# Мое милое детство

Клавдия Лукашевич

Мое милое детство - Лукашевич К.В.


Лукашевич Клавдия Владимировна

Мои дорогие юные друзья, свои воспоминания я пишу для вас, для которых я работала всю жизнь. Для вашего старого друга наступила такая пора, когда хочется оглянуться назад, вспомнить прошлое, подвести итоги пережитого.

Автобиографическая повесть

К моим читателям


Мои дорогие юные друзья, свои воспоминания я пишу для вас, для которых я работала всю жизнь. Для вашего старого друга наступила такая пора, когда хочется оглянуться назад, вспомнить прошлое, подвести итоги пережитого. Мне кажется, что самое интересное — это жизнь человека, лишь бы суметь правдиво осветить ее. Воспоминание целой жизни — это открытая книга, в которой многому можно поучиться.

Первая часть моих воспоминаний посвящена самому раннему детству — это самое трудное для воспроизведения. Конечно, многое я помню ясно и живо, но большинство сцен и разговоров я воспроизводила по рассказам родных и близких. Многое из прошлого рассказывали тетушки и мама; долгие годы жили у меня старые прислуги, для которых бывало огромным удовольствием вспоминать со мною прошлое. Как живые, вставали передо мною дорогие лица, вспоминались целые картины, слышались речи…

Мое милое прошлое оживало и казалось мне полным интереса не для меня одной.

Может быть, за мои воспоминания меня упрекнут в сентиментальности, как часто упрекали за мою долгую писательскую жизнь… Но если сентиментальностью назвать то, что я щадила детское воображение от жестоких, тяжелых картин, то я делала это сознательно. Я изображала правду жизни, но брала большею частью хорошее, чистое, светлое: оно действует на юных читателей успокоительно, отрадно, примиряюще.

Как и всякий человек, проживший долгую жизнь, я пережила много горя, страданий, потерь, но они не сломили бодрости духа: я люблю людей и радуюсь жизни. С моими дорогими друзьями я хочу поделиться впечатлениями, как среди бедности, невзгод и борьбы может создаться в человеке жизнерадостность и душевная бодрость и почему жизнь, с ее горем, страданиями и болезнями, все-таки привлекательна и полна могучего призыва к счастью.

Может быть, в этих простых повествованиях мои читатели найдут отклики на запросы ума и сердца, задумаются над долгом и обязанностями человека… Если просто моя книга доставит им минуты развлечения, если мои искренние слова вдохнут в какую-либо отзывчивую душу бодрость, желание радости жить и быть полезным другим людям, я буду еще счастливее и скажу с гордостью, что недаром жила и работала.

Клавдия Лукашевич

I. Наше Счастье


Воспоминания моего раннего детства рисуют мне картины какого-то необыкновенного светлого, радостного счастья. Счастье это обитало с нами в маленьком деревянном домике, где, жили мы – две девочки с родителями и старушкой няней, и в другом таком же домике где жили бабушка и дедушка.

В обоих домиках было очень просто, скромно и даже бедно, но зато там было нечто другое… И в детстве мы часто слышали там чудесное слово: «счастье»…

Что это такое? Где оно? С кем? В чем оно заключается? Все люди ищут, желают, добиваются счастья… Кто же счастлив? И что дает это желанное счастье?

Наше счастье было, наверно, не такое, какого желают многие… Оно было очень маленькое, скромное, тихое… Но оно делало наше бедное жилище прекраснее золоченых палат, придавало скромному платью вид царского одеяния; простая булка казалась нам часто вкуснее сладкого пирога, а задушевная песня доставляла минуты искреннего веселья.

Дорогое наше маленькое лучезарное счастье, ты – лучший дар на земле; тебе поклоняюсь я, благословляю тебя. Ты вдохнуло в наши души любовь и жажду к жизни, довольство своей скромной судьбой. Ты научило нас любить Бога, людей, природу, труд. И я всю жизнь воздаю хвалу тебе. Я бы желала удержать тебя своими стареющими руками и молить тебя: войди в каждую жизнь на земле, дай детству сладкие грезы, дай юности жажду и радость жизни, дай молодости бодрость и веру, а старости – утешение незаменимых воспоминаний о тебе, пережитом незабвенном счастье.

Я расскажу вам свою жизнь без прикрас, только одну правду… Судите же сами – могу ли я не считать себя счастливой?!

* * *

Как путнику среди необозримой пустыни радостным, дивным отдохновением является оазис, как мореплавателю прекрасной, заманчивой грезой мелькнет иногда мираж, так и для нас, детей, среди тихой, однообразной, трудовой жизни чем-то большим, светлым, неожиданно радостным являлись праздники Пасхи и Рождества… В моих воспоминаниях детства эти великие праздники выступают яркими, огромными светлыми картинами. Для детского воображения они были полны таинственной радости, верилось в возможность чудес.

И теперь, в годы старости, мое благодарное сердце переполняется горячей признательностью к моим милым родным, к няне, которые среди забот, труда и нужды оберегали и охраняли наше детство от тяжелой житейской прозы и заботами и любовью создали нам среди жизненной пустыни светлый островок счастья…

* * *

Я вспоминаю далекий-далекий вечер Вербной субботы.

Старушка няня, крестясь, затеплила перед иконами лампады. Она всегда это делала сама и никому не доверяла. Все христианские обряды, все праздники были для нее такой святыней, как для подвижницы.

Передо мной, как живой, встает светлый, прекрасный образ старушки-няни. Это наш добрый гений, наш друг, наш ангел-хранитель. Кроткая, ласковая, любящая всех, всем желающая добра, она была истинная христианка, благороднейшее существо. Я вижу няню неустанно трудящуюся, с вечной молитвой на устах, крестящуюся при всех случаях жизни с чистой верою в добрых старческих глазах.

Мне шесть лет… Сестре Лиде пять… Няня надела нам темные платья и белые фартучки. Я помню, в детстве мы ходили в особенных платьях: очень коротких и пышных, а из-под них выглядывали длинные-предлинные, до самых ступней, панталоны с оборками и кружевами…

Няня надевает мне фартук, а я смотрю-смотрю, не отрывая глаз от ее милого, дорогого и любимого лица; я не могу насмотреться на нее и не могу вдоволь налюбоваться. Нянечка моя очень старая, вся в морщинах; глаза у нее голубые, ясные, как у ребенка, волосы совсем седые, даже белые, лицо свежее, румяное и добрая-добрая улыбка, которая лучше всего выражала ее хрустальную душу.

В порыве горячей любви я охватываю няню за шею и начинаю беспрерывно целовать ее, приговаривая: «Ты моя любимушка, моя золотая, брильянтовая, моя красавица, моя самая лучшая на свете»…

Толстушка сестра Лида недружелюбно смотрит на нас и спокойным тоном говорит:

–И моя няня… Я тоже люблю няню…

– Твоя вот сколько, – показываю я на четверть мизинчика…

– Нет, – возражает сестренка… – Моя няня больше…

– А моя вот, вот… – И я стараюсь растянуть руки насколько возможно шире. – Моя няня еще больше, больше, – до потолка…

Но я все еще не довольна величиной, которую придумала, и, наконец, решительно объявляю:

– Моя няня до самого неба… Сестра насупилась и хочет захныкать.

– Ах, полно тебе, Беляночка, дразнить маленькую сестру. Опять перессоритесь… Помиритесь скорее… Ведь вы в церковь, к Богу идете… Грешно в ссоре да во вражде.

И я крепко, с полным раскаянием целую Лиду. А на ухо шепчу своей старушке:

– Нянечка, все-таки ты моя немножко больше?

–И твоя, мое золотце, и Лидинькина, – отвечает няня.

Няня называет меня «Беляночка» за мои белые, как лен, волосы… Иногда она называет «золотце», иногда «мое сокровище», «пташка» или «ласточка»…

Сестра Лида уже больше не спорит: она знает, что няня, действительно, больше моя, чем ее. Няня не расставалась со мной с самого моего рождения, выкормила меня из бутылочки, а сестру кормила мама. Мы с моей старушкой буквально не разлучались ни на минуту и нежно любим друг друга. Все знают, что я «нянина слабость», ее «последнее утешение в жизни», как она сама иногда говорит.

Перед всеми церковными праздниками наша нянюшка настроена особенно торжественно и свято, и лицо у нее серьезное, сосредоточенное.

– Нянечка, сегодня все со свечами и с вербочками будут стоять в церкви?

– Да, Беляночка… Какой праздник настает великий! Как благостно на душе!.. Слава Богу, дожили мы в добром здоровье и до радостных дней.

– Нянечка, мы и огонь святой принесем из церкви?

Я хочу еще расспросить старушку обо всем, что меня волнует. Но в эту минуту в соседней комнате раздается сильный, звонкий голос:

Люди добрые, внемлите

Печали сердца моего,

Мою скорбь вы все поймите,

Грустно жить мне без него…

Няня испуганно вскидывает глаза на образ в углу и порывисто крестится.

– Господи, прости! – шепчет она. – Господи, какое искушение! Вот-то грех!

Она поспешно открывает дверь в соседнюю комнату и строго, укоризненно говорит:

– Что это ты, Клавденька, запела? В такой-то день?! И не грешно, не совестно тебе?! Ведь сейчас всенощная начнется… Разве можно теперь песни петь?!

– Прости, нянюшка, забыла! – ответил звонкий голос мамы.

– То-то, забыла, забыла… Разве можно это забывать?! Ты ведь теперь не барышня, а мать семейства и должна детям пример хороший показывать.

– Ладно, ладно, нянюшка… Прости, не волнуйся! – крикнула громко мама.

Мама во всем слушалась няню и, как говорила бабушка, даже побаивалась ее.

Няня была крепостная родителей дедушки, вынянчила дедушку, мою маму и последнюю меня. Няня была наш общий друг, любимый член семьи, которого все уважали и почитали…

Мама опять в соседней комнате что-то затягивает и вдруг неожиданно обрывает… Она со смехом выбегает из соседней комнаты и бросается няне на шею:

– Прости, моя старушечка! Не сердись, не волнуйся! Я все забываю… Прости твою «вольницу»!

Но няня строга и молчалива. Мама наша весёлая и молодая. Ее большие красивые серо-зеленые глаза всегда горели задорным огоньком, очень полные румяные губы смеялись; движения были порывисты и быстры. Она всегда что-нибудь напевала и всюду вносила веселье, оживление, радость. Черные волосы мамы разобраны посредине ровным пробором и заплетены в длинные косы. По тогдашней моде косы уложены по бокам головы затейливыми завитушками. На ней надето платье с мягкими складками вокруг талии, а на плечах накинута черная бархатная пелерина с бахромой.

В руках у нее почти всегда какая-нибудь книжка. Из-за этих книг немало воюет с нею няня.

Как только входит к нам в комнату мама, сразу становится веселее. Мы знаем, что если бы сегодня не «такой день», мама бы стала громко петь песни, шалить, возиться с нами и даже плясать. Но сегодня она старается быть серьезной и заискивающе говорит нашей старушке:

– Нянюшка, вы идите ко всенощной, а я подожду Володю. Тут все приберу, приготовлю вам чай и буду дожидаться…

– Как, а ты разве не хочешь идти сегодня ко всенощной? – испуганно и строго спрашивает няня.

– Придет Володя… Надо его покормить… Пожалуй, и поздно будет… – как бы оправдывается и извиняется мама.

Но няню этими доводами не убедишь. Она не соглашается на предложение мамы и стоит на своем:

– Нет, нет… Как это можно: в такой день не помолиться Богу?! Отлыниваешь ты нынче, сударыня, от молитвы… Не хорошо это, Клавденька!

– Ну уж не начинай воркотни… Пожалуйста, не начинай! – недовольным тоном говорит мама.

– Я не ворчу, а говорю правду. Была ты прежде богобоязненная девица… Оттого и жениха себе хорошего вымолила. А теперь эти книги тебя с ума свели… Долго ли до греха?

– Пожалуйста, не ворчи, не ворчи… Я так этого не люблю, – возражает мама.

Няня никак не может успокоиться.

– Барин пообедает сам. Все ему приготовлено. Вернемся мы – я уберу… Как это можно в Вербную субботу не пойти ко всенощной?!

– Я пойду, пойду, пойду! Не ворчи! – соглашается мама.

Мы слышим, как звякнуло кольцо калитки. По двору, по деревянным мосткам, раздаются быстрые шаги, еще торопливее – по лестнице, по крыльцу…

– Володя идет! – весело говорит мама и бежит открыть дверь. Папа сияет от счастья и радости. Его родное гнездышко для него дороже всего, милее всего на свете.

Из моего милого прошлого мне вспоминается тридцатилетний высокий белокурый мужчина с кротким лицом, с тихим голосом. Папа был молчалив, мягок и необыкновенно стеснителен. При малейшем волнении голос его начинал дрожать. В то время он не курил, не пил никакого вина и вследствие этого пользовался особенной симпатией бабушки и няни.

– Вот-то послал Бог мужа Клавденьке… Непьющий, некурящий, сокровище, а не человек… Такое ей счастье! – говаривала няня.

– Да, – поддакивала бабушка. – Клавденьке судьба вышла редкая. Сама-то она буйная головушка… Надо бы ей мужа потверже. А Владимир Васильевич очень уж добр.

Папа кончил университет по камеральному факультету [1] , но из-за своей скромности и застенчивости никогда не мог выдвинуться ни на каком поприще. Он только и умел, что любить нас, свой дом, заботиться о нас, горячо любить нашу веселую, избалованную маму. Он и нас научил тому же, и мы смотрели на маму как на какое-то высшее существо.

Приходя со службы, папа нежно обнимал маму и целовал ей руку.

– Ну, что поделывала ты без меня, моя драгоценная женушка? – спрашивал папа.

И никогда мы не видывали облачка неудовольствия на его лице, не слыхали, чтоб он сказал ей грубое слово, укорил в чем-нибудь…

Мама была такая бурная, вспыльчивая; бывало, рассердится, а папа ее уговаривает и все прощает, все делает, как она захочет…

– Тих наш барин, что голубь… Надо бы с Клавденькой когда и построже поговорить… Она была у нас вольница, своенравная барышня. Владимир Васильевич ангельского характера, – восхищалась няня своим любимым барином.

Мы жили тогда на Петербургской стороне, в Зелениной улице. У нас была квартира из трех крошечных комнат, в маленьком деревянном доме. На верхнем этаже этого дома жили другие жильцы, какой-то отставной военный с женой. На дворе стоял еще крошечный домик-флигель, где помещался сапожник со своей убогой мастерской, и в крошечной лачужке – дворник. Вокруг дома был густой тенистый сад. Теперь таких домов нет почти нигде в Петербурге, а в то время, лет пятьдесят тому назад, было очень много. Окраины Петербурга: Петербургская сторона, Васильевский Остров – представляли из себя не что иное, как большие села с целыми линиями деревянных домов; улицы большей частью были немощеные, заросшие травой, и в дождь и слякоть представлявшие собою непролазную грязь. По краям улиц шли деревянные мостки, были насажены аллеи деревьев; на некоторых улицах такие мостки красовались посредине…

По вечерам на улицах всюду горели тусклые керосиновые фонари, а кое-где даже масляные. По каменной мостовой дребезжали дрожки [2] извозчиков с узкими, высокими сиденьями, двигались огромные общественные кареты, их едва тащили три или четыре несчастные изможденные клячи. На окраинах Петербурга жизнь была совсем простая, бесхитростная, патриархальная. Много в ней было хорошего, было, конечно, и дурное.

Но я отвлеклась… Я вспомнила далекий вечер Вербной субботы.

Мы идем ко всенощной. Как-то особенно приветливо мерцают фонари. Тихо и холодно. В воздухе точно висит густой звон колокола ближайшей церкви. На душе очень торжественно. Мы идем с сестрой чинно впереди с вербочками в руках, а за нами мама с няней. Они полушепотом обсуждают предстоящие хозяйственные хлопоты, говорят о том, что купить и что ветчина дорога.

– Я попрошу маменьку купить окорок со мной пополам, – говорит мама. – А целый-то дорого, и нам не по карману…

Няня беспокоится о куличах, о пасхе:

– Обойду весь рынок и куплю, где подешевле.

Мама беспокоится, что наши платья не дошиты:

– Ну, ничего, Володя мне поможет, – добавляет она.

Отстояв всенощную, освятив вербочки, мы возвращаемся домой. Как у нас чисто, светло, уютно!.. Везде горят лампадки. На столе кипит самовар.

– Папенька, Бог вам милости прислал! – разом кричу я с сестрой.

– Володечка, Бог милости прислал! – говорит мама.

– Бог милости прислал, сударь батюшка! – как эхо, повторяет няня…

Мы не замечаем, как бедна и убога у нас обстановка; нам и в голову не приходило жаловаться и сетовать, что у нас на столе только чай, что нам дадут по маленькой булочке без масла, что молока нальют в чашки понемногу и сахару положат не очень сладко… Иногда попросишь еще… Ласковый голос скажет:

– Довольно, больше нет.

Но зато папа так добр и так любит всех нас, мама всегда шутит, смеется, всегда весела, а няня полна безграничной нежности, ласки и заботы.

– Идите спать, мои пташки… Теперь Страстная наступает… А там скоро и праздник… К бабушке с дедушкой поедем…

Папа и мама приласкают, а няня идет укладывать спать и шепчет нежные слова… Она говорит, что любит нас, что и мы должны всех любить, что надо быть послушными, добрыми, вежливыми.

– Теперь наступают великие дни страданий ГГосподних. Надо вспоминать их с чистой душой, – говорит няня.

– Нянечка, а ты расскажешь нам, как страдал Христос за людей? – спрашиваю я.

– Расскажу, мое золотце. Вот выдастся нам свободный вечерок, тогда обо всем расскажу… А теперь спите, деточки… Ангел-хранитель к вам ночью прилетит…

И кажется, что, действительно, прилетит ангел-хранитель и случится что-то радостное… Начинаешь дремать… Няня тихо убирает в комнате. Рядом, за стеной слышен задушевный шепот папы и мамы… Иногда этот шепот прерывается взрывом сдерживаемого смеха. Мама ведь не может не смеяться. И нам в кроватках становится смешно.

– Няня, а няня! – вдруг окликает старушку сестра.

– Ну что ты не спишь, милушка! Господь с тобой! Что тебе надо?

– А ты купишь завтра масляных булочек?

– Куплю, куплю… Спи… Старайся заснуть скорее.

Мы с сестрой очень любили маленькие четырехугольные булочки, блестящие, точно полированные… В старину их пекли в каждой булочной, а теперь таких уже нет.

Няня становится перед иконой и собирается молиться Богу. Она молится всегда долго, горячо, просит о чем-то, вздыхает и даже плачет.

– Няня, а няня… Что я тебе скажу… – вдруг опять говорит сестра.

– Ах, Лидинька, да что ж это ты не угомонишься… Ведь пора же спать!..

– Знаешь ли, нянечка… Клавдя не хочет любить царя и царицу больше тебя… Да… Спроси ее…

Я приподнимаюсь с подушки, настораживаю слух и замираю от волнения… Сестра говорит правду, и мне почему-то совестно.

– Клавдя сказала: я буду любить больше всех Бога, потом папу и маму, потом няню, а потом уже царя и царицу…

– Вот и нехорошо, Беляночка… Коли будешь так говорить, огорчишь няню… Царя-батюшку и царицу-матушку их надо почитать и любить после Отца Небесного. И можно ли их сравнивать со старой нянькой?! Это нехорошо и даже очень грешно!

– Ну, хорошо, нянечка, я не буду тебя огорчать, – говорю я испуганным, виноватым голосом. – Я буду любить больше всех Бога, потом царя и царицу, потом папу и маму, а после уже тебя…

– Вот и умница, моя ненаглядная деточка. Ты у меня послушная, добрая… Спите, родные… Завтра вербочка вас разбудит… Завтра пойдете с мамой на вербы [3] . Мама купит утюжок и корытце.

Засыпать так приятно… Детские грезы чисты и радостны… Завтра утром няня станет будить нас и, шутливо ударяя, приговаривать:

Верба хлест, бьет до слез,

Верба хлест, бьет до слез!

А потом пойдем на вербы… Мама обещала купить мне утюжок, а Лиде маленькое корыто… Как сладки надежды и ожидания… Мечтаешь о том, как хорошо иметь маленький настоящий утюг, которым можно будет гладить «взаправду» куклино белье… Наверно, и Лида даст постирать мне в своем корыте…

Как о несбыточной радости мечтали мы целый год: я – о маленьком утюге, а сестра – о кукольном корыте…

И завтра, завтра – эти мечты осуществятся… Разве это не счастье?!

II. Как проводили в нашей семье Страстную неделю


Страстная неделя чтилась в нашей семье и в семье бабушки и дедушки как величайшая святыня… Няня и мама одевались в темные платья, строго постились, каждый день ходили в церковь и говели. Везде у нас теплились лампады, было тихо и благоговейно. Нам, детям, почему-то бывало и жутко, и радостно. По вечерам няня часто рассказывала нам о страданиях Христа и всегда плакала… Иногда с великими святыми событиями она перемешивала и легенды… Рассказывала про птичку, которая вытащила клювом один колючий шип от тернового венца из святого лба Господа, и ее грудка обагрилась кровью… И с тех пор эта птичка святая, и ее зовут «красно-грудка»; рассказывала, как, мучась, Христос нес святой крест на Голгофу и как все, кто Его касался, исцелялись.

– Скажи, нянечка, ведь Христос воскреснет?! – взволнованно, сквозь слезы, спрашивали мы, оплакивая страдания Христа, которые няня передавала так жалостливо и трогательно.

– Ну, конечно, воскреснет… Но мы-то всегда должны помнить об Его страданиях и плакать о Нем.

И я помню, что в дни Страстной недели мы, дети, как-то душой проникались воспоминаниями о величайших Евангельских событиях; эти воспоминания воплощались во что-то реальное, и все выливалось в особое, святое религиозное чувство… Казалось, что Бог с нами присутствует, страдает, молится и прощает.

Когда, бывало, в пятницу Великой вечерни выносили плащаницу, мне всегда казалось, что действительно хоронят Христа… И как только запоют «Благообразный Иосиф», няня начинала горько плакать, и я за нею… С тех пор я особенно люблю эту службу и всегда вспоминаю чистые детские слезы о Господе…

В Страстную субботу мы с няней ходили и к ранней обедне, и к поздней. Мама бывала недовольна и укоряла няню:

– Ну зачем ты ребенка таскаешь в такую рань?.. Ходи одна, если хочешь.

– Беляночка сама просится… Дитяти Господь милость пошлет… Пусть молится за нас, грешных…

Действительно, я любила эти ночные молитвы, в них было что-то таинственное и святое… Няня говорила, что мы идем хоронить Христа. Я знала, что плащаницу будут обносить вокруг церкви и мы с няней пойдем со свечами за нею.

Няня тихонько будила меня рано-рано, часа в четыре ночи… Глаза слипались, еще хотелось спать, но в душе был точно какой-то долг: надо идти хоронить Христа.

Выходили мы в полумраке, не пивши чаю, шли с моей старушкой по темным улицам. Таинственно и прекрасно. Душа полна радостью, точно делаешь что-то хорошее… В церкви народу мало, но как-то особенно значительно раздаются моления и испытываешь особенное молитвенное настроение…

Я так любила и до сих пор люблю церковные службы на Страстной неделе. Они для меня полны духовного трепета, великого нравственного значения и дорогих детских воспоминаний…

Возвращаемся с няней домой, точно совершили какой-то подвиг. Сестра Лида завидует мне и даже всплакнет.

– Вот, нянечка, Клавдю взяла к ранней обедне, а меня нет…

– Ты еще маленькая, устанешь… Тебе нельзя, а Клавденька большая…

– И я хочу тоже к ранней обедне…

– Не плачь, деточка… Ты ведь маленькая… Все будет в свое время… Пойдешь на будущий год.

* * *

А дома, в нашей маленькой квартирке, в это время, на Страстной неделе, кипели такие интересные хлопоты… Все делалось по порядку, по заветам старины, в определенное время… Мы во всем помогали маме и няне. Сначала шла уборка квартиры: мама и няня, повязав головы платками, обметали потолки, стены, мыли окна, печи, полы, скребли каждый уголок, чистили, обтирали каждую вещь. Уборка шла на славу.

В среду няня чистила образа. Это было своего рода священнодействие, и к нему допускались я и Лида. Мы очень любили это дело и постоянно приставали к няне.

– Скоро? Скоро будем образа чистить? Поскорее, нянечка.

– Повремените, деточки… Это дело не шуточное… Надо осмотрительно…

Прежде всего няня тщательно умывалась и нам заботливо мыла руки мылом. П отом на обеденном столе расстилалась чистая скатерть. На этот стол сносились все образа из квартиры, а их было у нас немало. Затем няня приготовляла мел и делала мыльную воду. Мы с Лидой тщательно терли и мыли серебряные и металлические венчики и ободки на старинных окладах, и каждая старалась это сделать как можно чище и ярче. Затем няня заставляла нас помолиться.

– Теперь, благословясь, оботрите деревянным маслом лики.

Мы обтирали лики. Эта работа казалась нам важной и святой. После нашей чистки иконы в углах комнат сверкали необыкновенно, и перед ними ярко горели лампады. Няня ходила умиленная. А комнаты нашей квартиры походили на кельи монахинь.

В четверг наша старушка делала «четверговую соль» [4] . Это была какая-то совсем особенная черная соль, которую жгли в духовой печке и на Пасху ставили на стол. И разговляться без «четверговой соли» казалось нам немыслимым.

И в четверг же у нас дома обыкновенно красили яйца. Это, конечно, бывало самое интересное из подготовки пасхального стола. Во главе этого дела стоял отец. Мама ему помогала. Мы ни на шаг не отходили от них, и каждая из нас имела право выкрасить для себя по нескольку яичек.

Папа непременно хотел перещеголять дедушку, который был великий мастер красить яйца. Да и отец наш ему не уступал.

В то далекое время таких красок, как теперь, не было. Яйца красили в сандале [5] , в шелухе луковых перьев, в кофейной гуще и в разных нитках и обрезках шелка. Папа вырезал из сахарной синей бумаги разные рисунки и фигуры, прикладывал их к яйцам, обвертывал все луковой шелухой, завязывал тряпкой и клал варить. Мы с мамой делали то же.

Как, бывало, волнуешься, дрожишь, замираешь, когда развертывают уже сваренное яичко. Что-то будет? Боже, какой восторг! Вот яичко вышло желтенькое с крапинками, а на нем синеватый якорь и буквы «X» и «В» (конечно, папиной работы). Кроме того, папа очень искусно нацарапывал на крашеных яйцах цветы, расписывал яички красками и всегда выбирал трогательные и нежные сюжеты, например: якорь, сердце, голубков, цветы и т. п.

В пятницу нянечка пекла кулич, месить который помогал ей отец, а вечером делали пасху. Это было целое событие, особенно памятное мне.

Мама уже ранее несколько раз бегала к бабушке за советами: как сделать пасху, сколько чего положить, как замесить кулич, сколько держать в печке окорок… И все у нас по советам бабушки выходило отменно хорошо. Никогда ничего не портили.

Особенно удавалась пасха. Она была традиционная «бабушкина» и делалась по ее старому, собственному рецепту. Я и до сих пор делаю эту заварную «бабушкину» пасху.

Надо было строго положить всего по пропорции, долго мешать, тихо прогревать на огне и, храни Бог, не переварить.

Старинную медную кастрюлю с жидкой белой массой осторожно снимают с плиты, няня перекрестится и медленно выливает творожную массу в пасочницу, накрытую белой тряпкой…

– Попробуй, няня, довольно ли сахару? – спрашивает мама.

– Что с тобой, голубушка?! Да разве стану я пробовать… Ты хочешь, чтобы я оскоромилась… [6] Да разве это возможно!!

Я вопросительно взглядываю на няню и тоже не решаюсь оскоромиться. Мне кажется это большим грехом. А как хотелось бы попробовать вкусной пасхи!

И вот уже заканчиваются последние праздничные приготовления.

* * *

Наступила суббота. Вечер. Мама накрывает и убирает маленький скромный пасхальный стол… Все у нас просто, незатейливо и всего понемногу… Однако на всем видна заботливая рука хозяйки: в корзиночках выращена зелень – овес; свиты гнездышки из сена и туда уложены пестрые яички.

– Маменька, положите мои яички в гнездышко… Нет, мои… мои красивее… – просим мы с Лидой.

– Для обеих моих птичек сделано по гнезду… И положу туда яички… И будут у нас скоро птенчики… – говорит мама и смеется, смеется так весело и заразительно.

Мама начинает нас обеих крепко-крепко целовать.

– Господи, помилуй, Клавденька, что это ты смеешься в такой-то день!!! Ну чего ты так балуешься с детьми?! – говорит няня.

И мы втроем затихаем. Мама снова проворно и умело украшает стол. Она убирает окорок белыми фестонами [7] . Она пришивает на углы стола букеты из брусничных веточек и так все проворно, красиво. Пасхальные кушанья кажутся необыкновенно вкусны, так и текут слюнки, просто не дождешься разговенья после недели строгого поста.

А няня в это время хлопочет, чтобы дворник или верхняя жиличка снесли освятить пасху, кулич и яйца. Все это она увертывает в белую скатерть и дает наставления.

Наша милая старушка, пока мы были малы, никогда не могла пойти к заутрене. Она всегда оставалась дома.

Родители наши отправлялись в ту же церковь, куда ходили и дедушка с бабушкой. Эта приходская церковь была далеко, где-то на Васильевском Острове… Разговлялись мы ночью, когда папа и мама приходили из церкви.

Бывало, еле-еле дождешься этой минуты…

– Нянечка, скоро будем разговляться?.. – томлюсь я.

– Уж как пасхи да кулича хочется… Не дождаться разговенья, – ноет Лида.

– Сначала святого яичка дадут… – говорю я.

– А после и кулича и пасхи… Как вкусно-то, – шепчет Лида.

– Обе вы сонные. И глаза-то не смотрят, и губы-то еле говорят… Лягте, деточки, не томитесь. Еще долго-долго. Засните… Придут папа с мамой, я разбужу. Приведет Господь – и разговеемся все.

– Не уснуть, нянечка…

– Прочитайте десять раз «Отче наш» и заснете…

Глаза слипаются, зеваешь, томишься, читаешь без конца «Отче наш», но заснуть невозможно. Волнуешься, ждешь разговенья, завтрашнего дня и всех радостей жизни…

* * *

Я помню, как родители взяли меня первый раз к заутрене. Нянечка моя волновалась больше меня… Как она меня прихорашивала, наряжала, наставляла и учила:

– Ты смотри, Беляночка, как в церкви двери закроют и уйдет крестный ход, тогда скоро и «Христос воскресе» запоют. Сначала за дверью пропоют, будто узнали благую весть. Господи, в храмах Божиих какие сегодня молитвы поют, какая служба идет!..

Няня особенно тревожилась и просила папу:

– Сударь мой Владимир Васильевич, вы уж Беляночку не простудите… Не заснула бы она… Уж до конца не стойте… Дитя первый раз у заутрени… Пораньше уйдите… Господь простит, коли не достоите…

– Будьте покойны, нянюшка, вернем ваше сокровище в сохранности.

Няня меня укутала, перекрестила, и мы ушли… Как я счастлива, горда и довольна! Я с папой и мамой иду к заутрене… Хотя мне всего-то семь лет, но я кажусь себе большой. Шестилетняя сестра Лида, конечно, не может сравняться с такой взрослой девицей, которая уже идет к заутрене! И Лида, конечно, обижена и даже поплакала. Но ее утешают, что в следующем году и она будет большая и тоже пойдет к заутрене…

Только раз в году и бывает такая ночь… Какая-то особенная, чудесная… Святая ночь под праздник Светлого Христова Воскресения полна невыразимой радости. Никто не спит в эту ночь… И кажется, все ищут ласки, примирения. И в сердце самого обиженного, несчастного человека просыпается всепрощение и надежда на счастье.

Мы идем медленно к заутрене. Папа и мама держат меня за руки. А я примолкла и вся превратилась в зрение. Кругом шум, движение и суета. На улицах горят плошки с маслом, а кое-где даже целые бочки. Люди идут, идут без конца, с куличами, с пасхами… Все веселые, радостные, нарядные… Вдруг раздается сигнальный пушечный залп… Скоро пронесется благостный звон… «Звонят во всех церквах на все голоса, как никогда нигде. Точно ангелы поют на небесах», – так говорила няня. И мне казалось, что я, действительно, слышала тогда пение ангелов. Я зорко всматривалась в синее небо и в мерцающие там звездочки, и детской мечте ясно и чисто представлялось великое событие прошедших веков.

В церкви необыкновенно светло и торжественно. Мы едва-едва протискиваемся вперед… Вон и бабушка с дедушкой. Вон и тети. Все улыбаются мне, ласкают, ставят удобнее, заботятся… Бабушка и дедушка такие нарядные, как никогда.

У дедушки надеты все ордена. Я про себя думаю, что «сегодня дедушка – царь, а бабушка – царица»…

Служба пасхальная и торжественна и прекрасна, напевы молитв радостны.

Мне было так хорошо: бабушка с дедушкой и три тети то и дело тихонько спрашивают: не устала ли я, не тесно ли, не жарко ли… А кругом нас ходили, толкались, заглядывали в глаза ребятишки. Их почему-то особенно было много… Бедные, плохо одетые, худые… Это были дети бедноты, дети улицы… Они все пробирались в эту сторону церкви. Они знали, что здесь встретят сочувствие… Но не у всех, конечно. Тетя Саша недовольна и сердится.

– Папенькины мальчишки! Такие грубые невежи! Чего они тут толкаются? – шепчет она гневно и отстраняет от нас двух маленьких оборванцев… Но они, обогнув нас, смело проходят мимо дедушки и, улыбаясь, заглядывают ему в лицо… Это «дедушкины мальчишки», его «босоногая команда», как он их называет… «Завтра они придут к нему «Христос воскресе» петь… Он их так любит, жалеет. Он подарит им яички и денег… Станет просить для них у бабушки кусочки кулича… А тетя Саша их не любит, бранит, всегда сердится за то, что они на полах наследят да шумят», – все это с быстротой молнии мелькнуло у меня в голове…

Скоро в руках молящихся запылали свечи. Детям это так нравится. Только у дедушкиных мальчишек не было свечей… Но дедушка похлопал по плечу одного, другого… Вот к нему обернулось худенькое лицо с большими красивыми серыми глазами. Около этого мальчика, одетого в женскую кофту, жалась малютка-девочка. Лица их были болезненно печальны, и грустные большие глаза говорили о раннем горе. Дедушка дал им по тоненькой свечке… Когда засветились в их руках яркие огоньки, лица их тоже засияли огоньками радостной улыбки… Эта улыбка не сходила с лица малютки-девочки во всю светлую заутреню: то она смотрела на свою свечку, то обращала глаза на дедушку. Как мало надо детям для радости!

Трепетно билось сердце, когда за дверями запели «Христос воскресе!», и радостно откликнулось оно навстречу великому привету: «Воистину воскресе!». В церковь вошел с громким пением крестный ход. После мы все похристосовались. Отстояли заутреню и даже обедню.

* * *

Радостная, счастливая бегу я по двору, по лестнице. Няня открывает дверь.

– Христос воскресе, нянечка! Христос воскресе! – громко и восторженно крикнула я, бросаясь к своей дорогой старушке.

– Воистину воскресе, моя пташка дорогая, мое золотце! Вот мы с тобой, старый да малый, дождались великого праздничка. Ты уже теперь большая… У заутрени первый раз была.

Как светло, чисто, уютно, радостно у нас… Везде, везде горят огни, лампады.

– Люблю, когда светло, когда много горит огней, – говорила всегда мама, и в большие праздники у нас во всех уголках квартиры зажигались огни.

Мы все христосуемся, дарим друг другу яички, втайне друг от друга сделанные. У нас накрыт стол, а под салфетками у всех лежат яички. Такой обычай был у нас и у дедушки с бабушкой. У меня красное яичко с цветочками, у сестры Лиды желтенькое. Это сделал папа.

Мама купила деревянные красные, а няня сделала из воску и облепила их шелком и лентами… Мы так всему радуемся, так счастливы.

Я, беспрерывно сбиваясь, стараюсь рассказать няне все, что было в церкви – свои первые впечатления.

– Светло, весело… Батюшки такие золотые… А когда «Христос воскресе!», то все целоваться стали. И свечи зажгли… А у «дедушкиных мальчишек» не было свечей… Они там в церкви толкались… Тетя Саша очень на них сердилась… Дедушка им свечки дал.

Она обо всем меня расспрашивает, целует, пробует голову: нет ли жару, не простудилась ли… И опять расспрашивает и снова целует.

– Бабушка и дедушка сказали, чтобы завтра к ним… И тети тоже сказали. Много нам подарков приготовили… А дедушка нам стихи в альбом напишет…

– Всегда так водится, что первый день праздника у стариков проводят, – говорит серьезно няня.

Мы разговляемся тихо и весело. Всего пробуем понемножку…

Глаза уже застилает какой-то туман… И томно и хорошо…

В окна пробивается весенний голубоватый рассвет… Так интересно и необычайно встречать это прекрасное раннее утро наступившего праздника… Сколько сладких мечтаний, ожиданий… Все так живо, весело, полно неизведанных радостей, как сама невинная жизнь дитяти. Жизнь чистая, мирная, счастливая скромными радостями и любовью окружающих… Жизнь тогда казалась беспрерывным праздником, с гулом благостным колоколов, с надеждой на что-то неожиданно-радостное, с верой во все хорошее и с любовью к самому источнику счастья и жизни – к Богу.

– Уже рассветает… Какое утро ясное!!

– Идите спать, мои пташки, – говорит няня. – Беляночка моя уже и головку повесила, – шепчет она и ведет нас, полусонных, к кроваткам. – Ложитесь, деточки, проворнее, усните скорехонько… А завтра к бабушке с дедушкой с утра пойдем… Путь неблизкий…

Какие чудные слова: «завтра к бабушке с дедушкой».

Ляжешь проворно… Уже дремлешь… И сердце бьется так трепетно и радостно… В голове туманится, и в душе поселяются волшебные грезы… Засыпаешь и думаешь о том, как хорошо, занятно у бабушки с дедушкой… В их маленьком сером домике – бесконечный запас чудес. Там все было полно жизни, интереса, красоты, духовных открытий. Там чудак дедушка с его таинственным кабинетом, с его чудачествами и с «босоногой командой», которую он так любил. Там горбатенькая тетя Манюша с большими черными глазами, которая так хорошо играет Бетховена… Там цветы, птицы, животные… все эти неотъемлемые привязанности детства… Там не страшны были нужда и бедность: все трудились неустанно.

– Лида… Лидинька… Завтра к бабушке с дедушкой… Как хорошо! Как я рада… – шепчешь засыпая…

– Да… Клавдя… Дуняша опять что-нибудь перепутает… Хозяйки нам цветов дадут… Дедушка будет царем, а бабушка – царицей…

Сладкий сон прекращает грезы. Впереди встает желанная действительность – радостная и светлая. Все это наполняло счастьем детские годы.

III. Первый день Светлого Христова Воскресения


В детстве первый день Пасхи мы всегда, как я уже сказала, проводили у бабушки с дедушкой.

Теперь, уже много-много лет спустя, этот день мне всегда представляется особенным. Мне кажется, что он всегда бывал ясным, светлым, радостным. На лазурном небе ярко сияло солнце; особенно весело и призывно чирикали птицы в вышине; беспрерывно благостно гудели колокола церквей. Улицы казались чище. Народу на улицах шло и ехало великое множество. Все были такие нарядные, веселые… То и дело открывали друг другу искренние объятия и говорили радостно: «Христос воскресе!» – «Воистину воскресе!»

Было ли так всегда, не знаю; может быть, я многое запамятовала.

Путешествие в первый день Пасхи к бабушке и дедушке бывало для нас, детей, ежегодным большим событием, целым паломничеством. Ведь мы жили из года в год так тихо, уединенно в своем скромном гнездышке, точно огражденные от всего мира огромной стеной. И потому каждое новое, самое маленькое событие в нашей жизни надолго выбивало нас из однообразной колеи и оставляло неизгладимый след, о котором бывало много разговоров и воспоминаний.

За несколько дней до нашего похода, еще на Страстной неделе, шли приготовления. Мама старательно дошивала нам новые платья и передники. Нянечка что-то все укладывала в свой огромный ковровый красный «ридикюль» [8] , как она его называла. Улучив свободную от дела минутку, она нас наставляла. Мы ведь оставались у бабушки без нее гостить на дня три-четыре.

– Во всем слушайтесь, мои птички, бабушку, теток… Будьте вежливыми и скромными. Лидинька, милушка, не возись с собаками и кошками. Не то исцарапают тебя… Пожалуй, и новое платье изорвешь… А главное, с тетей Сашей не спорьте… Помните, что она постарше вас…

– Тетя Саша сердитая, – замечает сестра.

– Ничуть не сердитая… Если и скажет какое слово с горячности… Часто и сама бывает, голубушка, не рада… Да уж слова не вернешь… – говорит няня.

– Как же, нянечка, ты сама часто говоришь, что тетя Саша «характерная»… И она всегда сердится, – напоминаю я своей старушке.

– Ну да, «характерная»… Я и не отпираюсь, что говорила… Значит, у нее характер такой… А вам, маленьким деточкам, нечего об этом вспоминать…

И няня опять нас долго наставляет.

– А ты, Беляночка, мое золотце, не связывайся с Дуняшкой [9] , не слушай ее россказней.

– Нянечка, она такая смешная! Всегда все перепутает… Бабушке и дедушке говорит «ты», а про себя «мы»… Как смешно она про свою деревню рассказывает и какие смешные слова говорит.

При одном воспоминании о Дуняше, молоденькой бабушкиной прислуге, мы с Лидой заливаемся веселым громким хохотом.

Но няня недовольна:

– Она – простая деревенская глупенькая девчонка… А вы – высокородные барышни… И нечего вам ее деревенские небылицы слушать.

Мы обещаем не связываться с Дуняшей и не слушать ее деревенских россказней. Но ведь так трудно выполнить это обещание. Забудешь – и чего-чего, бывало, не наслушаешься от наивной деревенской девчонки.

– Нянечка, а какие-то нынче дедушка яички накрасил? – вспоминаем мы.

– Ну уж, конечно, всего придумал наш забавник… Умный, знающий человек ваш дедушка… И голова на плечах крепкая, и руки золотые.

Нам казалось очень смешным, как говорила няня о дедушке, будто у него голова крепкая и руки из золота… Смотришь, бывало, на него и дивишься… Но он, действительно, был таким.

– А мальчишки дедушкины придут «Христос воскресе» петь?

– Конечно, придут. Мальчишки у него – первые гости. Без них никакой праздник не обойдется.

– Пожалуй, тетя Саша рассердится на мальчишек…

Воспоминания так и встают, так и рисуют знакомые милые картины, уютный домик бабушки и дедушки и все, что там приходилось переживать. Как-то там дедушкин Каштанка поживает? Чему он его еще выучил? Наловил ли дедушка новых птиц? Куда он пойдет на праздниках со своей «босоногой командой»? Какие стихи он переписал для мамы?

В жизни так много занятного, интересного, что, кажется, всего и не вспомнишь.

* * *

Как радостно просыпаться в первый день Светлого праздника!

– Няня! Нянечка! Одевай нас скорее, скорее! Ведь сегодня к бабушке и дедушке.

Мама и няня нас одевают и опять наставляют…

– Поздравьте всех… Скажите, что мы с папой гулять пошли и скоро придем, – говорит мама.

– Скорее бы, скорее, – твердим мы в радостном восторге.

Хотя с Петербургской стороны, где мы жили, до Васильевского Острова, где жили бабушка и дедушка, было совсем недалеко – не более двух верст [10] , – но для старушки и двух закутанных маленьких девочек пройти это расстояние казалось целым путешествием.

В то время по улицам Петербурга ходили огромные тряские общественные кареты, запряженные тройкою тощих лошадей; эти рыдваны [11] назывались «щапинскими каретами». Часть нашего пути мы всегда совершали в такой карете, так как нанять извозчика считалось в нашей семье недопустимой роскошью. И у нас, так же и бабушка с дедушкой, решительно все члены семьи или ходили пешком, или ездили в дешевых «щапинских каретах». Впрочем, это имело свои удобства и выгоды.

«Щапинские кареты» останавливались от нашей квартиры недалеко, шагах в 300, не более. Но папа сам шел проводить нас до «кареты». Он нес нянин красный «ридикюль» и заботливо усаживал нас в «карету». Он много раз наставлял няню, где надо слезать, осторожнее идти по улицам и вообще беречься. Он даже поручал нас вниманию кондукторов.

И мы, наконец, двигались в путь. Путешествие казалось нам необыкновенно длинным. Часть дороги мы ехали в «карете», но большую часть шли пешком.

Вот «щапинская карета» остановилась. Кондуктор помог нам вылезть. И мы двинулись тихонько дальше. Старушка няня еле-еле плетется и тащит свой «ридикюль».

– Дай, нянечка, я понесу. Ты устанешь…

– Ну куда тебе, Беляночка!.. Тяжело ведь.

– Мы вместе с Лидой.

– Нет, нет… Мне не тяжело… Теперь уж скоро.

Мы все-таки с обеих сторон помогаем няне нести ее «ридикюль» и думаем, что очень облегчаем ей ношу.

Настроение у нас самое радужное. Улица, люди, поцелуи на каждом шагу, пасхальный звон, – все-это так радовало, так веселило.

В то далекое время по улицам ходило очень много разносчиков [12] ; все они громко кричали. Кроме того, часто водили ученых медведей, которые показывали разные фокусы, ученых лошадок, собак. Или просто ходили клоуны, акробаты, петрушки, фокусники. Мы с няней непременно останавливались около каждого затейника, смотрели с восхищением и дома устраивали такие же представления.

* * *

Но вот мы почти и дошли до цели нашего путешествия. Мы заворачиваем в 15 линию Васильевского Острова. Вон – вдали виднеется и милый серый двухэтажный деревянный домик с зеленой крышей и зелеными ставнями. При виде его так трепетно и радостно забьется сердце. Там протекли счастливые дни нашего детства. Там научились мы хорошему. Жизнь в стенах этого домика представлялась нам раем.

С тех пор я люблю маленькие деревянные дома, окрашенные в серую краску, и непременно с зелеными крышами. Я всегда мечтала под старость иметь такой домик. «Сюда ко мне стали бы собираться мои внуки… Я бы стала им рассказывать сказки, учить уму-разуму», – мечтала я. Но это желание так и осталось мечтою.

Вот он, милый домик… Из-за забора виднеются березы и высокая жердь с клеткой для птиц. Это дедушкина затея. Он так любит птиц, ловит их в эту клетку. А зимою прикармливает везде, где только возможно.

– Ну так и есть! Окно уже у него выставлено. И около окна толпятся мальчишки, – говорит няня, прикрывая глаза рукою и всматриваясь вдаль.

– А дедушку ты видишь, нянечка?

– Конечно, он там же… Мыльные пузыри пускает… Мальчишки-то за ними гоняются… Ах, баловень большой, ах, хороводник! – ласково говорит няня.

– Он нас видит уже наверно.

– Видит, видит… Вон замахал рукой… Мальчишки засуетились, убежали.

– Вон тетя Манюша и тетя Саша бегут… А впереди Каштанка и Карошка! – радостно вскрикивает Лида.

Действительно, из калитки серого домика выбежали две девушки: одна очень маленькая, а другая высокая и тоненькая. Они стремительно направились в наши сторону. Это были наши тети. Тетя Манюша – та, что горбатенькая, очень маленького роста… Тетя Саша – высокая тоненькая блондинка.

Они бросаются к няне, христосуются, отнимают от няни «ридикюль». Каштанка и Каро вертятся около нас как сумасшедшие, прыгают и стараются лизнуть в лицо то меня, то Лиду.

– Оставь, Машенька, мой «ридикюль». Разве можешь ты его нести? – говорит няня.

– Я мала, да сильна, нянюшка, – отвечает тетя Манюша и громко смеется. Ее огромные черные глаза сверкают весело и живо, а смех звучит совсем как у нашей мамы.

Дедушка выглядывает из окна и тоже смеется. Мама и тетя Манюша очень на него похожи.

– Вот, моя старушка, и наши барышни жалуют… Здравствуйте, барышни… С великим Праздником!

Мы все христосуемся.

– Идите-ка ко мне, барышни, скорее пузыри мыльные пускать… С дымом, с мошками… – говорит дедушка.

– Ах, папенька, оставьте, пожалуйста, детей… Дайте им передохнуть с дороги… Ведь они еще и бабушку не видели! – недовольным тоном проговорила тетя Саша.

– Слушаюсь, слушаюсь, «принцесса на горошинке», я их не трогаю… Я пошутил.

Дедушка наш был оригинал, чудак, каких прежде было немало, а теперь совсем не бывает. Дедушка всегда нас называл «барышни» или «девицы». Этим он, конечно, хотел выразить, что нас особенно балуют, оберегают и нежат.

У калитки серого домика уже слышны радостные возгласы. Бабушка, тетя Надюша, Дуняша встречают нас на улице.

Все веселы, смеются, громко расспрашивают, целуют и ведут в комнаты. Громче всех раздается визгливый голос Дуняши. Она имела способность всегда хохотать и взвизгивать; за это ей очень часто попадало от тети Саши.

– Ахти-матушки! Да дитятки наши приехали! Да миленькие, да пригоженькие! – вопила Дуняша и громко смеялась…

– Авдотья, угомонись!.. – строго говорила тетя Саша.

– Да я на боярышень радуюсь… Я их раздену… Миленьких-то моих, пригоженьких моих…

– Иди, иди, Авдотья! Мы сами детей разденем…

Возгласы, радостные восклицания так и сыплются. Бабушка обо всем подробно расспрашивает няню: удались ли кулич и пасха? Здоровы ли родители? Что делали? Что шили? Когда придут дочь и зять? Почем все покупали?

Нянечка почтительно обо всем докладывает и называет бабушку «сударыней».

Бабушка наша сегодня просто красавица. В первый день Пасхи и во все торжественные дни церковных и семейных праздников мы много-много лет видели бабушку и дедушку в одних и тех же одеждах. На бабушке надето широкое пестрое шелковое платье, на плечах шаль, а на голове белый чепец с лиловыми лентами. Дедушка в праздники надевал вицмундир с массой каких-то медалей и орденов; при этом высокий воротничок с углами так странно подпирал ему голову. И казалось, что голову он держит особенно гордо, откинувши назад.

Дедушка был горбатый, невысокого роста; но он был здоровый, сильный, веселый и бодрый человек. И горб его нисколько не портил.

— Сегодня бабушка — царица, а дедушка — царь, — шепчет мне Лида. На нашем условном детском языке это означает, что наши старички красивы, нарядны, торжественны.

— А мальчики дедушкины придут петь «Христос воскресе»? — спрашиваю я бабушку.

— Приходили уже, но Сашенька их не пустила. Придут позднее для вас…

Не успели мы еще раздеться, как дедушка уже громко объявляет из своего кабинета:

— Моя босоногая команда идет… Мальчики идут петь… Пустите моих мальчиков…

— Не важные гости! И подождут… Дети еще и раздеться не успели… Покоя от этих мальчишек нет, — сердито говорит тетя Саша.

— Пусти их, Сашенька… Они пропоют и уйдут… И отец успокоится, — заискивающе обращается бабушка к дочери.

Раздается тихий звонок. Дуняша с визгливым возгласом: «Ахти-тошеньки!» бежит открывать калитку. По деревянным мосткам дворика слышен топот детских ног.

Человек 12–15 мальчиков, самых бедных жителей пятнадцатой линии Васильевского Острова, вошли в залу. Эти бледные, худые, бедно одетые ребята — все друзья, закадычные приятели дедушки. Это его «босоногая команда», его «мальчишки» — как говорили тети. В первый день Пасхи они всегда являлись петь «Христос воскресе», а в первый день Рождества — со звездою славить Христа.

Сколько возился с ними дедушка и как их любил, я расскажу после. Но тети, особенно тетя Саша, не жаловали «этих мальчишек».

— Ноги вытирайте хорошенько! Опять на полах наследите! За вами вечно приходится грязь убирать! — слышится грозный оклик тети Саши.

— Успокойся, Сашенька, они вытрут, вытрут! Я посмотрю за ними, — кротко говорит бабушка.

— Эх, принцесса, за моими ребятами грязь убрать — одна минута… И следа не останется. Главное — не было бы на душе черноты, — слышен голос дедушки из кабинета.

— Ах, папенька, оставьте вашу философию! От этих мальчишек ни в будни, ни в праздники покоя нет… Только вчера полы вымыли… — волнуется тетя Саша.

Толпа ребят, робко ступая, стесняясь, проходит в залу. И чистые детские голоса стройно поют «Христос воскресе», «Святися, святися, новый Иерусалиме».

Дедушка доволен. Он улыбается и сам подпевает своим мальчишкам. Затем он отводит бабушку в темную прихожую и что-то ей шепчет, указывая на ребят. Бабушка качает головой, не соглашается и указывает на тетю Сашу. Видимо, просьбы дедушки отклонены.

Он зазывает ребят в свой кабинет и оделяет их там яйцами и деньгами.

* * *

Мы так рады, что наконец-то в гостях у бабушки и дедушки. Восторга невозможно описать: мы не знаем, куда броситься, на что смотреть, о чем расспрашивать.

Лида обнимает и ласкает своих любимцев — двух огромных толстых котов и собак Каштанку и Каро. Я бегаю из залы в кухню, особенно крепко целую тетю Манюшу и бабушку. Вопросы так и сыплются:

— Как живут, не беспокоят ли квартиранты наверху? Что натворила нового Дуняша? Какие цветы посадил дедушка на своем дворике? Сколько он наловил птиц?

Ответы очень интересные.

— Дуняша недавно чуть не вымыла фортепиано мыльной мочалкой. Тетя Маня едва его спасла от ее усердия… Дедушка поймал трех новых птичек… А у канарейки в садке скоро будут птенчики.

Из кабинета дедушки ушли уже мальчики, и он зовет нас.

— Барышни, идите ко мне! Я тут кое-что для вас приготовил.

— Подождите, папенька… Ведь мы еще детей не одарили… — говорит тетя Саша.

И все дарят нам яички.

Тети свои покрасили цветными лоскутками. Дуняша и та где-то раздобыла крашеные. А бабушка таинственно говорит:

— Смотрите, какие яички я приготовила моим внучаткам.

— Ах, какие чудесные, невиданные яички! Где вы достали их, бабушка? И кто их сделал?

Яички были, действительно, удивительные: белые, сахарные, точно хрустальные. Внутри была панорама. И там виднелась картина — Воскресение Христово.

В то время, да еще в нашей бедной обстановке, такой подарок был большая редкость. Мы не могли налюбоваться затейливыми яичками.

Оказывается, среди дедушкиных мальчишек появились два брата — ученики кондитера. Они-то и принесли бабушке в подарок невиданные яички. После много лет эти мальчики дарили нам к Рождеству сахарных куколок, а к Пасхе — красивые сахарные яички. Теперь они уже старики и служат в лучших кондитерских Петербурга… И, наверно, вспоминают того, кто скрашивал их невеселое детство — доброго друга, «советника», как они называли нашего дедушку.

Мы переполнены радостью и счастьем. Тетки нас ласкают, развлекают.

А бабушка с нянечкой сели в уголку и беседуют. Вся их жизнь, все интересы, радости, горести неразрывно слились вместе.

Невозможно себе представить старушек милее, добрее, чем бабушка и няня. Вот они склонились друг к другу и что-то говорят так живо, взволнованно, то улыбаются ласково, то их лица принимают грустное, тревожное выражение… Эти две головы пожилых женщин — само совершенство. Одна — барская в нарядной наколке с лентами; другая — преданной слуги — в беленьком скромном чепце. Благодаря им старость мне всегда представлялась ласковой, нежной, полной снисхождения и мудрости. У нас в доме, чтобы ни случилось, мама первым долгом говорила: «Надо пойти у маменьки спросить… Вот что маменька скажет… Как маменька посоветует». И во всех житейских недоразумениях она приносила домой бабушкины советы, умудренные знанием и опытом.

Много интересного рассказывала нам няня о жизни бабушки и дедушки. И мы целыми вечерами наслаждались этими рассказами. Но об этом еще речь впереди.

Дедушка горячо любил бабушку. Он называл ее то «седая красавица», то «Темирочка», иногда «Ташенька». Ее звали Татьяна Степановна.

* * *

В торжественные праздничные дни в маленькой квартирке бабушки и дедушки всегда собирались родственники.

— А тетенька Александрина с дядей Лиодором придут? — спрашиваем мы.

— Конечно, придут к обеду.

Тетенька Александрина — родная сестра дедушки. Дядя Лиодор — ее сын — студент. Собственно говоря, она приходилась нам бабушкой. Но она не любила и не позволяла себя так называть. Это была высокая красивая старушка с седыми локонами у висков. Нам она казалась очень строгой и важной: всегда всем делала замечания, говорила много о приличиях.

Однако я отвлеклась от своих воспоминаний… Ведь когда проживешь долгую жизнь, так много картин и людей проходит перед глазами, как в панораме…

Дедушка настойчиво кричит из своего кабинета:

— Что же, девицы придут ко мне или нет? Отпустите вы их или нет?

— Идите, идите скорее к дедушке, — говорит бабушка и сама ведет нас к двери кабинета.

— Он вам подарит по яичку… Сам ведь все придумывал, возился и красил.

Наконец мы попадаем в таинственный дедушкин кабинет!.. Но о нем будет речь впереди. Теперь нас только занимает корзинка с яйцами. Яички просто загляденье! Красные, желтые, зеленые, пестрые — без рисунков и с рисунками. Вот с сердцем и пламенем, с якорем, с голубками, с цветами и с затейливыми рисунками. Они всегда лежат в круглой корзиночке на сене. Все дедушка красил сам. И сам их дарит. Я выбираю с крестным ходом. По яичку видно, будто идет масса людей, несут крест, образа и даже хоругви. Так же, как я видела в церкви в свою первую заутреню. И мне ужасно нравится это яичко. Я собираюсь беречь его долго-долго. Лида выбирает с двумя голубками, которые целуются…

— Может быть, барышни хотят покатать яйца? — спрашивает дедушка. Он совсем не умел обращаться с нами и всегда говорил особенным тоном, нежным и ласковым, и гладил по головам так деликатно, точно фарфоровых куколок.

Но нам страшно катать яйца с дедушкой. Между тем, с дедушкой играть очень весело и хочется испытать счастья.

— Только я это, с крестным ходом, и сахарное не стану катать, — предупреждаю я.

Дедушка смеется.

— Я тоже сахарное не стану катать. И еще тетино, — как эхо, повторяет Лида.

Разве возможно было не покатать яиц в первый день Пасхи? Из года в год это было наше традиционное удовольствие. Мы всегда у дедушки с бабушкой катали яйца.

На полу в зале расстилалась большая старая ковровая шаль бабушки, посредине ставилась горка. Дедушка сам ее делал. Бабушка, няня, тети давали нам яички куриные и деревянные. И начиналась игра сначала с тетями. С ними играть было так весело… Если мы даже проигрывали, то они нам всегда возвращали выбитые яички.

Но вдруг отворялась дверь из кабинета, и появлялся дедушка. Он нес корзину с яичками. Они так заманчиво пестрели в сене.

— А ну-ка, девицы, примите и меня в игру для праздника…

И все с прежним азартом продолжали игру.

Громкий, дребезжащий звонок на дворе прекращал всякие игры.

— Владимир Васильевич с Клавденькой! — радостно восклицала бабушка.

— Папенька и маменька! — вскрикивали мы.

Опять радостная встреча, возгласы, крики, поцелуи, расспросы и разговоры без конца…

А мы с Лидой уже вьемся около бабушки и ласково спрашиваем:

— Бабушка, мы в кухне сегодня будем обедать?

— Что вы, деточки?! Разве можно… Сегодня праздник.

— В кухне лучше, чем в зале…

— Нельзя, нельзя… Что подумает ваш папа. Нехорошо в кухне…

— Папа, наверно, будет рад…

Милее, уютнее бабушкиной кухни мы ничего не могли себе представить… К нашему огорчению, накрывался большой стол в зале.

А дедушка уже зазвал к себе в кабинет папу и маму.

— Идите скорее ко мне. Я вам новые стихи Пушкина прочту. Списал у одного чиновника.

В кабинете слышится сначала монотонное чтение, а после звонкие взрывы смеха мамы. Как она смеется! Так весело, звонко, заразительно закатывается и ахает, и восторгается. И всем нам становится смешно, — не зная, в чем дело, мы смеемся, слыша хохот мамы. Только одна тетя Саша недовольна:

— И чего так хохочет Клавденька… Наверно, папенька свои истории рассказывает…

А веселый звонкий смех мамы раздается все громче и громче. Она выбегает из кабинета взволнованная и раскрасневшаяся.

— Перепишу стишок из папенькиной тетради. Ах, какой прекрасный стишок! Папенька не может дать эту тетрадь домой.

Мама садится в уголок и списывает стихи.

Между тем, в зале уже накрыт стол. Зала эта особенная. На окнах масса цветов, кругом окон зеленые плющи. На потолке более десятка клеток с птицами. У стены маленькое светло-желтое фортепиано, похожее на старинные клавикорды.

Все три тети суетятся вокруг стола. Они накрывают стол. Тетя Саша и тетя Надюша всегда подают кушанья, угощают.

Но вот на дворе снова раздается дребезжащий звонок, снова быстрые шаги по мосткам, радостные возгласы, крики, поцелуи…

Пришла тетенька Александрина с дядей Лиодором.

Мы считали тетеньку Александрину очень важной, побаивались ее и между собою с Лидой говорили, что она — «царица». Дедушка же гордился своей сестрой и не раз говаривал:

— Сестра Александрина — дама высшего круга. У нее знакомства — не нашим чета… Она с важными лицами знакома…

* * *

Больше всех мы любили тетю Манюшу.

В обществе сложилось мнение, что все горбатые — несправедливые, озлобленные люди. Не такова была наша тетя. Она, как и дедушка, была всегда весела, жизнерадостна и полна снисхождения и любви к людям.

— Я хочу быть любимой всеми… Я хочу приносить всюду с собою радость, — говорила не раз наша маленькая тетя, и ее чудные черные глаза сверкали, как звезды.

И ее, действительно, все любили.

После праздничного обеда бабушки мы чаще всего оставались под присмотром тети Манюши. Мы шли на двор. Что это был за дворик! Наверно, ни у кого никогда не было такого. Он всецело принадлежал к квартире дедушки.

Это было пространство в пять сажен в квадрате.

Справа деревянный навес. Под навесом лежали дрова и стоял большой сундук. Это была кладовая бабушки. Там хранилась провизия. И под навесом же были сделаны дедушкой для нас качели. Как весело и приятно было на них покачиваться. Это удовольствие мы получали только у дедушки.

Посредине двора красовалась большая клумба. И каких только цветов ни сажал дедушка… Летом эта клумба представляла из себя огромный душистый букет. Около забора, который выходил на улицу, росли две кудрявые березки. С другой стороны, около хозяйского сада, росла рябина и стояла высокая жердь. На верху этой жерди висела клетка для ловли птиц. Клетку эту можно было поднимать и опускать при помощи особенного блока и веревки. Как радовались мы, когда, бывало, дедушка на наших глазах вынимал из этой клетки новую птичку. Мы тогда не понимали, что «воля птице дороже золоченой клетки».

Однако я отвлеклась и забыла о дворике… По краям, у самого забора, тянулась гряда. Она засевалась укропом, салатом и редиской. А между ними росли мак и подсолнечники. Когда они цвели, это было красиво и так оживляло всю грядку. Головки мака и созревшие подсолнечники поступали в полное наше распоряжение.

К дому со двора вело крыльцо из пяти ступенек. Над крыльцом, на колоннах, был большой балкон. Он принадлежал хозяевам.

Бывало, тетя Манюша сидит на крыльце, а мы тут же прыгаем по ступенькам или играем в мяч… Иногда сражаемся с ней в нашу любимую игру «ручные хлопушки», которую мы сами придумали.

И вдруг сверху, с балкона, на веревке спускается небольшая корзиночка…

Поднимешь голову… И видишь приветливые лица трех старушек и старичка генерала. Старушки в локонах, как и тетенька Александрина. Это хозяин и его три сестры, старые девы. Они все улыбаются.

— Милым деточкам за благонравие и послушание ангел с неба принес награду, — слышится ласковый голос.

Тетя Манюша выведет нас на средину двора и заставляет благодарить хозяев:

— Делайте книксен [13] . Присядьте пониже… Наклоните головки, — учит она нас.

— Прекрасные, благовоспитанные деточки… И так всегда кротко, деликатно играют, — одобряют наше поведение хозяйки.

А нас больше всего интересует таинственная закрытая корзиночка. Такие корзиночки спускались сверху почти всегда, когда мы бывали у бабушки. Кроме того, весной хозяйки оделяли своих нижних жильцов букетами чудной сирени, летом — всевозможными цветами, а осенью — фруктами, ягодами и зеленью из своего огорода.

Нам с Лидой не терпится. Хочется скорее, скорее рассмотреть корзинку, что в ней заключено… На дворе при хозяйках смотреть, конечно, неловко. И мы, не помня себя от радости, бежим к бабушке и няне. Они в кухне моют и убирают посуду.

— Бабусенька! Нянечка! Опять нам хозяйки корзиночку спустили. Они сказали, что это «ангел с неба принес».

— Смотрите, смотрите, какая красота! Сколько всего…

И чего-чего не положено в эту корзиночку руками любящих детей женщин: непременно два крашеных яичка, два апельсина, леденцы, две фарфоровых фигурки (барашек и девочка), коробочки (от лекарств), наполненные бусами, цветные ленты и лоскутки, сеточки на головы и даже куски какого-то вкусного кекса.

Мы, конечно, в неописанном восторге: разбираем, делим, всех угощаем… И надолго, надолго хватит нам радости забавляться этой корзиночкой.

* * *

Так просто, скромно и незатейливо проводили мы праздники в нашей родной семье.

Когда я их теперь вспоминаю, пожалуй, они мне кажутся очень патриархальными и бедными. Тогда, в детстве, мы ничего не знали и не желали лучшего. Нас охраняли близкие от житейской нужды, горя, забот. Мы не знали роскоши ни в чем и не желали ее. Среди нашей бедности было много духовных интересов, было много такого, что будило воображение, заставляло интересоваться всем окружающим, любить все кругом; была поэзия и красота.

Потом мы узнали, что если даже придет богатство и все материальные блага, но не будет в жизни живого духа, интереса мысли, поэзии, ничто уже не создаст радости и счастья.

Счастлив тот, кто может довольствоваться очень малым!

IV. Серенький домик с зелеными ставнями и его обитатели


В Петербурге, на Васильевском Острове, за Малым проспектом до сих пор еще сохранился в целости дедушкин серенький дом с зелеными ставнями. Домик этот деревянный, двухэтажный, вокруг него расстилался большой сад. Как дорог и памятен мне этот домик!

Когда я прохожу мимо него, то мною овладевает такое волнение, такой душевный трепет, что я непременно должна остановиться… Я останавливаюсь в немом молчании, как перед дорогим памятником. Сколько отрадных воспоминаний из далекого прошлого пронесется перед взором, как в панораме. Сколько незабвенных картин переменится в одно мгновение… Сколько милых, любимых лиц мелькнет перед глазами. Вот они все, точно живые, смотрят из окон этого родного домика. Их уже нет давно, но в моей памяти они будут жить вечно.

Я не хочу знать, кто живет теперь в сером домике. Там теперь, наверно, все иначе, и жизнь течет другая. Пусть будут эти жильцы счастливы… Но к ним мне было бы тяжело заглянуть. Наверно, там уже не так уютно и чисто, как было у бабушки.

Милые, незабвенные комнатки, как вы мне милы и дороги! Как святы мне воспоминания о тихой жизни в этих уютных комнатах! Это колыбель моего счастливого детства, моей первой чистой любви ко всему живому и прекрасному.

В сером домике, в двух небольших комнатах и кухне, слишком тридцать лет прожили дедушка и бабушка.

И я не могу себе представить жизнь моих старичков иначе, как в этих комнатах и в необыкновенной, единственной в своем роде — кухне. Дедушка, бабушка, тетушки и квартира их — сливаются для меня в одно неразрывное целое.

Бывало, мы ночуем с сестрой у бабушки. Нас обыкновенно укладывали в кухне на огромную деревянную кровать. Кровать эта стояла в левом углу за ширмой. На большой зеленой ширме были вышиты тетушками цветы. И мы с сестрой Лидой любили смотреть на них. Нам казалось, что это — прекрасный цветущий сад.

Бабушка и тетеньки уложат нас заботливо. С одного края ляжет бабушка, с другого — тетя Манюша, а мы — в середине. Как тепло, хорошо и мягко утонуть в большой пуховой перине. И как отрадно засыпать под ласковый шепот. Что может быть для ребенка дороже родной ласки? К ней, как к солнышку, рвется детская душа.

Бабушка начнет приготовляться к ночному покою. А мы выглядываем потихоньку из-за ширмы. Вот она распустила свои седые косы и расчесывает их. Они упали почти до пола и теперь еще так густы и длинны. Эти косы были когда-то темно-русые, шелковистые и прекрасные. Няня наша много рассказывала про них.

Бабушка наша такая чистенькая, спокойная, кроткая. Она встала в углу перед образами и начала молиться.

В кухне полумрак. Только в правом углу у божниц горят лампады; да не одна, а целых три. Они спускаются на блестящих цепочках с потолка. Весь угол занят образами, точно в часовне. Посредине — угольник, а на угольнике большой образ святителя Николая чудотворца. Этот образ писал сам дедушка. Он был у нас художник. Образ почитался в нашей семье как чудотворный и спас нас от многих бед и несчастий. Благодаря ему не сгорел во время сильного пожара серый дом, молитвы перед ним спасли дедушку от смерти… Он послал счастье нашим тетушкам. Так говорили и так верили в нашей семье.

Я так любила смотреть на благодатный лик Святителя. И куда бы я ни отошла — мне казалось, он поворачивает добрые глаза в ту же сторону и благословляет меня.

Бабушка молилась долго и усердно. Она шептала молитвы, клала частые земные поклоны и, припадая к полу головой, плакала. Совсем как моя нянечка.

«О чем вздыхает и плачет бабушка? — думала я. — Все у нее так хорошо. И кухня такая чудесная… И бабушка такая счастливая». Спросить ее мы не решались. Но, может быть, эти слезы были слезами благодарности, радости и умиления.

Утомленная дневной суетой, наша старушка скоро засыпала. Но тетя Манюша, обнявши нас обеих, долго шепотом рассказывала свои думы, мечты и желания. Она была точно наша старшая сестра. И мы ее понимали.

Жизнь в сером домике начиналась очень рано. Пожалуй, часов в 5–6 утра. Бабушка вставала первая. Она всегда говорила маме:

— Жена и хозяйка должна вставать раньше всех… Тогда и порядок будет в доме и муж жену ценить станет… Свой хозяйский глаз — что алмаз [14] .

Как подумаешь теперь, что это было за хозяйство в сером доме… Маленькое-маленькое… А сколько было с ним хлопот, забот, возни, дум… Сколько души, любви вкладывалось в эту крошечную семейную обстановку! Наверное, оттого она была для всех так привлекательна и жизнь прямо-таки на гроши казалась красивой, интересной и даже как будто в полном достатке. Много надо было уменья, трудов, изворотливости, чтобы жить с семьей на крошечные средства, чтобы все были сыты, довольны, веселы и не замечали бедности. Старики наши обладали таким волшебным даром.

Иногда в детстве я спала чутко и тревожно и просыпалась вместе с бабушкой. Интересно было из-за ширмы посмотреть, что она станет делать утром. Притаишься, лежишь и высматриваешь.

Бабушка умывалась в углу. Умывальник был глиняный, вроде чайника без ручки. Он висел на веревке. И, чтобы лилась вода, надо было наклонять этот чайник за носик.

Затем старушка опять долго-долго молилась, как и вечером.

После этого бабушка варила на тагане [15] кофе и саламату [16] . Саламата предназначалась для нас и для дедушки. В то время тоже заботились о здоровье. По утрам нас всегда кормили какой-то саламатой с патокой [17] . Мы ее терпеть не могли, но нас заставляли ее есть. Бабушка и няня говорили: «Покушаете саламаты — будете полненькие, здоровенькие. И щечки будут розовые».

Иногда я даже плакала, но все-таки покорно глотала завтрак.

От кофе по всему дому шел приятный душистый аромат.

Между тем дедушка тоже давно поднялся. Он чистил клетки своих птиц и заходил в кухню в халате и ночном колпаке. Бабушка будила дочерей и Дуняшу.

Все поднимались рано. Бабушка требовала, чтобы тетеньки и Дуняша с утра были чисто одеты и гладко причесаны. Только нас жалели и давали понежиться. Но вскоре бабушка наклоняется и начинает гладить нас по спине и приговаривать:

— Вставайте, внучатки… Вставайте, мои потягунюшки… Уже кофе готов. И масляные булочки дожидаются… Скоро дедушка в кухню придет.

Так хорошо потягиваться и нежиться под этот ласковый говор. И притворяться, что еще спишь… И улыбаешься и вспоминаешь масляные булочки.

Бабушка всегда пекла особенные, блестящие маленькие булочки. Мы их называли масляными за их блестящую поверхность и очень любили.

Вот уже все готово. Вся семья в сборе. Ждут дедушку. Дуняша тоже стоит у плиты. Кофе пили в кухне.

Появление дедушки бывало всегда торжественно.

Впереди шла тетя Манюша и несла в одной руке подушку, а в другой бутылку с водой (её дедушка называл «старушкой»). За ней шествовал дедушка в халате, но уже без ночного колпака. В руках он держал газету «Сын Отечества».

Тетя Манюша клала подушку на дедушкино кресло.

Прежде чем сесть в кресло, дедушка спрашивал:

— А где же мои друзья? Ему отвечали:

— Гуляют во дворе с ночи…

— Зовите их на крыльцо! Друзья желают подачек… Просят свою долю, — говорил дедушка.

Между тем в окно кухни из хозяйского сада пытался впрыгнуть огромный серый кот. Он стоял во весь рост и мяукал. Сестра Лида давно ему улыбалась и манила рукой. Дедушка сам открывал форточку. Кот впрыгивал на свое насиженное место: на спинку кресла дедушки. А на дворе неистово лаяли собаки.

Дедушка плотнее запахивал халат и выходил на крыльцо. Все ждали у окна представления. А тем временем на крыльцо с лаем, вприпрыжку врывались два веселых шумных пса: Каштанка и Каро. Они бросались к дедушке, прыгали, виляли хвостами и всячески выражали свою радость. Мы, стоя на стульях у окон, тоже радовались, особенно Лида. Она так любила собак и кошек.

— Лидинька, садись и ешь саламату, — говорила строго тетя Саша.

Но легко ли унять волнение, когда знаешь, что сейчас начнется интересное представление.

— Каштанка, друг мой, пора начинать обучение… Покажи, насколько ты прошел науку… Не осрамись, — серьезно говорил дедушка.

Умная собака садилась на задние лапы и умиленно посматривала на хозяина. Дедушка клал Каштанке на нос сухарь. Пес сидел, не шелохнувшись. Дедушка поднимал кверху указательный палец и говорил медленно и раздельно:

— Теперь, Каштанка, ты должен во всеуслышание прочитать всероссийскую азбуку.

Собака так смотрела на хозяина понятливыми черными глазами, что всегда казалось, вот-вот она заговорит.

— Начинай: аз, буки, веди, глаголь, добро, есть!.. — При слове «есть» Каштанка подбрасывал сухарь, ловко ловил его в рот и съедал. Дедушка за удачный экзамен дает Каштану кусочек булочки.

Мы приходим в неописуемый восторг. Сестра Лида прыгает, смеется и всплескивает руками.

— Каштаночка, милый, умный, душка!! Дедушка, пусть он еще прочитает всероссийскую азбуку, — стучит по стеклу сестренка.

Мы радовались до тех пор, пока тетя Саша не прикрикнет на нас:

— Дети, садитесь и ешьте вашу саламату…

Бабушка укоризненно обращалась к дедушке:

— Костенька, не корми ты собак булочками. Ведь самому мало… Таких животных не накормишь… Им овсянку сварят.

Представление продолжалось. Каштанка снова «читал» всероссийскую азбуку. Каро «читать» азбуку не умел, но зато он умел ходить на задних лапах по крыльцу как бы приплясывая, и прыгал через дедушкины руки.

Дуняша, уйдя в уголок, около плиты, еле удерживалась от хохота.

— Ахти-тошеньки! Ахти, светы мои! — вскрикивала она.

Серый кот Мусташ поджидал дедушку на спинке кресла. Дедушка усаживался за стол обмакивал сухарь в кофе и будто нечаянно проносил его мимо мордочки кота. Тот всегда ловил его лапой… Если долго ему ничего не попадало в рот, он садился на плечо к дедушке и терся мордой об его голову и мурлыкал: точно укорял хозяина, что тот его дразнит, и всегда выпрашивал свою долю.

Вы, конечно, можете себе представить, как все это занимало и веселило нас — детей.

Дедушка очень любил животных… И кого-кого не перебывало в его крошечной квартирке! Он всегда много занимался ими и выучивал разным фокусам. Если все это описывать, то, пожалуй, выйдет целый большой том. У него бывали ученые мыши, морские свинки, птицы. Была раз черепаха, обезьяна и сурок. О собаках и кошках и говорить нечего.

Конечно, представления дедушка давал не каждый день, но чтобы потешить и повеселить нас.

После кофе он усаживался у окна в кресло и читал свою газету «Сын Отечества».

Бабушка начинала уборку и стряпню в кухне. Это был ее мир, ее царство… Ах, что эта была за кухня!.. Такую кухню можно иметь только там, где нет прислуги или где хозяйка не спускает внимательных глаз со своей помощницы и следит за каждым ее шагом. Так следила бабушка за своей Дуней.

— Бабусенька, мы в кухне будем обедать? — спрашивает Лида.

— Нет, в зале… — шутит бабушка.

— Пожалуйста, в кухне… Милая, дорогая.

— Мы так любим вашу кухоньку… Лучше ее нет на свете комнаты.

— Ну, конечно, в кухне… Сегодня ведь гостей не будет, — отзовется ласково бабушка.

Кажется, только одна тетя Саша не одобряла бабушкиной кухни. И то, я думаю, скорее из вечного протеста, присущего ее нраву…

— Успокойтесь, милые… Нам и негде обедать, кроме кухни… И так вся жизнь проходит в кухне, — язвительно замечала тетя Саша.

— Ах, Сашенька, пустое ты говоришь, обедаем же мы и в зале, — вступалась тетя Надюша.

— Кухня у нас, правда, очень славная, — замечала тетя Манюша.

— Ну, еще бы. Где еще найдется такая старинная рухлядь!

— Эх, матушка, — слышался голос дедушки. — Благодари Бога, что кухня-то есть. Да и стряпню в ней заводите каждый день… Слава Богу, сыты, обуты, одеты. У других и того нет…

— Папенька, оставьте этот тяжелый разговор… От этого унижения у меня душа вся изныла… Мы — дворяне из хорошего рода, а света, людей не видим, — сквозь слезы возражала тетя Саша.

— Ничего, матушка… Зато честно живем. В долги не лезем, никому не обязываемся.

— Зато у нас в доме порядочного человека не бывает… Кроме ваших грязных уличных мальчишек, никто и не заглядывает.

— Было бы на душе чисто… А за моими мальчишками грязь уберешь, и следа не останется. Жалею я их, люблю — и баста. Нечего и толковать…

Бабушка волновалась и успокаивала обоих. Она не хотела дать разгореться ссоре. То она кротко убеждала дочь:

— Сашенька… Оставь… Нехорошо… Неблагородно… Не спорь с папенькой…

То она подходила к дедушке и шепотом говорила:

— Костенька… Охота тебе с ней связываться… Оставь ты ее… Тоже жизнь ее невеселая…

— Эх и дочь же у тебя: занозистая. Скорее состарилась, чем ты.

Тетя Саша больше всего обижалась на эти слова и начинала горько плакать. Бабушка суетилась…

— Сашенька… Перестань… Нехорошо. И чего ты, право… Отец ведь спроста…

— Папенька знает, чем горче всего обидеть меня… Он и норовит сказать всегда такое… — сквозь рыдания едва выговаривает тетя Саша.

— Папенька — человек старинный. На отца обижаться нечего… Поди погуляй, милушка, день такой хороший.

Если бывали праздники, то жизнь в маленьком домике проходила по-праздничному. Тетеньки наряжались и шли гулять. Только тетя Манюша садилась играть на своих клавикордах.

В будни же жизнь бывала без просвета трудовой, полной забот и усердия… Казалось, им, всем этим людям, некогда передохнуть. Но никто их не торопил, никто не заставлял их так усердно и много работать. Они сами укоренили в себе эту привычку, определили себе этот долг.

Они научили тому же и нас. И теперь, на склоне лет, я с уверенностью могу сказать, что долг труда — это лучшее счастье и украшение жизни. Привычка трудиться дает забвение невзгод, душевный покой, радостное сознание, что с пользою живешь на свете. И только после труда особенно сладок и отраден отдых и радость жизни чувствуется в малейшем ее проявлении…

V. Бабушкина кухня


Разве можно было не любить бабушкину кухню? Скажите, пожалуйста, встречали ли вы где-нибудь еще подобную кухню?

Это была большая светлая комната, в два окна. Самая большая комната в квартире. Окна выходили в хозяйский сад. Зимою из окон виднелись деревья, опушенные белым снегом. От них казалось в кухне ярко и бело. Оба окна были обвиты сверху донизу плющом, а на подоконниках стояли отростки разных растений, которые выращивал дедушка.

Но раннею весною бывала особенно привлекательна наша любимая кухня. Выставлялись зимние рамы, открывались окна. И тогда казалось, что на окнах поставлены огромные букеты лиловой сирени. Сирень тянулась даже в комнату и немного заслоняла свет. Но зато какой аромат врывался вместе с ней! И чудесные цветы радовали взор. В сиреневых кустах чирикали мелкие пташки…

Но я хочу описать кухню… Правый угол был весь заставлен и завешан образами. И перед ними всегда теплились лампады. Далее стоял большой старинный шкаф с платьями. Еще далее — полки с посудой, а под ними — узкий длинный стол. Полки эти были особенные — во всю стену. На них стояла, и лежала, и висела вся посуда бабушки. Доски полок были безукоризненной чистоты; все украшены фестонами, вышивками и картинками. Это была работа тетенек. Кастрюли, чашки, лотки стояли друг около друга. Ложки, поварешки, ножи и другие кухонные орудия висели на крючках.

Все вещи были старые-престарые. Они достались нашим старикам еще от прабабушки. Новую посуду покупать было не на что.

Я помню маленький пузатый самовар. Дедушка сам приделал к нему кран из ручки от зонтика, а на крышке его вместо ручек красовались две большие зеленые пуговицы от старой бабушкиной кофты. Мне с сестрой так нравилось, когда на кухонном столе появлялся этот друг-самовар и пел свою тихую песню [18] .

У большого фарфорового с позолотой чайника был сделан носок из олова. Многие тарелки были склеены и стянуты скрепками. У корзинки, которую носил в зубах Каштанка, была сделана железная ручка, обтянутая кожей. Мешок для провизии дедушка сплел из веревок… Он был мастер на все руки. Вероятно, и тети научились у него разным ремеслам. Ему ничего не стоило отремонтировать какую угодно вещь в квартире. Он сам чинил часы, фортепиано, обивал мебель, оклеивал комнаты обоями, столярничал, паял, золотил. За многие годы, конечно, все износилось, все пришло в ветхость. И каждая вещь в этом мирном приюте могла бы рассказать длинную историю своей жизни. Она поведала бы нам, как служила верой и правдой своим хозяевам и много видела от них любви и забот… Как ее берегли, ухаживали за ней и как старательно чистили…

Ах, эти милые старые вещи… Как я их ценю и как люблю! Если бы они все заговорили и передали свои воспоминания, мы бы заслушались их рассказами. Ведь это целая жизненная история… Впрочем, когда теперь я на них смотрю, они так много говорят мне, но я одна их понимаю…

Я вспоминаю бабушкину кухню… В левом углу стоял большой комод [19] красного дерева с бронзовыми украшениями. Он был всегда покрыт вязаной салфеткой; на комоде — маленькое зеркало и разные безделушки тетушек, и каждая имела в комоде по собственному ящику.

На комоде стояли цветные фарфоровые чашки, статуэтки, коробочки, ящики, шкатулочки. В то время эти мелочи привлекали и забавляли молодых девушек. Теперь, конечно, жизнь сложнее, и требования ума и сердца далеко ушли вперед. Многих молодых девушек совсем не интересуют фарфоровые пастушки. Но в то время эти украшения были неотъемлемыми принадлежностями девичьей юности. Безделушки эти обыкновенно дарили тетям или «верхние» хозяйки или тетушка Александрина.

В правом углу, за ширмой, стояла огромная деревянная кровать с пуховой периной и грудой подушек. Покрывало на кровати было связано тетушками, как и все наволочки, накидки — все их домашнего рукоделия.

Все было красиво, но, главное, безукоризненно чисто.

Между окнами стоял большой кухонный белый стол. На нем пили кофе, обедали и стряпали. Каждый день Дуняша его мыла и скребла со всех сторон. Несколько табуреток, раскрашенных дедушкой, старенькое кресло, — вот и все скромное убранство кухни.

Плита была маленькая, чистенькая, на ножках. Над ней висел большой черный колпак — вытяжка. Плита стояла недалеко от входной двери. А между плитой и стеной за дверьми был укромный уголок; там стоял сундук Дуняши. На нем она всегда сидела, обедала, пила кофе; там же, в этом уголке, любили шептаться тетушки о своих секретах.

Я забыла еще сказать, что в кухне у бабушки не водилось никаких насекомых. Если же иногда они и появлялись, то все женское население серого домика так на них ополчалось, начиналась такая уборка, чистка, борьба, тетушки применяли в этой борьбе такие беспощадные приемы, что никакие насекомые не выдерживали грозного нападения и исчезали надолго и бесследно.

Впрочем, такая чистка квартиры происходила в сером домике каждую субботу, не говоря уже о больших годовых праздниках… Все мылось, чистилось, все выносилось на двор и вытряхивалось…

Если кто-нибудь из знакомых случайно попадал в эту суету, то непременно спрашивал:

— Уж не переезжаете ли вы?

По праздникам и в будни бабушка, Дуняша и тетя Надюша всегда занимались хозяйством. Тетя Саша по праздникам любила наряжаться: несколько раз переодевалась, примеряла свои скромные наряды и вертелась перед зеркалом комода. Тетя Манюша садилась в зале за фортепиано и часами играла и играла. В будни ей не позволяли много играть: она должна была работать.

Зала в сером домике тоже была особенная. Окна были обвиты, как и в кухне, плющом, и на окнах стояло множество цветов. Над окнами висели клетки с птицами. Клетки висели даже на потолке и по одной из стен… Их было не менее 12–15.

Дедушка ухаживал за птицами и разговаривал с ними, как с людьми. У него даже была особая клетка, в которой выводились птенчики.

В зале стояли два дивана, обитых цветным ситцем. У окон красовался длинный черный стол. В праздники на этом столе обедали, а после обеда крышку поднимали и на внутренней стороне устраивали игру «бикс». Хорошо я не помню, в чем она заключалась. Помню, что поднималась покатая доска, на ней были лунки и ворота с колокольчиками и отделения с цифрами. Надо было специальной длинной палочкой — кием ударять в шар и попадать через ворота в лунки или в отделения с цифрами. В детстве я умела и любила играть в «бикс», но теперь забыла.

Все стены залы были увешаны картинами. Дедушка их сам писал, сам делал незатейливые рамы из дерева, из бумаги, даже из еловых шишек.

* * *

Самой любимой комнатой была для нас, конечно, кухня, но самой интересной, заманчивой и таинственной — дедушкин кабинет. Он нам казался собранием редких сокровищ. Мы думали, что там — неиссякаемый источник чудес и богатств. Нам казалось, что там что-то особенное… Мы всегда рвались туда, мечтали все рассмотреть, узнать, особенно заглянуть в «таинственное бюро» [20] . Но тетеньки не любили нас туда пускать.

— Там у папеньки всякие глупости, — говорила тетя Надя.

— Да и мальчишки вечно там торчат, — вторила тетя Саша.

Кабинет был небольшая узкая комната; единственное его окно выходило на улицу. Зимнюю раму этого окна дедушка выставлял очень рано, еще до Пасхи. И если он сидел у окна, то перед ним непременно толпились мальчуганы — его «босоногая команда».

Перед окном стояло высокое кожаное кресло. Сбоку — мольберт [21] с начатой картиной. Письменный стол, кожаный диван, на котором спал дедушка, несколько кожаных стульев, высокая этажерка [22] и таинственное бюро с бронзовыми украшениями.

Это бюро занимало полкомнаты. Одна из крышек его откидывалась и получался письменный стол. А внутри было множество ящиков, отделений и полок. И чего-чего там только не было! Так же, как и на стенках кабинета. Все стены его увешаны были картинами, старинным оружием и всякими другими мелочами.

В бюро же у дедушки были разные книги, краски, рисунки, инструменты, были старинные монеты. Была спрятана и родословная, которую он с гордостью показывал нам.

Вынимая большой лист пожелтевшего пергамента [23] , дедушка указывал на рисунок:

— Вот это наш род Горбуновых… Он очень древний дворянский и в шестой книге записан. Это родословное дерево.

Мы с удивлением смотрели на это родословное дерево «со множеством яблоков», как мы говорили тогда, и, конечно, не понимали его значения.

Кроме того, в кабинете стоял столярный станок и масса интересных начатых работ. То дедушка делал для своей босоногой команды волшебный фонарь, то клеил огромный воздушный змей, иногда делал кукольный театр, то что-нибудь чинил: разбирал старые часы или ружье, делал даже табуреты, стулья, шил сам сапоги.

В праздники дедушка всегда встречал день мольбертом. Утром, пока еще было светло, он неизменно писал картины. Дедушка был любитель-художник и поклонник красоты.

Почти до обеда, до часу дня дедушка обыкновенно рисовал в кабинете, тетя Манюша играла на фортепиано… Тетя Саша одевалась, прихорашивалась в зале. Она делала прически, примеряла разные ленточки… Вдруг в кабинете за тонкой стеной слышался шорох, затем грохот и сдержанный взрыв смеха…

— Это ужас! — вскрикивает тетя Саша. — Наверно, папенька опять мальчишек через окно перетаскивает…

В кабинете все затихало и некоторое время длилось молчание. Затем опять слышался взрыв приглушаемого смеха.

Тетя Саша начинала сердиться.

— В собственной квартире покоя нет… Вечно шум, гам, визг, смех…

— Ты бы пошла пройтись, — слышался голос дедушки.

Бабушка выходила из кухни и вступалась:

— Сашенька, оставь отца… Ведь сегодня праздник… Ему одна радость — забавляться с его ребятами.

Действительно, дедушка перетаскивал к себе своих уличных гостей через окно. Иногда они задевали за что-нибудь и производили грохот. Иногда дедушка сам смешил их рассказами… И в кабинете слышались веселые взрывы детского смеха. Как нам хотелось туда!.. Но тетеньки не пускали. «Барышням неприлично заниматься с уличными мальчишками», — говорили они.

Когда же тетушки по праздникам уходили гулять, бабушка нарезала полную тарелку мяса, ветчины или колбасы, накладывала груду хлеба, иногда и булок и, точно стесняясь чего-то, робко входила в кабинет дедушки.

— Вот, Костенька, угости своих ребят…

— Спасибо, тетенька… Спасибо! — пробегал шепот между детьми. Они радовались и жадно смотрели на угощенье. Все это были полуголодные, бедно одетые, босоногие обитатели подвалов и чердаков.

Дедушка, взволнованный, выходил за бабушкой в темненькую прихожую и здесь крепко обнимал и целовал ее.

— Ах ты, моя верная подруга!

Больше нельзя было порадовать дедушку, как сделать что-нибудь для его мальчишек, побаловать их, приласкать, накормить…

— Они ведь несчастные… Ни света, ни радости, ни ласки не видят… Всегда голодные… Люблю я таких ребят… — говаривал дедушка.

А бабушка — его верная подруга — это знала хорошо. Когда тетеньки уходили гулять, особенно — исчезала из дома тетя Саша, она всегда входила в кабинет дедушки и непременно несла туда тарелку с едой или с незатейливыми сладостями для «босоногой команды».

Старушка входила на кухню умиленная, особенно после ласки дедушки. Мы видели слезы на ее глазах. Обращая взор то к кабинету, то к нам, она говорила:

— Голубчик мой!.. Сам-то чист душою, как дитя… Уж если сделать что для его мальчишек — больше радуется, чем для себя…

— Бабушка, откуда же у дедушки столько мальчиков?

— Это все беднота василеостровская… Знают, что он их любит, жалеет, прикармливает, учит… Вот и рвутся к нему…

— Чему же он их учит?

— Всему хорошему… И заступается за них… Да вот подрастете, сами поймете своего дедушку.

И мы, действительно, позже поняли его, и оправдали эту его слабость, которую так осуждала тетя Саша, — слабость чистой, глубокой души ко благу другого.

Хорошо, кому это дано Богом… Для того и жизнь полна и интересна. Для этого не надо, оказывается, иметь ни много свободного времени, ни богатства, ни уменья. Надо только иметь живую, отзывчивую душу…

* * *

Мои воспоминания о сером домике были бы не полны, если бы я не упомянула еще об одном обитателе — о Дуняше.

В то время это была молодая деревенская девушка, друг и участница проказ нашей мамы и ее любимица… Они вечно о чем-то шептались. Дуня готова была в огонь и в воду пойти за свою любимую «боярышню»… Она всегда говорила: «боярышня», «боярин», «боярыня». Вскоре Дуня перешла на житье к нам и прожила в нашей семье более 50 лет.

Дуня поступила к бабушке прямо из деревни, лет 15–16. Это была черноглазая веселая хохотушка, очень наивная и глуповатая. Ее грубый голос, неожиданные взрывы хохота раздавались весь день. При этом она пересыпала свой смех своеобразными возгласами:

— Ахти-тошеньки! Мати, светы мой! Ай да уморушка! Угомону нетути!

Тетю Сашу она постоянно выводила из себя. Действительно, она до глубокой старости сохранила этот раскатистый, грубый, неожиданный смех, похожий на возгласы: «Ги-ги-ги! Го-го-го!».

Дуняша была усердная, сильная, выносливая работница. С улыбкой, охотно, беспрекословно она делала все, что ей приказывали. Могла работать, не покладая рук, целые дни. За это, вероятно, и дорожила ею бабушка.

Но ее наивность доходила часто до смешного… Долго она путала, перевирала, смешила всех и особенно нас. Пошлют ее за мясом. Она влетит в часовой магазин, расхохочется, оглянется удивленно, увидит, что кругом часы, и все-таки крикнет:

— Давайте скорее мяса на котлеты…

Ну, конечно, все приказчики над ней смеются.

Пришла она раз в зеленную и, предварительно расхохотавшись, сказала:

— Посылайте скорее к нам Сергея и Петрушку!

Вышло недоразумение. Оказывается, ее послали купить сельдерей и петрушку.

Или, чуть не усмотришь за ней, она что-нибудь напортит, натворит беду от усердия.

— На месте маменьки я бы эту деревенскую дуру и часа не стала держать, — постоянно говорила тетя Саша.

Но в нашей старинной, патриархальной семье как-то развилось особое чувство привычки и привязанности. Все привязывались к квартире, к мебели и ко всем неодушевленным вещам… А уж к людям — нечего и говорить. Торговцы разные: татарин с халатами, мороженщик, селедочница, грибник и другие ходили к нам десятки лет… Мы знали их детей, внуков, обстановку жизни, интересовались их судьбою и делились, чем могли. Прислуга жила у нас почти всегда до смерти и становилась членом семьи.

VI. Наш добрый гений


Утренний рассвет зимнего дня уже пробился через синеватые шторы нашей детской.

Как хорошо просыпаться рано утром, — когда каждый день приносит какую-нибудь радость. Но еще отрадннее, не открывая заспанных глаз, знать наверное, что тебя сторожит чья-то неусыпная любовь, чувствовать, почти осязать чье-то дорогое, заботливое присутствие.

— Няня… Нянечка… Ты здесь? Ответ всегда один и тот же:

— Здесь, мое золотце!

Опять закрываешь глаза… Хочется, чтобы она заговорила, начала будить… Хочется услышать звуки ее тихого ласкового голоса… Еще потягиваешься, еще нежишься, хотя не видишь, но чувствуешь, что над тобой склоняется голова дорогой старушки в белом чепчике. Нянечка улыбается… Просыпаешься с ее приветом и засыпаешь с ее благословением. И так всегда, всегда…

Няня нагнулась, смотрит на меня с нежностью, гладит по голове, по спине и ласково приговаривает:

— Вставай, моя Беляночка, мое сокровище. Уже светло… Вставай. Саламата готова… Вон и Лидинька, моя птичка, потягивается. Вставайте, детушки… Долго спать вредно.

— Няня, можно сегодня не есть саламату? — сонным голосом спрашивает сестра и приподымается на своей кровати.

— Нельзя, милушка. Саламата сладкая, вкусная.

— Я не люблю саламату… Она такая тягучая, противная.

— От саламаты вырастите здоровые, румяные, красивые…

— Лучше дай каши… — позевывая, говорит Лида.

— Всего дам… Только вставайте скорехонько да умывайтесь белехонько.

Няня поднимает штору. Яркий свет врывается в нашу детскую, комната у нас маленькая, узкая. Мебели мало, много образов. И перед ними всегда теплится лампада. Тут же стоит наш старый любимый кожаный диван. На нем спит няня, на нем мы играем… Но больше всего любим сидеть по вечерам с няней, иногда с тетей Манюшей и слушать их рассказы…

Няня нас торопит: у нее так много дела.

— Скорее, скорее, мои ласточки! Мне недосуг… Сами знаете, сколько дела… Дело ждать не станет.

Действительно, вся жизнь старушки — это безустанный труд, заботы и хлопоты о нас, о нашей семье… Она работала с утра до ночи: убирала комнаты, стряпала, шила и не гнушалась никакой работой: стирала белье и даже мыла полы.

— Нянечка, а гулять мы пойдем?

— Пойдете с маменькой за провизией… Погодка ясная, хорошая…

— А куклу шить будешь?

— Буду, буду… Коли время урву… Сошью… Вот кончу уборку…

— Ты мне обещала, няня, сшить с длинными волосами и с черными глазами, — говорит Лида.

— Сошью тебе такую красавицу, точно в сказке…

— Нянечка, а вечером расскажешь сказку?

— Расскажу… Уберусь на кухне — и расскажу…

Утром стараешься как можно больше взять с няни обещаний… И только после этого начинаешь одеваться и умываться…

Няня стоит тут же. Умывание не особенно приятно. Няня такая требовательная и все наставляет: «Ушки мой хорошенько. Дайкось шею я сама потру… Головку надо гладенько частым гребешком причесать».

Няня целый день нас учит уму-разуму, наставляет… Никогда она не крикнет, не забранит… Только «поворчит» немного, как говорит мама.

Утром мы помогали старушке убирать нашу маленькую квартиру, мыли с ней посуду или ухаживали за цветами. У нас, как и у дедушки, на каждом окне стояли отросточки. Папа и няня очень любили цветы и умели хорошо их выращивать.

— Если цветики держать, за ними и смотреть надо, как за малыми детьми… Они ведь все понимают, — не раз говорила няня. — Забудешь о них, — и захиреют… Начни к ним каждый день подходить, да поглядывать, да их охорашивать — живо поправятся… Точно детки.

Бывало, мы уже наедимся саламаты и уберем все и нагуляемся на дворе… А мама наша все еще спит.

Няня волнуется все утро и ворчит. Открыв дверь в мамину комнату, она будит маму:

— Вставай, полунощница… Небось, до утра читала свои книжонки… Вставай. Нехорошо спать до одиннадцати. Ты ведь мать семейства, должна детям пример показывать…

Наша нянечка все еще маму наставляла, остерегала…

— Хозяйка, иди-ка за провизией… Прогуляйся с детками, мне одной не управиться, — просит няня.

— Няня, мне некогда… Сходи сама. Я должна засветло картину для папеньки кончить, еще надо уроки приготовить, которые Володя задал… И еще кое-что переписать.

— Все это пустяки!

— Для тебя пустяки, а для меня самое важное.

Няня начинает не в шутку сердиться.

— Как самое важное?! Да что это ты сказала-то, милушка?! Ведь ты хозяйка, мать… Для тебя самое важное — твой дом, дети, муж… А не пустые книги да разные портреты…

— Хорошо, хорошо… В этом ты ровно ничего не понимаешь. Не ворчи, пожалуйста. Пойду… Куплю… Что станем стряпать?

Мы очень любили ходить с мамой за провизией. Лавочники нас всегда угощали, где леденцом, где пряником, иногда репой или морковкой.

Няня всегда умела направить маму на дело, на хозяйство и, так сказать, пристыдить.

Споры о жизни, о долге, об обязанностях хозяйки происходили у мамы с няней ежедневно. Споры эти бывали добродушные, кончались всегда поцелуями. Няня говорила: «Отлыниваешь ты, матушка, от своих обязанностей… Все из-за своих книжонок». Мама обыкновенно уступала, казалась пристыженной и начинала ее обнимать и виниться.

* * *

Какое счастье, что судьба послала охранять наше детство няню! Наша старушка была из тех людей, которые светят, как яркие путеводные звезды на темном жизненном небосклоне, как верные вехи, указывают путь правды и добра. Вся жизнь няни была подвиг долга, труда, самозабвения. Она дожила до 84 лет, и других интересов, кроме нашей семьи, у нее не было. Ну как же могла не уступать ей мама, не умолкать перед нею?

Утешением няни была глубокая вера в Бога, радостью жизни — ходить в церковь. Эту искреннюю веру она вселила и в меня… И эту веру не могли после поколебать ни искушение, ни соблазны, ни испытания…

Няня Пелагея была маленького роста, вся в морщинках; свежее, даже румяное лицо, ясные голубые глаза и доброе выражение делали ее необыкновенно привлекательной. С первого взгляда она всех располагала к себе, и ее все любили. Няня была крепостною [24] родителей дедушки. Она так их любила, что не захотела расстаться и получив волю. Когда наша прабабушка овдовела, она оказалась без всяких средств. Продав крошечное имение в Тверской губернии, она перекочевала в Петербург с четырьмя детьми. Здесь она получила место начальницы какого-то приюта. Няня Пелагея была всем в доме: помощницей в делах приюта, воспитательницей прабабушкиных детей, прислугой и другом.

Из детей она особенно любила и жалела дедушку — единственного сына нашей прабабушки, да и притом еще горбатого. Дочери: тетенька Александрина и Мария скоро вышли замуж, а третья умерла.

Когда дедушка женился, няня перешла к нему и вырастила всех его дочерей. Когда мама вышла замуж, то упросила дедушку уступить ей няню.

Нянюшка, живя в приюте и помогая барыне-начальнице, усвоила много хороших знаний, привычек и приобрела житейский такт. Она была для нас настоящей опытной воспитательницей, желая привить нам хорошие привычки, любовь к труду, сделать нас здоровыми и отзывчивыми.

И ей, только ей одной, обязаны мы жизненной энергией, которую она вдохнула в нас, которой и у нее, 80-летней старушки, был непочатый край. Энергия эта, трудоспособность и любовь к жизни не угасли в ней до конца.

Наша тихая, скромная жизнь была очень однообразна… Кругом была бедность, скудность во всем… Няня все умела скрасить своею любовью, рассчитать каждую копейку, выгадать подешевле. Стол, одежда, обстановка у нас были более чем скромные, даже бедные… Теперь я все понимаю, все сознаю. Но тогда мы ничего не замечали… Нам с Лидой казалось, что мы богачи, «цари», как любили мы шептать друг другу. Только одна наша мама, казалось, желала чего-то лучшего, мечтала об иной жизни и как будто тяготилась бедностью…

— Няня у нас скопидомка, — говорила часто мама. — Ты просто жадная, как и наша маменька… Обе скопидомки.

— Ничего, милушка… Скопидомки-то вас, транжирок, остерегают… И дом без долгов держится, да и все сыты, обуты, одеты, — возражала няня словами дедушки.

Действительно, наши старушки считали, рассчитывали каждую копейку. Я помню и бабушку и няню, как они выложат на ладонь деньги, считают их, смотрят на них и долго что-то соображают, взвешивают, выгадывают. Денег у них было мало, а семьи были большие… Много надо было уменья и изобретательности — все держать в порядке.

Няня дрожала над каждым куском, все экономила и постоянно удерживала маму от лишних трат. А мама как-то не умела беречь денег, и если они ей попадали в руки, не могла удержаться, чтобы не купить что-нибудь лишнее или ненужное.

У меня в памяти встает несколько таких сцен. Однажды мы ходили с мамой за провизией… И мама купила где-то по случаю дешевенькую голубую вазочку, не помню, для чего… И стоила она несколько гривен. Счастливая, но все же немножко смущенная, мама показала свою покупку няне. И сама радовалась, как ребенок.

— Смотри, какая изящная… Я давно такую мечтала иметь… И как дешево… По случаю… Мне именно такую и хотелось…

Но няня пришла в ужас от непродуманной траты: «Для чего такие пустяки… На эти денежки были бы целый день сыты. Муженек твой здоровье убивает, добывая деньги… А жена трудовые деньги на пустяки тратит…»

Долго так говорила няня. В конце концов, мама была не рада своей вазочке и даже поплакала.

На крошечное жалованье отца мы могли жить очень-очень скромно и то только благодаря нянечке. Никогда никаких закусок, дорогих сладостей, ни зелени зимой мы не знали. Апельсин у нас считался редким лакомством и то если, бывало, его кто-нибудь принесет, его разрежут на кусочки… Мы хотели бы и корку съесть, но няня ее прятала для приготовления варенья.

Няня готова была исходить полгорода, лишь бы купить что-нибудь подешевле. Наверно можно сказать, что няня никогда не съела никакого сладенького кусочка; давали ли ей карамель, или пряник, или даже кусок булки — все это пряталось в сундук, а потом отдавалось нам…

Мне памятна ее коробочка… Это была круглая жестяная коробка из-под леденцов… Там лежало несколько кусочков сахару, корочка лимона или апельсина… Няня и сахара старалась из экономии употреблять как можно меньше.

— Няня, дай твоего сахару… — просили мы.

Старушка возьмет маленький кусочек из своей коробки и потрет об корку лимона или апельсина для запаха. И это было единственное ее лакомство. С таким сахаром она любила выпить черного кофе или чаю.

Бабушка, дедушка и няня очень строго соблюдали не только все посты, но всегда ели постное по средам и пятницам.

Мы, дети, очень любили нянины постные кушанья и всегда выпрашивали горохового киселя, редьки с квасом, толокна [25] с постным маслом, печеной брюквы [26] . А больше всего нам нравились разные похлебки, особенно картофельная с рыбой.

Наши родители жили своей особой жизнью… Мама все к чему-то рвалась: училась у отца разным наукам, читала, рисовала… Днем она часто убегала к бабушке или к подругам. По вечерам они с папой много занимались или уходили гулять. С нами мама иногда шалила, возилась, пела песни… Но мы как-то стеснялись своих родителей.

Зато как хорошо бывало нам с няней… И как любили мы наши тихие вечера в детской на кожаном диване!

Много-много таких милых, отрадных вечеров вспоминается мне из далекого прошлого.

Няня убирает кухню, моет посуду, а мы ее перетираем холщовым полотенцем.

— Скоро ли ты кончишь, нянечка, уборку? — нетерпеливо спрашиваю я.

— Подожди, милушка… Скоро, да не споро…

— Ты сегодня нарочно так долго, — недовольным тоном говорит Лида.

Няня тоже как будто обижается.

— Нарочно… Нарочно… Ишь, что сказала, голубушка… Поработай-ка так, как старуха-нянька день-деньской… И ноги, и руки, и спину всю разломит…

Мне до боли сердечной, до слез жаль мою няню. Я обхватываю ее крепко и замираю:

— Нянечка! Не работай так много…

— А как же не работать-то, — ворчит няня. Она складывает еще какие-то лотки на полку, вешает на веревку полотенце и подметает кухню.

— Кончила! Кончила! Пойдем! — радостно кричим мы и прыгаем от восторга.

Мы хватаем няню за руки и ведем в нашу детскую, усаживаем на диван.

— Расскажи сказку…

— Какую? Смешную, жалостливую или страшную?

— Жалостливую, — прошу я.

— Нет, страшную-страшную, — перебивает Лида.

— Ну, хорошо, вчера рассказывала для тебя, Беляночка, а сегодня для Лидиньки.

— Нянечка, только не очень страшную… А не то я боюсь…

Няня начинала тихим однотонным голосом, говорила долго и таинственно. Чаще всего это была сказка про Бабу Ягу — Костяную ногу, железный нос или про Кощея Бессмертного.

Ах, как я любила эти сказки… И жутко бывало… Вся дрожишь и спрашиваешь: «Нянечка, скоро страшное место?! Я боюсь»… Заткнешь уши, а сама все подслушиваешь.

После сказок няня начинала петь песни про Лазаря и про каких-то калик перехожих… В моих ушах и до сих пор звучат нянины старинные песни, напеваемые тихим, однозвучным голосом, совсем простые и трогательные.

Устанет няня рассказывать сказки и петь песни, откинется на спинку дивана и задремлет. Мы снимаем с нее чепец, распускаем длинные седые тонкие косы, и я начинаю дележ с сестрой.

— Одна коса — моя; другая — твоя. Одна рука — моя; другая — твоя… Одно ухо — мое; другое — твое… Один глаз — мой; другой — твой… Нос мой, рот мой… И ты не смей дотрагиваться, Лида…

Но сестра очень довольна доставшейся ей половиной. Она заплетает и расплетает «свою» косу и что-то напевает про себя. Вдруг мне становится завидно…

— Уходи, уходи, Лида… Няня вся моя. Вся — как есть… Ничего тебе не дам!

— Нет, и моя няня! — кричит Лида и начинает плакать.

Я обхватываю няню, тяну к себе и закрываю руками и платьем. Няня встает растрепанная, ищет свой чепец и укоряет меня.

— И не стыдно тебе, Беляночка, маленькую сестру дразнить… Уйду на кухню… и не стану с вами больше играться.

— Прости, нянечка… Прости, любимуш-ка. Я больше не буду… Лида, бери себе половину няни.

— Вот так-то, детушки… Живите дружно… Вас только две и есть… И маменька с папенькой, и дедушка с бабушкой на ваше согласие порадуются… То и клад, коли в семье лад…

Иногда няня, еще не окончив уборки кухни, говорила:

— Сегодня станем куклу шить.

Радости нашей нет границ. Няня была великая мастерица в этой работе. Сшить куклу не очень-то просто. Надо разыскать белых тряпок для туловища, розовый шелк для лица, веревок для волос, разных лоскутиков, ленточек, бус и т. п. Все эти обрезки дарили нам тетеньки или «верхние хозяйки». А нянюшка до поры до времени берегла их в своем сундуке.

Няня лезет в свой сундук… Он старый-престарый, тесаный, окованный жестью. Как весело смотреть, когда няня открывает сундук… Нам всегда казалось, что он полон каких-то сказочных богатств… Крышка внутри оклеена обоями… И вся украшена картинками божественного содержания и портретами императора Александра II и царской семьи. Эти все картинки дарил няне дедушка. Мы знаем содержание каждой картинки. Няня про все нам рассказывала. Императора Александра II она обожала. Часто рассказывала нам про тяжелое житье крепостных и про волю, которую дал «Царь-батюшка».

Но вот целый ворох тряпок уже в детской. Няня надела круглые в медной оправе очки и вооружилась иглой. Сестра Лида и я, не спуская восторженных глаз, жадно следим за тем, как созидается кукла… Во мне пробуждалось при этом особенно нежное чувство ожидания чего-то милого. В умелых руках няни сначала появлялось туловище, с руками и даже пальцами, с ногами… Голова делалась последней и мало-помалу оживала… Мы с Лидой раскручивали веревку, няня ее расчесывала… И на голове «вырастали» длинные чудные волосы… Но милее всего было, когда на меня взглядывали веселые черные глазки из бусинок и улыбался красный рот из шерсти.

Мне казалось, что на свет Божий появился человек. Я обнимала новую куклу и начинала ее любить, как живое существо.

— Моя милая, — говорила я, обнимая и целуя свою новую дочку. — Я назову тебя Машенькой.

Но няня возражала:

— Что это у тебя все Машеньки да Машеньки…

— Ну так Клавденькой…

Всех своих кукол я называла или Клавдей, или Машей. А у сестры были Лиды да Маши. Но она кукол не особенно любила. Она любила гораздо больше собак и кошек.

Няня постоянно шила нам всевозможных кукол, маленьких, больших, барынь, кухарок, и делала им комнаты, постели, и нас учила их обшивать, обвязывать, нянчиться с ними. И у меня, и у сестры в нашей детской были свои уголки с куклами, и там своя, особенная жизнь… Все, что мы видели, слышали, все это «переживалось» и у наших кукол…

— Нянечка, когда я вырасту большая, у меня будет много-много «заправдашных» детей, — мечтала я… Это было мое заветное желание.

— Это хорошо иметь много детей, — соглашалась няня.

— Я не дам Лиде нянчить моих детей… Сама буду с ними нянчиться. Пусть Лида своих заведет и нянчит.

— Ах, милушка, с детьми-то нянчиться нелегко. И слава Богу, если Лидинька тебе поможет, — серьезно возражала няня.

— Нет! Нет… Своих нянчить я, кроме тебя, ни за что никому не позволю.

Мне казалось верхом блаженства и счастья нянчить детей: кормить их, пеленать, баюкать. Все это я добросовестно, с серьезным сознанием какого-то долга, проделывала со своими куклами…

Бабушка, тетки, даже мама зачастую обшивали наших куколок, особенно тетя Манюша.

* * *

Среди скромных удовольствий нашей жизни для нас, детей, было большою радостью в субботу утром с мамой и няней ходить в баню. Мы с Лидой очень волновались и суетились: собирали разные кружечки, чашечки, ведерки и кукольное белье для стирки.

Мама и няня собирались основательно: они несли с собою большие узлы. Няня в бане нас всегда парила на «полке» веником для здоровья. Возвращались мы красные, разгоряченные и приносили с собой несколько веников. Няня подметала ими полы. А мама всегда покупала нам около бани грошовые пряники в виде золоченых барынь или коромысла [27] с ведрами. Как мы бывали довольны! Теперь таких уже не делают и около бань не продают.

Дома, после бани, няня давала нам горячего сбитня [28] . Кажется, это был просто кипяток с патокой. И, кроме того, по ломтю черного хлеба, намазанного тягучей черной патокой. Мы считали это большим лакомством. Но мама все это не любила и укоряла няню: «Ты вечно кормишь детей какой-то бурдой».

— Дети у нас здоровенькие. Простые кушанья очень пользительны… Да не с чего нам всяких разносолов заводить, — возражала няня.

Перед всеми праздниками мы ходили ко всенощной [29] , а по воскресным и праздничным дням — к обедне [30] . Няня не пропускала ни одной службы и часто отправлялась к ранней обедне.

Накануне двунадесятых праздников няня никогда не шила кукол и не рассказывала нам сказок. Она неизменно рассказывала что-нибудь божественное.

В семье бабушки и дедушки и у нас свято чтились все праздники и разные памятные дни. Также и исполнялись разные обряды. Эти простые трогательные обряды имели для детской души особенную радость: с ними жизнь казалась интереснее и привлекательнее; они наполняли детство поэзией и духовной красотой.

В рождественский сочельник [31] мы не ели до звезды, а затем ужинали за столом, устланном соломой (в память рождения Христа в яслях). В этот день у нас бывала кутья, мед и пшеница.

В крещенский сочельник мы строго постились, тоже ели кутью. Весь день все напоминали, чтобы не забыть принести из церкви святой воды, и мы все выпивали по глоточку и воду хранили целый год. Вечером, после всенощной, нянечка на всех дверях и окнах ставила мелом кресты и шептала при этом молитву.

— Чтобы Господь осенил крестным знамением наше житье… Чтобы в доме нашем был мир и тишина и все были бы здоровы, — говорила старушка.

Мы ходили за няней по пятам и проникались важностью ее дела.

— Нянечка, поставь еще крест на этом окне, ты пропустила, — говорю я.

— Как можно пропустить. Благословясь дойдем и до этого окошка.

— А на двери ты поставила крест очень маленький. И не видно его, — замечает Лида.

Няня рисует крест побольше.

8 сером домике с зелеными ставнями дедушка сам ставил кресты.

На Радоницу [32] и в другие памятные дни мы «поминали родных» и ходили даже на могилы на Смоленское кладбище и в Пасху носили туда красные яички, чтобы похристосоваться. В то время на Смоленском у нас близких еще никто не был похоронен. Но няня ходила на могилки к другим родственникам, которых мы и не знали, и уверяла, что в эти дни надо «поминать родителей».

9 марта в день памяти Сорока мучеников, в Севастийском озере умученных, по обычаю, у нас пекли булочки в виде жаворонков и запекали в один из них копейку. Кому доставался этот жаворонок — того ожидала радость. Кроме того, дедушка выпускал в этот день птиц на волю.

На Крестопоклонной неделе пекли из теста кресты и тоже запекали в один из крестов копейку.

Вся Страстная неделя была полна для нас религиозных воспоминаний и обрядов. Нянечка знала все это очень твердо и неукоснительно исполняла… Например, убрать вербочками иконы, принести из церкви от 12 Евангелий святой огонь и зажечь в доме все лампады, сделать какую-то «четверговую соль»…

Так текла наша жизнь в маленькой квартирке со старушкой няней. Няня оберегала нас, учила, наставляла, а главное — любила до самозабвения.

Только в старину бывали такие нянюшки, теперь их уже нигде не встретишь.

VII. «Расскажи, что вправду было»


В квартире нашей тихо. Всюду полумрак. Только в детской горит на столе сальная свеча да у образов, как всегда, теплится лампада.

Родителей наших нет дома. Как мы любим такие вечера! Значит, нянечка всецело наша. Она прибрала свою кухню, и мы все уселись на любимый кожаный диван.

Начало всегда одно и то же. Няня спрашивает:

— Ну, мои птички, какую же вам сказку сказывать: смешную, жалостливую или страшную?

— Нет… нет… Сегодня не надо сказки. Расскажи, что вправду было.

— Что же вам рассказать-то?

— Расскажи, как дедушка женился на бабушке, расскажи про папу и маму, какая мама была «вольница», расскажи про царя, как он волю дал…

— Я уже это вам много раз рассказывала.

— Ничего, расскажи еще… Это так интересно… Наша прабабушка была строгая?

— Да, очень была строгая ваша прабабушка. Надежда Ивановна, Царство ей Небесное… Но доброе у нее было сердце, отходчивое, справедливое… Как есть начальница. Ваш дедушка ее побаивался. И по-старинному во всем слушался.

— А приют ваш был большой, хороший?

— Приют наш был не только что хороший, а лучше и быть нельзя. Комнаты большие, светлые, везде чистота. Девицы все благонравные…

— Ну, расскажи, нянечка, какая была наша бабушка? Так интересно…

И я с сестрой Лидой приготовляемся чуть не в сотый раз слушать хорошо знакомый рассказ… Мы боимся пропустить малейшую подробность. Да и нянечка с любовью повторяет эту старую историю… Она усаживается поглубже на диван, мы прижимаемся к ней…

— Какая была бабушка?..

— Бабушка ваша была такая милушка: румяная, беленькая, ну вот как картинка, как куколка сахарная… Скромная, такая-то степенная, старательная. Всех девиц в приюте лучше… Бывало, не слышно ее, идет и глаз не поднимет от совестливости… А глазки у нее, как бусинки голубые, роток крошечный, нос пряменький, а косы чуть ли ни до полу… Ну, уж скажу я вам по совести: в жизни своей я таких кос не видывала.

— Как у нашей мамы или у тети Надюши? — спрашиваем мы.

— Нет, уж где ихним косам до бабушкиных… У нее они были как завитые и такие длинные, даже головку оттягивали… В то время девушки этих затей на голове, как ваши тетушки, не делали, а волосы заплетали в две косы… Так и наши воспитанницы носили… Чистенько, скромненько — любо глядеть…

— Ну а дедушка какой был?

— Дедушка ваш из роду хорошего, дворянского, древнего… Они в шестой книге дворянства записаны…

Мы уже это отлично знали… Не раз слышали от дедушки.

— Расскажи, няня, какой он тогда был?

— Он был тогда гимназист; такой бедовый, что поди… Вы не смотрите, что он горбатый… Бывало, идет из гимназии быстро, важно… Головку задерет, в мундире… Глазки у него были черные, быстрые… Разговор такой приятный, умный… Сам веселый: все шутит да чудит… Все девицы на него заглядывались.

— И бабушка заглядывалась?

— Нет… Она была очень скромная: всегда ходила глазки вниз опустивши. Разве полагается скромной барышне на молодого человека смотреть?

— А как же ты говоришь, что все девицы на дедушку заглядывались? — ловим мы нянюшку на слове.

— Так то другие… Да и так, к слову сказать… Что вы пристали… У нас Костенька был не ветрогон какой… Не то что нынешние молодые люди. У нас, у его матери Надежды Ивановны, дети строго были ведены… Костенька маменьку ослушаться не смел… Дома, бывало, только картинки рисует или стишки пишет. Ни куренья, ни других глупостей у нас не дозволялось… А то сядет на клавикордах играть, шутит, смеется… как и теперь… И всем с ним весело.

— Как же он бабушку высмотрел?

— А так высмотрел: ходил из гимназии по двору да через решетку все заглядывал, как девицы в саду гуляют… А она там, бывало, среди них, милушка, точно уточка плавает… Только раз вечером, уже я спать собиралась, Костенька пришел ко мне и показывает картинку… Он всегда, бывало, разные шутки на всех рисовал: то сестриц с пяльцами в огромных кринолинах, а то даже и меня с ухватом или кочергой… А тут он спрашивает: «Няня, кто это?» Смотрю, — красавица… Ну, я сейчас косы узнала… Говорю: «Никак это ты, Костенька, нашу Танечку, срисовал?» А он как запрыгает, как бросился меня обнимать да целовать и все говорит: «Я так и знал! Это Татьяна… Татьяна… Пушкина…»

А я спрашиваю: «Какая такая Татьяна Пушкина… Иванова ее фамилия». А он смеется. Конечно, молод был и глуп. Молодость для всех одинакова… Только уж после я узнала, что он это все из книжки вычитал.

Кончил он гимназию, поступил в школу учиться рисовать… Очень он был к этому склонен… Поучился, кажется, года два и пристал к маменьке: «Хочу жениться».

Она спрашивает: «На ком?»… Говорит: «На Танечке Ивановой».

Господи, что тут было сначала… И плакала Надежда Ивановна и бранила-то его, ни за что не хотела женить: во-первых, что рано ему, а во-вторых, что невеста была из простых… Наш-то был дворянского рода, а она сиротка-мещаночка… Константин Никифорович так-то затосковал, так запечалился, что не пил, не ел… Я сама извелась, глядя на него…

Стала говорить с Надеждой Ивановной, что, мол, женить его… Не помер бы с горя… А она уже и сама видит, что дело плохо: сердце матери жалостливо… Стала она будто по делу звать к себе на квартиру Танечку, то пошить, то узор нарисовать, то по хозяйству помочь. Познакомились они с Константином Никифоровичем, и наша скромница очень вашего дедушку полюбила, рада была, что ей такой жених достался. Вы не смотрите, что он горбатый… А за него каждая барышня из высокого рода замуж бы пошла.

— Нянечка, а какая у дедушки с бабушкой свадьба была?

— Свадьба была такая веселая… Просто пир горой. Не то что теперь. Два дня пировали. Прабабушка ваша уже все забыла и полюбила Танечку, как родную дочку… Все приданое ей в приюте сшили. Да и платье подвенечное… И такая-то она, голубочка, была, ну просто куколка сахарная… А уж косы-то, косы… Все дивовались и любовались. В то время и барышня наша заневестилась… Александра Никифоровна очень хорошую партию сделала. Муж ее был важный и богатый чиновник…

Вскоре Надежда Ивановна померла. Константин Никифорович из академии художественной должен был выйти да на службу поступить… Служба нелегкая… Семья большая, да, слава Богу, прожили ваши дедушка с бабушкой век душа в душу… Я сначала к нему переехала… Вместе с Татьяной Степановной детей растили… А после к Клавденьке… И вот вас, моих пташек, нянчаю… Так-то в старину бывало.

Кончит няня рассказ, бросишься к ней на шею и хочется слушать, слушать еще и еще.

— Ну, расскажи, как папа с мамой женились, — просим мы нашу старушку — это была ее излюбленная тема для рассказов. Она с удовольствием вспоминала, какое счастье послал Господь ее барышне.

— Владимир Васильевич был такой деликатный, такой скромный, обходительный, как красная девушка. Придет, бывало, постучит в калитку, мы по стуку догадывались, что он; спросишь: «Кто там?» А он там вежливо, тихо: «Это я, Мирец-Имшенецкий… Спросите, нянюшка, Татьяну Степановну, не помешаю ли я барышням». Бабушка ваша, конечно, была рада такому кавалеру для своих дочек… Милости просим… А он всем угождает: шелка подберет, шерсть размотает, с тетушками займется, маме вашей тетрадки перепишет и дедушке во всех мастерствах поможет… Видим мы, что тихий, непьющий и по домашности клад, к тому же образованный и дворянского рода… Стали мы с Татьяной Степановной Бога молить о счастье Клавденьки… Пора ей было замуж… И он вскоре посватался… С тех пор вот как голубки живут…

— Нянечка, папа маму очень любит… — говорим мы.

— Уж так-то любит… Больше и нельзя… Дай Бог им всю жизнь в таком согласии прожить. Клавденька-то наша горячая… А Владимир Васильевич все ей в глаза смотрит, балует… А жена должна мужу угождать и слушаться и семью беречь и наблюдать…

У нашей няни и у бабушки были очень определенные и строгие взгляды на обязанности жены и матери.

Как мы любили наши тихие вечера втроем с няней… Много поэзии было в ее сказках; многое из рассказов того, что «вправду было», запало в детские сердца и осветило жизнь тем примирительным светом, какой видели кроткие глаза нашей дорогой старушки…

И, сидя на кожаном диване, прижавшись к няне, мы не уставали повторять:

— Расскажи еще, что вправду было… Расскажи про царя… Как вам волю дали…

— Ну уж это в другой раз, — ответит няня.

И мы с нетерпением ждем не дождемся этого другого раза.

VIII. Сестры


Сестры совершенно не походили друг на друга. Наружность, характер, способности, стремления — все у них было своеобразное, оригинальное в каждой. Они росли вместе, при одной и той же обстановке, их воспитывала, как умела, любящая семья… Но между ними как будто ничего не было общего. Отчего это бывает? Трудно объяснить. Было что-то родственное в их манере говорить и в улыбке… Кроме того, у всех четырех сестер были чудные, длинные волосы — наследство от бабушки. Самая младшая сестра была наша любимица — тетя Манюша; самая старшая — наша мама.

* * *

В жизни человека часто бывают странные, непостижимые события. Будучи глубоко верующей, я убеждена, что судьбы людей в руках Божиих и Он помогает своим избранникам: на каждом шагу бывают поразительные примеры. Но люди часто приписывают их случаю, совпадению… Так было и с нашей тетей Манюшей.

С малых лет у нее были большие способности к музыке. Еще пятилетним ребенком она прекрасно играла по слуху на своих разбитых старинных клавикордах. Говорят, что в день обручения нашей мамы явился в дом бабушки священник и был поражен: он увидел, что крошечное существо сидит на стуле и малюсенькими ручонками наигрывает «Коль славен…».

— Диво-дивное… Младенец бессловесный прославляет Господа, — проговорил батюшка и благословил крошку. Он никак не мог поверить, что тете Манюше всего 8 лет и она так хорошо играет… Она ведь была горбатенькая и такого крошечного роста, что ее едва было видно из-за фортепиано.

К сожалению, у дедушки не было средств учить своих дочерей. Кое-как он выучил их только первоначальной грамоте, а бабушка обучила их хозяйству и разным рукоделиям. Один дедушкин приятель, старый чиновник, показал тете Манюше ноты. И вот она стала их разбирать, стала учиться играть самоучкой и по-своему глубоко понимала музыку и страстно любила ее. Но достать ноты было трудно. Она искала их всюду, просила у всех и сама, как умела, переписывала.

Дома ее не одобряли за игру на фортепиано: она должна была рукоделием зарабатывать деньги. А душа ее стремилась к музыке. Она не могла жить без искусства, без вдохновения… Все кругом нее выливалось в какие-то звуки. Они ей слышались неведомые, прекрасные… Куда-то манили ее, вдохновляли и наполняли ее жизнь.

Тетя Манюша была, как я уже сказала, горбатенькая. Она была очень маленького роста. Мне было 8 лет, а ей 17, и мы были одного роста.

Н аша тетя была сама кротость, сама доброта… «Машенька у нас добродетельная», — говаривала нянечка. И все любили это нежное, ласковое, уступчивое существо. А мы ее просто обожали. Она была наша старшая сестра, друг, советник и товарищ в играх.

Тетя Манюша была живая, веселая, жизнерадостная девушка… Н о в ней было что-то «не от мира сего». Она мало интересовалась обыденной жизнью и витала мыслями и чувствами где-то далеко, вдали от серого домика и людей. У нее было бледное худощавое лицо, длинные черные волосы и огромные, задумчивые глаза, которые всегда казались грустными. Эти глаза были даже чересчур велики для ее лица и роста… Но сколько в них выражалось прекрасного: вся ее чистая душа, доброта, кротость и любовь к возвышающему прекрасному искусству.

Бывало, она нас обнимает обеих и заговорит быстро и живо. Глаза уставит куда-то вдаль:

— Знаете, детки… я буду всегда, как теперь, — с папенькой и маменькой… Но я бы хотела прожить как-нибудь с пользой… Чтобы у меня были друзья. Если я к ним долго не прихожу, чтоб им меня не хватало… Чтоб обо мне скучали, ждали…

— Мы вас любим, тетя Манюша. И всегда скучаем, когда вы долго не приходите… — утешаем мы нашу любимицу.

— Не так… Я хочу быть особенно нужной и любимой чужими…

Чаще всего она нас тащила к своему фортепиано и импровизировала [33] .

— Слышите… Вот птичка поет… Вот няня сказку рассказывает… смешную… теперь страшную… А вот куклы танцуют… Теперь девушка песню поет…

— Тетя Манюша, как это вы так умеете играть! Все понимаете. Как хорошо! — удивлялись мы.

— Нет. Нет. Я ничего не умею. Ничего не понимаю. Все делаю плохо; сестры за дело меня бранят. Я не играю, а бренчу… Я упрямая и настырная… Я им только мешаю, — с отчаянием говорила тетя Маня.

Ее бледные щеки разгорались. Глаза сверкали, и в голосе слышались слезы. Она всех любила, всем все прощала. Но только собой бывала всегда недовольна и себе ничего не прощала.

Тети наши почти нигде не бывали — ни в театрах, ни концертах, только изредка у родных и подруг. И вдруг через дядю Лиодора тетя Маня попала в оперу. Это было необыкновенное событие в нашей семье. У меня и теперь при воспоминании прошлого точно раздается в ушах какой-то восторженный гул. Все тогда радовались за тетю Манюшу и вместе с нею… А разговоров хватило на всю жизнь.

Тетя Манюша попала первый раз в театр, когда ей было 17 лет. И она услышала оперу «Фауст».

Помню, как она прибежала к нам, как целовала маму и нас и, задыхаясь, все твердила: «Это сон… Это лучшее в жизни… Я не верю, что я все это слышала и видела… Понимаете»… И она рассказывала содержание оперы до мельчайших подробностей, описывала костюмы, декорации. Она повторяла это всем по многу раз; дома бежала к своим клавикордам, тащила кого-нибудь и играла на память почти все мотивы и все говорила, объясняла и восторгалась… В нашей семье все полюбили эту оперу… Каждый мечтал видеть и слышать ее.

Конечно, впоследствии жизнь у всех сложилась иначе: и тетеньки увидели и услышали не только эту оперу, но и многие другие. Особенно насмотрелась всего в жизни наша мама. Но бабушка так никогда и не побывала в театре.

Тогда, в давно прошедшее время, хотя все девушки жили проще, но переживали все радостнее и ярче… Так и наши молодые тетушки.

— Я хочу достать себе ноты… Я хочу играть, выучить эту несравненную дивную музыку. Мне хочется все снова пережить, — твердила наша маленькая тетя.

Но даже всемогущий дядя Лиодор не мог исполнить желание своей кузины: достать ноты в то время не так-то было легко, а купить было не на что.

Однако судьба делала свое таинственное дело… На долю тети Манюши, как говорится, выпало большое счастье… О нем она и не мечтала.

Много раз мы слышали потом всю эту историю. Ее рассказывали у нас на все лады. Передавали и подлинный рассказ маленькой тетушки:

«В тот вечер мне было очень грустно. Сашенька весь день сердилась и играть на фортепиано мне не позволила. Я подумала: такова моя жизнь будет всегда. Вечером я горячо-горячо помолилась перед образом Николая чудотворца. Я ничего не просила у Бога… Я просто изливала свою грусть… рассказывала свои думы… И Бог меня услышал… На другой день все изменилось. Нельзя выразить моей радости… Ведь это чудо!»…

— Ну, конечно, моя добродетельная, Господь тебе помог, — здесь всегда встревала няня.

Вот что случилось с нашей тетей. Она ехала в «город». (Васильевский Остров тогда считался как бы за городом). И если кто-нибудь ехал за Николаевский мост, на Невский проспект или куда-нибудь в центр, обыкновенно говорили: «Я еду в город».

Рядом с тетей сидела пожилая красивая дама. Они разговорились. Дама была такая приветливая, внимательная.

«Она все меня выспрашивала… Смотрела прямо в глаза. Всем интересовалась… Точно я ей была не чужая… И мне стало с ней так легко, точно я встретила кого-то родного…» — рассказывала тетя Манюша.

Она, конечно, сразу заговорила о своей любви к музыке… Как она выучилась играть… Рассказала, что дома ей не сочувствуют и много играть не позволяют… Что она слышала оперу «Фауст»… Мечтает когда-нибудь хоть на часок иметь эти ноты или хотя бы посмотреть на них.

Дама улыбнулась и сказала:

— Не странно ли, вот эта самая опера «Фауст» у меня в руках.

Действительно, у нее в руках был какой-то круглый сверток.

Тетя Манюша взглянула и сначала не поверила. Она думала, что та шутит. Так непостижимо показалось ей это совпадение.

— Да, да, милочка… Это ноты оперы «Фауст», — подтвердила дама. — Приходите ко мне… Я могу их вам дать домой на несколько дней.

Можете себе представить, что перечувствовала в те минуты наша тетушка?! Так нежданно исполнилось ее заветное желание! Разве это не было чудо?!

«Я, наверно, показалась очень смешной и глупой… Потому что не могла удержаться от слез и всю дорогу плакала».

Незнакомка чутким сердцем поняла, что переживала ее маленькая спутница… Она ласково сжимала руку тети Манюши и говорила:

— Так вы непременно придите ко мне… Как можно скорее…

Опера же «Фауст» при расставании вдруг перешла в руки тетушки. Эта встреча имела громадное значение в жизни тети Манюши.

Пожилая красивая дама оказалась известной в то время учительницей музыки [34] . Онапредложила бесплатно заниматься с тетушкой, заметивши в ней природный талант. И полюбила ее, как родную дочь… Через год тетя Манюша уже играла у нее на концерте и отличилась среди всех ее учениц.

Бабушка и дедушка, даже тетя Саша, благодаря вмешательству учительницы, уверовали в талант Манюши: ей разрешали играть на фортепиано даже в будни и позволяли меньше вышивать.

* * *

Все три тетеньки и наша мама всегда были заняты какими-то вышиваньями. Чаще всего они работали на пяльцах — золотом, шелками, канителью [35] .

Они сидели над этой работой целые дни… Затем эти вышивки относила и устраивала тетя Саша куда-то в монастыри, иногда в Гостиный двор [36] или в частные руки.

Тетя Надюша работала хуже всех, и ей часто попадало от сестер.

— Наденька у нас ни к чему неспособна… Ни к ученью, ни к работе… Только и может, что на кухне маменьке помогать… да сладенькое подъедать… — говорили сестры.

Тетя Надюша даже и не обижалась.

— Не всем же Бог ум дает… У меня и памяти и сообразительности нет… В науке я ничего не понимаю, — откровенно сознавалась она.

— Ну уж и молчи тогда… Не вмешивайся в разговор… А то вечно так ляпнешь, что за тебя приходится краснеть, — говорила тетя Саша.

Действительно, слова тети Нади вошли у нас в пословицу… И говорили часто: ну вот, «ляпнула, как Наденька»…

Она была очень хорошенькая девушка, румяная, с серыми, немножко удивленными глазами. В движениях она была очень медлительна и, действительно, чаще всего молчала. Она любила поесть и обожала сладости… Что у нее было очень хорошо — это русые косы… Волнистые, красивые, почти до полу.

«Это наследие матери»… «Точно такие косы были у нее, когда я в нее влюбился», — рассказывал дедушка.

Папа наш занимался арифметикой и чистописанием с тетей Надюшей, как и с другими сестрами. Но с большим трудом и усилием выучил ее читать. Писание же она так и не одолела: и в старости едва умела написать безграмотное письмо.

— Боже мой, до чего неспособна Наденька…. Это что-то непостижимое среди такой даровитой семьи. Просто каждое слово приходится ей вколачивать, — говаривал часто с отчаянием отец после того, как часами бился со своей незадачливой золовкой.

А так тетя Надя была очень покладистая, кроткая и уравновешенная девушка.

* * *

В каждой семье, даже очень счастливой есть свои тернии, свое горе, «свой крест», что часто скрывают, но с чем скрепя сердце приходится мириться…

Так и в нашей патриархальной семье этим горем был ужасный характер тети Саши.

Бабушка наша и няня даже побаивались Сашу.

Дедушка иногда над ней подсмеивался, дразнил ее, но часто уступал и замолкал.

Мне кажется, что тетя Саша сама бывала не рада своему сварливому характеру.

Нашумит, накричит, заведет ссору, всех расстроит, а потом не знает, как загладить вину, и через час уже ласкова: ей совестно и тяжело. Она как ни в чем не бывало заговаривает с обиженным. Но след от ссоры остается, и не каждый может скоро забыть обиду.

Человек должен работать над собой: укрощать свой дурной характер, свои резкие вспышки, чтобы не отравлять жизнь близким. Наша тетушка была очень миленькая, особенно когда была чем-нибудь оживлена, обрадована. Высокая, худенькая, как тростинка, с белокурыми волосами; задорное подвижное живое лицо, прямой нос и тонкие упрямые губы. Серые быстрые глаза всегда как-то бегали. Говорила она быстро, взволнованно. Она скоро ходила, скоро говорила и очень скоро ела. Я не видывала, чтобы кто-нибудь так же скоро ел, как тетя Саша. Бывало, за обедом не успеешь оглянуться, у нее уже тарелка пуста…

— Сашенька, да неужели ты успела съесть? — спросит удивленно мама.

Она была очень способна и на все руки мастер. Если нужно было что-либо купить подешевле или переговорить о деле, все говорили в сером домике:

— Надо Сашеньку послать…

Тетя Саша умела все сделать толково, уговорить, упросить, все устроить.

Надо, например, попросить новую работу в магазине.

— Я не умею, — скажет тетя Манюша.

— Мне совестно, — промямлет тетя Надя.

— Вот глупости!.. Я иду!.. У меня не отвертятся — дадут и заплатят подороже, — решает тетя Саша, живо одевается, идет и все устраивает.

Или надо продать дедушкину картину. Опять говорят:

— Надо Сашеньку попросить.

И Сашенька отправляется. Говорит убедительно… Часто горячится… Но все-таки сумеет уговорить покупателя и продаст.

Просить ли подождать долг, купить ли что подешевле и получше, — всюду посылали тетю Сашу.

«Характерная девушка, сама себе не рада», — сетовала няня, но все-таки любила и жалела свою воспитанницу, которую тоже растила и нянчила.

Тетя Саша старательно занималась с нашим папой науками, и папа всегда говорил, что у нее «живой ум и большие способности к математике».

С дедушкой она спорила беспрерывно, и бабушка стояла между ними примирительницей: то и дело уговаривала, останавливала и мирила.

— Папенька человек бессердечный, любит только себя… Если бы он хотел, мог бы хороших молодых людей к нам приглашать… И нас бы водил в летний сад… Мы бы познакомились там… Ведь мы не уроды какие… И похуже девушки свое счастье находят… У папеньки ведь и чиновники есть знакомые… А ему, кроме его грязных уличных мальчишек, никого не надо…

Бабушка вступалась за дедушку. Но тетя Саша от всей души ненавидела дедушкиных мальчишек, его «босоногую команду», бранила и выгоняла вон из серого домика. Она была уверена, что именно они-то отнимают и внимание и средства дедушки. В то время ей было 22 года; тете Надюше 20, а нашей маленькой любимице тете Манюше — 16. Тетя Манюша, конечно, никогда не мечтала о замужестве.

* * *

Теперь идет наша мама. Мама — это имя дорого и свято каждому человеку…

Но я обещала моим юным друзьям рассказать правдивую историю своей жизни…

Наша мама была самая способная, самая умная из четырех сестер…

Она не была красавица. Но в ее наружности, во всем облике было что-то такое необыкновенное, что всех привлекало. Это было лучше красоты. Живая, бурная, — она весело распевала с утра до ночи, всегда к чему-то рвалась, всему хотела учиться и ни на чем не могла остановить свой пытливый ум. Все ей давалось легко, и все скоро надоедало. Но она всю жизнь училась и испробовала разные поприща в жизни. Но нам и отцу не дала счастья.

«Буйная головушка», «вольница» называла ее наша няня, сокрушенно качала седой головой и тяжело вздыхала.

А сама как часто с материнской нежностью прижимала к себе эту буйную головушку, наставляла ее и укоряла, но горячо любила… Так же обожал ее отец и мы, ее дочери.

— Няня, я бы хотела, чтобы у меня была красивая обитая шелком мебель и на окнах тюлевые занавески и большие красивые цветы. Так мне надоела эта рухлядь! — вдруг неожиданно скажет мама, обрывая песню. Она почти всегда пела.

Прищуривая выразительные серо-зеленые глаза, она как будто делает вызов старушке. У нее была такая манера щурить глаза.

Няня, конечно, взволнуется.

— Господи, на что тебе шелковую мебель?.. Что в ней хорошего? На свете много чего есть — только не про нас с тобой… Завидовать грешно. У тебя муж — сокровище… Дети что ангелы. Красавица ты и счастливая и здоровая…

— Мне этого мало! Я хочу богатства!

— Господи, да что же тебе еще надо?! Сыта ты, обута, одета… Все нужное в доме есть…

— Я хочу все видеть, все знать, все испытать…

— Все увидишь в свое время… Владимир Васильевич до всего дослужится, — кротко урезонивала няня свою бывшую питомицу.

— Долго ждать, няня… Я хочу скорее… Пока я молода.

— Господи, что ты придумываешь, буйная моя головушка?! Была ты в девушках бедовая, а теперь ты мать семейства. Пора остепениться! Ты должна остерегаться и своим детям пример показывать.

— Нянюшка, такая у меня душа… Все чего-то ищет. К чему-то рвется, несется…

И вдруг мама срывается с места и громким голосом начинает петь свою любимую песню:

За рекой на горе лес зеленый шумит…

Под горой за рекой хуторочек стоит…

Потом пляшет, потом целует няню, тормошит нас и убегает. Уйдет на целый день: к бабушке, к подругам или уткнется читать книжку.

Мама рвалась к свету, хотела учиться, все знать… Ей было не до нас… То она читала книги, то списывала в тетради стихи, даже целые рассказы, много рисовала, то занималась с отцом. Она постоянно просила его:

— Володечка, займись со мной… Володечка, как решить эту задачу… Володечка, объясни это место.

И отец спешил ей все разъяснить, показать, научить.

Боже мой, как он любил ее! Не забыть мне его взглядов обожания, всегда устремленных на нее.

Для того, чтобы создать счастливую семейную жизнь, жена и мать должна первая и прежде всего горячо заботиться о счастье близких и, как в простоте душевной говорила наша няня, «пример показывать». Но для этого женщина должна свято сознавать свой величайший долг.

IX. Дедушка и его «босоногая команда»


Наш дедушка, отец мамы, как я уже говорила, был горбатый. Но это нисколько его не портило.

При первом взгляде на его горделивую осанку, живые черные глаза как-то забывался его физический недостаток. А если услышишь его смех, его вечные шутки, присказки, смешные названия — сразу станет весело. Что-то младенчески чистое, наивное и оригинальное было в занятиях шестидесятилетнего старика, в его привязанностях, даже в образе жизни.

До глубокой старости он, как вступающий в жизнь ребенок, смотрел на жизнь широко открытыми глазами и интересовался всем на свете: хорошим рассказом, стихотворением, живым разговором, музыкой, живописью, а больше — всего природой и людьми.

Не имея возможности покупать книги, он переписывал рассказы, стихи в тетради. И у него составилась своя большая библиотека. Музыку слушал в исполнении тети Манюши и сам играл по слуху. Будучи недурным художником, он много занимался живописью.

Но больше всего он любил людей, природу и самую жизнь… Эту любовь к жизни он внушил во всей полноте своим дочерям, особенно нашей маме. Жизнерадостность в ней кипела ключом и оживляла все вокруг… Это довольство жизнью он передал и нам — ее детям.

Как можно не любить жизнь! Жизнь — это такое огромное благо. Сколько в ней могучего призыва ко всему прекрасному! Лишь бы уметь найти его. Сколько интересного в каждой чужой жизни, которую ты наблюдаешь! Сколько поводов к горячим привязанностям! Сколько несравненной радости в детстве — в этом лучшем украшении нашей жизни! Разве можно не любить жизнь, когда на свете есть отец, мать, дети, друзья? Мир так прекрасен; природа так разнообразна и всюду дает столько красоты, что невозможно налюбоваться во всю долгую жизнь.

Я знаю, что в жизни есть горе, несчастье, зло, безобразие… Нет, я не закрываю на это глаза… Но все прекрасное только лучше, выше, ярче в сравнении с ними… И теперь в моем маленьком семейном мире я стараюсь создать как можно больше хорошего близким моим. Я борюсь со злом и несчастьями, и эта борьба не может сломить меня в житейской сутолоке, напротив, заставляет еще более наслаждаться прекрасным в жизни.

Прекрасное, — кто его хочет понять, есть во всем и везде… Оно так велико и могуче, что даже обездоленным физически людям дает полное счастье на земле. Недаром же моего горбатого дедушку полюбила такая красавица, как наша бабушка. А довольство своей судьбой и жизнерадостность дедушки среди бедности и труда служили ярким примером, — как следует жить, трудиться и довольствоваться малым.

У дедушки Константина Никифоровича было одно своеобразное пристрастие — это дети, уличные мальчишки, его «босоногая команда».

Дочери, особенно тетя Саша, строго осуждали его эту привязанность. Бабушка была между двух огней: то на стороне дочерей, но чаще всего защищала и оправдывала своего старика.

— Не понимаю, какой может быть интерес у папеньки к уличными грязными мальчишкам? Пожилой, благородный человек, дворянин связался с босоногими ребятами… Неужели ему не совестно?! Его все осуждают! Все удивляются, — возмущалась тетя Саша.

Если дедушка слышал ворчание дочери, то между ними начинались пререкания. Дедушка возражал спокойно, кротко, насмешливо:

— Ух, «принцесса на горошине», если на людей так смотреть, то и жить не стоит. Другие хуже моего живут, да я не осуждаю… Оставьте вы моих мальчишек в покое… После них грязь уберут, и следа не останется… Было бы на душе бело!..

— Вы из-за мальчишек с порядочными людьми не знакомитесь…

— Эх, матушка, знакомства-то дорого стоят… А мы по заслугам жалованье маленькое получаем… Не в долг же мне лезть…

Бабушка вступалась в такие споры и уговаривала дочь:

— Оставь, Сашенька, спорить с отцом… Ну что тебе помешали его мальчишки?!

Бабушка никогда открыто не становилась на сторону дедушки. Она в угоду ему баловала его мальчишек, только тогда, когда дочерей не было дома. В противном случае она подходила к кабинету дедушки и укоряла его:

— И что это в самом деле, Костенька, не зови хоть завтра к нам твоих мальчишек. Нанесут грязи, шум, гам. Конечно, нашим девицам это неприятно.

— Успокойтесь, успокойтесь, не позову!.. Уйду на целый день, — сердито отвечал дедушка.

Очень часто старик, действительно, уходил далеко за город со своей «босоногой командой», или уезжал на лодке удить рыбу, или уходил на Гаванское поле пускать змея, а то просто отправлялись на взморье, на Смоленское кладбище или куда-нибудь в лес… Тогда в окрестностях Петербурга было еще много лесов.

Наша мама из всех дочерей — одна была на стороне дедушки. Характером и привычками она была точно не дочь его, а верный молодой, веселый товарищ.

— Вот еще что выдумали!! Уж папеньке в своем доме и жить по своему вкусу нельзя, — укоряла она сестер, если, случалось, при ней заходил спор о мальчишках. — Папеньке одно удовольствие с ребятами побалагурить да заняться… Учит их и сам занят… Ребята его славные и любят его…

Бабушка и младшие сестры никогда ни слова не возражали маме. Все же она была старшая, притом замужняя и гостья.

Она, как вихорь, влетала в дедушкин кабинет, обхватывала его за шею и начинала звонко целовать и гладить его голову, приговаривая:

— Мой голубчик, мой родной, мой любимый! Моя дорогая умная седая голова! Оставьте их всех, если они вас обижают!.. Поедем жить ко мне… И у меня сколько хотите зовите своих мальчишек…

Дедушка, конечно, смеялся. Там, в кабинете, они начинали шутить, болтать, и все забывалось.

Во всяких семейных недоразумениях она бежала к нему, а он шел к ней, и они советовались друг с другом и утешали друг друга.

Когда папа с мамой приходили в «серенький домик», мама сейчас же уходила к дедушке в кабинет и проводила там многие часы. Они там что-то читали, переписывали, рассказывали друг другу разные истории и весело безумолку хохотали. Точно два молодых беспечных товарища. Дедушка учил ее рисовать, и у нее были большие к этому способности. Это была редкая любовь и дружба между отцом и дочерью.

* * *

Дедушка с лишком тридцать лет прожил в сереньком домике с зелеными ставнями. Не только по всем 15 и 14 линиям его решительно знали все, но, кажется, и по всему Васильевскому острову о нем шла молва. Его все звали «советником», потому что он был в чине коллежского советника [37] .

Изо дня в день, в один и тот же час, дедушка пешком отправлялся на службу в «Государственный банк». А ровно в 4 часа он возвращался домой.

Многие в это время говорили: «Вот уже девятый час, советник на службу идет». Или: «Господи, как время-то летит, четыре часа, уже советник со службы возвращается». И проверяли часы…

Так было много-много лет. После обеда, в летнее время, в кабинете дедушки на улицу раскрывалось окошко. Около окна почти всегда стояла толпа ребятишек. Они нетерпеливо ждали его. Это были большею частью мальчики — «друзья босоногой команды», как называл их дедушка. «Советник окно открывает», — радостным шепотом проносилось между детьми. И все теснились, липли, как мухи, к этому «сладкому» окну.

— Дяденька, будешь пускать пузыри сегодня? — спрашивали ребята.

— Пожалуй…

— С дымом? Али с мошкой?

Дедушка умел пускать удивительные пузыри: двойные, тройные, цветные, всевозможные. Ребята смеялись и носились за ними по всей улице. Сами пускали и радовались.

Если погода бывала холодная, то к ужасу тети Саши дедушка перетаскивал своих мальчишек к себе в кабинет. Там они читали, работали, рисовали, просто болтали и обсуждали все важные детские дела.

По воскресеньям и праздникам очень часто дедушка отправлялся куда-нибудь… Оншел, неизменно окруженный своими мальчишками. Иногда они шли с веслами и баграми кататься на лодке, иногда с огромным самодельным змеем.

Если на Васильевском Острове видели такое шествие, то многие говорили: «Вон «советник» опять куда-то пошел со своими мальчишками… Любит ребятишек… Поди ж ты, все с мальчишками…»

Очень часто по праздничным дням дедушка со своими мальчишками на зеленой лужайке перед своим домом сражался в бабки или в лапту. Все это он очень любил.

В то время на Васильевском Острове царила необыкновенная простота нравов. На 15 и 14 линиях не было каменной мостовой и росла трава. Посреди улицы возвышались деревянные мостки; тетеньки, обнявшись с подругами, разгуливали по ним без шляп. Иногда они на улице играли в «горелки» [38] … А дедушка выходил на улицу даже в халате и сам подметал панель [39] около своего дома.

Тридцать лет открывалось окно «советника». Около него, как в панораме, сменялись «друзья босоногой команды». Одни вырастали, уходили, другие являлись на смену… Было что-то притягательное и трогательное в этом открытом окне. Много ребятишек сменилось здесь. Уже взрослой замужней женщиной я помню эту «босоногую команду», эту любовь детей к нашему деду. Как в панораме, проходят у меня перед глазами Саша и Жорж — кондитерские ученики [40] , Степа и Маша — дети-сироты бедной прачки, рыжий Андрей — маленький забитый рыжий мальчик из лавки, Гриша — наш общий любимец и другие. Дедушка не мог им дать ничего большого: ни средств, ни забот, ни удовольствий. Но он был их защитником, утешителем, и то малое, что он им давал, наверно, скрашивало их горькую жизнь радостью и счастьем.

X. Рождественский праздник


Далекий рождественский сочельник. Морозный день. Из окон видно, как белый пушистый снег покрыл улицы, крыши домов и деревья. Ранние сумерки. Небо синеет.

Мы с Лидой стоим у окна и смотрим на небо.

— Няня, скоро взойдет звезда? — спрашиваю я.

— Скоро, скоро, — торопливо отвечает старушка. Она накрывает на стол.

— Няня, смотри, вон уже звезда пришла на небо, — радостно говорит Лида.

— Эта не та.

— Почему не та?.. Посмотри хорошенько.

— Та будет побольше… Эта очень маленькая, — говорит няня, едва взглянув в окно.

— Ты сказала до первой звезды, — плаксиво замечает сестра.

— Ведь мы проголодались. Очень есть хочется, — вторю ей я.

— Подождите, детушки… Теперь уже скоро… Потерпите.

— Дай ты им чего-нибудь перекусить… Совсем заморила девочек. — Мама услышала наш разговор, вышла из своей комнаты.

— Вот еще что выдумала!.. Разве можно есть до звезды? Целый день постились. И вдруг не дотерпеть. Грешно ведь, — серьезно возражает няня.

Нам тоже кажется, что это грешно. Ведь у нас будет «кутья». Надо ее дождаться. Взрослые целый день постились и не едят до звезды. Мы тоже решили поститься, как и большие… Но сильно проголодались и нетерпеливо повторяем: «Ах, скорее бы, скорее пришла звезда».

Няня и мама накрыли стол чистой скатертью и под скатерть положили сено… Нам это очень нравится. Мы знаем, что это делается в воспоминание величайшего события: Господь наш родился в пещере и был положен в ясли на сено.

Мы не обедали, как обычно, в три часа, а будем ужинать «со звездою», когда стемнеет и на небе загорятся первые звездочки. У нас будет кутья [41] из риса, кутья из орехов, пшеница с медом и разные постные кушанья из рыбы. Кроме того, на столе поставят в банках пучки колосьев пшеницы и овса. Все это казалось нам, детям, важным и знаменательным.

В нашей квартире было чисто прибрано, всюду горели лампады; настроение было благоговейное и целый день поста и эта кутья раз в году — все говорило о наступлении великого праздника…

Папа наш был малоросс [42] , и многие обряды совершались в угоду ему. Где-то далеко на маленьком хуторе Полтавской губернии жила его мать с сестрой и братом. И там они справляли свою украинскую вечерю и «кутью». Папа нам это рассказывал и очень любил этот обычай. Но в сером домике бабушки и дедушки тоже в рождественский сочельник всегда справлялась «кутья»… Как у них, на далеком хуторе, так и у нас непременно бывал в этот вечер приглашен какой-нибудь одинокий гость или гостья: дедушкин сослуживец или папин товарищ, которому негде было встретить праздник. Справив «кутью», мы отправлялись ко всенощной.

* * *

Но мы с сестрой в волнении: ждем чего-то необычайного, радостного. Да и как не волноваться: ведь наступило Рождество. Может быть, будет елка… Какое детское сердце не забьется радостью при этом воспоминании! Великий праздник Рождества, окруженный духовной поэзией, — особенно понятен и близок ребенку… Родился Божественный Младенец, и Ему хвала, слава и почести мира. Все ликовало и радовалось. И в память Святого Младенца в эти дни светлых воспоминаний все дети должны веселиться и радоваться. Это их день, праздник невинного, чистого детства… А тут еще является она — зеленая стройная елочка, о которой сохранилось столько легенд и воспоминаний… Привет тебе, милая любимая елочка!.. Ты несешь нам среди зимы смолистый запах лесов и, залитая огоньками, радуешь детские взоры, как, по древней легенде, обрадовала Божественные очи Святого Младенца.

* * *

У нас в семье был обычай к большим праздникам делать друг другу подарки, сюрпризы, неожиданно порадовать, повеселить… Все потихоньку готовили свои рукоделия, мы учили стихи; под Новый год и на Пасху под салфетки каждому клали приготовленные подарки… Нас, детей, это очень занимало и радовало. Подарки бывали простые, дешевые, но вызывали большой восторг.

Елка для нас была всегда сюрпризом — родители, няня и тетушки готовили ее, когда мы ложились спать.

За два или за три дня до Рождества мама печально говорила: «Бедные девочки, нынче им елки не будет… Денег у нас с папой нет. Да и елки дороги. В будущем году мы вам сделаем большую хорошую елку. А нынче уж проживем без елки»…

Против таких слов ничего нельзя было возразить… Но в огорченной детской душе все-таки таилась смутная надежда. Веришь и не веришь словам мамы и близких.

* * *

В первый день Рождества сколько счастливых детских голов поднимается ото сна с радостной грезой, в которой мерещится хвойное деревцо, сколько наивных ожиданий наполняет детское воображение… И как весело мечтать о золотой рождественской звезде, о какой-нибудь кукле, барабане, ярких огоньках на ветвях любимого деревца! У всех детей столько желаний, столько надежд связано с праздником Рождества.

— Лида, Лида, понюхай, ведь елкой пахнет, — говорю я, просыпаясь в рождественское утро в самом веселом расположении духа. Румяное, полное лицо сестры отрывается от подушки. Она уморительно морщит свой маленький нос.

— Да, пахнет… Правда… Как будто бы пахнет.

— А как же говорили, что елки не будет в этом году!..

— Может, и будет… В прошлом году тоже сказали: не будет… А потом все было, — вспоминает сестра.

Няня уже тут как тут.

— Нянечка, отчего елкой пахнет? — серьезно спрашиваю я.

— Откуда ей пахнуть… Когда ее и в помине-то нет… Вставайте, барышни-сударышни. Сейчас «Христославы» придут…

— Это дедушкины мальчишки?

— Наверно, со звездою. Дедушка им красивую склеил.

— Конечно, наш забавник старался для своих ребят… Была я у них, весь пол в кабинете замусорен, точно золотом залит… А звезда горит, переливается… Вот увидите, что это за звезда.

В то далекое время был обычай «Христославами» ходить по квартирам со звездой и петь рождественские песни. Обыкновенно в каждом доме собиралась местная беднота: мальчики-подростки выучивали рождественские песни, делали звезду и шли по квартирам славить Христа.

Не успеешь одеться, умыться, как, бывало, няня скажет: «Пришли со звездою». Слышим топот детских ног, и партия человек 6—10 войдет в комнату. Мальчики встанут перед образами и запоют «Рождество Твое…» и «Дева днесь»… Затем громко поздравят с праздником. Иногда это пение выходило очень стройно и красиво. Было что-то трогательное и праздничное в появлении «Христославов». Мы с сестрой очень это любили, радовались и с нетерпением ожидали их прихода.

«Христославы» приходили в первый день несколько раз. У нас никому не отказывали: всех оделяли копейками и пряниками…

Но мы особенно ждали дедушкиных мальчишек. Мы бы узнали их из тысячи, они появлялись с такой прекрасной, замысловатой звездой, какой ни у кого не было. Ведь ее делал сам наш художник — дедушка.

Даже нянечка и та как-то особенно ласково и приветливо говорила:

— Ну вот, наконец-то, и дедушкины ребятишки идут.

Мы замирали от волнения… Ребята застенчиво входят в комнату, а впереди них двигается прекрасная золотая звезда… Она на высоком древке, кругом золотое сияние — дрожит и переливается… А в середине — изображение Рождества Христова.

— Видишь, Лида, там Христос родился, — указываю я сестре на звезду.

— Вижу… Это дедушка нарисовал… Знаю…

Нам казалось, что дедушкины мальчики пели как-то особенно громко и стройно… Знакомые приветливые лица «босоногой команды» улыбались нам с сестрой… А мы стеснялись и прятались за няню, за маму.

Дедушкиных мальчишек оделяли, конечно, щедрее других. Их даже поили горячим сбитнем… Как они бывали рады и долго вспоминали об этом!

* * *

В первый день Рождества несколько омрачалось наше радостное настроение… Мы не знали, будет у нас елка или нет…

— Мама говорит, что не будет…

— А почему она смеется? — взволнованно говорю я сестре. — Отвернулась и засмеялась…

— Она всегда смеется…

— А почему дверь в их комнату закрыта? И елкой пахнет!..

— Мама сказала, что там был угар [43] … И комнату проветривают… Холодно там.

Рассказ про угар похож на правду, и начинаешь ему верить. Все-таки волнение не покидает нас. И мы таинственно советуемся:

— Можно подглядеть в щелочку.

— Нет, нянечка говорила, что нехорошо в щелку подглядывать.

Но искушение бывало так велико, что мы украдкой подглядывали в щелочку… И видели что-то прекрасное, сверкающее, зеленое… Похожее на елку…

Бывало, в своем уголке мы уже играем в «Христославов», устроим из какого-нибудь цветка куклам елку. Но когда придут бабушка и дедушка с тетями и принесут в руках пакеты, то надежда снова наполнит наши сердца… Вскоре тетя Манюша займет нас рассказом… Заслушаешься и забудешь на время об елке… Вдруг мама запоет что-нибудь веселое… И нас торжественно подведет к закрытой комнате. Дверь распахнулась, и там сияет огнями елка.

Не знаю, хорош ли был старинный прием внезапно радовать детей елкой… Восторг бывал так силен, что дух захватывало от радости. Стоишь долго, рот разинув, и слова не можешь сказать. Глаза сверкают, щеки разгорятся, и не знаешь, на что смотреть… А мама с папой схватят за руки и начнут кружиться вокруг елки с песнями.

Елка наша бывала скромная, маленькая, но убранная красиво, с любовью. Под елкой лежат подарки… Каждый чем-нибудь порадует другого… Тетеньки вышили нам передники… Бабушка сшила по мячику из тряпок… Папа с дедушкой сделали скамейки; мама нарисовала картинки… Няня одела наших кукол… Мы тоже всем сделали подарки: кому стихи, кому закладку, кому связали какие-то нарукавнички… Все было сделано по силам и с помощью няни. Взрослые, особенно мама и тетеньки, с нами пели и плясали кругом елки… Было весело…

Но, к сожалению, в раннем детстве на наших елках и праздниках никогда не бывало детей; у нас совсем не было маленьких друзей…

Помню, как-то раз няня привела детей прачки и посадила под елку. Сначала мы думали, что это огромные куклы… Но когда рассмотрели, то не было предела восторгу и радости. Мы не знали, как и чем занять, повеселить и одарить наших друзей…

Ребенок всегда рвется к обществу своих сверстников, к детским интересам и играм с товарищами. И кажется, та наша елка, когда у нас были в гостях дети прачки, была самая веселая и памятная.

* * *

Совсем другие елки бывали у дедушки… На них бывало слишком много детей.

Мы приходили в неописуемый восторг от дедушкиной елки. В маленькой квартирке серого домика скрыть само деревцо было невозможно… И мы его видели заранее — разукрашенное затейливыми цепочками, фонариками, звездами… Все это дедушка клеил сам, и ему помогали папа и мама…

Но, кроме елки, на рождественском празднике нас и ребят «босоногой команды», которых в кабинете дедушки набиралось человек 12–15, всегда ожидал какой-нибудь сюрприз, который нас радовал и увлекал не менее елки.

Наш затейник дедушка делал удивительные вещи: ведь он был мастер на все руки. «Что-то покажет нам дедушка? Что он еще придумал?!» — волновались мы с Лидой. Нас и других гостей отправляли в кухню, а в кабинете слышался шепот нетерпеливых голосов. Дедушка шел в зал и там сначала звонил в какие-то звонки, затем в свистульку кричал петухом… После садился за фортепиано и сам играл старинный трескучий марш…

Под этот марш мы выходили из кухни, а мальчишки — из кабинета. Их обыкновенно выводила мама или наш отец. Мы все под дедушкин марш обходили елку и садились на приготовленные скамейки..

Сразу же начиналось представление. Каждый год оно бывало различным: однажды дедушка устроил кукольный театр, и все его бумажные актеры говорили на разные голоса, кланялись, пели, танцевали, как настоящие… В другой раз он показывал фокусы… При этом у него на голове была надета остроконечная шляпа, а на плечах — черная мантия с золотыми звездами.

Наивные зрители были поражены, как это у дедушки изо рта появляется целый десяток яблок, из носа падают монеты, исчезает в руках платок и т. п. Мы все считали его великим фокусником.

Но лучше всего дедушка устраивал «туманные» картины. При помощи нашего отца он сам сделал великолепный волшебный фонарь, сам нарисовал на стеклах массу картин: это были вертящиеся звездочки, прыгающие друг через друга зайчата. При этом все показываемые картины старик пересыпал рассказами и прибаутками, шутками.

Все, конечно, покатывались от смеха, особенно мальчики.

После представления шло веселье вокруг зажженной елки. Дедушка играл свой марш, и ребята маршировали, а под конец даже плясали…

Помню, что всех ребят, как и у нас, поили горячим сбитнем и чем-то угощали…

Каким светлым лучом бывал этот праздник в сереньком домике для ребят горькой бедноты, которые попадали на елку «советника»! Она им снилась целый год и блестела еще ярче, чем та рождественская звезда, которую клеил им дедушка и с которою они славили Христа.

XI. Дедушка заболел


Русская пословица говорит, что «придет беда, — отворяй ворота». У наших родных стариков на безоблачном, ясном горизонте нависли черные тучи.

Тетя Саша убежала из дома и куда-то скрылась… Что переживало любящее сердце матери — трудно представить… Много было толков и разговоров и, конечно, все бросились в поиски.

Наконец мама нашла ее: она скрывалась у своей подруги в Колпине. Но, несмотря на все уговоры, просьбы и угрозы, ни за что не соглашалась вернуться домой.

Новое горе вдруг нагрянуло на нашу семью: дедушка заболел. Крепкий и сильный старик молча и терпеливо переносил семейные драмы… Но, вероятно, ему было очень тяжело: у него сделался удар, и отнялась правая рука…

Уныние и печаль поселились в наших семьях: мама и няня постоянно чередовались и проводили дни и ночи в «сером домике», помогая ухаживать за больным, утешая и ободряя здоровых.

Однажды мама вернулась умиленная и сказала няне:

— Сегодня тебе туда не велено приходить ночевать. Сашенька вернулась и не отходит от отца…

— Давно пора!.. Опомнилась… Смирилась…

— Она на коленях перед папенькой стоит и руки ему целует… А он так рад, голубчик, все ее ласкает…

— Совесть, видно, заговорила…

— Да, няня… Она так за отцом ухаживает… Лучше нас всех…

— Еще бы… Она, если захочет, так все сумеет… Только вот характером Бог наградил строптивым…

Тетя Саша в уходе за больным дедушкой превзошла всех. Прежде всего она укротила свои вспышки… А затем не отходила от отца. Никто не мог так ловко и осторожно повернуть его… Никто не подавал ему так умело лекарство, питье… Все она делала тихо, кротко… И сама точно преобразилась: ни брани, ни споров, ни пререканий.

«Сашенька на ангела стала похожа», — говаривала бабушка.

Все любили и уважали дедушку. Родная семья переживала страх и беспокойство…

Но на улице, около закрытого окна, тоже было пережито немало горя и страха… Там почти постоянно стоял кто-нибудь из мальчишек «босоногой команды». Ведь был болен тот, кто их любил, баловал, скрашивал их горькую жизнь.

Когда какая-нибудь из тетей выходила из «серого домика», то перед ней часто появлялись фигурки этих мальчишек.

— В лавочку сбегать?.. Или в аптеку? — услужливо спрашивали они.

— А когда же дяденька выздоровеет? — слышались тревожные вопросы.

Даже тетя Саша, выбежав зачем-то на улицу в холодный ветреный день, была растрогана, когда около нее очутился заплаканный Гриша, весь посиневший и дрожавший. Она даже погладила его по голове и поручила что-то купить.

* * *

Настали и радостные дни… Наступила ранняя весна, и природа ликовала. Ликовали и наши семьи: гроза у нас пронеслась бесследно, небо прояснилось, и даже не слышно было грозовых раскатов. Дедушка поправился.

Окно в его кабинет распахнулось, и около него опять толпились мальчишки. Весело смотрели на них ласковые, черные глаза их «советника». Лица детей сияли радостью.

— Только, друзья… Сегодня еще не могу пузыри мыльные пускать… Еще мало каши ел… — пошутил старик.

Все были рады. В доме у нас говорили, «что дедушку выходила Сашенька». Конечно, не она одна… Но ее уход за больным отцом был необыкновенно трогателен.

Вскоре новое радостное событие озарило тихую жизнь дедушки и бабушки: тетя Саша стала невестой. За нее посватался тихий чиновник Борис Петрович Федотов, который часто бывал у них в доме и которого все очень любили.

Прежде, когда в доме появлялась невеста, сразу менялось настроение семьи и на всех ложился особый отпечаток нежности, забот и веселья… Тетя Саша стала милая и спокойная. Все с ней были предупредительны, шутили и добродушно поддразнивали. Все радовались, а нянечка говорила: «Слава Богу! Вот и Сашенька у нас заневестилась… Это ей Господь за папеньку счастье послал».

Девишник и свадьба тети Саши были очень веселые. Я эти события помню очень смутно. Но знаю, что прежде барышни любили бывать на свадьбах и веселились от души, хотя часто танцевали под одну скрипку, как было и у тети Саши. Молодые поселились в крошечном деревянном домике, как и мы, на Петербургской стороне, где и прожили много лет.

XII. Подслушанный разговор. Отъезд няни в богадельню


Мы подрастали, набирались «уму-разуму», как говорила няня.

Но старушка наша что-то слабела, старилась… То вдруг пошатнется она на ровном месте, то присядет с посудой и полотенцем в руках и дышит тяжело-тяжело. Вдруг неожиданно задремлет и выронит из рук работу. Подбежишь к ней в тревоге и спрашиваешь:

— Нянечка, милая, любимушка, что с тобой?

— Стара становлюсь, детушки… Все из рук валится… Никуда не годится ваша нянька… Надо ее в починку, в богадельню. Там таких старух хорошо чинят.

— Нет, нет, не отпустим тебя никуда! — кричали мы с Лидой и обхватывали няню с обеих сторон.

— Не хочу я, чтобы ты шла в богадельню, — говорила я сквозь слезы и начинала горячо целовать няню и всхлипывать.

— Ну, полно, полно тебе, моя Беляночка. Я пошутила. Никуда я не уйду.

Непосильная работа надломила силы няни. Да и то сказать — годы ее были не малые: более 80-ти лет. Няня стала прихварывать и даже часто ложилась на свой кожаный диван, чего с ней ранее не бывало. Она почти не разговаривала со мной, не ласкала, не голубила, как прежде, не шила нам кукол, а главное, была молчалива, точно она задумала какую-то думу.

— Нянечка, ты меня не любишь, — упрекала я ее.

— Нет, люблю, мое золотце, моя Беляночка… Уж так-то люблю, что и не выскажешь.

— Отчего же ты меня сегодня только один раз поцеловала? И то некрепко… — с тревогой спрашивала я.

— Как же не крепко… Верно, и сил-то у меня нет, дитятко, оттого и не крепко, — возражала няня.

А в мою душу закрадывалось подозрение: что-то задумала, что-то скрывала няня.

Однажды мы с Лидой притаились в столовой в уголке и играли в куклы. Мама с папой сидели у себя в комнате и чем-то занимались.

Вдруг мы заметили, что наша няня, пошатываясь, прошла в комнату родителей. Она, наверно, нас не заметила. Дверь была приоткрыта. И мы невольно подслушали весь разговор.

— Клавденька, дорогой мой барин, я не могу больше жить у вас… Нет сил… Нет здоровья, — сказала няня.

Я насторожилась и замерла в ужасе.

Папа и мама стали уговаривать и упрашивать нянечку. Они говорили, как они ее уважают, ценят, любят, как родную… Что они возьмут ей в подмогу еще прислугу, будут беречь няню, просят ничего не делать… Только умоляют не уезжать.

— Нет, нет, не могу… Не просите… Похлопочите скорее отвезти меня в богадельню. Не могу, мои милые господа… Не просите… Тяжело мне самой. Это моя последняя просьба.

В комнате наступило затишье. Слышались всхлипывания; я не могла двинуться и вся дрожала.

— Успокойся, нянюшка, все сделаем, как хочешь… Как тебе лучше… Успокойся, — сказал папа.

— А как же Клавдя? Разве перенесет она эту разлуку? — проговорила плача мама.

Упоминание моего имени молнией пронеслось по моему существу. Не помня себя, в исступлении бросилась я в комнату родителей, обхватила няню и неистово закричала:

— Не пущу! Не пущу! Ты не смеешь уйти от меня!

Все плакали… Сколько нежных слов, сколько утешений, сколько ласк излила тогда няня…

Она утешила, успокоила меня, но ненадолго… Решение ее было бесповоротно. Родная наша старушка, отдав нам всю свою жизнь, и на закате дней своих не хотела принести ни забот о ней, ни хлопот, ни расходов.

Я ходила за нянечкой по пятам, а она все напоследок учила.

Тетя Манюша после мне рассказывала, что няня всё делала обдуманно и чувствовала, что ей надо уехать. Она говорила:

— Тяжело мне было Беляночку от ласки отучать… Только так лучше: ей надо в новую жизнь без меня идти… Легче ей так…

Тяжело остаться без ласки ребенку, и не отучила меня нянечка от нежности. Она часто говорила нам:

— Детушки, я стара теперь, часто хвораю. И не могу тут поправиться. Расстраиваюсь, что все не так идет… А в богадельне я скоро поправлюсь и вернусь к вам, моим птичкам, опять здоровая…

— Нет, не пущу в богадельню. Возьми и меня с собой, — упрямо твердила я и заливалась слезами.

Но няня шла неуклонно к своему решению.

Она точно к чему-то готовилась; чинила наше белье, все прибирала, приводила в порядок весь дом.

В кухню к нам переехала от бабушки Дуня. Так желала мама. И няня стала ее учить… Они все убирали, мыли, и няня часто сердилась на ее глупость.

— Нет, все не по-моему. У молодых-то ветер в голове ходит. Они господское добро беречь не станут. Не глядели бы мои глаза на все. Тяжело…

— И чего ты, Матвеевна, вечно все ругаешься, я же стараюсь, — грубо отвечала Дуня…

Мы с Лидой поражались, как она смела так отвечать нашей нянечке…

Между тем няня не уставала приготовлять меня к разлуке; часто по вечерам она садилась со мной рядом на кожаном диване, обнимала и говорила:

— Ты теперь большая, моя Беляночка, умница, мое золотце, мое сокровище. И должна пример Лидиньке показывать, учить ее уму-разуму. Если ты будешь послушная да благонравная — станут все твою няньку хвалить. Скажут, как она хорошо своих девочек вырастила. И няньке честь будет…

Я слушала все это, затаив дыхание.

— Я теперь уже старая, все забываю, и сильно мне неможется, — продолжала няня. — Надо мне полечиться и поправиться. Вот твой папенька и маменька мне великую подмогу оказывают: хлопочут за меня в богадельню. Там старухам хорошо, спокойно, их берегут, вылечивают… Попасть туда очень трудно. И ты, моя Беляночка, отпустишь свою няньку, если хочешь ей добра.

— Нет, не пущу. Ни за что не пущу… — отвечала я и начинала рыдать.

— Ну, и не любишь, значит, няньку, а главное-то — не жалеешь…

— Не пущу… И я пойду с тобой, я не могу без тебя, — упрямо твердила я.

Много было таких разговоров, упрашиваний, уговариваний. Все родные вступились в это дело. Мама и папа стыдили меня. Приходили бабушка и тетя Манюша, все уговаривали, даже пугали, что няня совсем заболеет и умрет от моего упрямства и моих капризов.

И вот однажды няня упала от слабости со стула, и ее уложили на диван… Я страшно перепугалась.

Все смотрели на меня с укором и молча обвинили меня. Скрепя сердце, я проговорила: «Ну, уж пусть нянечка едет в богадельню».

— А ты не будешь кричать и плакать? — спросила меня мама.

— Не буду, — решительно ответила я.

И в нашем доме начались сборы и приготовления к отъезду няни в богадельню. Отлетало мое счастье.

* * *

Наступил день отъезда няни. Приехала карета. Няню отвозили папа, мама, бабушка, я и сестра.

Мы еще никогда в жизни не ездили в карете, Лида очень радовалась и прыгала. А я точно окаменела: все было мне безразлично, все сливалось как в тумане. Мы точно условились с няней: старались не смотреть друг на друга и даже не разговаривать.

Все утро я молчала, перебирая свои игрушки, и увязала маленький узелок.

— Видела, видела! — закричала сестра. — Ты туда спрятала фарфоровую куклу, которую подарили тебе хозяйки, свою коробку, картинки и гостинцы, что ты копила. И все это для няни… Я знаю, знаю! — и она весело запрыгала.

— Ничего ты не видела! — и я со слезами бросила свой узелок на пол. Мне было обидно, что открылся мой маленький секрет: отдать ей, моей любимушке, самые заветные мои вещи.

— Беляночка, золотце, мне ничего не надо… Там в богадельне все ведь есть, — шепотом сказала няня, а сама только мимоходом прижала меня к себе, погладила и отвернулась скорее.

— Помни, Клавдя, что ты обещала нам. Смотри же, не расстраивай няню, — много раз напоминали мне и бабушка, и папа, и мама.

Я крепилась изо всех сил.

Мы ехали в богадельню долго-долго. Мы жили на Петербургской, а нянина богадельня была около Волкова кладбища. Веселая и живая сестра все вертелась в карете. Вдруг дверца распахнулась, и сестра едва-едва не вылетела на мостовую. Няня удержала ее за шубку своими старыми руками. Это всех ужасно испугало.

Привезли мы нашу родную и вызвали смотрительницу. Нас окружили старушки. Какие они были милые! Они ласкали нас, подарили мячики своего изделия. Я все крепилась и со страхом посматривала на няню. Но когда мы стали прощаться, я не выдержала: мое горе прорвалось с неудержимой силой. На всю богадельню закричала я и заплакала и, бросившись няне на шею, молила:

— Поедем, поедем домой!.. Я не хочу без тебя…

Няня только руками замахала и упала головой на кровать. И меня оторвали от моего верного незабвенного друга. Не помню, как взяли, как одели, отнесли и усадили меня в карету.

Все говорили о том, какой я устроила переполох в богадельне.

Мама сердилась на меня и говорила:

— За это не поедешь больше в богадельню. Пока не поумнеешь. Так нельзя.

Отлетело мое счастье.

XIII. Моя болезнь. Луч солнышка


С отъездом няни в богадельню точно померкло солнышко в нашем доме, точно опустело родное гнездо. Сразу стало тихо, пусто, неуютно и даже грязно. Замолкли веселые разговоры, прекратились песни и сказки, даже цветы на окнах и те стали желтеть и увядать. Уж нечего и говорить о двух маленьких девочках. Они были совсем одиноки. Отец целые дни проводил на службе и на уроках. Мама занималась своими делами, своими книжками, перестала весело распевать и часто куда-то убегала. Некому было на нее ворчать, некому было остерегать «вольницу» и «буйную головушку».

На кухне у нас распоряжалась бабушкина Дуняша. Мама ее очень любила. Это было молодое, веселое, крикливое существо — самая заурядная неряшливая прислуга.

По вечерам, когда наши родители уходили в гости, Дуняша сажала нас в детской, давала репы, моркови, грошовых леденцов и пряников и запрещала нам ходить к ней в кухню.

— Пойдете в прихожую, а там леший сидит за кадушкой. Он выскочит, вас ухватит и в мешок посадит, — пугала она нас. Это был ее излюбленный метод воспитания.

В кухне по вечерам у нее собирались гости и шел дым коромыслом. Оттуда неслись веселые звуки гармоники, хохот и песни. И слышнее всего был визгливый голос Дуняши.

Мы обе, в полутемной детской, освещенной лишь сальной свечой, сидели, в страхе прижавшись друг к другу. И с тоскою посматривали на дверь… Иногда из кухни прибегала Дуняша, раскрасневшаяся, веселая, давала еще по прянику и наскоро укладывала спать.

— Умницы вы, мои девоньки… Смотрите, не говорите папеньке и маменьке, что у меня подружки. Не то так пугну вас, так задам, что узнаете. Коли будете умницы, не станете сплетни сводить, еще из лавки леденчиков принесу…

И мы молчали, не смели, боялись «сплетни сводить»… Нам даже и в голову не приходило рассказать кому-нибудь об этих печальных вечерах.

Отлетело наше счастье, — ушел от нас ангел-хранитель, так чисто и свято оберегавший наше детство. С няней ушло так много светлого из нашей тихой и однообразной жизни, что, казалось, все кругом потемнело…

Я затосковала. Эта тяжелая, недетская тоска стала подкрадываться ко мне исподволь. Трудно передать это молчаливое горе, которого никто не понимал… Прежде всего я разлюбила свой дом, свое родное гнездышко, в котором раньше нам жилось так хорошо…

Я невзлюбила Дуняшу, — не могла простить ей, зачем она заняла, как мне казалось, неподобающее ей место; я стала равнодушна к сестре и до крайности стала стесняться отца и мамы.

С мамой у меня начались ежеминутные недоразумения.

— Клавдя, ешь саламату, — заставляла меня мама поутру.

— Не хочу…

— Няня велела каждый день есть.

— Я не могу…

— А я тебе приказываю.

— Не хочу… Не могу…

Ничто уже не могло меня заставить съесть: ни угрозы, ни ласки, ни просьбы.

— Клавдя, иди вязать чулок.

— Я не умею, — упрямо твержу я. И нарочно путаю, спускаю петли.

— Она становится такая упрямая, невыносимая девчонка… Это нянька так ее избаловала! — кричала мама, выходила из себя, ставила меня в угол и даже не раз шлепала и драла за уши.

Я рыдала, но ничего не хотела исполнять… Жаловались папе, бабушке, тетям. Меня стыдили, бранили…

Только кроткая бабушка убеждала маму:

— Свези ты ее к няне в богадельню. Может быть, она скучает без нее… Няня ее уговорит, образумит…

— Нет. Нет. Ни за что. Она ее избаловала, сделала ужасной девчонкой. Она там скандалы устраивает. Она должна же отучиться, отвыкнуть от няньки.

Это «ни за что» как ножом резало мое сердце. И я ни с кем не разговаривала, молчала как убитая, хмурилась и злилась…

Я только играла с куклами, которые сшила мне няня… С ними я шепталась, передавала свои горести, обещала их свезти в богадельню…

Однажды папа как-то приласкал меня и жалостливо сказал:

— Что-то Клавдя у нас стала бледненькая, похудела и глазки такие печальные.

— Это все от злости, упрямства и капризов… С ней ведь сладу нет. Пока не будет умница, не повезу ее к няне, — ответила мама.

Легко сказать: будет умница. Никто не хотел понять и догадаться, отчего из тихой кроткой девочки сделалась злая капризница.

Сестра Лида сравнительно легко переносила разлуку. Ведь нянечка была не ее, а моя, «вся моя», «как есть до самого неба».

Наконец, у меня начались какие-то боли в голове, в сердце.

Однажды приехала бабушка и увезла нас к себе погостить…

В один печальный день я заболела… Как началась эта тяжелая болезнь, я хорошенько не помню… Как она текла и что это было, теперь едва можно определить, — но было что-то мучительное…

Помню, что я очнулась страшно слабая, приоткрыла глаза и спросила:

— Нянечка, ты здесь?

И я услышала дорогой, милый голос:

— Здесь, мое золотце. Здесь, моя Беляночка.

Вдруг я вспомнила ужасную действительность и залилась горючими слезами.

— Ты не уйдешь в свою богадельню?.. — сквозь отчаянные рыдания спросила я.

— Не уйду, мой ангел, не уйду, моя Беляночка. Успокойся, моя пташка. Успокойся ты, Господь с тобою, мое дитятко…

Господи, какое счастье бывает на свете: опять я слышу имя моего детства, меня ласкают дорогие дрожащие, старческие руки. Тут она около меня. С нею так тепло и хорошо.

Сестра Лида тоже радуется, обнимает няню и говорит:

— Правда, нянечка, ты не уезжай от нас. Клавдя, когда вырастет, то выстроит богадельню еще лучше, чем твоя… И возьмем туда всех старушек на свете.

Когда я поправилась, мы с няней переехали от бабушки к себе домой! Точно солнечные лучи ярко осветили и согрели нашу квартиру. Какая пошла уборка и разборка! Няня все вычистила, убрала, все перештопала, починила и поминутно сердилась и ворчала на Дуню… Та все делала не так, все не по ней. И Дуня тоже сердилась:

— Уйду, беспременно уйду!.. Не житье мне с няней, — грубо говорила Дуня.

Зато как заблестела чистотой наша квартира и расцвели, как цветки, две маленькие девочки… Заботы няни, ее ласки были последние осенние лучи заходящего солнца, которые ненадолго отогревают и кратко светят. Она, видимо, слабела, что-то предчувствовала, и не по силам ей было лелеять нас.

Няня выходила меня, приласкала, пригрела, дала ожить нашим с Лидой сердцам и опять уехала в свою богадельню.

XIV. Первое горе


Несколько дней я вела себя примерно: ела по утрам саламату, вязала чулок, прибирала нашу детскую и дружно играла с Лидой. Мама и папа это заметили.

— Ты была умница, Клавдя, и поедешь завтра к няне в богадельню, — сказала мама, погладив меня по голове.

Какое неожиданное счастье!

Как дожить и дождаться этого завтра!

— Но ты должна дать обещание, что не будешь плакать и кричать. Иначе это будет в последний раз.

— Не буду, не буду, — уверенно ответила я. И твердо решила в богадельне вести себя примерно. Ведь я знала, что грозит, если…

День ожидания казался длинным. Но я ликовала, и все мне казалось привлекательным. С Лидой мы поиграли в куклы, устроив богадельню, я даже радостно обняла Дуняшу на кухне и сказала:

— Завтра я поеду к нянечке в богадельню.

— Подикось, стосковалась по тебе Матвеевна… Обрадуется-то, старая ворчунья.

Мы с Лидой дружно собрали няне какие-то мелочи. И мама уложила ей булок, варенья, лимон и постного сахару [44] .

— Няня знает, что ты приедешь, и тебя ждет, — сказала мама.

Ждет меня, моя любимушка… Так же, как и я, все думает-думает… А завтра-то…

Плохо спала я эту ночь и проснулась еще до рассвета. Я все думала, все вспоминала, как она там меня ждет. Приеду я, войду… Она меня обнимет, приласкает, скажет так тихо, ласково: «Моя Беляночка, мое золотце». И этого довольно… И я не буду, ни за что не буду плакать… Удержу себя… Буду изо всех сил стараться не плакать и не кричать…

Едва утром сестра открыла сонные глаза, как я нетерпеливо и радостно ей сказала: «Лидинька, ведь сегодня к няне». И мы обе весело рассмеялись.

* * *

Наконец, мы отправились: папа, мама, Лида и я. Как медленно двигалась «щапинская карета», как долго-долго тащились мы после на трясучем извозчике. Наконец, мы у цели… Вот оно, большое белое здание. А там где-то ждет меня няня… Наверно, стоит у окна… смотрит… Я побежала вперед легко и быстро.

— Тише, тише, Клавденька, не упади, а не то нос расквасишь… И к няне с украшением придешь! — крикнул папа.

Нянечка встретила нас в коридоре… Как мы с Лидой бросились к ней… Мне она показалась такой старенькой, слабой, совсем другой, чем у нас. Сначала мы все сели на диване в коридоре, обнялись и долго ничего не могли сказать друг другу; наслаждались близостью, присутствием, успокаивали душившее волнение… Даже бурная мама молчала: она со слезами на глазах обнимала няню за голову и целовала ее седые волосы, глаза, все лицо.

— Ну что, как ты живешь, моя Беляночка? — тихо спросила няня.

Я ничего не ответила, только с укором посмотрела на нее: разве она не знает, как я могу жить без нее?

— Учитесь ли с папенькой? Работаете ли? Убираете ли комнаты? Кушаете ли саламату? Кончила ли чулок что Дуняша? Были ли у бабушки с дедушкой? Здорова ли Машенька?

И полились-полились вопросы без конца. Мы говорили долго, отрывисто, точно ручей журчал по камешкам. Все было так близко, дорого, интересно. Каждая мелочь была для няни — второй жизнью.

Мы перешли с няней в ее комнату: там стояла ее кровать и столик и много подобных же кроватей для других старушек. Их было тут очень много, и мне они казались такими милыми, добрыми, похожими на нянечку. Старушки нас окружили и ласково расспрашивали.

— Это твои воспитанницы, Пелагея Матвеевна? — спрашивали они.

— Да. Вот какие большие… Это старшенькая — Клавденька, а это меньшенькая — Лидинька…

— Которая же у тебя плакса-то, что прошлый раз так кричала тут?

— У меня обе барышни умницы, — уклончиво ответила няня и спросила меня: — Ведь правда, Беляночка?

Мне стало совестно. Я твердо давала обещание действительно быть умницей.

Сестра Лида живо сдружилась со старушками, весело болтала и пошла с ними играть.

Папа и мама ушли к смотрительнице в кабинет. И мы остались с няней вдвоем. Она обняла меня крепко-крепко, целовала, хотела излить всю нежность, всю любовь. Мы говорили и не могли наговориться… Я открыла ей всю душу, рассказала все, все и, наверно, немало смутила ее верное, любящее сердце.

— Папа и мама часто уходят по вечерам… Дуняша нас запирает в детской… К ней всегда подружки приходят и пляшут на кухне. Она не позволяет нам туда ходить. Она сказала, что в прихожей за кадушкой леший сидит. Так страшно, нянечка…

— О Господи!.. Спаси и сохрани!.. Какое искушение!.. — шептала моя бедная старушка и крестилась.

Меня она разубеждала и наставляла. Никогда не забыть мне этого дня, сколько бы я ни прожила. Заветы любящего сердца, незабвенной, верной любви и посейчас трогают меня до слез и заставляют думать о том хорошем, светлом, что люди могут дать друг другу и что может светить и согревать всю жизнь.

— Беляночка, мое золотце, ты теперь сама в разуме… Сама понимаешь, что худо, что хорошо. Отходи от дурного и Лидиньку отводи… Жизнь-то велика, милушка, надо прожить хорошо… Жизнь прожить — не поле перейти… Живите дружно, ласково… Молись Господу… Всегда молись и в горе, и в радости… Господь твой Заступник.

— Нянечка, а тетя Манюша на каком-то концерте будет играть, — вдруг опять вспомнила я. И я говорила без умолку. А няня все твердила свое:

— Если будете вы благонравные да послушные, скажут: у них нянька хорошая была… Ты будешь помнить свою няньку?

— Я тебя всегда-всегда помню… Даже когда лягу спать… Засыпаю и все тебя помню…

Мы опять обнялись. Няня заплакала и все меня крестила. А мне казалось, что теперь я как будто старше, а няня маленькая и что я должна быть твердой и беречь ее.

— Не плачь, нянюшка… Не плачь, моя любимушка… Я часто к тебе буду приходить, — утешала я ее.

— Приходи, моя деточка. Вспоминай няню. Молись за нее. И мне легко будет…

Папа и мама застали нас все так же обнявшимися и растроганными.

— Ну что, голубки, наворковались? — спросил папа.

— Спасибо, что вы ее привезли.

— Она у нас умница, няня. И скоро-скоро опять к тебе приедем, — сказала мама.

— Слышишь, нянечка. Я скоро к тебе приеду.

Но отчего же это моя дорогая старушка так вдруг побледнела, закашлялась и даже глаза закрыла. Затем очнулась, опять перекрестила меня и вздохнула тяжело-тяжело.

— Нянечка, ты, верно, нездорова? — со страхом спросила я.

— Нездорова, мое золотце. Слаба твоя нянька. Скоро-скоро совсем поправлюсь. Ах, мое дитятко, старое старится, а молодое растет.

Няня ушла с мамой в другую комнату и что-то долго говорила с ней по секрету. Мама вышла оттуда заплаканная.

Но я была тверда. Нет, сегодня уж я ни разу не огорчу нянечку… Мы с сестрой были веселы; старушки поделились с нами скромными сладостями, опять подарили мячики собственного изделия. Няня протянула мне тряпичную куклу, а сестре Лиде кошку. Она сама их сшила… Лида так громко смеялась, стала такая розовая, что все старушки на нее любовались.

— Ну и воспитанница у тебя пригожая… Точно яблочко наливное… И веселенькая и ласковая…

— Мои деточки славные… Вот Беляночка моя уже большая, разумная барышня… Она у меня тихая.

Мы стали собираться домой… Сердце забилось тревожно и больно… Но я, улыбаясь, взглянула на няню… и решила быть твердой, утешить… Ах, какой слабой, седенькой, маленькой казалась она мне тогда!

— Нянечка, любимушка, ты не скучай, я к тебе завтра приеду, — решительно объявила я.

— Нет, не завтра, а послезавтра, — улыбаясь, поправила меня мама.

— Приезжай, мое золотце… Храни тебя Господь. Расти умницей, послушной… Радуй папеньку и маменьку. Лидиньку не оставляй, учи доброму… Няньку вспоминай… Дай я тебя еще перекрещу…

Няня крестила меня и плакала. А я была тверда, как обещала… Ни капризов, ни крику, ни слезинки.

— Нянечка, я к тебе послезавтра приеду.

— Я буду ждать… Приезжай… Прощай, мое золотце, моя Беляночка! Господь тебя храни!

И мы простились с ней… Простились навеки. Никогда не увиделись более. Она своим прозорливым оком видела это и предчувствовала вечную разлуку; наверно, расставаясь, благословляла меня на новую жизнь. А я, конечно, ничего не знала и не понимала.

Какие горькие воспоминания… Я коснусь их только слегка, чтобы своими невзгодами не смутить ничьей отзывчивой души.

* * *

Прошло два дня… Было утро… То самое утро, когда мы снова должны были идти к няне. Наверно, я крепко спала… Вдруг я почувствовала, что меня будит и толкает чья-то рука… рука неласковая, не родная…

— Клавдя, Клавдя, вставай! Проснись скорее!..

Я приподнялась… Кругом темно, горит лампада. Около меня стояла Дуняша и трясла меня за плечо.

— Что ты, Дуняша?

— Твоя нянька-то померши… Папенька и маменька уехали в богадельню…. Тетенька Маша прибегала… Плачет, убивается, что по матушке родимой…

Я помню ужас, который охватил меня, и как я выкрикнула:

— Нет, нет! Няня не может умереть!

Я заплакала, закричала… И далее ничего не помню…

Не буду описывать моего тяжелого горя. Оно было такое мучительное и жгучее… Никогда не видала я покойников, но знала, что значит умереть, но понимала весь ужас вечной разлуки с дорогим человеком. Все наши родные горько оплакивали смерть няни, особенно убивалась мама.

По болезни и слабости меня не взяли проститься с няней, и я не была на ее похоронах. Так, пожалуй, и лучше: в моей памяти она сохранилась такой, какой я ее видела в последний раз…. Когда она меня так нежно целовала, крестила и, вероятно, прощалась навеки.

Я долго не могла себе представить, что ее уже нет на свете, что мы не поедем к ней в богадельню, что она больше не скажет мне: «Моя Беляночка, мое золотце»… Это было так тяжело и горько…

Весной, в первый теплый день, мы с мамой отправились на Смоленское… Сюда, бывало, ходили мы с няней поминать усопших. Я увидела свежий холмик, заботливо убранный венками.

— Здесь наша голубушка, родная… Наша нянечка, — сказала мама, встала на колени перед могилой и заплакала.

— Ты помнишь, Клавдя, няню? — спросила она меня.

Помню ли я?! Возможно ли забыть тепло и свет солнца?

Но свежая, с зажженой свечой могила ничего не могла сказать сердцу ребенка.

Я со страхом и недоумением смотрела то на слезы мамы, то на белый крест, на котором была краткая надпись «Наша няня».

Потом, когда я подросла, то я любила приходить на кладбище, сидеть на няниной могилке, думать, вспоминать… Здесь создавались мои первые детские рассказы… Мне казалось, что няня видит меня из неведомого мира и что тут мы опять близки друг другу…

* * *

Со смертью няни кончилось мое счастливое, беззаботное детство и я вступила в жизнь. «Жизнь прожить — не поле перейти», — говаривала моя незабвенная старушка.

И вот она — эта жизнь предстала перед нами, неведомая, загадочная… Но если ребенок видел в детстве много любви и ласки — это оставляет на нем неизгладимый след счастья на всю жизнь. И то, что заложено хорошего, доброго, поможет разобраться во всех испытаниях и легче, отраднее пройти жизненный путь.

Примечания


[1] Камеральный факультет готовил работников для управления в области экономики.

[2] Легкая четырехколесная повозка, предназначенная для перевозки людей.

[3] Ярмарка, устраиваемая на Вербную субботу.

[4] Соль эту делают в память того, что Господь на Тайной вечере обмакнул хлеб в соль.

[5] Бумага, в которую завертывают «головы» сахара.

[6] Оскоромиться — есть в пост скоромную — молочную или мясную пищу, недозволенную во время поста.

[7] Фестон — зубчатая полоска бумаги или ткани.

[8] «Ридикюлями» тогда назывались большие ручные сумки — саквояжи. У няни был огромный красный; у бабушки — зеленый.

[9] Эта самая Дуняша прожила в нашей семье 55 лет. Последние годы она жила со мной и много мне рассказывала про моих родных. Она умерла в 1910 году.

[10] Мера длины, немногим более километра.

[11] Большая дорожная карета.

[12] Продавцы, торгующие товаром не в магазине, а с деревянного лотка, уличные продавцы.

[13] Принятое у женщин почтительное приседание в момент приветствия.

[14] Драгоценный прозрачный камень, отличающийся большой твердостью. Пословица, которую приводит бабушка, означает, что хозяйский глаз особенно внимателен и зорок.

[15] Железный обруч на ножках, под которым разводят огонь, ставя на него котелок, чайник и др.

[16] Мучная каша, жидкий кисель.

[17] Жидкий сахар.

[18] Он посейчас еще у меня. Старичку, пожалуй, уже лет восемьдесят.

[19] Невысокий шкаф с выдвижными ящиками, в которых хранилось белье.

[20] Стол с настольными ящиками для хранения бумаг.

[21] Деревянный станок на подставке, на котором художник помещает холст, натянутый на раму — подрамник.

[22] Узкий книжный шкаф без двери и задней стенки.

[23] Пергамент — это особо обработанная кожа животных, в старину до изобретения бумаги использовалась для письма. Слово употребляется и в значении — древняя рукопись, написанная на пергаменте.

[24] Крепостными назывались крестьяне, находившиеся в полной зависимости от помещика — владельца земли и вынужденые ее обрабатывать. Не имея собственной земли, крестьяне были прикрепленными к помещичьей земле: отсюда и понятие — крепостное право. В 1861 году царь Александр II Освободитель отменил крепостное право, крестьяне получили волю.

[25] Толченая, не молотая мука, главным образом овсяная.

[26] Корнеплод, по вкусу напоминающий репу.

[27] Деревяная дуга, при помощи которой на плечах переносили ведра с водой.

[28] Горячий напиток из меда и пряностями — мятой, корицей и т. п.

[29] Всенощною, или всенощным бдением, называется такое Богослужение, которое совершается вечером накануне особо чтимых праздничных дней. Оно состоит из соединения вечерни с утреней и первым часом и совершается при большем освещении храма, чем в другие дни. Это Богослужение называется всенощным потому, что в древности оно начиналось поздно вечером и продолжалось всю ночь до рассвета. Потом, из снисхождения к немощам верующих, стали начинать это Богослужение несколько раньше и делать сокращения в чтении и пении, а потому оно кончается теперь не так поздно. Прежнее же название его всенощным бдением сохранилось.

[30] Литургию называют «обедней», т. к. ее положено совершать в полуденное (обеденное) время (у наших предков принято было вставать очень рано). Литургия — самое важное Богослужение, во время которого совершается Святейшее Таинство Причащения, установленное Господом нашим Иисусом Христом в четверг вечером, накануне крестных Его страданий.

[31] Канун праздника Рождества Христова называется сочельником, т. к. в этот день полагается употреблять в пищу сочиво, или пшеницу с медом. День перед праздником Крещения Господня так же является сочельником.

[32] В первый вторник после пасхальной недели, разделяя радость Воскресения Христа с умершими в надежде всеобщего воскресения, св. Церковь особо творит поминовение усопших, поэтому этот день называется «радоницей». По древнему обычаю в этот день посещают могилы родных.

[33] Импровизировать — сочинять художественное произведение без предварительной подготовки, в момент исполнения.

[34] К сожалению, я забыла ее фамилию.

[35] Тонкая витая золотая или серебряная проволока, употребляемая для вышивания.

[36] Торговые ряды в Петербурге.

[37] Коллегиями в России до 1917 года назывались высшие государственные учреждения (министерства). Советник — один из ответственных работников коллегии.

[38] «Горелки» — игра, в которой по сигналу стоящий впереди ловит других участников, убегающих от него поочередно парами. Название связано с песней, сопровождающей игру: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло…»

[39] Тротуар.

[40] Ученики в кондитерском магазине.

[41] Кутья — кушанье из крупы с медом, которое едят в рождественский сочельник на Украине.

[42] Малороссия — нынешняя Украина.

[43] Удушливый газ, который образуется в печке, если закрыть трубу, когда дрова до конца не прогорели.

[44] Сахарные конфеты.