Национального зоопарка с мартышкой и надписью FONZ[38]. Слава Богу, он не спал раздетым.

— Что ты тут забыла?

Она пожала плечами.

— Здесь можно где-нибудь побыть одному?

Она снова пожала плечами.

— Я идти тебя будить. Ты опоздать.

У Парка похолодело внизу живота.

— Где миссис Дейвенпорт?

— Не знать, — ответила она. — Может, у дедушки? («Мозет у дедуськи» — так она произнесла).

Так все было в порядке? Правда? Ничто не нарушало обычный порядок. Парк осмелился спросить:

— С ним все хорошо?

— Не знать. Мне не рассказывать. Может, не хорошо. Она звать Фрэнка прийти.

У мальчика все внутри оборвалось. Вдруг они узнают о прошлой ночи? Нет, не может быть.

— Ты когда встать?

— Когда ты уйдешь, — резко ответил Парк.

Господи, что же он наделал?

Тхань скривила рот в своей обычной дерзкой манере, повела маленьким бедром и важно вышла из комнаты. Он подождал, пока та спустится в гостиную, выскочил из кровати и с размаху захлопнул дверь. И тут же подумал, что не стоило так сильно хлопать, одна надежда, что внизу не так слышно. Если тяжелая дверь в спальню закрыта, то никто вообще не мог ничего услышать. Парк натянул джинсы. Дрожащими руками с трудом застегнул молнию и еле-еле справился с застежкой.

Крадучись, мальчик спустился по лестнице. Внизу остановился и прислушался к звукам за дверью. Слышался голос, голос Фрэнка, но слов было не разобрать. Парк обогнул перила. Под лестницей в своей дурацкой манере на корточках сидела Тхань и ухмылялась.

— Ты зачем шпионить? — спросила она, явно довольная тем, что поймала Парка, когда он собирался подслушать разговор.

— Я не шпионил! — шепотом отрезал мальчик.

Она подняла бровь и снова ухмыльнулась.

— Да все в порядке.

Парк прошел мимо нее в столовую и дальше на кухню. Для него лежали приборы, но еды уже не было. Он открыл холодильник, заглянул туда, но не мог сообразить, что взять поесть. Он вообще не мог соображать.

— Голова слишком горячая?

Парк резко обернулся.

— Нет, у меня не горячая голова. Я ищу, что поесть, — он увидел яблоко, взял его и закрыл дверь. — Ты мне мешаешь.

— Ах, простить, мистер Холодная Голова, — она сделала шаг в сторону, — но Фрэнк просить идти в сад.

— Отлично! — он сердито откусил от яблока. — Я иду.

Парк закончил полоть горох и, когда Тхань по второму разу объяснила, как выглядит зеленый лук, принялся за него. Лучше бы он надел сырые кроссовки. В резиновых сапогах было жарко, и они терли под коленками. Солнце пекло голову, но мальчик не останавливался даже, чтобы вытереть дурацкий пот, заливавший глаза.

— Тебе надо кепка, — Тхань сняла свою красную бейсболку, вытерла пот со лба и подошла к нему.

Можно это считать знаком от Бога? Вряд ли. К тому же она вроде язычницы, все эти люди были такими.

— Я в порядке, — ответил он, хотя понимал, что сказать эти слова самому не в счет.

— Пить хотеть? — она сняла с пояса маленький термос и протянула его мальчику.

— Спасибо, — он с трудом распрямил затекшие ноги.

«Как они могут так сидеть часами?» Парк подождал, чтобы Тхань дала чашку. Чашки не было. Тогда он открутил крышку термоса. Ну и пусть он подхватит какую-нибудь азиатскую болезнь. Неважно. Все равно он проклят.

— Он умирает, миссис Броутон. К сожалению, я ничего не могу сделать.

— Нет, доктор, нет! Пожалуйста, можно, я поговорю с ним. Мне нужно ему сказать!

— Не думаю, что он вас услышит.

— Он должен. Он должен знать, что все хорошо. Он ни в чем не виноват. Никто не винит его.

— Вам бы раньше ему это сказать, миссис Броутон. А сейчас боюсь…

— Не будь свиньей. Я тоже хотеть воды.

Он протянул термос Тхань и вытер рот тыльной стороной ладошки.

Она достала из кармана джинсов носовой платок и тщательно вытерла край горлышка, прежде чем сделать большой глоток.

— Дедушка сегодня сумасшедший.

Парк встрепенулся.

— Кто сказал?

— Фрэнк. Сказать маме, — тут она сделала еще один бесконечно длинный глоток.

Парк должен был опереться рукой, чтобы сохранить равновесие.

— Да ну? — он старался, чтобы голос звучал буднично. — А мне никто ничего не говорил.

— Они не сказать тебе! — она смотрела на него сверху вниз с таким презрением, что мальчик вскочил на ноги, чтобы снова стать выше.

— Что ты хочешь сказать?

«Неужели кто-то узнал, что случилось прошлой ночью?»

— Ты ребенок. Они не говорить детям, что дедушка сумасшедший. Я слышать.

Парк вспотел от радости. Она имела в виду, что они не станут с ним говорить о таких вещах, но никто ни в чем его не обвиняет.

— Что значит «сумасшедший»?

— Ну, знаешь, он плакать, плакать, плакать все время. Он не говорить, только плакать все время, — она хихикнула. — Как ребенок.

— Не смешно.

Она пожала плечами.

— Откуда ты знаешь? Ты, наверно, его даже не видела ни разу.

— Я видеть. Когда я приехать. Фрэнк брать меня. «Это Тхань», — он сказать дедушке, и дедушка кричать, чтобы Фрэнк увести меня. Но… — она прищурилась и хитро посмотрела на мальчика, — я тебе сказать, я подглядывать. Иногда они вывозить его в кресле на веранду. Я за кустами. Иногда я выглядывать в окно, но дедушка заметить и кричать, и я убегать как заяц.

Она захихикала.

— Ты не должна так делать.

— Тогда Фрэнк меня поймать. И, наверно, рассердиться.

— Да нет, глупая. Я говорю, что ты не должна подглядывать, а не убегать.

— Мне нравится, — отрезала она.

— Это нечестно.

— Нет нечестно. Я хотеть видеть.

— Но ты не должна.

Она вскинула голову.

— Хочешь видеть?

Парка снова бросило в жар.

— Твой дедушка. Ты видеть.

— Нет.

— В следующий раз. Я прийти за тобой. Мы подглядывать. Ты и я. Идет?

— Нет.

— Ты не бояться. Он не ругаться.

— Я не боюсь.

— Так как? Идет? Тебе показать. Идти сейчас. Смотреть в окно.

— Нет, ты сама сказала, ему сегодня плохо.

— Он не видеть нас. Мы видеть его. Иди.

Что ему оставалось? Он пошел за ней к дому. Ноги налились свинцовой тяжестью, сердце гулко стучало в груди. Она провела его вокруг забора. Джуп, виляя хвостом, бросился к ним навстречу через двор.

— Ш-ш-ш-ш, — произнесла Тхань.

Потом открыла ворота и знаком показала Парку следовать за ней. С южной стороны дома просторная передняя веранда чуть выдавалась вперед, прямо напротив окна спальни на первом этаже. Вокруг угла дома росли усыпанные голубыми и белыми цветами кусты калины высотой примерно с Парка. Тхань схватила мальчика за руку и повела его за кусты на скрытую ото всех часть веранды. Дети присели под окном, чтобы отдышаться.

Наконец Тхань приподнялась над подоконником и заглянула внутрь.

— Спать, — разочарованно сказала она.

Раз старик спит, бояться нечего, правда? Парк тоже заглянул в окно.

Он разглядел кровать. Над кроватью, словно цирковая трапеция, блестел в лучах солнца железный треугольник, под ним на высокой подушке лежал старик. Он лежал на спине с закрытыми глазами и открытым ртом. Точно мертвец.

— Все, я его увидел. Пошли, — Парк снова присел под подоконник.

Тхань улыбнулась:

— Ты трусить.

— Чего тут трусить? Просто я думаю, нам лучше пойти поработать.

Девочка пошла за Парком, ухмыляясь, словно тыквенная голова на Хэллоуине[39]. Они пересекли двор и вернулись в огород.

Если Парк не придет на веранду в полчетвертого, Фрэнк поймет — что-то случилось.

Дядя сказал лишь:

— Ты не пришел утром доить коров, — и это могло означать, что он о чем-то догадывается.

— Простите, — мальчик пробормотал, что проспал, Фрэнк в ответ кивнул, взял ключи, достал винтовку и патроны, и они поехали.

Вдруг будет заметно? Вдруг у Парка будут так дрожать руки, что он и близко не попадет в цель и Фрэнк заподозрит… но, к счастью, у мальчика все получилось не хуже, чем в первый раз.

— У тебя неплохо получается, — похвалил Фрэнк, когда Парку удалось выбить две пятерки за четыре выстрела.

Дядя откашлялся.

«Сейчас начнется».

Парк, как лежал на животе с винтовкой у плеча, так и застыл.

— Я вижу, ты удивлен, почему я до сих пор не познакомил тебя с полковником, — он вздохнул, и Парк вздохнул, только тише. — Я… понимаешь, я никогда… никогда не знаю, как на него повлияет какое-то событие. Никто не знает. Первый удар — тот был легким — случился сразу после развода, а последний…

— Развода?

Фрэнк присел и наклонился так, что его голова оказалась почти на одном уровне с Парком.

— Прости, — произнес он, — кажется, я сказал лишнее. Я думал, мама рассказала тебе.

— Рассказала что? — мальчик с трудом выговаривал слова.

— Ты не знал, что они с Парком развелись?

У мальчика перехватило горло. Он не смог ответить даже, если бы от этого зависела его жизнь. Развелись? Такая мысль никогда не приходила ему в голову. Когда? Почему? Почему она ему не сказала? Разве у него нет права знать такие вещи?

— Прости, — снова сказал Фрэнк еще мягче. — Ты не должен был так об этом узнать.

Теперь кое-что прояснилось. Если она развелась с отцом, то, наверно, совсем по-другому отнеслась к известию о его смерти. Может, чувствовала свою вину. Может, она во всем виновата?

— Ты в порядке?

Фрэнк это сказал-таки. Значит, виновата она, не он. Фрэнк ведь произнес «ты в порядке?» . Именно такой знак Парк просил у Бога. Ну, не совсем, но почти такой, почти. Развелись? Как можно одновременно быть мертвым и в разводе? Если твой муж умер, разве это не отменяет развод? Или все наоборот? Голова у мальчика горела, мысли путались.

— Ты готов вернуться? — Фрэнк с беспокойством смотрел на племянника. — Мне, правда, жаль, сынок. Зря я затеял… не я должен был тебе рассказать.

Парк стоял и внимательно разряжал винтовку. У него не хватило духу на последний выстрел. Он не принадлежит этому дому. С ним развелись. У него больше нет отца, даже мертвого отца. И дедушка не его, и дядя, и ферма — все не его. Мама знала, что так будет. Что он тут делает в таком случае? Теперь понятно, почему все к нему так странно здесь относятся. Он не принадлежит этой семье. Как мило было с их стороны вообще разрешить ему приехать. Они его не хотели. Они ведь ему даже не родственники теперь.

— Ты в порядке? — снова спросил Фрэнк.

Он кивнул, протянул винтовку и патрон дяде и забрался в машину. Что же делать?

Фрэнк положил винтовку и коробку с патронами в кузов, затем молча убрал мишень в сарай. Он сел и завел машину прежде, чем снова посмотреть на мальчика. Потом бросил быстрый взгляд в его сторону, когда поворачивался, чтобы дать задний ход. Дальше Фрэнк переключил передачу и откашлялся, как будто собирался снова заговорить, но промолчал. Вместо этого он рванул вперед и, прыгая на кочках больше обычного, машина помчалась к дому.

Парк лежал без сна, прислушиваясь, не раздастся ли крик. Старый дом был полон звуков. Он слышал, как внизу в коридоре тикают дедушкины часы: тик-так, тик-так, слышал приглушенные сонные звуки из коровника, время от времени раздавалось мычание теленка. Еще дальше на что-то гортанно жаловались овцы, трактор переключил передачу на съезде с дороги, на шоссе шуршали колеса машины. Один раз ему послышался скрип, будто кто-то бродит по ночному дому, но сколько он ни прислушивался, звук не повторялся.

Что делать, если он услышит крик? Спуститься и снова встретиться со стариком? И снова испугаться и убежать? Попробовать с ним заговорить? Еще раз его расстроить? Может, даже вызвать новый удар? Он поднял и расправил одеяло вокруг себя. Что же лучше сделать? Наверно, Фрэнк пытался ему рассказать, когда проговорился про развод. И он пропустил все самое важное, зациклившись на этом противном разводе.

Но развод? Она намеренно выкинула из их жизни загорелого летчика. Как она могла? Парк постарался представить лицо отца. Он старался вспомнить фотографию, но видел лишь наклон головы и сдвинутую фуражку. Лицо было размыто, словно не в фокусе. Мальчик прищурился и попробовал представить имя отца на черном граните. Протянул правую руку в темноту и постарался ощутить теплоту камня, восстановить в памяти те минуты, когда отец был для него реален. Тело мальчика затряслось от беззвучных рыданий, слез не было.

11. Король отправляется на прогулку

Шлеп! Что-то мокрое и холодное упало на лицо, моментально прогнав сон. Конечно, она снова стояла у кровати. Такого маленького роста, что подбородком едва доставала до подушки.

— Подъем! — скомандовала она.

В ответ он швырнул мокрую тряпку ей в лицо, но она ловко увернулась.

— Фрэнк говорить идти доить.

— Я встаю. Теперь уходи! Иди отсюда!

— Я ждать, — жеманно возразила Тхань, — а то ты дальше спать.

— Я проснулся. Господи, я не могу одеться, пока ты не уберешься отсюда!

В ее глазах заплясали бесенята:

— Почему?

— Да выйди же, наконец! И забери с собой эту грязную тряпку!

Она постояла еще минуту, явно наслаждаясь эффектом, потом повернулась, широко распахнула дверь и ушла, оставив тряпку лежать на полу.

Парк соскочил с кровати, в два прыжка добрался до двери, вышвырнул тряпку вон и захлопнул за ней дверь. Пакость! Он вспотел, хотя утренний воздух был прохладным, и, когда одевался, одежда прилипала к телу. Наконец мальчик собрался. Он глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы успокоиться прежде, чем выйти из комнаты.

Тхань не было, но мерзкая тряпка лежала на полу и ухмылялась. Мальчик взял и наступил на нее по пути вниз.

Фрэнк был так терпелив, что Парку хотелось закричать. Он не знал, что хуже: нахальство девчонки или тихие, монотонные объяснения дяди. Все говорило ему: ты дурак, ты идиот, ты ничего не понимаешь.

Ты опозорил рыцарскую честь. Отныне меч, которым сражался твой отец, не будет висеть у тебя на поясе. Ты оказался недостоин благородного девиза, начертанного на щите, поэтому ты больше не имеешь права его носить. А без меча и щита что за нужда в копье и доспехах? Иди, презренный и подлый человек, опорочивший образ рыцарства. Иди и скитайся в безлюдных краях, подальше от мира чести и доблести, чтобы ничто не напоминало о твоем благородном прошлом…

«Я уеду домой. Сегодня».

Мысль пришла ему в голову, когда он сжимал-тянул. Ему больше незачем тут оставаться. Он им не нужен. Он расстроил старика. Он не принадлежит этому дому. Все просто. Парк вдруг успокоился. Я смогу дойти до города пешком. Здесь идти не сильно дальше, чем дома до остановки автобуса, и у меня не так много вещей. Я пойду в город и сяду на ближайший автобус до Вашингтона. Они должны ходить каждый час или около того.

— Он уехал.

— Но почему? Почему? Почему он уехал, даже не попрощавшись? Мы не успели его поблагодарить.

— Он не ждет благодарности. Вы должны это знать. Он отшельник. Легенда говорит, что когда-то он был одним из благороднейших рыцарей Круглого Стола, но потом из-за какого-то ужасного греха…

— Он давно искупил свой грех.

— Конечно, искупил, но все равно продолжает скитаться, совершая разные добрые дела.

— Я хочу, чтобы ты сегодня познакомился с полковником, — Фрэнк произнес это своим обычным тихим голосом из-за очередной коровы.

— Что? — Парк подпрыгнул так, что корова дернулась и задней ногой чуть не опрокинула ведро. Мальчик успел его подхватить. — Что?

— Я еще раз обо всем подумал, — продолжал дядя, — может, он немножко и расстроится, но он все равно должен о тебе узнать. Зря я это откладывал.

Хаааа.

— Все и так хорошо. Правда, — Парка прошиб пот. — Я не хочу его беспокоить. Он ничего про меня не знает. И не нужно.

— Он должен о тебе знать. Ты его внук, продолжение рода.

— Но я разведен. Вы сами сказали.

Фрэнк усмехнулся и тут же посерьезнел.

— Ты не разведен. Развелись твои родители.

Парк напрягся. Зря Фрэнк над ним смеется.

— Я знаю. И все равно, все теперь по-другому.

— Только потому, что так решила твоя мама. Пойми, я не осуждаю ее, у нее были на то причины. Но ты все равно член нашей семьи.

«Так я и поверил», — подумал Парк, но ничего не сказал.

— Из меня плохой утешитель, я знаю.

— Все в порядке, — сухо ответил мальчик.

«Только смеяться надо мной не надо».

Фрэнк встал и понес свое ведро в сепараторную. Когда вернулся, подошел к Парку.

— Я зайду в дом после завтрака.

— Нет! То есть я не хочу его расстраивать.

Фрэнк положил руку мальчику на плечо. Если дядя и заметил, что Парк весь дрожит, то не подал виду.

— Не переживай, все будет хорошо, — сказал он.

Теперь ошибки быть не могло. Фрэнк произнес заветную фразу. Днем позже, но все будет хорошо. Итак. Что Бог имеет в виду? Фрэнк не сказал все хорошо, он сказал все будет хорошо. Так что Бог имеет в виду? Что Парку нужно немножко подождать? И не уезжать сегодня? Пусть Фрэнк отведет его к старику? Хаааа. Нет, он не сможет. Не сможет снова войти в ту комнату и посмотреть ему в глаза.

Парк убежал к себе в комнату, как только они закончили доить, и начал кидать одежду в чемодан. Это был маленький матерчатый чемодан, и когда все было собрано, мальчик не смог застегнуть молнию. Ему пришлось все вытащить и сложить каждую вещь заново. Руки дрожали. Что делать с кроссовками? В них нельзя ехать в автобусе. Они до сих пор воняли, и эти огромные зеленые пятна. Придется надеть кожаные туфли, хотя они и натирают ноги. Мальчик оглянулся в поисках газеты или бумажного пакета, но в комнате не было других признаков повседневной жизни, кроме его раскрытого чемодана. Ни пакетов, оставшихся от покупок, ни газет, — не то, что дома. Может, что-нибудь найдется в кухне? На задней веранде точно должно быть…

— Ты куда идти?

Он развернулся и увидел Тхань на пороге комнаты.

— Ты можешь стучать, прежде чем вламываться?

Она озорно улыбнулась и постучала в уже открытую дверь.

— Так лучше, мистер Холодная Голова?

— Нет. Что тебе надо?

— Фрэнк сказать ты идти сейчас.

— Я занят.

Она широко открыла глаза в притворной наивности.

— Ты идти к дедушке. Фрэнк сказать.

— Крыса, — пробормотал он на выдохе.

— Что?

Парк ничего не ответил. Что делать? Он не может туда войти. Эти глаза, горящие болью… это хаааа.

— Бояться?

— Нет.

Он надел кроссовки, как они были, не развязывая шнурки, прошел мимо нее по коридору и дальше вниз по лестнице. Фрэнк стоял внизу и улыбался мальчику. Выхода не было.

— С добрым утром! — сказал Фрэнк, как будто они еще не виделись. — Слушай, дедушка уже в кресле. Я подумал, может, ты отвезешь его на веранду? На улице хорошая погода, ему полезно побыть на свежем воздухе. Ладно?

Парк кивнул и сделал глубокий вдох. И пошел за Фрэнком к комнате старика.

— Полковник?

Старик сидел, ссутулившись, в кресле-коляске. Поверх серой пижамы на нем был надет фланелевый халат цвета морской волны. Ноги закрыты разноцветным шерстяным пледом. Голова старика была странно повернута чуть кверху в ту сторону, где стоял Фрэнк.

— Я привел мальчика к тебе познакомиться. Это сын Парка.

Парк замер, ожидая услышать крик старика, но ничего не произошло. Старик словно ничего не видел и не понимал. Его глаза смотрели в пустоту, а тонкие пальцы левой руки слабым движением бессмысленно гладили плед.

— Твой внук, — Парку хотелось, чтобы дядя говорил потише, — твой внук отвезет тебя на веранду, чтобы ты побыл на солнышке. Хорошо?

Ответа не было, ни кивка, ни знака глазами. Может быть… смел ли он надеяться? Может быть, старик не вспомнит, что уже видел его? Как бы там ни было, но дедушка не расстроился и не разволновался, увидев его. Фрэнк позвал Парка подойти поближе.

Парк сделал крошечный шаг через порог. Как себя вести? Заговорить? Пожать безжизненную пухлую правую руку? Поцеловать деда в морщинистую щеку? Парк вздрогнул.

— Добрый день.

Больше похоже на писк, чем на приветствие. Старик не шелохнулся.

Фрэнк улыбнулся из-за плеча больного.

— Иди сюда. Запомни только, что в дверях нужно немного наклонить коляску, чтобы колеса переехали через порог.

Толкать кресло было легко. Старик, казалось, ничего не весил. Фрэнк шел впереди, он открыл и придержал парадную дверь, показал Парку, где лучше поставить кресло и как зафиксировать тормоз. Дядя присел и заботливо поправил плед, подоткнув его получше и укутав ноги старика, словно была зима, а не теплое летнее утро.

— Вот так, — сказал он и улыбнулся деду, прежде чем встать. Потом он наклонился и похлопал старика по колену.

— Маленький Парк позаботится о тебе. Он расскажет про себя, а если тебе что-то понадобится, просто скажи ему.

Интересно, как он может кому-то что-то сказать? Насколько Парк понял, он не может даже пошевелиться, не то, что разговаривать. Мальчик подождал, пока Фрэнк пересек двор и пошел к себе домой, и устроился на качелях на веранде. Отсюда он мог разглядеть профиль деда: его орлиный нос, лысеющую голову, ссутуленные плечи, худую левую руку, теребившую ярко-синий, оранжевый и зеленый плед. Он расскажет тебе про себя. Начать рассказывать? Да он и слова не может выговорить. У него во рту пересохло, язык, точно засохший кусок хлеба. Парк снял очки и вытер лицо футболкой. А когда надел их снова, неожиданно услышал птиц. Прислушался. Щебет доносился отовсюду, но самих птиц видно не было. Мальчик посмотрел на огромный клен рядом с верандой. Приглядевшись, заметил, что иногда среди листвы мелькают крылья. Дорога рядом с фермой была пустой, но с шоссе доносились едва слышные звуки едущих машин. Птичьи голоса, редкое мычанье коров или блеянье овец заглушали технику. Веки мальчика вдруг стали тяжелыми, очень тяжелыми. Где-то далеко зазвонил телефон. За стеной кто-то приглушенно разговаривал. Голова начала клониться книзу, он дернулся и проснулся.

Старик кивнул? Парк не знал. Если дедушка заснет, вдруг он упадет с кресла? И что тогда?

Позади качелей скрипнула половица. Он обернулся и увидел крадущуюся на цыпочках Тхань.

— Ну вот, — сказала она, — ты заметить.

Расстроилась, что ее поймали.

— Да, я тебя видел, — процедил он сквозь зубы. — Что ты тут делаешь?

— Хотеть увидеть старого дедушку, — заговорщицки прошептала она.

— Уйди с веранды и отправляйся домой к маме.

Тхань замотала головой.

— Не можно.

— Еще как можно.

— Не можно. Ребенок родиться.

— Сейчас? — Парк заговорил в полный голос.

Девочка пожала плечами.

— Они ехать в больницу.

В это время Парк услышал звук заводящейся машины. Потом увидел, как пикап сдал задом и повернул, чтобы выехать от домика за садом на дорогу. Он встал и проводил машину взглядом, пока та повернула и скрылась из виду. С удивлением Парк заметил, как колотится сердце. С чего бы ему волноваться? Или это страх?

Тхань внимательно за ним наблюдала. Он сел, ожидая очередной колкости, но вместо этого девочка сказала:

— Я не переживать.

Ее плечи были опущены, а губы упрямо сжаты.

— Не переживать, — повторила она убежденно, словно Парк сомневался. — Даже пусть мальчик.

— Нет? — он переступил с мыска на пятку, чтобы раскачаться.

«Дурында. Кого она думает обмануть?»

Парк посмотрел на свои кроссовки: с одной стороны, грязно-белые, с другой — зеленые. С мыска на пятку, на мысок, он качнулся посильнее и поджал ноги. Качели ритмично заскрипели. Он хотел раскачаться еще сильней, но Тхань не дала.

— Двигаться.

— Нет. Тебе разве не надо работать или еще что-нибудь?

— Ты не работать.

— Я? — чем же он занят? — Я занят с дедушкой.

Тхань пожала плечами, обогнула качели и мимо старика прошла в дом. Парк слышал, как она что-то сказала миссис Дейвенпорт, потом еле слышно хлопнула задняя дверь. Он обрадовался, что девочка ушла. Наконец-то он почти один. Парк виновато посмотрел на деда. Старик сидел в том же положении. И только теребившие плед пальцы отличали его от восковой фигуры.

Интересно, он понимает, что происходит вокруг? Слышит, что мы говорим? Если слышал, что я его расстроил, то почему сейчас не расстроился? А глаза у него открыты? Парк наклонился к деду. Да, он клевал носом. Засыпал. Мальчик остановил качели, затормозив ногами. Он боялся разбудить старика.

Парк зевнул. Может, пока дедушка спит… Он забрался на качели с ногами и устроился, поджав колени. Качели чуть покачивались. В воздухе стоял тяжелый цветочный запах, в нескольких футах от него жужжали пчелы, на шоссе грузовик переключил передачу.

Где он? Голова лежала на узких жестких досках. Его качало, над ним на потолке поблескивала отслоившаяся серая краска. Парк сел. Он не знал, как долго проспал. Может, он и не спал вовсе? Или…

Коляски не было. Парк вскочил на ноги и кинулся в дом, в гостиную. Дверь спальни была открыта. В комнате никого не было.

Мальчик открыл дверь в столовую, чтобы позвать миссис Дейвенпорт, но, посмотрев в сторону кухни, замер от ужаса. Миссис Дейвенпорт сидела в кресле на кухне, голова откинута назад, глаза закрыты, рот приоткрыт. Ее вязание мирно покоилось на коленях. Тхань. Это она увезла старика.

Парк в панике обыскал передний двор. Ему навстречу выбежал Джуп, но ни старика, ни коляски не было. Коляска ведь не могла совсем исчезнуть. Мальчик стремглав помчался на задний двор. Господи, что еще придумала эта сумасшедшая?

Он подбежал к задним воротам, скомандовал Джупу «стоять!» и бросился вниз по дороге, мимо курятника. И тут он их увидел. Несущихся вниз по холму. Коляска ехала на задних колесах, и Тхань не то толкала ее вперед, не то изо всех сил держала, чтобы та не разбилась. Они уже проехали ворота у коровника, ворота остались стоять распахнутыми, и сломя голову неслись вниз по склону к домику над источником. Волосы Тхань развевались.

— Стой! — закричал Парк на бегу, не заботясь, куда и на что он наступает. Она его убьет, и это будет на его совести. — Стой, дура! Стой!

То ли она не могла, то ли не хотела, но она продолжала мчаться с той же скоростью, пока резко не остановилась у самой двери домика.

Плед выбился и сполз с колен старика, но его здоровая рука так крепко вцепилась в подлокотник, что на ней вздулись фиолетовые вены.

Тут, задыхаясь, подбежал Парк, сердце его бешено колотилось.

— Ты с ума сошла! Дура! Идиотка! Ты могла его убить!

— Он любить, — ответила она, гордо откинув голову.

Парк посмотрел на деда. Его рот странным образом скривился набок. Глаза сияли. Боже милостивый.

Да. Он улыбался.

12. Воронья неразбериха

Парк стоял, словно бетонный блок — серый и холодный, а девочка в это время поправила плед, открыла дверь домика и завезла коляску внутрь. Потом наполнила водой скорлупу кокоса и поднесла ее к губам старика.

— Вот, — скомандовала она, — ты пить.

Он наклонился к скорлупе и сделал длинный глоток, а когда поднял голову, из уголка рта стекала тоненькая струйка. Старик облизал губы. И снова криво улыбнулся.

— Еще? — спросила Тхань.

Парк не определил, как она поняла ответ и поняла ли вообще, но девочка еще раз поднесла скорлупу к губам старика, и он снова сделал большой глоток.

— Все? — поинтересовалась она.

И опять мальчик не уловил ответа, но Тхань кивнула, вывезла коляску из домика и развернула ее.

— Теперь, — сказала она Парку, который так и стоял истуканом снаружи, — ты везти обратно. Я привезти сюда.

Каменистая, изрезанная колеями дорога круто поднималась в гору. Тут и там на ней подстерегали коровьи лепешки. Колеса все время соскальзывали в колею или цеплялись за камень, и Парку каждый раз приходилось приподнимать коляску (старик больше не казался легким), преодолевая очередное препятствие. Тхань подпрыгивала впереди и смеялась:

— У-у-ууу! Большому мальчику быть тяжело! Нет Супермен, правда?

«Крыса».

— Помоги лучше, — он кивнул на ворота, удивляясь, как она их открыла по дороге к источнику.

— Я сначала открыть, — объяснила она, угадав его мысль. — Он любить долгие прогулки, правда, мистер Дедушка? — она наклонилась к старику за ответом.

— Видишь, — обрадовалась она, — он сказал «любить».

У Парка в груди словно что-то взорвалось. Он не хотел даже думать, что могло сегодня случиться.

— Просто закрой их, хорошо?

Девочка самодовольно улыбнулась, пританцовывая на месте. Парк отъехал довольно далеко от ворот, а Тхань и не думала их закрывать.

— Нам нужно успеть вернуться, пока миссис Дейвенпорт… пока Фрэнк…

Он произнес волшебное слово. Тхань сбегала закрыла ворота и надела проволочное кольцо. Парк с облегчением вздохнул, но спасибо он ей не скажет. В конце концов, по чьей милости они попали в эту передрягу? Страшно представить — перед глазами возникла картинка, как старик вылетает из кресла и падает в грязь на смятый комок пледа. Господи! Со лба мальчика струился пот, и очки соскальзывали с носа. Их приходилось быстро поправлять одной рукой.

Парк выбрал нижнюю дорогу у коровников, стараясь держаться как можно дальше от дома. Только бы успеть вернуть старика на веранду, пока экономка ничего не заметила… Едва дыша, мальчик добрался до поворота. Отсюда уже видно место, где нижняя дорога встречается с главной, ведущей к центральным воротам. Дойти бы до главной дороги, по ней легче толкать коляску. Можно срезать напрямую, но ехать по траве будет настоящей пыткой. Парк не сводил глаз с дома. Пока все спокойно.

На развилке Парк повернул коляску и направился к веранде. За спиной послышался звук приближающегося автомобиля. Если вернулся Фрэнк… но это был не Фрэнк. Машина миновала ворота и исчезла за ближайшим холмом.

— Скорей, — скомандовал он со смесью страха и облегчения, — открывай ворота.

— Ты большой. Ты делать. Только не злиться.

— Мне нужна твоя помощь, — ровным голосом попросил Парк. Краем глаза он заметил довольную улыбку Тхань. Крыса. Она не боялась и не чувствовала вины. Она только порадуется, если все решат, что это Парк увез старика с веранды. Тхань!

«Я? Я маленькая. Я не увезти тяжелую коляску». Она сделает круглые от удивления невинные глаза.

Во дворе, виляя хвостом, ждал Джуп.

— Пожалуйста, — добавил Парк.

Это смягчило Тхань, и она открыла ворота. Пес выскочил им навстречу, подбежал и положил морду старику на колени. К изумлению Парка, безжизненная левая рука соскользнула и дотронулась до собачьей головы. Но мальчику некогда было ждать.

— Простите, — пробормотал он не то старику, не то собаке и повез коляску дальше. У Парка все получилось, он даже смог затащить коляску по лестнице на веранду. Это было так тяжело, что от напряжения у него заболела голова. Наконец задние колеса стояли на веранде. Он вернул коляску на то же место, где утром ее поставил Фрэнк, зафиксировал тормоз и в изнеможении опустился на качели.

Тхань и след простыл. Трусиха. Прибежал Джуп и начал нюхать плед. На этот раз старик не пытался погладить собаку. Левая рука снова бессмысленно подергивалась. Глаза горели. Он открыл рот настолько, насколько позволял паралич, но прежде чем раздался тот жуткий крик, Парк опрометью кинулся на кухню.

Миссис Дейвенпорт все еще спала в кресле. Вязание сползло на пол.

— Э-э-ээ, — начал Парк. Она встрепенулась. — Мне кажется, он… — мальчик махнул в сторону веранды, — думаю, он хочет домой.

— Хорошо, — экономка поискала вязанье на коленях и вокруг себя, подняла с пола и воткнула спицу в следующую петлю. — Ты ведь взрослый и сильный. Отвези его в комнату, а я пока закончу ряд.

Она быстро начала вязать.

— Не могу, — ответил Парк. — Мне нужно… мне нужно в туалет.

Там он прятался, пока не убедился, что на веранде и в гостиной никого нет.

В полдень Фрэнк еще не вернулся из больницы. Миссис Дейвенпорт позвонила в маленький домик, чтобы позвать Тхань обедать. Никто не ответил.

— Ну что за девчонка! Ладно, не важно. Захочет есть, придет. Хоть бы немножко думала о других. Бедный Фрэнк. Эта женщина до смерти боится американских врачей, вот он и не может ее там одну оставить. Нет бы ей хоть немножко подумать о нем. Если хочешь знать мое мнение, он ее разбаловал. Больше всех.

Парк ничего не ответил. Он был занят тем, что жевал каждый кусок ровно шестьдесят раз. Дома мистер Кампанелли утверждал, что если жевать каждый кусочек шестьдесят раз, будешь жить долго. Мальчик в это не верил, но если считать, сколько раз ты жуешь, больше ни на что не обращаешь внимания, даже на вкус.

Зачем жить до старости, если ты инвалид, или парализован, или — хааааа! — проклят? Он еще ожесточенней набросился на жесткую курицу. Проклят. Или обесчещен. Нельзя сдаваться так просто. Почему обесчещенный рыцарь должен обязательно быть отшельником? Уж лучше поступать, как японские самураи. Они не сбегают в монахи, когда все плохо. Если их прогоняют, они становятся бродячими воинами и живут по своим правилам, сражаясь только за себя.

— Ты слышишь меня, сынок?

— Что? Простите.

— Наш пациент все утро спал?

— А, да. Да, мэм.

Она покачала головой.

— Нам было бы легче умереть, наверное. Бедняжка. Однажды настанет такой день, и он отправится в лучший мир, — она встала и начала собирать со стола. — Скорей бы, если хочешь знать мое мнение. Скорей бы.

— Я вымою, — предложил Парк, чтобы только она замолчала.

— Что ж, хорошо, — экономка поставила посуду и вытерла руки. — Отлично. Ты хороший мальчик. Тогда мы сходим в гостиную и проверим, не нужно ли нам… ему чего-нибудь, пока я не ушла отдохнуть. Спасибо. Мне очень приятно.

Ключи лежали на месте в конце ближайшего к раковине ящика. Парк быстро сунул их в карман, потом вымыл посуду. Позже, когда экономка ушла в свою комнату и закрыла дверь, мальчик прокрался на заднюю веранду и достал винтовку.

Идти на пастбище было далеко. Парк очень устал после утренних событий, но сейчас чувствовал себя лучше. Первый раз в жизни он взял на себя ответственность. Мальчик вытащил из сарая тюк сена с приделанной к нему мишенью, установил его на пне и вытянулся перед мишенью на животе.

Когда Парк только пришел на пастбище, овцы отбежали в сторону, а сейчас повернулись и уставились на него. Он слышал, что они самые глупые из Божьих тварей, но выглядели они совсем не глупо. Они смотрели мудро и понимающе, вытянув в сторону Парка свои длинные носы. Глупый мальчишка, кем ты себя возомнил?

— Ш-шшу, — замахнулся Парк в сторону овец. — Пш-шшли!

Они отбежали на несколько ярдов влево и снова уставились на мальчика. Он занялся винтовкой. Пусть смотрят. Ему все равно. Он твердо упер в плечо деревянный приклад, спустил предохранитель. Стиснул зубы, прищурился и тщательно прицелился в яблочко. Нажал на курок. Раздался тихий «клик». Парк нажал еще раз. Снова «клик» впустую. Он забыл зарядить.

— Ме-е-еее, — элегантно проблеяла старая овца. Он поднялся на колени, чтобы достать коробку с патронами из кармана брюк. Дурацкая овца наблюдала за ним, приоткрыв рот. Мальчик повернулся к ней спиной и зарядил винтовку. Когда он снова лег на землю, овца потеряла к нему интерес.

Парк снова спустил предохранитель, тщательно прицелился и выстрелил, но у него дрожали руки. Пуля пролетела в нескольких футах от мишени. При звуке выстрела овцы подняли головы и всем стадом побежали вниз по склону, пока не скрылись из вида. Мальчик подождал, пока затихнут их колокольчики, и зарядил снова.

Тишина. Он слышал жужжание насекомых в траве. Парк замер, винтовка упиралась ему в плечо, и он словно черпал силу из дерева приклада. Мальчик позволил полуденной тишине наполнить его напряженное тело. Давно ему не было так тихо и спокойно.

И тут тишину прорезало карканье: стая ворон опустилась на землю и начала драться за что-то, торчавшее из сена под мишенью. Парк опустил ствол. Какими же огромными они были. И самоуверенными. Похожими на яростно спорящий комитет начальников штабов[40], когда каждый уверен, что только он знает правильный ответ.

— Не-е-е-е-е-е-т! — из ниоткуда. Она кинулась ему на спину и схватила за руку. Винтовка выстрелила. Среди ворон поднялась суматоха, начался галдеж. Птицы беспорядочно взлетели.

Все, кроме одной.

— Ты убить! — закричала Тхань, спрыгнув со спины мальчика и бросившись к лежащей птице. — Ты убить! Ты убийца!

Парк вскочил на ноги. Этого не может быть! Он с трудом попадает в трехфутовую мишень. Как он мог убить ворону одним выстрелом из древней винтовки двадцать второго калибра? Это она во всем виновата. Она прыгнула на него и схватила за руку. Он не собирался стрелять в птиц. Не собирался. Он совершенно точно знает, что не собирался.

— Подойти, — приказала она, голос ее дрожал. — Смотреть, что ты сделать, убийца!

Парк помедлил, прежде чем положить винтовку на землю, проверяя патронник, хотя прекрасно знал, что он пустой.

— Я сказать подойти, — она начала зло рыдать.

Он, спотыкаясь, подошел туда, где стояла девочка. За мишенью лежала на спине ворона, ее крылья беспомощно распростерлись по земле. Голова была повернута набок к правому крылу, и левый глаз смотрел неподвижно и зло. Где-то он уже видел такой взгляд.

Хаааа…

Что он наделал? Убить оказалось слишком просто. Так не должно быть. Ты убиваешь, даже не думая об этом, и уже ничего не поправить.

В глазах у мальчика стояли слезы. Она не должна видеть, как он плачет. Он отвернулся вытереть слезы, и в тот миг, когда он снимал очки, Тхань набросилась на него сзади и повалила на землю. Она его щипала, колотила кулаками по спине, плакала и кричала:

— Убийца! Убийца! Гадкий убийца!

Парк изо всех сил пытался встать. Он был сильнее, но не мог скинуть Тхань. Наконец ему удалось вывернуться и схватить ее за правую руку. Тут она наклонилась и впилась зубами ему в запястье. Мальчик закричал от боли.

— Так тебе! — плакала она. — Теперь чувствовать!

Она снова потянулась, чтобы укусить его. Парк отпустил ее руку и перекатился на спину, чтобы скинуть ее. Но прежде, чем он успел встать, Тхань оказалась у него на груди. Тогда он ударил ее в лицо.

— Так значит! Ты бить девочку! Ты плохой!

— Это ты меня бьешь, маленькая крыса! Ты меня укусила, и ты со мной дерешься, — он схватил ее за запястья и сильно их сжал. — Молись, чтобы мои очки остались целы.

Девочка быстро дернула руками внутрь и вниз и освободилась. В ее глазах Парк увидел презрение. Она медленно поднялась.

— Я тебя отпустить теперь, — произнесла она. — Хоть ты и убийца, ты ничто.

Она плюнула на землю рядом с его левым плечом.

— Я не драться с ничто.

Она подняла очки и бросила их в него, затем подняла свою бейсболку и натянула ее на голову.

Она права. Его злость медленно сменялась холодным отчаянием. Парк надел очки. Они оказались сильно погнуты. Она права. Несмотря на все свои горделивые мечты, он оказался никем. Мальчик подождал, пока Тхань скроется из виду за холмом, и только потом встал.

Ворона. Ее нужно похоронить, или спрятать, или как-нибудь от нее избавиться. Нельзя же оставлять ее лежать на пастбище с дыркой от пули в…

Он заставил себя подойти снова к тому месту, где лежала птица. Крови нигде не было. Но ведь у птиц должна идти кровь? Конечно, должна. Так где же она? Мальчик осторожно подтолкнул птицу зеленым носком кроссовки.

И тут он увидел кровь. Не много, совсем капельку там, где раньше у вороны была лапка.

Бедное создание. Умереть из-за оторванной лапки куда хуже, чем быть убитой выстрелом в сердце. Глупая, бессмысленная смерть.

«Прости меня, — сказал мальчик вороне. — Я не хотел. Клянусь, я не хотел».

Стоп. Неужели показалось? Он еще раз толкнул тушку. Точно. Парк затаил дыхание. Еще раз. Он уверен, что видел, — да. Да! Птица шевельнулась. Едва-едва, но точно шевельнулась. Он ее не убил.

Это знак. Знак с небес. Бог сказал: «Все в порядке». Все будет хорошо.

— Тхань, — изо всех сил закричал он. — Вернись! Вернись! Она жива!

13. По ту сторону тьмы

Тхань не вернулась. Наверно, она его не услышала. Неважно. Он скажет ей потом, сейчас нужно найти безопасное место для вороны. Парк снял футболку и расстелил ее на земле. Птица подняла голову и слабо попыталась клюнуть мальчика. Он аккуратно переложил ворону на футболку, завернул ее и понес к сараю.

Птица явно оживала на руках и начала сильнее клеваться под футболкой.

— Хорошо, девочка. Давай. Борись! Ох.

Ворона боролась, но Парк не собирался ее выпускать. Он старался залезть как можно выше на тюки сена в старом сарае, помогая себе локтями. На самом верхнем тюке мальчик устроил ворону.

— Тебе удобно? — спросил он злые глаза, сверлившие его взглядом. — С тобой будет все в порядке?

Он протянул к птице руку, чтобы вытащить из-под нее футболку, но быстро отдернул — теперь ворона клевалась по-настоящему.

— Сейчас вернусь, — пообещал Парк. — Я сбегаю за помощью.

— Нет, — ответила миссис Дейвенпорт, — мистер Фрэнк позвонил и сказал, что приедет на дойку, думаю, раньше мы его и не увидим. А что?

— Так, ничего.

Вряд ли стоит рассказывать миссис Дейвенпорт про ворону и винтовку.

— Вы не видели Тхань?

— Нет, не видела. И мы очень недовольны этой юной леди. Мистер Фрэнк так волнуется из-за нее, — тут она, наконец, увидела Парка. — А где твоя футболка?

— Жарко, — слабо улыбнулся мальчик, — жарко, как в… на улице просто очень жарко. Может, мне поискать Тхань?

— Какой ты славный мальчик. Мы уже ее звали и звонили в дом Фрэнка. Никто не отвечает.

В домике у источника девочки не было. Парк пошел искать по всем сараям, он звал и залезал на самый верх на сено. Ш-шш. Шш-шшш! Он отпрыгнул. Кошка выгнулась дугой, готовая вцепиться ему в лицо, если он приблизится к ее котятам еще на шаг.

— Извините, — пробормотал мальчик и улыбнулся, сообразив, что просит прощения у кошки.

Тхань не было ни в одном сарае, и Парк пошел в домик за садом. Может, она дома и не берет трубку? Чем больше мальчик про это думал, тем больше это было похоже на правду. Конечно, она не берет трубку: любая новость будет для Тхань плохой.

Домик был прямоугольный, обшит алюминием. Всего один этаж и вместо веранды — крытое крыльцо у входа. Домик для слуг. Парк постучал. Ответа нет. Постучал снова. Вряд ли она откроет дверь, если не подходит к телефону. Мальчик постучал еще раз и дернул за ручку двери.

Внутри было прохладно и темно. От солнца падали длинные тени.

— Тхань?

Гостиная была заставлена старинной массивной мебелью, скорее всего из большого дома. У одной стены стоял книжный шкаф до потолка, книги в нем теснились, как пассажиры электрички в час «пик». Если не считать книг, дом выглядел заброшенным. Было так тихо, что Парк слышал тиканье невидимых часов. Он сделал шаг в комнату.

— Тхань? Это я, Парк.

Ответа по-прежнему не было. Он прислушался. Может, она за ним наблюдает? Это в ее духе. В доме стоял странный запах. Мальчик где-то его уже встречал. Вдруг он вспомнил. Беженцы, которые жили до них в квартире. Их стряпней провонял весь дом. Каким-то рыбным соусом.

В другом конце гостиной слева была дверь. Парк подошел и приоткрыл ее. Запах усилился. Кухня. Если не считать запаха, здесь царил идеальный порядок. Как только Фрэнк выдерживает этот запах? Неужели он ест эту еду? Мальчик отпустил дверь, и она закрылась. Нет времени на размышления.

Вторая дверь вела в узкий коридор, в конце с каждой стороны было еще по две двери, все закрыты.

— Тхань? — снова позвал Парк. — Это я. Мне нужна твоя помощь.

Если притвориться покорным…

Ответа нет. Он открыл правую дверь. Там был туалет. Слева оказалась ванная. Парк прошел по коридору, чувствуя себя словно грабитель. Хоть бы Тхань ответила. Ему становилось жутковато.

Мальчик повернул ручку второй двери справа. За ней оказалась маленькая спальня, загроможденная мебелью: высокая двуспальная кровать, огромный комод красного дерева, детская кроватка, маленький комодик и пеленальный столик. Парк вышел. Вряд ли Тхань станет прятаться среди детских вещей. Оставалась последняя дверь. Значит, за ней точно комната Тхань. Мальчик постучал. Ответа не было. Нет ответа.

— Тхань? — он распахнул дверь. — Ты здесь? У меня новости. Про птицу.

По-прежнему тихо. Парк вошел. У стены стояла узкая кровать, покрытая свисавшим до полу накрахмаленным белым покрывалом без единой складочки. Справа от кровати был маленький туалетный столик, слева — небольшой комод из кленового дерева. На комоде лежала связанная крючком белоснежная салфетка. В комнате царил почти идеальный порядок. И только коричневый плюшевый мишка на кровати намекал на то, что здесь живет ребенок. Мишка напомнил ему о чем-то грустном, но Парк не мог вспомнить, о чем именно. На столике у кровати стояла смешная детская лампа. Мальчик прошел вдоль кровати, чтобы рассмотреть ее поближе. Ночник в виде Шалтая-Болтая, а сверху лампочка для чтения. Забавная. За такую, наверно, дадут уйму денег в каком-нибудь магазине антикварных безделушек.

Тут он заметил то, что скрывалось за животом Шалтая-Болтая: маленькую фотографию в рамке. Это был не выцветший моментальный снимок, а карточка из дешевой фотостудии на фоне нарисованных гор и деревьев. В центре стояла улыбающаяся пара: молодая женщина с лицом Тхань, только полнее и счастливей, ее обнимал за плечи смеющийся темноволосый летчик, и его фуражка была щегольски сдвинута на затылок.

Дрожащими руками Парк взял фотографию. Как только она оказалась в руках мальчика, из-под кровати высунулась рука и схватила его за щиколотку. Он со всего размаху шлепнулся на пол. Очки удержались на носу, но фотография вылетела из рук и со зловещим треском упала стеклом вниз.

Из-под накрахмаленного покрывала высунулась голова Тхань.

— Ты что тут делать? — потребовала она ответа.

— Это ты что тут делаешь?

— Моя комната, — ответила девочка. Тут она увидела фотографию. Она выскользнула из-под кровати и схватила карточку. Большая трещина шла от леса в нижнем углу до гор прямо по счастливой паре, которая улыбалась, словно ничего не произошло.

— Карточка Тхань! — заплакала она. — Ты разбить. Ты убийца.

— Разбилось только стекло, — ответил Парк. — Я достану тебе новое.

Тхань раскачивалась взад и вперед на корточках, прижимая к груди фотографию.

— Убийца! — не унималась она. — Ты убить птицу. Теперь фотографию Тхань.

Надо быть осторожным. Он стоял слишком близко от нее, и если он ее напугает или разозлит…

— Тхань, — мягко начал Парк, хотя голос у него дрожал, — кто этот мужчина на картинке?

Она прижала фотографию к груди еще крепче.

— Не твое дело.

Если бы не его. Он заговорил снова, и слова с трудом пробивались сквозь ледяной холод, поднявшийся из груди в горло.

— Откуда у тебя эта фотография? Ну, пожалуйста!

— Я не воровать.

— Никто так и не думает. Твоя мама или Фрэнк….?

— Нет Фрэнк, — зло перебила Тахнь. — Фрэнк не любить. Он не говорить. Тхань знать, — она чуть улыбнулась, словно ей понравилась мысль рассердить Фрэнка.

— Пожалуйста, расскажи мне про фотографию, — попросил он, хотя знал, что с Тхань это плохая тактика. Но что еще оставалось делать?

— Нет, — отрезала она. — Ты убийца.

— Я не убил птицу, — покорно произнес Парк. — Я за этим и пришел, чтобы тебе рассказать. Она жива, и нам надо о ней позаботиться. Она ранена.

Девочка с подозрением на него посмотрела.

— Что ты говорить?

— Я спрятал ее в сарай. Устроил на футболке, — он посмотрел на свою голую грудь. Разве это не свидетельство, что он говорит правду? — И пошел искать тебя.

— Ты не врать?

Парк поднял правую руку:

— Клянусь.

Она вскочила, поставила фотографию на место, провела пальцем вдоль трещины, словно разглаживая ее, потом поправила, убедившись, что она стоит ровно на том же месте, где и раньше.

— Чего ты сидеть, как толстый истукан? Бежать!

И они побежали. Она была быстрее и перепрыгнула через первые ворота, как мартышка, но собственная неуклюжесть больше не волновала Парка. Когда они поравнялись с домиком у источника, мальчик задыхался от бега и был благодарен Тхань за то, что она туда свернула.

— Ждать, — скомандовала она.

Девочка зашла внутрь, а Парк остался снаружи, пытаясь отдышаться. Вскоре Тхань появилась со скорлупой кокоса в руках, наполовину полной воды.

— Для птицы, — сказала она.

Теперь она несла воду, и им пришлось идти до пастбища шагом.

Ворона подозрительно на них посмотрела, когда они залезли наверх по тюкам сена, как по ступенькам.

— Все хорошо, девочка, — ласково сказала Тхань, — все хорошо. Мы принести воды.

Вот, на.

Тхань сделала ямку в сене и поставила в углубление кокос, при этом ее маленькие руки исполняли странный танец, уворачиваясь от острого сердитого клюва.

— Пить. Пить, — уговаривала девочка. — Хорошо. Хорошо.

Птица прекратила яростные атаки, подняла голову и уставилась на Тхань. Дети замерли, затаив дыхание. Наконец ворона склонила блестящую черную шею над скорлупой, набрала в клюв воды и подняла голову, чтобы ее проглотить.

— Умница, — ворковала Тхань. — Хорошо. Хорошо.

Дети боялись пошевелиться, пока птица еще три или четыре раза опускала клюв в воду. Потом она подняла голову и спрятала клюв под крылом.

— Хорошо, — прошептала девочка. — Она теперь спать.

Напряжение в груди у Парка постепенно отпускало. Он протянул руку, чтобы погладить черные как смоль перья.

— Не трогать, — мягко предупредила Тхань, поймав руку Парка своей прохладной рукой. — Она делать больно.

Он кивнул, с трудом сглотнув.

Девочка отпустила его и быстро сунула руку, чтобы убрать скорлупу. Дети молча слезли вниз и вышли из сарая. Тхань улыбнулась Парку.

— Не убивать, — сказала она.

— Нет, — улыбнулся в ответ мальчик.

— Вечером мы принести еды и еще воды.

Парк кивнул. Они зашли в домик у источника вместе. Тхань набрала полную скорлупу воды и торжественно протянула ее Парку, потом, не вытерев край, напилась сама. Кажется, теперь можно.

— Тхань?

— Да?

— Твоя фотография. На ней — твой папа?

— Почему ты спрашивать мой папа?

— Потому что мне кажется, тот человек… тот человек на снимке — мой отец.

Она удивленно посмотрела на него поверх скорлупы.

— Как имя твой отец? — спросила девочка.

— Парк. Паркинтон Уадделл Броутон Четвертый.

Тхань села на край желоба.

— Твой отец так звать?

— Да, — ответил он, усаживаясь рядом. — Мой отец. Они не сказали тебе, как зовут? Как зовут твоего отца?

— Просто папа, — она тряхнула головой. — Мама всегда говорить «когда-нибудь, когда-нибудь. Когда-нибудь рассказать Тхань». И ничего не говорить. Говорить теперь Фрэнк папа. Но я всегда хранить фотографию. В Сайгоне. На лодке. Совсем нечего есть. Воды нет. Стрелять ружья. Два, три года лагерь. Всегда, всегда, еще когда маленькая, я храню фотографию. Когда-нибудь я найти, я думать.

Ее лицо погрустнело, но девочка не заплакала. Она была сильной, как ее мать.

«Два раза я прощалась с жизнью».

Мама знала. Парк содрогнулся. Она все это время знала. Маленькая смуглая девочка с прямыми потными волосами, выбивающимися из-под небрежно надетой красной бейсболки, — вот ответ на все вопросы, вот причина горькой неизлечимой тоски, которая терзала маму столько лет. Мальчик думал, что она не может смириться со смертью, оказалось — с жизнью.

— Он погиб, — мягко сказал Парк.

Девочка кивнула, не отрывая взгляда от заплаток на коленках.

— Я думать это. Может быть. Я сказать: хорошо, Тхань. Новый страна, новый папа. Но… — ее голос начал дрожать. — У Фрэнка быть ребенок. Может быть, мальчик. Не хотеть глупой девчонки — глупой девчонки, чужой девчонки, — тут она тяжело вздохнула.

Дети тихо сидели в прохладной темноте домика, чуть касаясь друг друга. Парку хотелось, чтобы Рэнди встретилась с Тхань. Может, тогда… вдруг девочка обернулась и посмотрела на него.

— Что ты сказать, папа? На фотографии Тхань — твой папа?

— Да, думаю, это он, — прямо перед ним было ее маленькое смуглое лицо, веселые и озорные глаза, дурацкая бейсболка, также лихо сдвинутая на затылок.

— Уверен, это он, — произнес Парк. — Спроси Фрэнка, но я уверен, что у нас с тобой один отец.

Она встала, рука на бедре, в другой — по-прежнему кокос.

— Тогда я уже иметь брат. Пусть ребенок. Я иметь большой, толстый, глупый брат всю жизнь.

— Это я и пытаюсь тебе сказать.

— Мы братья. Ты, я? — она посмотрела на него сверху вниз. — Чепуха несусветная! — и она тряхнула головой.

— Клянусь, — ответил Парк, — я тоже не могу поверить. Но я знаю, я уверен.

— И у нас один дедушка?

— И одна ворона.

— Псих, — и она вылила ему на голову остатки воды из скорлупы. Холодные струйки побежали по разгоряченной шее мальчика. — Ёлки-палки, — воскликнула Тхань, — я забыть доить. Лучше идти. Фрэнк нас убить.

— Тхань, — Парк вытащил из кармана ключи от шкафа с оружием. — Винтовка. Мне нужно вернуться. Она осталась на пастбище.

— Пусть, брат. Потом. Ты и я все устроить. Фрэнк ни о чем не знать, — и она махнула рукой, прогоняя все его страхи.

14. Святой Грааль

Фрэнк уже начал доить. Тхань приложила палец к губам и знаком велела Парку идти за ней в сепараторную. Она кралась на цыпочках, и ее вьетнамки болтались под маленькими смуглыми пятками. Девочка взяла табуретку и ведро, махнула брату сделать то же самое и на цыпочках пошла назад в коровник.

— Можете не красться, произнес Фрэнк. — Я знаю, что вас тут не было.

Наверно, он хотел пошутить, но в его голосе звучали сердитые нотки.

Парк не знал, стоит ли ему отвечать. Он попытался придумать несколько фраз: как дела? Ребенок уже родился? Как ваша жена? Знаете, что случилось, пока вас не было?

— Мне нужно вернуться в больницу. Накорми, пожалуйста, свиней, хорошо?

— Да. Не волноваться.

— Если позвонят с маслобойни, скажи, что я привезу молоко по пути в больницу. Миссис Дейвенпорт я уже предупредил, если вдруг они позвонят в большой дом. Еще я сказал ей, Тхань, что ты сегодня переночуешь там. Я так решил и не хочу об этом спорить.

— Хорошо, хорошо. Я не спорить. У-у-у-у-у, какой колючий.

Если Фрэнк и услышал ее последние слова, то не обратил на них внимания.

— И, ради Бога, поужинай сегодня нормально. Ты не умрешь, если один раз съешь то, что она готовит.

— Да? А вдруг умереть?

— И не забывай о вежливости.

— Хорошо, хорошо. Мы маленькая девочка-ангел. Мы помогать нашей бедной, уставшей маме и хорошему мистеру Фрэнку. Мы положить салфетку на колени. Мы не пинать стол. Мы не разливать соевый соус.

Она так смешно передразнила миссис Дейвенпорт, что Парку пришлось уткнуться носом в коровий бок, чтобы не засмеяться вслух.

— Мы есть наши овощи. Мы есть наше мясо. Правда, не знать, где мясо, где овощи. Мы есть. М-м-м-м-м, вкусно как. Спасибо, миссис Дейвенпорт. Хорошо. Превосходная еда…

— Тхань, довольно. Перестань, пожалуйста. Просто веди себя нормально, договорились?

— Ты просить ее вести себя?

— Тхань, пожалуйста. Ты можешь сегодня просто помочь мне? Слишком много всего… я не знаю, когда я вернусь…

— Мама — все хорошо? — неожиданно голос девочки стал серьезным и еле уловимо дрогнул.

— Врач сказал, она молодец. Только все продлится дольше, чем мы рассчитывали. С ней все будет хорошо. Уверен, все будет хорошо. И я не хочу, чтобы она переживала из-за твоего поведения.

Ожидаемой насмешки в ответ не последовало. Парк прислушался сквозь звук молока, льющегося в бидон, бесконечное топтание коров и шлепки их хвостов. Она плачет? Непонятно. Фрэнк мог бы обойтись с ней помягче. Зачем показывать свое беспокойство?

За ужином Тхань вела себя очень тихо. Когда миссис Дейвенпорт вышла на кухню, Парк посмотрел на свою тарелку и проговорил с набитым ртом «где мясо? где овощи?» Девочка слабо улыбнулась.

— Простите, — сказала она, когда тарелки стали умеренно пустыми, — я идти за пижамой.

Парк вскочил.

— Я помогу.

Тхань и миссис Дейвенпорт удивленно на него посмотрели.

— Я донесу твой чемодан или что там, — объяснил он, чувствуя себя глуповато.

— С твоей мамой все хорошо. Я точно знаю, — успокаивал он Тхань, пока они обходили огород по пути к ней домой.

— Ты так думать?

— Да я просто уверен. Дети всегда долго рождаются.

— Не всегда. Я видеть в лагере. Хлоп. И все. Быстрее некуда.

— В больницах это всегда дольше.

— Да? Странно.

— Знаю, что странно. Но оно всегда так.

Она остановилась и посмотрела на мальчика.

— Ты не знать ничего, как рождаться дети. Ты просто успокаивать, да?

— Слушай, тебе нечего волноваться. Фрэнк переживает, потому что это у него первый ребенок. Он тоже ничего не знает.

— Мужчины, — сказала она, тряхнув головой и направившись к дому, — все мужчины, кого я знать, психи. Даже Фрэнк иногда.

Она открыла дверь и включила свет. Парк вошел следом. Интересно, Фрэнк принес все эти книги из большого дома? Семья сумасшедших мужчин. Она права. Книги, коровы и войны. Не сочетаемые вещи.

— Можно, я позвоню?

Она пожала плечами и показала в сторону кухни.

— Ты звонить телефоном. Я собрать большой чемодан, его не поднять бедная маленькая Тхань, — ответила она, направившись к себе в комнату.

— Мам?

— Одну минуту, пожалуйста, — противная телефонистка. — Примите ли вы звонок от…

— Да, приму. Поросеночек? Что случилось? У тебя все в порядке?

— Все хорошо. Я просто хочу… — как ему начать? — Мам, почему ты не рассказала мне, что вы с отцом развелись?

— Я собиралась.

— Знаешь, ты опоздала. Знаешь, я бы не хотел узнать об этом от человека, с которым недавно познакомился, а он вдруг оказался братом моего отца, только я об этом никогда не знал.

— Не вини Фрэнка.

«Да кто ж винит Фрэнка! Боже мой!»

— Фрэнк тут ни при чем. Тяжело жить, разгребая чужую грязь.

— Вот чем ты считаешь Тхань?

— Чем?

— Не чем, а кем, мама! Как выяснилось, она моя сестра.

— Ох, Поросеночек. Это Фрэнк…?

— Нет, сам догадался.

Знакомый вздох.

— Он думал, я смогу понять.

Парк решил, что она говорит о Фрэнке, потом догадался, что речь идет о его отце.

— Он рассказал мне про… об этой женщине там. Думаю, он надеялся, что я скажу, это неважно. И не имеет к нам никакого отношения. Но, Парк, это важно. Я не могла притворяться… — она на минуту замолчала. — Я не смогла… думаю, правильно сказать простить, хотя это слово звучит так, словно я возомнила себя Господом Богом, а это неправда… в общем, я не смогла… Ты не поймешь, ты еще слишком мал и не понимаешь, как сильно можно любить человека. Он был всей моей жизнью.

Парк ждал. Он хотел сказать ей, что все хорошо. Он хотел прекратить ее страдания, но не сказал. Он молча ждал, пока она продолжит.

— Так вот, когда я не смогла понять, как он мог так поступить, он вернулся во Вьетнам. И погиб, — мамин голос сорвался. Парк старался отогнать от себя картинку маминого лица, ее глаз. — Он не дал мне еще одной возможности. Он погиб.

— Но сначала ты с ним развелась.

— Малыш, постарайся меня понять. Я должна была стать самой собой. Я не могла зависеть… не могла позволить ему, не могла никому позволить стать всей моей жизнью.

Она снова замолчала. Парк не понимал, плачет она или нет.

— Я надеялась, он меня остановит.

Тхань наполовину просунулась на кухню, придерживая дверь телом.

— Мне пора, — сказал он в трубку. — Спасибо за… — за что он собирается ее благодарить?

— Я никогда не могла понять, зачем Фрэнк позволил ей приехать сюда. От нее и так было достаточно неприятностей. Не понимаю этого. А потом он еще и женился на ней. Зачем он это сделал?

— Не знаю, мам, — ответил мальчик.

Тхань открыла холодильник, что-то оттуда вытащила и засунула Парку в рот. Это оказался хрустящий блинчик с овощами. Холодный, но вкусный.

— Как ты, родной? — спросила мама.

Парк вынул блинчик изо рта.

— Все в порядке, мам. Ты как?

— Со мной все будет хорошо. Парк… — она назвала его именем отца.

— Да, мам.

— Я хочу тебя поскорей увидеть. Я соскучилась.

— Я тоже соскучился, мам, — он произнес это так ласково, как только мог.

Около девяти зазвонил телефон. Дети смотрели в гостиной телевизор. Миссис Дейвенпорт с надеждой взглянула сначала на Парка, потом на Тхань. Они оба поднялись

— Я взять, — сказала девочка.

Парк сделал два шага в сторону кухни, стараясь услышать разговор. Да, кажется родился.

— Хорошо, хорошо, — повторяла Тхань. — Хорошо. Отлично. Хорошо. Да, я хорошо. Конечно. Хорошо.

— Ну что? — поинтересовался Парк, когда она повесила трубку.

— Брат, — пробормотала она. — Теперь два больших толстых глупых брата.

— Что там? — послышался голос миссис Дейвенпорт. — У нас есть новости?

— Мальчик, — ответил Парк.

Он дождался, пока миссис Дейвенпорт заснет, потом на цыпочках вышел из комнаты и пошел по коридору к двери, за которой поселили Тхань. Парк тихонько постучался.

— Тхань?

Она распахнула дверь.

— Отлично, — сказала девочка. — Я взять из дома хлеб и гамбургер. Она любить гамбургер.

Тхань не объяснила, откуда она об этом узнала, но Парк не собирался спорить. Он никогда раньше так близко не сталкивался с воронами.

У лестницы мальчик опасливо посмотрел на дверь комнаты миссис Дейвенпорт.

— Не бояться, — прошептала Тхань. — Мы спать как бревно.

Дети на цыпочках спустились вниз и уже хотели открыть дверь в дальнюю гостиную, как вдруг услышали глухой стук и шарканье. Девочка вопросительно посмотрела на брата.

— Дедушка, — прошептал он. — Кажется, по ночам он учится ходить.

— Боже ты мой, — ответила Тхань.

Они подождали минуту. Теперь к стуку и шарканью явственно добавился тихий плач.

— Он плакать.

Парк кивнул.

Он только хотел возразить, но Тхань уже была в комнате.

— Привет. Плакать нет. Мы брать тебя гулять, хорошо?

Она пододвинула коляску к дедушке сзади.

— Ты помогать, — громким шепотом скомандовала девочка брату.

Старик выглядел не менее изумленным, чем Парк, но грузно опустился в коляску, которую Тхань подвезла к самым его ногам. Мальчик снял халат с крючка на двери, приподнял деда, надел на него халат и помог сесть обратно.

— Двигать эту штуку, — Тхань оттолкнула Парка, взялась за ручки коляски и махнула мальчику, чтобы тот взял ходунки.

— Подожди минуту, его нужно укрыть, — прежде чем взять ходунки и позволить Тхань везти коляску, Парк принес с кресла плед, завязал на деде пояс от халата и укутал пледом его колени и ноги.

Дети вывезли коляску через заднюю дверь на веранду.

— А что с Джупом? — Парк все еще говорил шепотом. — Вдруг он залает?

Тхань пожала плечами, и мальчик первым вышел во двор и тихо позвал:

— Джуп, ко мне, Джуп.

Мальчик увидел в лунном свете, как к нему подбежала собака.

— Все в порядке, он тут. Теперь разверни кресло. Давай съедем с крыльца. Я возьмусь спереди, там тяжелее.

Парк спускал колеса по ступенькам, Тхань придерживала за подножку, и дети съехали с веранды, не дернув коляску почти ни разу.

— Все хорошо? — спросила девочка у старика.

Парк развернул деда и медленно направился к воротам. Когда они вышли со двора, Тхань еще раз попыталась завладеть коляской.

— Он любить быстро, — сказала она. — Ты не любить быстро?

— Нет, — ответил Парк. — Не сейчас. На улице темно. Надо смотреть, куда едешь.

— Ты цыпленок, — дружелюбно произнесла она, словно извиняясь перед стариком, и в вместе с вертевшимся под ногами Джупом ускакала вперед. Дорога пошла вниз круче, и мальчику приходилось придерживать коляску, чтобы она не понеслась под гору. В лунном свете казалось, что Парк идет за сказочными призраками. Интересно, дедушка тоже чувствует разлитое вокруг волшебство?

Когда они добрались до ограды, Тхань ждала их, открыв ворота.

— Я сделать так, — предложила она, — я идти набрать воды. Поить ворону. Брать винтовку. Ты ждать у источника. Хорошо?

Парк вздохнул с облегчением, что не придется толкать коляску в горку и потом вниз до дальнего пастбища, но остаться наедине со стариком? Его сердце забилось быстрее. Он облизнул губы.

— Конечно, — сказал он в ответ. — Отлично.

Джуп нерешительно посмотрел на девочку, затем на коляску. Как только он понял, что Тхань идет дальше, а они остаются, он заскулил от радости и бросился за девочкой. Они остались совсем одни. Парк повернул старика так, чтобы он мог увидеть луну, и опустил тормоз, а сам собрался сесть на траву. Было сыро, поэтому мальчик устроился на корточках, как Тхань, в нескольких футах от коляски. По дороге плед сполз с колен старика. Парк подошел, присел перед коляской и стал подтыкать плед вокруг ног деда.

— Хаааа.

Бежать некуда. Сердце мальчика зашлось, но он заставил себя взглянуть в лицо старика. Несмотря на темноту, он разглядел слезы.

— Хаааа.

— Что случилось? — выдавил из себя Парк. — Тебе больно?

Старик высвободил из-под пледа похожую на клешню левую руку и протянул ее к Парку. Мальчик изо всех сил заставил себя остаться на месте, не отшатнуться, не убежать. Тыльной стороной ладони дед дотронулся до щеки внука и уронил руку обратно. С усилием вновь поднял ее. На этот раз ему удалось провести по щеке мальчика несколько раз. Рука была мягкой, как у ребенка.

— Хаааа, — повторил старик, — Хаааа.

Он отнял руку от лица мальчика и тяжело ударил себя в грудь.

— Да, — ответил Парк, наконец поняв, в чем дело. — Парк. Ты имеешь в виду «Парк». Я Парк, и ты Парк. Ты это хочешь сказать, да?

Дед повернул голову, пытаясь кивнуть, и снова несколько раз погладил мальчика по щеке, затем стукнул себя в грудь, каждый раз прибавляя ласковое «Хаааа».

— Да, мы оба Парки, — Парк понимает его! У него получилось, если не поговорить, то во всяком случае понять, что имеет в виду дедушка. Ему хотелось схватить старика за руку или обнять его. Вдруг старческая рука махнула в сторону неба:

— ХААААААА! зарыдал дед, ХАААААА!

Рука безжизненно упала на коляску. Сомнений не было, дед плакал.

— Что такое? — Парк тоже заплакал. — Что? Ты скучаешь без него? Да?

Но боль в глазах деда означала больше, чем простую печаль.

— Не плачь, пожалуйста, не плачь! — Парк обнял колени старика.

Но рыдания не утихали.

— Что такое? — мальчик встал и руками поднял дедушкино лицо. Его слезы намочили руки Парка. У мальчика тоже бежали по щекам слезы, собираясь за стеклами очков. Он их не вытирал.

— Что случилось? Пожалуйста, скажи мне, — умолял он.

И тут, заглянув деду в глаза, он как в зеркале увидел глаза мамы и свои собственные. Так вот в чем дело.

— Ты думаешь, ты убил его? — мягко произнес Парк. — Ты думаешь, это ты виноват?

Он почувствовал, как дед кивнул. Мальчик отпустил голову старика и крепко обнял его за плечи. И они оба рыдали, как потерявшиеся маленькие дети, которых наконец нашла и взяла на руки мама.

— Больше нет! — Тхань бежала к ним, размахивая заляпанной кровью футболкой, — Нет!

— Больше нет? — только не их ворона. Не умерла. Не сейчас. — Что случилось?

— Все хорошо, — крикнула она. — Хорошо. Она улететь!

Тхань бросила Парку футболку и убежала в домик. Когда она вышла, то осторожно несла кокосовую скорлупу, до краев полную прохладной сладковатой воды.

— Теперь пить, — приказала она. — Все пить.

И они взяли Святой Грааль в руки, откинули покров и причастились Освященного Вина. И всем, кто видел их в это мгновение, казалось, что лица сияют неземным светом. И они стали едины, обретя Святой Грааль.

Через десять лет после войны

Когда я размышляю о безумии войны во Вьетнаме и пытаюсь обрести понимание и сострадание, я непрестанно вспоминаю тех, кто был там, на этом полуострове. Я не говорю о солдатах с обеих сторон… но просто о людях, которые жили под проклятием войны…

Д-р Мартин Лютер Кинг

Кэтрин Патерсон, известная американская писательница, родилась в 1932 году в семье христианских миссионеров, жила в Китае и Японии, переводила с японского, написала полтора десятка детских книг, не считая книжек-картинок для совсем маленьких. Получила Золотую медаль Ханса Кристиана Андерсена, самую почетную награду в детской литературе, Мемориальную премию Астрид Линдгрен и множество других литературных наград. В русских переводах уже изданы ее наиболее известные произведения — «Мост в Терабитию» (в первом издании «Мост в Теравифию»), «Иакова Я возлюбил», «Великолепная Гилли Хопкинс» (все три книги выходили в издательстве «Нарния» в 2001–2007 годах, а про Гилли Хопкинс еще и в «Детской литературе» в 1982 году). По книге «Мост в Терабитию» в 2007 году в США был снят фильм.

«Странствие Парка» — небольшая, но очень серьезная книжка — вышла в свет в 1988 году. Главный герой — американский паренек с длинным-предлинным именем Паркинтон Уадделл Броутон Пятый, который, однако, откликается и на насмешливо-ласковое прозвище Поросеночек. Время действия — начало 80-х годов XX века, примерно десять лет после окончания Вьетнамской войны (1965–1973). Мальчик растет без отца, он почти ничего о нем не знает. Папа-летчик погиб во Вьетнаме, и Парк считает отца героем, ведь его имя выбито на монументе в самом центре Вашингтона. Мать не хочет говорить с сыном об отце, и тому только и остается, что утешаться фантазиями, в которых он представляет себя одним из рыцарей Круглого Стола при дворе короля Артура. И как истинный рыцарь, Парк отправляется в странствие на поиски спрятанного сокровища — правды.

Попав в старый дом, где выросли четыре поколения его предков, он начинает постепенно догадываться, в чем, собственно, заключается правда. Это открытие — одновременно мучительное и целительное — помогает ему лучше понять и самого себя, и отца, которого он видел только на фотографии, и таящую от всех свое горе мать. Но сначала, словно сказочному герою, Парку предстоит пройти ряд испытаний — научиться доить коров и стрелять из ружья, спасти от смерти подстреленную ворону и перестать бояться больного старика — своего деда.

А еще ему нужно научиться любить и прощать. На этом пути странствующего рыцаря поджидает немало неожиданностей. Неясно, хватит ли у него благородства на то, чтобы обращаться с дамой по-человечески. Парк никак не может понять, что тут делает эта противная вьетнамская девчонка. Зачем вообще понадобилось привозить Тхань и ее мать из Вьетнама, страны, где живут убийцы его отца? Что может быть у дедушки и дяди общего с этой маленькой злючкой?

В ситуации, в которой оказался мальчик, трудно разобраться без рассказа об одном из самых печальных эпизодов в истории Соединенных Штатов. Вьетнамская война расколола американское общество не менее сильно, чем когда-то, в девятнадцатом веке, гражданская война между Севером и Югом. Вся мощь военной машины огромного и сильного государства обрушилась на маленькую страну Вьетнам, расположенную на другом конце земли. Проходил год за годом, а война никак не оканчивалась блистательной победой американского оружия.

И наконец молодежь и студенты, сначала те, которым грозил военный призыв, а потом и многие другие, вышли на улицы и площади американских городов и университетских кампусов, протестуя против нелепой и жестокой войны, унесшей множество жизней — американских солдат и жителей Вьетнама, солдат, женщин, детей, стариков. Тхань и ее матери повезло, они не погибли, не сгинули в лагере для перемещенных лиц, как многие другие. Время шло, и в Соединенных Штатах все шире и шире расходились волны протеста, вынуждая правительство прекратить военные действия.

Но даже по окончании войны ее следы исчезли совсем не сразу. Многие ветераны, вернувшиеся домой, принесли в себе глубокую травму, нанесенную жестокой и несправедливой агрессией военных действий. В американском обществе долго не заживала эта рана, и что уж тут говорить о Вьетнаме, бывшей колонии, стране, сначала разделенной на две части, а потом практически разрушенной войной.

Парк не слишком осведомлен о прошлом и даже не подозревает, что у всякой войны есть две стороны, два лица. Нам, знающим историю, легче понять, почему его дядя, Фрэнк, вместо того, чтобы испытывать ненависть ко всякому вьетнамцу, женится на матери Тхань и усыновляет девочку. В конце концов Парк и Тхань узнают, что они приходятся друг другу единокровными братом и сестрой, и им просто необходимо научиться общаться. Но прежде всего им надо простить друг друга.

Эта книга заставляет нас задуматься обо всех войнах и их последствиях, о Вьетнаме и Афганистане, о Чечне и Ираке. О женщинах и детях, попавших в мясорубку войны, всегда, при любом режиме, страдающих и погибающих ни за что. И пока люди не осознают всю глубину страдания, которое они причиняют, пока побежденные и победители (по правде говоря, на войне победителей нет) не сумеют взглянуть друг другу в глаза, пока нет покаяния и прощения, примирение невозможно, а значит, война не окончена.

Ольга Бухина

notes

1

ГИБЕЛЬНОЕ (ПОГИБЕЛЬНОЕ) СИДЕНЬЕ — пустовавшее место за Круглым столом короля Артура, которое предназначалось для Галахада — «избранника достойнейшего из достойных», чтобы он занял это место в день, когда будет названа «великая цель — Святой Грааль».

2

В 1982 году в честь ветеранов войны во Вьетнаме на Арлингтонском кладбище в Вашингтоне был возведен МЕМОРИАЛ, автор — архитектор китайского происхождения Майя Лин (Maya Lin). Это черная стена, на которой выбиты имена 58 тыс. погибших американских солдат. Ян Скраггс (Jan Scruggs) и Джоэль Свердлов (Joel Swerdlow) — авторы книги «Для излечения нации: Памятник ветеранам Вьетнама» (То Heal a Nation: The Vietnam Veterans Memorial), утверждают, что строительство подобных мемориалов позволило заново «склеить» расколотую Америку — война была непопулярна в США, и американских солдат, вернувшихся домой, не всегда хорошо встречали.

3

СЭР ГАРЕТ — сэр Гарет Белоручка (Gareth Beaumain, произносится «Бомейн»), известный также под именем «Рыцарь Кухни» — рыцарь Круглого Стола, племянник короля Артура, сын Оркнейского короля Лота и сестры Артура Моргаузы. Юный Гарет явился в Камелот, из скромности не раскрыв своего имени и высокого происхождения, и получил работу поваренка, кухонного мальчишки. Скорее всего, Парк разыгрывает книгу Розмэри Сатклиф «Меч и Круг» (Rosemary Sutcliff «The Sword and the Circle»), которая вышла в Нью-Йорке, в издательстве «Button» в 1981 году. На русский язык не переведена.

4

Имя Park созвучно слову pork, что означает «свинина».

5

ДЕНЬ ВЕТЕРАНОВ — первоначально известный как День перемирия, отмечался в честь американских ветеранов Первой мировой войны. Он приходится на 11 ноября, день окончания войны (1918). Сейчас — это праздник всех ветеранов всех войн, в которых принимали участие Соединенные Штаты. Организации ветеранов устраивают парады, а президент возлагает венки на Могилу неизвестного солдата на Национальном Арлингтонском кладбище в Вашингтоне. В этот день принято носить в петлицах красные искусственные маки.

6

ТАЛИМЕРС — Thalhimers — сеть американских супермаркетов, существовала с 1842 по 1992 год, названа по имени основателя Уильяма Талимерса.

7

ПОРОСЕНОК ПОРКИ — Porky Pig — герой американских мультфильмов, которые с 1935 года выпускались в серии «Мерри Мелодис» («Веселые мелодии») студией «Уорнер Бразерс».

8

ДЖОРДАНС — сеть американских супермаркетов, существует по сей день.

9

ДЖАЯНТ — сеть американских супермаркетов, основана в 1923 году, когда Дэвид Джавич открыл небольшой мясной рынок в Карлайле, штат Пенсильвания, существует по сей день и славится низкими ценами на молочные продукты.

10

ЗЕЛЕНАЯ ЧАСОВНЯ — речь идет об анонимной поэме «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь», написанной в Англии во второй половине XIV века. Сэр Гавейн — один из главных рыцарей Круглого стола и герой рыцарских романов. В поэме говорится о том, как король Артур получил вызов на поединок от таинственного Зеленого Рыцаря, чьи руки, лицо и одежда — ярко-зеленого цвета. Вызов принимает сэр Гавейн. По условиям поединка он может нанести Зеленому Рыцарю один удар боевым топором, если согласен через год и один день сам получить от него такой же удар. Сэр Гавейн одним ударом отрубает Зеленому Рыцарю голову, но тот, подобрав ее, вскакивает на коня и назначает Гавейну встречу через год и один день у Зеленой Часовни.

11

Перевод с английского любезно сделан О. Кельберт для этого издания.

12

ЭМИЛИ ДИКИНСОН (1830–1886) — американская поэтесса. Стихотворение в пер. А. Кудрявицкого. Эмили Дикинсон. Лирика. — М.: ЭКСМО-Пресс, 2001.

13

КОНРАД, ДЖОЗЕФ, наст, имя Теодор Юзеф Конрад Коженёвский, (1857–1924) — английский писатель, больше всего писал о морских приключениях, как о странствии человеческой души.

14

Повесть Д. Конрада «Юность» вышла в свет в 1902 году.

15

Повесть Д. Конрада «Сердце Тьмы» вышла в свет также в 1902 году.

16

ДЕЛАВЕР — небольшой южно-американский штат, который в 1787 году первым ратифицировал конституцию США.

17

БЕТАНИ БИЧ — курортный городок в штате Делавер.

18

ПАМЯТНИК ВАШИНГТОНУ был воздвигнут в честь «отца нации», главнокомандующего вооруженными силами всех восставших против Британии северо-американских колоний в эпоху борьбы за независимость, отца-основателя и первого президента Соединенных Штатов Америки (1789–1797) Джорджа Вашингтона (1732–1799). Памятник был заложен в 1848, а открыт в 1888 году.

19

МЕМОРИАЛ ЛИНКОЛЬНА был построен в честь шестнадцатого президента США Авраама Линкольна (1809–1865). Его президентство пришлось на годы Гражданской войны между Севером и Югом за отмену рабства (1861–1865). Мемориал возвели в 1914–1922 годах, он был задуман как символ веры Линкольна в то, что все люди должны быть свободны.

20

СВЯТОЙ ГРААЛЬ — в западноевропейских средневековых легендах таинственный сосуд, ради приближения к которому и приобщения к его благим действиям рыцари совершают свои подвиги. Считалось, что это чаша с кровью распятого Иисуса Христа или чаша для причащения, служившая Христу и апостолам во время Тайной вечери, чаша, которую сохранил и привез в Британию Иосиф Аримафейский. Святой Грааль тесно связан с Артуровскими легендами.

21

ПАСТА — национальное итальянское блюдо из макарон или лапши с соусом и разными добавками.

22

7-ОДИННАДЦАТЬ — сеть небольших магазинов товаров повседневного спроса в США и других странах. Первые магазины были открыты в 1927 году в техасском городе Даллас, работали они непривычно долго, с 7 утра до 11 вечера и потому с 1946 все магазины этой сети стали называться 7-Eleven.

23

«ЛИНКОЛЬН» — представительский автомобиль класса «люкс», который называли «американской легендой». Выпустившая его Lincoln Motor Company была создана в 1917 Генри Мартином Лиландом, а в 1921 году появился первый «Lincoln V8», оснащенный весьма мощным двигателем собственной разработки компании.

24

«ТОЙОТА» — машина крупнейшей японской автомобилестроительной корпорации, Toyota Motor Corporation. Её родословная восходит к компании по производству ткацкого оборудования Toyoda Automatic Loom Works, которой руководил предприниматель Сакичи Тойода. Его сын Киичиро Тойода увлекался конструированием бензиновых двигателей и в 1933 году уговорил отца заняться автомобилестроением.

25

ПЕРЕКЛЮЧИТЬ ПЕРЕДАЧУ НА НЕЙТРАЛКУ — выключить сцепление, остановить вращение колес.

26

АВАРИЙКА — аварийная сигнализация.

27

ФУТ, foot (англ.) — одна из английских мер длины, равная 0,3048 метра. Эта мера длины принята сейчас в Великобритании, США и некоторых других англоязычных странах. 12–15 футов значит 3,6–4,5 метра.

28

СКЕЙТ — доска на роликах для катания по асфальту.

29

БЕЙСБОЛКА — кепка особого фасона с высокой тульей и большим козырьком (первоначально входила в экипировку бейсболистов).

30

ЛУИ ПАСТЕР, Louis Pasteur (1822–1895) — великий французский биолог, создатель современной микробиологии — установил, что микроорганизмы вызывают брожение и опаснейшие инфекционные заболевания, открыл возбудителей холеры, родильной горячки и сибирской язвы, разработал первую теорию иммунитета и создал вакцины от этих и других болезней, в том числе от бешенства. Он также предложил метод обеззараживания пищевых продуктов путем длительного нагревания до 60 °C, названный в его честь пастеризацией.

31

РОАНОК — городок в штате Вирджиния, на реке Роанок, основан в 1852 году.

32

ДЮЙМ, от голландского duim, буквально — «большой палец» — единица длины в английской и американской системах мер, по международным соглашениям равен 0,0254 метра.

33

ФУНТ, от лат. pondus — «вес, тяжесть» — основная единица массы в системе английских мер, равна 0,453 кг.

34

БЕЙСБОЛЬНЫЕ КАРТОЧКИ — популярный предмет коллекционирования в США, Канаде и Японии. Впервые такие карточки, на лицевой стороне которых помещали изображение знаменитого бейсболиста, а на оборотной — рекламу какого-либо продукта, появились в США в конце XIX века.

35

РУЧНИК — то же самое, что «ручной тормоз».

36

ВОСЕМНАДЦАТАЯ ЛУНКА — самая последняя, финишная лунка на поле для игры в гольф.

37

ТОЛСТОВКА — современное значение — мужская теплая трикотажная кофта с круглым воротом или капюшоном и с нашивками различных сообществ.

38

FONZ — аббревиатура сообщества Друзей Национального зоопарка в США. (Friends of the National Zoo).

39

ХЭЛЛОУИН — канун Дня всех святых — один из древнейших в мире праздников, который отмечается сегодня во многих странах: в Великобритании и России, в Канаде и США, в Германии и Франции, в Латинской Америке и Испании. Символ Хэллоуина — тыквенная голова с зажженной внутри свечой. В этот день и взрослые, и дети переодеваются в устрашающие костюмы «представителей» нечистой силы, пугают и разыгрывают друг друга. Праздник уходит корнями в дохристианскую, кельтскую эпоху, когда Новый год наступал 1 ноября. В IX веке Папа Григорий III перенес с 13 мая на 1 ноября празднование Дня всех святых (тогда он был посвящен святым, у которых не было своего праздника в течение года). В народе «День всех святых» — All Saints' Day — называли Allhallowmass (the mass of all Hallows), а ночь перед этим днем получила название All Hallows Eve — «Канун Дня всех святых». Отсюда и пошло название праздника — Halloween. Совпадение дат привело к тому, что языческий праздник неразрывно сросся в народном сознании с церковным праздником Дня всех святых.

40

КОМИТЕТ НАЧАЛЬНИКОВ ШТАБОВ — Объединенный комитет начальников штабов — в американской армии группа главнокомандующих, представляющих все основные ветви вооруженных сил.