Святитель Тихон. Патриарх Московский и всея России

© Издательство «Благовест» – текст, оформление, оригинал-макет, 2013

Предисловие

В центре столицы есть тихий заповедный уголок – Донская обитель, главной святыней которой являются мощи святителя Патриарха Тихона. Святитель Тихон был призван к Первосвятительскому служению в один из самых трагических периодов нашей истории, когда «до основания» была разрушена российская государственность и общественное устройство, когда новая власть, декларировавшая собственное безбожие, ополчилась против Православной Церкви, видя в ней идеологического противника.

Всего семь с половиной лет судил Господь быть святителю Тихону на патриаршем престоле, и каждый его день, по свидетельству современников, был «умиранием о Господе». За время своего Патриаршества святитель Тихон провел церковный корабль сквозь бури революции, Гражданской войны и страшных гонений, подобных которым не было со времен Римской империи. Отойдя ко Господу, святитель не оставил свою паству – он стал одним из Ангелов Русской Церкви, чьи молитвы хранят ее и Отечество.

Но не только этим дорог нам святитель Тихон. Обаяние его личности, его святой души, как при жизни, так и поныне привлекает к себе почитателей. Достаточно взглянуть на одну из сохранившихся фотографий святителя, как душа сразу же проникается этим обаянием. Действительно, «глядя на эти фотографии хочется молиться», как сказал один из почитателей святителя Тихона, видевший Патриарха еще при жизни.

Еще более дает душе знакомство с Житием святителя Тихона. От юности и до последних дней тяжелого первосвятительского служения он пронес в душе никакими жизненными бурями не поколебленную веру в Бога, твердое упование на Его Промысел и огромную любовь к людям. Любовь Патриарха Тихона, по слову апостола, милосердствовала, долготерпела, не искала своего. Причем она простиралась не только на ближних, но и на врагов и гонителей. Поэтому все, кому так или иначе приходилось общаться со святителем, и почитатели и противники, единодушно отмечали его мягкость, добродушие, снисходительность и бескорыстие, когда речь шла о личных отношениях, и необычайную твердость, когда были затронуты интересы Церкви, когда речь шла о вере и нравственности. При этом он совершенно искренне забывал о самом себе.

В подтверждение можно привести характеристику, данную святителю одним из деятелей обновленчества, С. Калиновским, сказавшим о Патриархе Тихоне: «Пойдите к Патриарху, попросите у него денег, и он вам отдаст все, что у него есть, несмотря на то что ему – Патриарху, в его возрасте, измученному после богослужения, придется идти пешком, что и было недавно». Подтверждал эту характеристику и сам святитель Тихон, говоря по совершенно иному вопросу: «Пусть погибнет мое имя в истории, лишь бы Церкви была польза» [3, с. 12]. Господь по-Своему исполнил молитву Своего верного служителя: пройдя сквозь годы непонимания, осуждения и забвения, имя святителя Тихона вновь воссияло в Русской Церкви и во всем мире – оно глубоко почитаемо в Росии, и в Америке, и в Сербии, и на Православном Востоке.

Современники не считали Патриарха Тихона блестящим проповедником или глубоким богословом, но его труды, дошедшие до нас, не потеряли актуальности и поныне. Они свидетельствуют о вечных истинах и зовут к полноте христианской жизни, являя пример следования за Христом в любых обстоятельствах.

Все это и поныне влечет души к святителю Тихону. Поэтому и идут богомольцы в Донскую обитель, чтобы перед мощами святителя открыть свою душу, попросить наставления, укрепления и помощи. И хотя братия Донской обители не ведет летопись чудес святителя Тихона, он и сейчас не оставил свою паству, подавая каждому именно то, что служит на пользу душе.

Анна Маркова

Часть I. Житие святителя Тихона

В трудные времена, когда нарушается обычный ход жизни, когда жизнь возмущается грандиозными событиями, опрокидывающими в бездну все и вся, когда кругом наступает гибель и отчаяние, Бог посылает в этот мир Своих святых, богатырей духа, людей особого мужества и самоотвержения, подвижников веры и любви, которые необходимы миру, чтобы устоять в истине, чтобы не потерять различение добра и зла, чтобы духовно не погибнуть. И подвиг таких святых исполинов, духовных вождей народа, вероятно, можно назвать самым трудным из всех подвигов.

Обращаясь к нашей истории, мы вряд ли найдем даже среди прославленных московских святителей человека, который был бы призван к кормилу церковной жизни в столь трудный и трагический период, как тот, что выпал на долю Святейшего Патриарха Тихона.

Сам грандиозный масштаб исторических событий сделал святителя Тихона, одного из величайших участников оных, малопонятным для современников. Даже и в наши дни трудно по существу оценить величие и красоту его подвига, его святости. Это подобно тому, как великую гору можно окинуть взглядом только с достаточно большого расстояния, – вблизи не видна вся грандиозность ее. Так и величайшие люди делаются более понятными и более видными по прошествии достаточно большого времени. И чем значительнее человек, чем больше он, тем больше требуется времени, чтобы его увидеть и оценить. И все же ни один иерарх Русской Церкви не привлекал к себе такого пристального, сострадательного и почтительного внимания всего христианского мира, какое привлекал Патриарх Тихон еще при жизни своей. Сам этот факт, указывающий на его мировое значение, его всемирный авторитет, заставляет нас обратиться к его образу с особенным вниманием и любовью.

Род Беллавиных

Святителя Тихона в миру звали Василий Иванович Беллавин. Род Беллавиных (или Белавиных) принадлежал к духовному сословию. Известно, что священнослужители часто перемещались из прихода в приход, а вот у Беллавиных было свое родовое гнездо – погост Борки Великолукского уезда. Здесь, в Троицкой церкви, служили дьячками предки будущего Патриарха: прапрапрадед Петр, прапрадед Осип (супруга – матушка Прасковья Алексеевна), прадед Терентий (матушка Авдотья Петровна), дед Тимофей (матушка Екатерина Антоновна).

Дед Патриарха Тимофей рано остался без отца и, чтобы прокормить шестерых сестер, с десяти лет служил дьячком, «читать и петь самостоятельно по книжкам обучался». Позже он завел семью и первым в роду сподобился священного сана. Он получил приход в селе Сопки, в пяти верстах от погоста Борки. Здесь родился отец Патриарха Иоанн, и он уже получил образование – закончил Псковскую духовную семинарию.

После учебы Иоанн Беллавин два года был без места и жил в родительском доме. А когда появилась вакансия, в срочном порядке венчался с шестнадцатилетней Анной Гавриловной – дочерью вдовы, «комиссарской жены Евдокии Алексеевны». Затем он был рукоположен в священный сан и назначен служить в храм Воскресения Христова в селе Клин Торопецкого уезда Псковской губернии. (В настоящее время Торопец и окрестности входят в состав Тверской области.)

В селе Клин у супругов Беллавиных родилось трое сыновей: Павел, Иоанн и Василий – будущий святитель Тихон. Он появился на свет 19 января (1 февраля по новому стилю) 1865 года и во святом крещении получил имя в честь святителя Василия Великого.

Несколько лет спустя после рождения Василия, в январе 1869 года, священник Иван Тимофеевич Беллавин «по собственному прошению» был переведен в уездный город Торопец, где он получил в награду за хорошую службу один из лучших приходов. Отец Иоанн был настоятелем храма и преподавал в Торопецком духовном училище, которое окончили его сыновья:

Павел, Иоанн, Василий и младший Михаил, родившийся уже в Торопце. Отец Иоанн исполнял еще обязанности благочинного, а в его округе находилось 14 церквей, 444 деревни, более 15 тысяч прихожан.

О детских годах будущего святителя мало что можно сказать. Но достоверно, что семья отличалась большой религиозностью и отец Иоанн с ранних лет брал сыновей с собой на службу. Любовь к храму с детства стала неотъемлемой частью жизни будущего святителя.

Начальное образование Василий Беллавин получил в духовном училище города Торопца. К этому периоду его жизни относится первое предсказание о великом пути святителя. Однажды отец Иоанн и три его сына спали на сеновале. Ночью он вдруг проснулся и разбудил их. Он сказал, что сейчас видел свою покойную мать, которая предсказала ему скорую кончину, а затем, указывая на вас, прибавила, что один сын его будет горюном всю жизнь, второй умрет в молодости, а Василий будет великим. Пророчество явившейся покойной бабушки святителя исполнилось на всех трех братьях.

Духовное образование

В 1878 году, окончив Торопецкое духовное училище, Василий Беллавин покидает отчий дом, чтобы продолжить учебу в Псковской духовной семинарии, которую в разное время закончили его отец, дальние и близкие родственники. Уже в детские годы Василий Беллавин обратил на себя внимание прекрасными способностями, глубокими знаниями и искренней религиозностью. По воспоминаниям соучеников, он был высок ростом, белокур, обладал ласковым и приветливым характером, всегда был готов помочь товарищам, неизменно обращавшимся к нему за разъяснениями уроков, особенно за помощью в составлении и исправлении многочисленных в семинарии сочинений. Те любили его и дали ему шутливо-уважительное прозвище – Архиерей.

Впоследствии, в кровавые 20-е годы XX столетия, однокашники святителя Тихона вспоминали, что у Васи-Архиерея была хорошая шуба. Мальчики, кто победнее, постоянно просили ее напрокат: съездить к родным, сходить в город. «Поэтому нередко бывало так: смотрит кто-нибудь из скучающих семинаристов в окошко и вдруг, увидав удаляющуюся фигуру в знакомой шубе, спросит в раздумье:

– А куда это Вася пошел гулять?

На что товарищи отвечали довольно равнодушно:

– Никуда он не пошел… Вон сидит уроки учит…

– А!.. Так это шуба его гуляет» [5, с. 9].

Это наиболее яркие эпизоды семинарской жизни Василия Беллавина. В отличие от многих сверстников, обучавшихся и в духовных, и в светских учебных заведениях, будущего Патриарха не тянуло на «подвиги», связанные с употреблением спиртного или революционными кружками, что было редкостью среди семинаристов и гимназистов того времени. Но он был искренне заинтересован учебой и считался гордостью семинарии, которую окончил одним из первых на курсе.

По окончании Псковской семинарии в 1884 году, Василий Беллавин поступил в Санкт-Петербургскую духовную академию. Учеба в академии много дала ему. Впоследствии Василия Беллавина, принявшего постриг с имением Тихона, не раз назовут «европейски просвещенным человеком» и в разных странах будут восхищаться его высокой образованностью, культурой, тактом.

Несмотря на искреннюю увлеченность науками и успех в учебе, он по-прежнему был приветлив с товарищами и всегда рад прийти им на помощь. Все это сделало Василия Беллавина любимцем товарищей-студентов, которые шутя называли его Патриархом. В те времена не могло и в голову прийти, что это шуточное прозвище окажется пророческим, потому что патриаршества тогда в России не существовало. Впоследствии, когда он стал первым в России после 217-летнего перерыва Патриархом, его товарищи не раз вспоминали это пророческое прозвище.

Учась в академии, Василий Беллавин очень сблизился с одним из преподавателей и одновременно инспектором академии – архимандритом Антонием (Вадковским), ставшим в 1887 году ректором с возведением в сан епископа Выборгского, будущим митрополитом Санкт-Петербургским и Ладожским. Впоследствии святитель Тихон не раз вспоминал своего наставника с большой любовью и уважением.

В 1888 году Василий Беллавин блестяще окончил академию со степенью кандидата богословия за сочинение «Кенэль и отношение его к янсенизму».

Выбор жизненного пути

После окончания Санкт-Петербургской духовной академии в 1888 году Василий Беллавин, единственный из всех родственников и земляков получивший степень кандидата богословия, был направлен в родную ему Псковскую духовную семинарию преподавателем. Вопреки традициям того времени, он – один из лучших учеников своего курса, человек искренне религиозный и любимец ректора – не принял монашеского пострига, который был необходим для духовно-административной карьеры. Подобный шаг можно было объяснить лишь тем, что будущий святитель еще не сделал своего выбора между служением белого, приходского, священника и полным посвящением себя Богу в монашестве.

Есть версия, что во время учебы в академии у Василия Беллавина была первая любовь к одной из его землячек. В этой девушке он, возможно, видел свою будущую матушку. Но когда по окончании академии он сделал ей предложение, девушка отказала ему – не чувствуя в себе сил и призвания стать супругой священника.

В любом случае будущий Патриарх остался верен себе: уклонившись от крайностей, он посвятил несколько лет мыслям о выборе жизненного пути. В это время Василий Иванович Беллавин, перебравшись в Псков и поселившись в мезонине деревянного домика в тихом переулке близ церкви Николы-Соусохи, начал преподавать в Псковской семинарии основное, догматическое и нравственное богословие, а также французский язык. Здесь были написаны им первые статьи и проповеди.

Ученики сразу же полюбили молодого приветливого преподавателя, как и все, с кем он встречался. (Это было особенностью его жизни.) Несмотря на скромный и целомудренный образ жизни, он не уклонялся и от дружеского общения с коллегами. Можно сказать, что его педагогическая карьера складывалась удачно, но Василий Иванович выбрал иной путь.

В 1891 году преподаватель Беллавин подал правящему архиерею прошение о принятии монашеского пострига. Епископ Гермоген благосклонно отнесся к выбору молодого преподавателя – Василию Беллавину было тогда около двадцати шести лет – и назначил пострижение в семинарской церкви.

14 декабря 1891 года в церкви Трех святителей при Псковской духовной семинарии состоялось его пострижение в иноческий образ. Василия Беллавина хорошо знали и очень любили в Пскове, и поэтому в церкви собралось столько народу что, опасаясь, выдержат ли полы тяжесть собравшихся (церковь находилась на втором этаже семинарского здания), в нижнем этаже к потолкам поставили специальные подпорки. Пострижение совершал преосвященный Гермоген, епископ Псковский и Порховский.

Впоследствии те, кому довелось стать свидетелями этого монашеского пострига, вспоминали, с каким благоговением и внутренней убежденностью отвечал постригаемый на вопросы архиерея о принимаемых обетах: «Ей, Богу содействующу».

Новопостриженный инок получил имя Тихон, в честь святителя Тихона Задонского. На следующий день в кафедральном соборе Пскова отец Тихон был рукоположен в сан иеродиакона, а в следующее архиерейское служение посвящен в иеромонахи.

Через три месяца после пострижения иеромонаха Тихона назначили инспектором Холмской духовной семинарии в город Люблин (ныне Хелм на территории Польши). Ему пришлось распрощаться с родным и дорогим сердцу Псковским краем – начался новый жизненный путь служения Богу, Церкви, людям.

Служение на Холмщине

В марте 1892 года иеромонах Тихон переехал в город Холм Люблинской губернии Царства Польского. Он стал инспектором Холмской духовной семинарии. Первоначально он пробыл на Холмщине недолго – около двух месяцев. Но за это время успел завоевать расположение не только коллег-преподавателей, но и правящего архиерея – архиепископа Флавиана (Городецкого) Варшавского и Холмского.

В мае того же 1892 года отца Тихона перевели в Казань – ректором семинарии с возведением в сан архимандрита. Однако вскоре освободилось место ректора Холмской семинарии, – в связи с переводом архимандрита Климента в первопрестольную, на должность ректора Московской семинарии. И архимандрит Тихон по ходатайству владыки Флавиана был возвращен в Холм, став ректором Холмской семинарии. Сам он воспринимал все эти перемещения как волю Божию. «Преблагой Господь судил мне, взятому от вас, возлюбленные братья, в далекую Казань, снова быть с вами, молиться и трудиться вкупе и, как новому предстоятелю сего учебного заведения, открыть молитвой наши учебные занятия» [5. с. 15] – так сказал он, приветствуя преподавателей и семинаристов с началом нового учебного года.

Церковная жизнь на Холмщине сильно осложнялась острыми национальными и религиозными распрями. Среди местного польского и западноукраинского населения сильны были униатские и католические традиции, несмотря на то что официально уже несколько десятилетий униатство было упразднено, а католическая проповедь не поощрялась. Бывали случаи, когда священноначалие внедряло обычаи, принятые в Центральной России, но непривычные местному населению. Часто это создавало конфликты. Существовал ряд проблем – культурных, и экономических, и собственно в семинарской жизни.

Главной экономической проблемой была традиция предоставления квартир преподавателям – они занимали часть семинарских помещений, что было очень неудобно для учащихся, которым и так не хватало помещений. Но, как вспоминал впоследствии преемник ректорской должности святителя Тихона владыка Евлогий (Георгиевский), «архимандрит Тихон повел дело так, что постепенно все жильцы выехали» [8, с. 93].

Вскоре после этого стараниями архимандрита Тихона в семинарии был устроен храм – во имя святителя Феодосия Черниговского. Храм обустраивался исключительно на средства жертвователей, среди которых первыми были отец Иоанн Кронштадтский и служащие Холмской семинарии. В этом храме совершалось ежедневное богослужение, причем каждый из шести классов имел свой день для клиросного послушания.

Но гораздо серьезнее были проблемы культурные. Это и преимущество польского языка и польской культуры в глазах учащихся и части преподавателей, и местные обычаи, и настороженное отношение местного населения к духовенству, приехавшему из Центральной России. Все это было сугубой заботой архимандрита Тихона, поскольку одновременно с работой по руководству семинарией он, по благословению владыки Флавиана, несет множество епархиальных должностей: благочинного монастырей Холмско-Варшавской епархии, члена, а затем председателя Холмского отделения епархиального училищного совета, председателя Холмского Свято-Богородицкого православного братства.

Тем не менее будущий святитель прекрасно справлялся со всеми возложенными на него послушаниями. Как писал впоследствии митрополит Евлогий (Георгиевский), «архимандрит Тихон был очень популярен и в семинарии, и среди простого народа. Местные священники приглашали его на храмовые праздники. Милый и обаятельный, он всюду был желанным гостем, всех располагал к себе, оживлял любое собрание, в его обществе всем было приятно, легко. Будучи ректором, он сумел завязать живые и прочные отношения с народом» [8, с. 93–94].

Архиерейство

Отметив успешное служение архимандрита Тихона, епархиальный архиерей, владыка Флавиан (Городецкий), хотел видеть его одним из своих ближайших помощников. Тем паче что такой случай представился в 1896 году, после ухода епископа Гедеона, викария Холмско-Варшавской епархии, на покой. Архиепископ Холмско-Варшавский Флавиан сразу же сделал представление Святейшему Синоду о назначении архимандрита Тихона на освободившееся место викария Холмско-Варшавской епархии епископа Люблинского. Но представление было отклонено, поскольку в то время кандидату в епископы не исполнилось еще и тридцати двух лет, а по правилам Церкви требовалось, чтобы епископ был не моложе тридцати трех лет. Архиепископ Флавиан около года оставался без викария и вновь обратился с ходатайством в Священный Синод, уже не только от себя, но и от православного населения края.

4 октября 1897 года прошение было удовлетворено Святейшим Синодом и утверждено императором. Наречение и посвящение в епископский сан решено было произвести в Санкт-Петербурге. А уже 18 октября состоялось наречение архимандрита Тихона (Беллавина) во епископа Люблинского, викария Холмской епархии. Произнося речь, положенную по чину наречения, архимандрит Тихон сказал фразу, пророчески предопределившую весь его жизненный путь и ставшую девизом его служения: «Ныне разумею, что епископство есть прежде и более всего не сила, почесть и власть, а дело, труд и подвиг. И в самом деле, легко ли быть всем вся (см. 1 Кор. 9: 22)? Легко ли изнемогать за всех, кто изнемогает, и воспламеняться за всех, кто соблазняется (см. 2 Кор. 11: 29)? Легко ли быть образцом для верных в слове, в житии, в любви, в духе, в вере, в чистоте (1 Тим. 4: 12)? Легко ли суметь, когда следует одного обличить, другому запретить, третьего умолить со всяким долготерпением (см. 2 Тим. 4: 2)? Легко ли нести ответственность и за себя, и за паству, и за пастырей? Легко ли все сие? Святой апостол Павел свидетельствовал о себе: по вся дни умираю (1 Кор. 15: 31). И истинная жизнь епископа есть постоянное умирание от забот, трудов и печалей» [5, с. 19–20].

На следующий день, 19 октября 1897 года, в Троицком соборе Александро-Невской Лавры в Санкт-Петербурге архимандрит Тихон был рукоположен в епископа Люблинского, викария Варшавской епархии. Он стал самым молодым из современных ему иерархов Русской Православной Церкви. После хиротонии епископ Тихон ненадолго задержался в Санкт-Петербурге, дабы принять участие в архиерейской хиротонии архимандрита Вениамина (Муратовского). Так будущий Патриарх и святитель впервые встретился с одним из будущих главарей обновленчества. А вскоре по возвращении в свою епархию владыка Тихон встретился с еще одним будущим лидером обновленческого движения – иеромонахом Антонином (Грановским), который в то время был переведен в Холмскую семинарию преподавателем.

Архиерейское служение святителя Тихона на Холмщине продолжалось недолго – всего одиннадцать месяцев. Но за это короткое время он оставил по себе добрую память. Уроженец Центральной России, святитель Тихон, по образному выражению уже неоднократно цитировавшегося владыки Евлогия (Георгиевского), «в сане епископа… еще более углубил и расширил свою связь с народом и стал действительно для Холмщины «своим архиереем» [8, с. 94]. Эту же мысль еще более ярко выразил один из священников-галичан, после посещения его прихода святителем Тихоном сделавший в церковной летописи такую запись: «Первый раз в архиерее вижу человека» [6, с. 122].

Вообще за недолгое время своего архиерейства на Холмщине святитель Тихон посетил более ста приходов и обителей. Он старался везде послужить – где литургию, где всенощную, где, по недостатку времени, молебен.

Но уже в феврале 1898 года покровитель святителя Тихона, владыка Флавиан, был переведен на Кавказ и назначен Экзархом Грузинской Церкви. Новым архиепископом Холмским и Варшавским стал владыка Иероним (Экземплярский). Его отношения со святителем Тихоном можно охарактеризовать как ровные, но прохладные. Владыка Иероним не скрывал, что хотел бы иметь возможность лично выбрать викария, а епископ Тихон не питал к нему того пиетета, как к владыке Флавиану. Однако при взаимном уважении и несклонности обоих к конфликтам и интригам их совместное служение могло бы продолжаться долго, если бы не стечение обстоятельств, приведшее к конфликту святителя Тихона с игуменьей Екатериной (в миру графиней Ефимовской).

Неоднократно в истории Церкви бывали случаи взаимного непонимания или даже конфликтов между праведниками. Так было и на этот раз. Епископ Тихон, будучи благочинным монастырей, совершал ревизию в женских обителях. Побывав в Леснянской обители (получившей свое название от станции Лесная Полесской железной дороги), он поставил на вид игуменье отсутствие положенной отчетности и сказал ей о том, что недопустимо распоряжаться монастырским добром, как личной собственностью. Это очень обидело матушку Екатерину – молитвенницу и подвижницу, отдававшую все силы на служение ближним, тем паче что Леснянская обитель, основанная по благословению преподобного Амвросия Оптинского, первоначально создавалась на личные средства игуменьи. Еще более ее обидел нелестный отзыв святителя Тихона в докладе правящему архиерею.

В результате она отправилась в Санкт-Петербург с жалобами на епископа Тихона. Синодальные знакомые матери игуменьи скоро поняли, что подробный разбор дела может стать неблагоприятным для самой жалобщицы. Поэтому святитель Тихон был переведен с повышением – на самостоятельную, хоть и отдаленную, кафедру и назначен епископом Алеутским и Аляскинским.

Взамен его во епископа Люблинского, по рекомендации матери Екатерины, был рукоположен архимандрит Герман – настоятель Яблочинской обители. Надо заметить, что это вызвало огромное неудовольствие правящего архиерея. Несмотря на прохладные отношения с епископом Тихоном и невмешательство в дело с жалобой в Санкт-Петербург, архиепископ Иероним не хотел иметь викария, назначенного подобным образом. «Архимандрит Герман на монашеских юбках, как на парусах, выезжает» [8, с. 103] – так охарактеризовал владыка Иероним своего нового сотрудника.

Проводы святителя Тихона были очень эмоциональными. Едва до Холмщины дошла весть о переводе епископа Тихона, как, по словам эконома Холмской семинарии диакона Владимира Очередко, «весь край пришел в смятение и обильно проливал слезы разлуки с любимым архипастырем» [5, с. 23].

В самый день отъезда народ перекрыл железнодорожное полотно, не желая отпускать владыку Тихона. Лишь вмешательство самого святителя, обратившегося к провожающим с прощальным словом, помогло успокоить народ.

Миссионерство в Америке

30 ноября 1898 года епископ Тихон прибыл в Америку. Исторически и географически обширнейшая епархия святителя Тихона делилась на две части: Алеутские острова и Аляску, где паства состояла в основном из коренного населения (алеутов, эскимосов, индейцев), и собственно Северо-Американский континент, где большинство православных были выходцами из Старого Света – славяне, греки, сирийцы и т. д.

При вступлении на Алеутскую кафедру епископ Тихон сказал: «По неизречимой милости Божией в Церковь Христову были призваны и язычники, населявшие пределы Аляски и Алеутских остовов. Они были оглашены и просвещены светом веры Христовой валаамскими иноками, которые первые посеяли семена евангельского благовестия. После них святое дело их продолжали преемники и архипастыри алеутские, а среди них протоирей Иоанн Вениаминов и мой предшественник – преосвященный Николай, иже бысть муж силен словом и делом. Волею Божиею призван и аз, недостойный, апостольскому служению здесь, и вот отныне и я мой народ назову моим народом…» [7, с. 5–6]

Так началось миссионерское служение святителя Тихона в Америке. Оно продолжалось около десяти лет, с 1898 по 1907 год. Период миссионерского служения в Америке был очень важен для святителя Тихона. Впоследствии первые годы, проведенные в Сан-Франциско, он называл лучшими в своей жизни.

Но не обошлось и без трудностей. Ко времени прибытия епископа Тихона в Америку Святейший Синод прекратил выдачу субсидий Американской епархии. Так что приходилось опираться лишь на собственные, епархиальные, средства, что было непросто из-за малочисленности православных приходов и их разбросанности по всему материку. Для живой связи с паствой святитель Тихон, продолжая традиции своих предшественников, православных миссионеров в Америке, совершал трансконтинентальные миссионерские путешествия из Калифорнии на Аляску и с западного побережья США на восточное.

Уже в первый год своего архипастырского служения в Америке святитель Тихон предпринял миссионерское путешествие из Сан-Франциско на север Аляски. Сначала путь этот проходил на корабле вдоль побережья Тихого океана, затем на байдаре по северным рекам Аляски, вдоль которых располагаются поселения эскимосов.

Вот один из эпизодов путешествия святителя на байдаре (байдара – большая лодка, деревянный каркас которой обтянут тюленьей кожей) по реке Юкон: «В 4 часа раздались трезвон и салюты, и мы отчалили. Через час прибыли в село Нуналеанхагмют – это летняя резиденция Икогмютского тоена. Тоен и все живущие с ним радостно вышли навстречу своему архипастырю и после принятия благословения от него спешили, как дети любимому отцу, нести ему дары от трудов своих – рыбу, икру и прочие подарки. На берегу реки развели огонь и стали приготовлять закуску и чай. В это время владыка изволил подняться почти по отвесной скале на местное кладбище, находившееся на вершине холма. Помолившись об усопших, владыка любовался открывшимся отсюда на реку и окрестности видом. Не гнушаясь бедной, грязной обстановкой и сильным запахом рыбы, владыка посещал затем семейства туземцев в их летниках и палатках» [29].

Далее путь лежал вдоль притоков этой реки, по речушкам, озерам и болотам, местности «совершенно пустынной и дикой», где можно было встретить только диких зверей (медведей, лисиц и выдр) и птиц, а над всем – «мириады немилосердно жалящих комаров» [29].

За 78 дней этого трансконтинентального первого миссионерского путешествия по Северо-Американскому континенту владыка преодолел расстояние в 7300 миль, или более 11 000 километров. Милосердие и любовь архипастыря к своей пастве, заброшенной в дебри крайнего севера Аляски, не останавливали ни расстояния, ни опасности пути, ни угроза его собственному здоровью от эпидемий и болезней, частых у аборигенов.

«Всех провожавших его здоровых преосвященный благословил, а к болящим изволил пройти в палатки и летники, нимало не смущаясь заразительностью болезни, грязными помещениями и убийственно неприятным запахом вяленой рыбы. Каждого больного владыка благословил и утешил и со всеми простился ласковым словом, всем обещая молиться об их выздоровлении» [29].

Через два года после вступления епископа Тихона на Алеутскую кафедру, в 1900 году, епархия Алеутских островов и Аляски была переименована Святейшим Синодом в епархию Алеутских островов и Северной Америки, а правящий архиерей вместо Алеутского и Аляскинского стал титуловаться Алеутским и Североамериканским.

И недаром: число православных приходов в Америке при епископе Тихоне возросло с пятнадцати до семидесяти пяти. Благодаря трудам святителя несколько тысяч униатов (эмигранты из Карпатской Руси) перешли в православие. Участились случаи обращения в православие и из других инославных вероисповеданий.

В Чикаго, Бруклине, других городах и селениях США и Канады открывались новые православные храмы. Также святитель Тихон неустанно заботился о переводе на английский язык православного богослужения. Сам он нередко совершал службу на трех языках – греческом, церковно-славянском и английском. В 1904 году по его благословению Изабелла Гапгут перевела Служебник, Требник и некоторые другие богослужебные книги на английский язык. Епископ Тихон лично корректировал перевод богослужебных книг. За эту работу ему было присвоено звание доктора богословия в университете штата Висконсин. Это было выражением признания его духовно-просветительской и научно-богословской деятельности.

В 1905 году, после завершения строительства кафедрального собора в Нью-Йорке, туда, по инициативе святителя Тихона, была перенесена архиерейская кафедра. В том же году Святейший Синод по достоинству оценил миссионерские труды святителя – епископ Тихон был возведен в сан архиепископа, имея при этом двух викарных архиереев – Иннокентия (Пустынского), епископа Аляски (1903–1909), и Рафаила (Фававини), епископа Бруклинского (1903–1915). Последний окормлял приходы православных арабов, эмигрантов из Оттоманской Турции, и приходы на восточном побережье Америки.

Но святитель Тихон трудился не ради почестей и славы – ему было важно духовное благосостояние епархии. Поэтому куда более значимой наградой для него было благословение Святейшего Синода на открытие православных духовных учебных заведений в Америке. Сразу же после получения благословения в Минеаполисе была открыта первая духовная семинария для подготовки православных священнослужителей в Америке, а также подготовительное духовное училище в Кливленде.

Сам святитель Тихон объяснял насущную необходимость создания православных учебных заведений в Америке следующим образом: «Епархиальное начальство лично может приглядеться и испытать кандидатов в священство. Как местные уроженцы, таковые навсегда останутся здесь, в Америке, служить, а не будут вынуждены высчитывать «времена и лета» для своего отшествия на родину отсюда; как родившиеся и воспитавшиеся здесь, они будут знать свой народ и его нужды глубже, чем приезжающие из России и начинающие с азов свое знакомство с условиями здешнего быта, с языком и положением церковного дела здесь… Таких местных кандидатов желает сам здешний народ. Как бы ни были хороши священники из России, все же не все считают их родными… С этим приходится считаться для обеспечения успешного хода миссионерского дела» [29].

Необходимость религиозного образования была обусловлена также и острым противостоянием экспансионистским методам различных протестантских и католических миссий на Аляске. Обозревая состояние и нужды североамериканской православной миссии за 1899–1900 годы, святитель Тихон с горечью писал в одном из отчетов: «Особого внимания и забот требуют Уналашка и Кадьяк (Алеутский округ), так как в первой есть методистский приют для девочек, а близ второго, в Лесном, баптистский приют для мальчиков и девочек. В приюты эти забирают православных детей-сирот, особенно от смешанных браков, а иногда и незаконнорожденных от американцев. Когда берут детей, то говорят родителям или родным, что не будут препятствовать детям содержать православную веру; но само собой разумеется, что это простой обман… Они не позволяют посторонним, например, нашим священникам, учить приютских воспитанников православной вере, считая это вмешательством во внутреннюю жизнь приюта. Такой взгляд высказывал мне заведующий баптистским приютом, когда я летом 1899 года посетил приют его» [29].

Во время своего пребывания на Американской кафедре архиепископ Тихон уделял много внимания новооткрытой Миннеаполисской семинарии. Он часто бывал там, став настоящим духовным отцом для семинаристов и преподавателей: «При архиепископе Тихоне, – вспоминал один из преподавателей духовной семинарии в Миннеаполисе, – все были объединены общностью положений, интересов, чувств и мыслей. В миссии господствовало блаженство мира, согласия, дружбы и любви. Не было разрушительных ссор, озлоблений и взаимной ненависти, не было свары, не было разделений – был один архипастырь и одно стадо» [29].

После перенесения кафедры из Сан-Франциско в Нью-Йорк и образования многонациональной епархии Северной Америки архиепископ Тихон предложил изменить статус миссионерской епархии. Понимая всю сложность развития православия в США и Канаде, святитель Тихон предлагал меры, способные консолидировать православное население в Новом Свете. «Северо-Американскую епархию, – писал он в Святейший Синод, – следует преобразовать в экзархат Российской Церкви в Северной Америки. Дело в том, – писал он, – что в состав ее (епархии) входят не только разные народности, но разные православные Церкви, которые, при единстве в вере, имеют каждая свои особенности в каноническом строе, в богослужебном чине, в приходской жизни; особенности эти дороги для них и вполне терпимы с общей православной точки зрения. Посему мы не считаем себя вправе посягать на национальный характер здешних Церквей, напротив – стараемся сохранить таковой за ними, предоставляя им возможность быть непосредственно подчиненными начальникам их же национальности (сирийские, сербские и греческие приходы и избрание для них епископов). В своей области каждый из них самостоятелен; но дела, общие для всей Американской Церкви, решаются соборно, под председательством русского архиепископа. Жизнь в Новом Свете по сравнению со Старым имеет свои особенности, с которыми приходится считаться и здешней Церкви, а посему этой последней должна быть предоставлена большая автономия (автокефальность), чем другим русским митрополиям. В состав проектируемого Американского Экзархата могут входить:

1) архиепископия Нью-Йоркская, коей подчинены Русские церкви в Соединенных Штатах и Канаде;

2) епископия Аляскинская, обнимающая Церкви православных жителей Аляски (русских, алеутов, индейцев, эскимосов);

3) епископия Бруклинская (сирийская);

4) епископия Чикагская (сербская);

5) епископия Греческая.

Для Американской миссии важно также получить разрешение об отношении к англиканам и их иерархии» [29].

В дополнение к ранее образованным «русским» викариатствам Нью-Йорка и «арабским» в Бруклине архиепископ Тихон предложил дополнить их Сербской епархией в Чикаго и Греческой епархией.

В следующем, 1906 году святитель Тихон основал первый на Американском континенте православный Свято-Тихоновский монастырь (во имя святителя Тихона Задонского) – в Пенсильвании, близ города Скрантона. При обители была устроена школа-приют для сирот. По мнению правящего архиерея основание монастыря должно было послужить укреплению позиций Православия и развитию миссионерской деятельности. Вот как об этом говорил он сам: «Будущее сокрыто от ограниченного взора человеческого, и теперь еще не знаем, что внесет в жизнь страны сей все усиливающаяся волна славянской эмиграции и мало-помалу возрастающая здесь Православная Церковь. Но хотелось бы верить, что не останутся они бесследными здесь, не исчезнут в море чуждом, а в духовную сокровищницу американского народа внесут присущие славянской натуре и русскому православному люду алчбу духовную, порывы к небесному стремление к всеобщему братству заботы о других, смирение, покаянные чувства, терпение. Прекрасным рассадником для воспитания этих чувств, для сохранения и возрастания этой духовной закваски и является православный монастырь… Монастырь может быть также и хорошею школою для подготовления псаломщиков. В них, с постоянным открытием приходов в Штатах, ощущается большая нужда. Выписывать их в России очень дорого стоит. Между тем можно подготовить их из местных уроженцев и для сего посылать таковых в монастырь, где лучше всего они могут выучиться уставу и церковным напевам. Монастырь может нести и вообще просветительную службу для православной миссии» [29].

Святитель и впоследствии не забывал своим попечением основанный им Свято-Тихоновский монастырь. В 1910 году, будучи уже архиепископом Ярославским, он пожертвовал монастырю из своих личных сбережений 10 тысяч рублей.

Также в 1906 году наконец были изданы переведенные на английский язык книги «Богослужения Святой Православной Церкви». Святитель Тихон принимал деятельное участие в подготовке этого издания и был одним из его идеологов, считая, что перевод богослужебных книг на английский язык откроет новые перспективы для Православия в Америке.

Святитель Тихон регулярно созывал пастырские совещания, которые, по его словам, «необходимы не только для совместного обсуждения дел, но и для совместного их решения». В феврале 1907 года в Майнфилде (штат Пенсильвания) был созван исторический Всеамериканский Собор, который собрал представителей православного духовенства и мирян. И вдруг незадолго до его открытия пришла неожиданная весть – о переводе святителя Тихона в Россию, на Ярославскую кафедру. Это сообщение удручило православную паству Америки.

20 февраля/5 марта 1907 года в храме Иоанна Крестителя в Майфилде собор начал работу. Открывая первое заседание, архиепископ – теперь уже Ярославский и Ростовский – Тихон поставил три главных вопроса на ближайшие годы. Как ширить миссию? Какими путями идти к самостоятельности? Где изыскивать средства на открытие новых школ и приходов? Но решать эти вопросы вместе с американской паствой уже предстояло другому епископу.

Вершиной миссионерского служения святителя Тихона и свидетельством о вселенской миссии Православия в Америке стало его слово в неделю Торжества Православия в храме Нью-Йорка. Эта проповедь стала прощальной беседой с американской паствой и его заветом для всех православных чад Американской Церкви. Как и прежде, когда он обращался к этой теме, святитель говорил о том, что смысл этого праздника не в воспоминании только о былой славе, а в содействии каждого члена Соборной Церкви этому Торжеству.

«Свято сохраняя веру православную, люди должны заботиться еще и о распространении ее среди иноверных. Христос Спаситель сказал, что, зажегши свечу, не ставят ее под спудом, но на свечнике, чтобы всем светила (см. Мф. 5: 15). Не для того возжжен и свет православной веры, чтобы светить малому кружку людей. Нет, Православная Церковь кафолическая; она памятует заповедь своего Основателя: идите в мир, проповедуйте Евангелие всей твари, научите все народы (см. Мк. 16: 15, Мф. 28: 19). Своим духовным богатством, истиною, светом и радостью мы должны поделиться с другими, не имущими этих благ. И долг сей лежит не только на пастырях и миссионерах, но и на мирянах, ибо Церковь Христова, по мудрому сравнению святого апостола Павла, есть тело, а в жизни тела принимает участие каждый член.

Так и мы молимся Господу, чтобы Он послал стране сей изобилие плодов земных, благорастворение воздухов, дожди и ветры благовременны и сохранил ее от труса, потопа, огня, меча, нашествия иноплеменников и междоусобной брани.

Да будут же благословенны страна сия, и град сей, и храм, и на всех вас да почиет благословение Господне благодатию и человеколюбием всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь» [7, с. 178–179, 182].

За неполных десять лет миссионерского служения святителя Тихона в Америке он повторил подвиг апостолов, созидая из миссионерской епархии Православную Церковь в Америке, паства которой состояла из десятков разных национальностей: коренных народов Аляски, эмигрантов из других стран Европы и Азии – общим числом около полумиллиона человек. Было построено множество храмов, монастырь, семинария, школы, приюты, возведены кафедральный собор во имя Святителя и Чудотворца Николая в Нью-Йорке, храм Пресвятой Троицы в Чикаго, храм в Бруклине во имя Святителя Николая, организованы Братство Нью-Йоркской церкви и Кресто-Воздвиженский союз взаимопомощи сестер милосердия. Будучи «всем для всех», святитель Тихон, будущий Патриарх Московский и Всероссийский, обладал апостольским даром живой Христовой любви.

Возвращение на родину – Ярославская кафедра

В апреле 1907 года святитель Тихон после многолетнего отсутствия вернулся на Родину. За эти годы в России произошли серьезные изменения: страна пережила неудачную войну с Японией 1904–1905 годов и революцию 1905–1907 годов. Даже проходя служение в Америке, святитель Тихон внимательно и с большой тревогой следил за событиями в России.

Архиепископ Тихон прибыл в Ярославль 11 апреля 1907 года. Вот как описывается это в местном епархиальном издании: «Наконец давно жданный ярославцами владыка Тихон прибыл к месту своего архипастырского служения. Ярославль готовится к достойной встрече и приему нового архипастыря, шествующего на ярославскую ниву Божию из далекой Америки.

Задолго до приезда поезда на дебаркадере ярославского вокзала стали собираться представители духовенства, духовно-учебных заведений, городской администрации и полиции, множество мирян. А затем уже прибыл сюда Преосвященный Евсевий (Гроздов), епископ Угличский. Как только прибывший поезд остановился, духовенство во главе с Преосвященным Евсевием направилось в вагон 1-го класса, чтобы получить благословение от святителя Тихона. Толпа народу жадно устремила свои взоры на дверь вагона и ловила момент выхода из него святителя Божия. Вот он показался, благодушный, улыбающийся, и весь народ, встречавший владыку, обнажил свои головы и отдал святителю общий поклон. Архиепископ Тихон проследовал в директорское отделение вокзала, где и состоялось представление высших административных лиц, представителей духовно-учебных заведений и города. Под торжественный звон всех ярославских колоколов, которые возвещали о прибытии владыки Тихона горожанам, спешившим к кафедральному собору и Спасскому монастырю, архиепископ Тихон направился к собору. В кафедральном соборе владыку встретило с подобающей честью старейшее городское духовенство.

Архиепископ Тихон обратился с первым святительским назиданием к новым своим пасомым: «Мой приезд совпал с днями, когда Церковь готовится к торжественному входу Иисуса Христа в Иерусалим, где множество народу встретило Его. Среди них были и враги, и друзья Христа, были исцеленные Им и любопытные, желавшие взглянуть на Галилейского Пророка. Множество народу встретило и меня. Не думаю, чтобы здесь были враги у незнакомого для всех собравшихся человека. Сюда стеклись посмотреть на нового владыку, прибывшего из далекой Америки. Но не любопытство одно привело сюда вас, а любовь к Церкви, к ее служителям. Еще до приезда я слышал много отрадного о вас, о любви ярославцев к благолепию храмов, о внимании к пастырям, и нынешнее стечение народу отрадно для меня. Храните эту любовь к вере и Церкви Православной, к посещению храмов!»[5, с. 37]

Из собора архиепископ по галерее, благословляя усердный народ, проследовал в свои покои. Владыка начал знакомиться со своими сотрудниками. Сколько задушевности и доброты светилось в глазах архипастыря, когда ему начальники учебных заведений представляли господ преподавателей. Почти со всеми владыка немного поговорил. Нашлись среди присутствовавших лица, которых владыка помнил по академии, нашлись земляки-псковичи.

Владыка благодарил всех собравшихся за оказанный ему радушный прием и, простившись со всеми, остался с Преосвященным Евсевием.

Массу впечатлений оставил приезд архиепископа Тихона, его внешность, его первое слово, его движения. И народ, расходясь по домам, вслух выражал свои чувства симпатии и уважения, которые уже успел снискать себе новый владыка Ярославский.

Первое впечатление не обмануло ярославцев: уже несколько недель спустя, 20 мая, «Ярославские Епархиальные ведомости» опубликовали обращение архипастыря к духовенству. Обращение, изумившее всех. Обращение одновременно строгое и милостивое, но совершенно неожиданное по высказанным в нем пожеланиям: «Его Высокопреосвященство просит: 1) анонимных доносов ему не присылать, ибо таковым не только не будет придаваться значения, но они не будут и читаться им; 2) в прошениях не писать кавалеру орденов (духовные лица лишь сопричисляются к орденам, а не состоят кавалерами оных); 3) при представлениях не делать ему земных поклонов» [6, с. 30]. Пожелания святителя Тихона нашли сочувствие и живой отклик со стороны духовенства.

Свое знакомство с епархиальной жизнью архиепископ Тихон начал с сотрудничества с преподавателями духовных учебных заведений. Вот как пишет о нем один из преподавателей Ярославской духовной семинарии: «Благодарю судьбу что она послала мне в лице архиепископа Тихона такого прекрасного начальника, который вполне и до конца был терпелив к моим мечтаниям. Даже больше! Он очевидно прекрасно понимает и участливо входит в психологию людей моего положения. Уже пять раз я имел удовольствие говорить с ним: в результате у меня – одно очарование его личностью» [6, с. 30]. Как видно, в Ярославской епархии, как прежде на Холмщине и в Америке, святитель Тихон покорял паству обаянием христианской любви.

Став архиепископом Ярославским, святитель Тихон сразу же стал совершать пастырские поездки по епархии. Начав с Ярославля и окрестностей, он постепенно посетил самые отдаленные приходы Ярославской епархии. При объездах он лично знакомился с приходским духовенством, с его деятельностью и поведением, узнавал семейное и материальное положение причта, входил во все подробности приходской жизни и уяснял себе характер и наклонности каждого пастыря и церковнослужителя. Сам сын провинциального священника, святитель прекрасно понимал нужды провинциального духовенства и относился к нему с сочувствием и пастырской любовью. «Епархиальные ведомости» того времени, и другие источники донесли до нас множество рассказов о визитах архиепископа Тихона в города и веси Ярославской епархии.

Так, один из очевидцев вспоминает, как однажды, посетив одно из сел на окраине Ярославля, святитель Тихон застал местного священника на огороде за уборкой картофеля. Внезапно увидев архиерея, батюшка испугался, однако ласковое, а не начальнически-строгое обращение владыки, его веселый и добрый нрав ободрили священника.

Другой подобный случай: «В один из многочисленных объездов своей епархии владыка Тихон заехал в какую-то пошехонскую глушь, в дебри, и посетил приходской храм, священником в котором состоял семинарист, недавно получивший духовное образование и женившийся. Естественно, что появление маститого и заслуженного архиепископа, хотя и известного своим благодушным и милостивым нравом, произвело «целое землетрясение».

Осмотрев храм, владыка, по обычаю, посетил домик батюшки и угостился предложенным скудным деревенским яством. Поговорив о деле и немного побеседовав о посторонних предметах, владыка, ввиду предстоявшего ему дальнего пути, стал собираться.

Когда он вышел в сени, здесь, по старой русской традиции, появилась молодая матушка со стопкой, которую она держала трясущимися руками на тарелке: «Посошок – на дорогу!» И батюшка, и матушка, низко кланяясь, просили владыку «не побрезговать». Умиленный радушием бесхитростных юных хозяев, архипастырь взял стопку и, пригубив, почувствовал, что это какая-то гадость, поморщился и произнес от неожиданности: «Горько».

Услыхав это знакомое, еще недавно так часто слышанное ею слово, молодая матушка, приняв его за известный символический призыв, радостно и порывисто кинулась к своему молодому мужу и, крепко обняв, поцеловала его, смущенного и оторопевшего от неожиданности. Он и все присутствовавшие при проводах до невероятности смутились. Не смутился только один владыка. «Вот так и живите», – промолвил он при виде этой нежной пары, поцеловал их сам, благословил и уехал» [5, с. 38–39].

А вот свидетельство «Епархиальных ведомостей»: «При обозрении храма села Ильинского в Поречье архипастырь осчастливил своим посещением дом настоятеля церкви Михаила Розина, где десятилетний сын его приветствовал владыку стихами.

Благословив семейство, владыка изволил откушать чаю. В это время владыка спрашивал хозяина дома: велико ли семейство, сколько устроенных и неустроенных детей, сколько и в каких учебных заведениях обучается детей?

Здесь же владыка посетил лежащего на одре болезни заштатного священника отца Алексея Соболева – почетного блюстителя Угличского духовного училища; последнего благодарил за принесенную им жертву в пользу училища.

При отбытии владыки из села Ильинского народ не расходился до самых проводов дорогого гостя и, прощаясь со своим благостным архипастырем, крестил его и себя осенял крестным знамением, выражая тем владыке все свои сердечные молитвенные благожелания» [3, т. 2, с. 237].

Занимаясь обширной пастырской деятельностью, святитель Тихон не оставлял и научных занятий: его трудами в Ярославле была издана уникальная по полноте справочная книга «Краткие сведения о монастырях и церквах Ярославской епархии».

В целом служение святителя Тихона в Ярославской епархии можно назвать безоблачным: клир и паства обожали своего архиерея, а он платил им искренней отеческой любовью. Единственный эпизод, омрачивший это безоблачное время, конфликт с церковным публицистом Н. Н. Дурново.

Предыстория конфликта, по словам самого святителя Тихона, такова: «В Ростове у нас есть архимандрит А. Ю., в течение 15 лет он по своей неуживчивости меняет 15-е место. У нас он усиленно добивается Ростовского викариатства, чему я не сочувствую, хотя и не против того, чтобы в Ростове был викарий, только не А.»[6, с. 32]. Этот архимандрит был приятелем публициста Н. Н. Дурново, который, обидевшись за друга, не получившего поддержки святителя Тихона в карьерных хлопотах, стал клеветать на святителя. Но вся кампания в печати, затеянная против архиепископа Тихона, «пронеслась бесследно».

Тем не менее, ища духовной поддержки и совета, архиепископ Тихон посетил Кронштадтского пастыря за несколько месяцев до его кончины. Они побеседовали, затем отец Иоанн сказал: «Теперь, владыка, садитесь вы на мое место, а я пойду отдохну» [5, с. 41]. В то время святитель Тихон не понял слов святого Иоанна и, лишь став Патриархом Всероссийским, вспомнил слова Кронштадтского пастыря.

В 1913 году по всей России начались торжества, связанные с 300-летием дома Романовых. В связи с этим в мае 1913 года императорская семья посетила Ярославль и Ростов. Архиепископ Тихон обратился к императору с приветственным словом, сказав: «Подобно предкам нашим, и мы со слезами радости встречаем тебя днесь, благочестивейший самодержавный государь, с августейшею твоею семьею и от всей души молим Господа, да исполнит Он и твое сердце радостью отца, о нас – чадах твоих – веселящегося, да умножит дни живота твоего и во всяком благоспоспешествии да сохранит вхождение твое и исхождение во грады и веси ярославской земли» [5, с. 43]. Можно сказать, что посещение царской семьей и двором Ярославской епархии прошло очень удачно. Была замечена и огромная популярность архиепископа Тихона.

Казалось бы, дальнейшее управление архиепископом Тихоном одной из старейших российских епархий – Ярославской – могло принести только благо. Тем не менее Высочайшим повелением от 22 декабря 1913 года архиепископ Ярославский и Ростовский Тихон переводится на Виленскую и Литовскую кафедру. Одновременно на его место перемещается архиепископ Виленский и Литовский Агафангел (Преображенский). Основания такой рокировки не до конца ясны. На этот счет выдвигалось множество версий, но наиболее вероятным представляется объяснение протоиерея Александра Рождественского: «Высшее церковное начальство, преимущественно светское, не любило, чтобы архиерей долго засиживался на одной кафедре, особенно если он приобретал там общие симпатии» [4, с. 12].

Проводы святителя Тихона, как всегда, были очень трогательными. После торжественного богослужения с архиереем простился весь город, начиная от губернатора и кончая простыми прихожанами. И клир, и миряне не могли сдержать слез. Был растроган и сам архиепископ Тихон. В порыве любви хор кафедрального собора Ярославля спел святителю Тихону «Патриаршее многолетие», сохранившееся с XVII века.

Несколько месяцев спустя городская дума Ярославля «в воздаяние заслуг и трудов по управлению епархией, а также в знак своей любви и признательности за все соделанное им почтила его титулом почетного гражданина города Ярославля» [3, т. 1, с. 184]. Вопрос об этом рассматривался в Синоде. И 15 сентября 1914 года в печати появилось сообщение о том, что «Св. Синод разрешил архиепископу Литовскому и Виленскому Тихону принять звание почетного гражданина города Ярославля» [3, т. 1, с. 184]. Было также отмечено, что подобный случай – единственный в практике Русской Церкви того времени.

Служение в Прибалтике – Первая мировая война

24 января 1914 года святитель Тихон прибыл в Вильну, в Свято-Духов монастырь – центр православной жизни Литовской епархии. Эта епархия очень напоминала первую архиерейскую кафедру святителя – Холмщину с ее разноконфессиональным населением. Так же и в Литве особенности епархии, где рядом проживали представители разных вер и национальностей, требовали от архипастыря большого такта и широты взглядов. Поэтому, обращаясь к своей новой пастве в день вступления на Литовскую кафедру, святитель Тихон сказал: «Я сознаю всю трудность святительского служения в этом разноверном и разноплеменном крае и прошу у вас помощи в моем служении» [5, с. 47].

Промысел Божий отвел святителю Тихону не более полугода времени на мирное служение в Литве. Но и за этот короткий срок он успел завоевать симпатии не только своей паствы, но и неправославного населения Литовской епархии. Вот как пишет об этом друг и однокашник архиепископа Тихона: «И там его все уважали. Помню, как он однажды ехал из Вильны на свою великолепную архиерейскую дачу, Тринополь, в простой коляске и в дорожной скуфейке, к ужасу русских служащих; но все, кто его встречали и узнавали, русские, поляки и евреи, низко ему кланялись» [4, с. 13].

Как и прежде, архиепископ тихо объезжает города и села своей епархии, повсюду посещает храмы, совершает богослужения, без устали, по нескольку часов кряду благословляет народ, осматривает монастырские и крестьянские хозяйства, экзаменует в школе учеников, проповедует, находя подход и христианскую любовь и для православных, и для иноверцев. Один из очевидцев пастырской поездки святителя Тихона свидетельствует об этом так: «После богослужения в Юбурге владыка по Неману отбывает в Ковну. Последнее архипастырское благословение и прекрасный пароход «Светлана», на глазах массы иноверного населения, усеявшего берег, при тожественном колокольном звоне и под стройные звуки молитвы «Спаси, Господи, люди Твоя», плавно отходит от берега по направлению к гор. Ковне, куда он должен прибыть в 3 часа ночи.

Заря перестает давать свет, становится темновато, и вот на «Светлане» зажигаются разноцветные электрические лампочки, цепью окружающие верхнюю часть палубы. Чудная картина! Архипастырь сидит на палубе, за столиком, и запросто ведет беседу и с духовенством и с светскими лицами. В природе благорастворение, тишина: на душе тоже тихо, спокойно… И неудивительно… Ибо и душою, и сердцем, и всеми чувствами сознаешь, что близ тебя не только архипастырь, но и Отец!» [3, т. 2, с. 244–245]

Как и ранее, святитель Тихон щедро жертвовал на благотворительность. Он оказывал материальную помощь Виленскому Свято-Духовскому братству, Литовской духовной семинарии и Епархиальному попечительству о бедных духовного звания, Виленскому приюту имени отца Иоанна Кронштадтского и многим другим церковным и общественным организациям.

Причем благотворительность святителя Тихона не ограничивалась только материальной помощью, он всегда был готов оказать и духовную поддержку нуждающимся. Вот один из примеров такой духовно-материальной благотворительности: «Высокопреосвященнейший Тихон, архиепископ Литовский и Виленский, посетил Виленскую губернскую тюрьму и служил Божественную литургию и молебен в тюремной церкви. Его Высокопреосвященство во время литургии обратился к присутствовавшим на богослужении с назидательным словом. Слова владыки произвели глубокое впечатление на присутствовавших, и не одна арестантская рука поднялась, чтобы утереть набежавшую на глаза слезу.

По окончании богослужения владыка проследовал в кабинет начальника тюрьмы, где внес свое имя в книгу почетных посетителей тюрьмы и принял поднесенные ему администрацией, сделанные трудом ссыльнокаторжных заключенных, четки из волос в деревянном ящике для их хранения, мозаичной работы, и поясной портрет владыки в натуральную величину, написанный тушью. Поблагодарив за поднесенные вещи, архипастырь передал начальнику тюрьмы значительную сумму денег для улучшения пищи арестантов.

Архипастырь интересовался историей постройки тюремной церкви, бытом заключенных, подробно расспрашивал об арестантахпевчих» [3, т. 2, с. 244]. И конечно, при таком отношении к пастве святитель Тихон снискал в Прибалтике те же всеобщее уважение и любовь, как ранее в Ярославле, Америке и на Холмщине.

На это же первое полугодие в Виленской епархии пришелся визит давнего благодетеля и друга святителя Тихона – митрополита Киевского и Галицкого Флавиана (Городецкого). Маститый архиерей незадолго до своей кончины посетил своего некогда подопечного, сделавшего блестящую церковную карьеру. По мнению владыки Флавиана, святителю Тихону недоставало только одного: «Если когда-нибудь будут выбирать в России Патриарха, то лучшего, чем он, не выберут» [4, с. 33]. Как оказалось впоследствии, мнение митрополита Флавиана было пророческим.

Но вскоре спокойный, несмотря на все странствия, период жизни святителя Тихона закончился. Выстрелом в Сараево 28 июня 1914 года закончилась «la belle époque» – «прекрасная эпоха» в истории Европы. Ведущие государства мира готовы были начать передел территорий и сфер влияния. Началась Первая мировая война.

Она застала архиепископа Тихона в Вильно. Конечно, он не остался в стороне. Святитель щедро жертвует на лазареты для раненых и принимает деятельное участие в помощи пострадавшим в военных действиях: совершает молебны и панихиды, оказывает духовную поддержку солдатам и офицерам, успокаивает беженцев.

Случалось архиепископу Тихону бывать и на передовых позициях, и под обстрелом. Вот как пишет об этом он сам: «А я все езжу, возвратился вчера, а на днях опять поеду в другие места, и военные просят, и на позиции» [5, с. 50]. Здесь надо заметить, что у святителя Тихона, благодаря его замечательному такту, сложились хорошие отношения с Протопресвитером Русской Армии и Флота отцом Георгием Шавельским – человеком очень непростым. Обычно он крайне болезненно реагировал на вмешательство архиереев в дела своего ведомства. Известно, что он даже жаловался императору на епископов, выезжавших на фронт. Но поездки на позиции святителя Тихона у отца Георгия раздражения не вызывали – он сам с удовольствием сотрудничал со святителем и гостил у него в Виленской епархии.

Уже в 1915 году из-за близости фронта святителю Тихону приходится покинуть Вильно и переехать в Москву, эвакуировав местные святыни – мощи святых Виленских мучеников Антония, Иоанна и Евстафия. Местом проживания архиепископа Тихона в Москве стал Данилов монастырь. Все это повлияло на рост популярности в московских церковных кругах. Стал он известен и простым москвичам, уже тогда оценившим своего будущего архипастыря.

Однако даже в это время святитель не забывал своей епархии, при каждой возможности он посещал районы, свободные от неприятеля, и выезжал на позиции. На это же время приходится регулярное присутствие святителя Тихона в Святейшем Синоде.

В Святейшем Синоде

Членство архиепископа Тихона в Святейшем Синоде пришлось на очень непростое время. Из-за ситуации, сложившейся в связи с влиянием Распутина на дела церковные и светские, в Синоде за несколько лет сменились четыре обер-прокурора – официального представителя светской власти в высшем органе церковного управления. Не было согласия и среди архиереев: кто-то резко выступал против царского фаворита, кто-то предпочитал не вмешиваться в эти дела, кто-то был готов сотрудничать с царским любимцем. Святитель Тихон принадлежал ко второй категории архиереев – он стоял на твердой церковной позиции, предпочитая не вмешиваться в политику. Это очень помогло ему в той обстановке, которая сложилась в Святейшем Синоде. Тем паче что начало синодальной деятельности святителя совпало с пресловутым «тобольским делом».

Так называемое «тобольское дело» заключалось в самовольном прославлении Тобольским епископом Варнавою (Накропиным) Тобольского митрополита Иоанна (Максимовича). Отправив поздравительную телеграмму государю по случаю принятия должности Верховного главнокомандующего, епископ Варнава в той же телеграмме просил разрешения совершить церковное прославление одного из тобольских архиереев-подвижников. Надо заметить, что к тому времени святителя Иоанна Тобольского почитала вся Сибирь и был собран достаточный материал для официальной канонизации. Император Николай II, в то время занятый множеством неотложных дел, ответил уклончиво. Он разрешил пропеть величание над мощами местночтимого святого, но не одобрил всероссийской канонизации из-за множества проблем, свалившихся на страну и государя.

Получив ответ, Тобольский архиерей начинает действовать. Вот как рассказывает об этом уже упоминавшийся протопресвитер Шавельский: «Телеграмма государя пришла в Тобольск 27 августа поздно вечером. В 11-м часу вечера в этот же день в Тобольске загудел большой соборный колокол. Это епископ Варнава собирал в собор свою паству величать митрополита Иоанна. Услышав необычный по времени звон, народ повалил в церковь. Собралось и духовенство. Все недоумевали, что за причина неожиданной тревоги? Но вот пришел и Преосвященный. Облачившись, он с сонмом духовенства вышел к гробнице митрополита Иоанна. Начали служить молебен. Служили хитро, обезопасив себя на всякий случай: тропарь пели св. Иоанну Златоусту – святому покровителю митрополита Иоанна, припевы – «Святителю, отче Иоанне, моли Бога о нас», с сознательным неупоминанием титулов, а на отпусте упомянули и Иоанна Тобольского. В заключение пропели величание Иоанну Тобольскому. Настроение среди богомольцев и среди духовенства было приподнятое, восторженное. Следующий же день внес некоторое разочарование. За ночь поразмыслили. Возникли сомнения: «Ладно ли сделали? Не влетело бы!» [20, т. 1, с. 371]

Между тем народ, услышав о прославлении святителя, с утра повалил в собор. Посыпались просьбы – служить молебны. Епископ же Варнава в этот день уехал в объезд епархии. Соборное духовенство не решалось отказывать в просьбах. Началось целодневное служение молебнов перед гробницей, однако с осторожностью: на всякий случай служили так, чтобы можно было, если грянет гром и начнется следствие, свалить с Иоанна Тобольского на Иоанна Златоуста. Поэтому старались умалчивать о «Тобольском» и поминали просто святителя Иоанна. Такая уловка не осталась незамеченной в народе; в городе пошли недобрые разговоры, что попы обманывают народ, позорят праведника» [20, т. 1, с. 371–372].

Невзирая на недостойные уловки, весть о полулегальном прославлении святителя Иоанна достигает Петрограда, и епископ Варнава вызывается к допросу в Святейший Синод. Виновным себя епископ Варнава не признал. Дело осложнялось тем, что в церковных кругах ходили упорные слухи о том, что своей церковной карьерой, в частности архиерейской хиротонией и назначением на Тобольскую кафедру, епископ Варнава обязан Григорию Распутину.

Святейший Синод предложил епископу Варнаве пока не уезжать из Петрограда. Но епископ, вопреки прямому указанию Синода, чуть ли не на следующий день уехал в Тобольск. Тогда Святейший Синод решил дело следующим образом: совершенное епископом Варнавой прославление митрополита Иоанна считать недействительным, о чем посланием уведомить паству; самого епископа Варнаву уволить от управления епархией.

Император Николай, чувствуя и себя замешанным в «тобольское дело», отказался утвердить решение Синода. В ответ обер-прокурор А. Д. Самарин подал в отставку, так как его антираспутинская позиция была известна. Новым обер-прокурором император назначил А. Н. Волжина.

Начало новой синодальной сессии, в которой участвовал святитель Тихон, совпадало с рядом крупных перемен в иерархии Русской Церкви. Одно из этих событий не могло не отозваться болью в сердце святителя Тихона: умер его друг и давний благодетель митрополит Киевский Флавиан.

Светская власть воспользовалась кончиной Владыки Флавиана для своих целей: на его место был переведен Петроградский митрополит Владимир, своей антираспутинской позицией давно мозоливший глаза царской семье. К тому же он же выступил главным обвинителем епископа Варнавы. Все восприняли перевод первенствующего члена Синода Петроградского митрополита на Киевскую кафедру как опалу.

На Петроградскую кафедру был назначен экзарх Грузии, архиепископ Питирим (Окнов), за которым, по слухам, прочно утвердилась репутация распутинца. Назначение архиепископа Питирима на Петроградскую митрополичью кафедру вызвало возмущение в церковных кругах.

Между тем «тобольское дело» продолжалось, и, по воспоминаниям отца Георгия Шавельского, его разбирательство принимало все более скандальный оборот: «Чтобы заняться исключительно этим делом, назначили особое заседание вечером – в кабинете обер-прокурора. Это было во второй половине ноября. Председательствовал митрополит Владимир. Кроме членов Синода, присутствовали: обер-прокурор А. Н. Волжин, директор его канцелярии В. И. Яцкевич, управляющий канцелярией Синода – П. В. Гурьев, его помощник С. Г. Рункевич и секретарь Синода Н. В. Нумеров. Всегда неровный и нервный, митрополит Владимир теперь особенно нервничал, ибо он принципиально не сочувствовал пересмотру варнавинского дела; теперь же он, кроме того, переживал остроту нанесенной ему обиды из-за этого дела.

– Это у нас будет частное совещание? – обратился он к обер-прокурору, оглядывая его кабинет и его костюм: обер-прокурор был в простом сюртуке, а не в мундире, как он обычно бывал на заседаниях Святейшего Синода.

– Нет, зачем же совещание? Будет настоящее заседание Синода, – ответил обер-прокурор.

– Тогда, почему же не там? – заметил недовольным тоном митрополит, указывая по направлению к синодальной палате.

Уселись за стол. Обер-прокурор сел против митрополита Владимира. Секретарь изложил сущность дела. Была прочитана царская резолюция. Началось обсуждение дела. Митрополит Владимир нервно и резко обвинял Варнаву доказывая справедливость прежнего синодального решения. С большой горячностью против епископа Варнавы говорил Тверской архиепископ Серафим. Обвинительная его речь, – иначе не могу назвать ее, – против Варнавы была и смела, и серьезна. Протопресвитер А. А. Дернов, как всегда, прямолинейно и резко обвинял Варнаву. Я, соглашаясь с наличностью несомненного преступления Варнавы и необходимостью наказать его, считал, однако, что нельзя не принять во внимание резолюцию Государя, который просит Синод о смягчении наказания виновному епископу. Вместе с этим я находил совсем недопустимым, как могущее вызвать большой соблазн, синодальное послание к пастве о недействительности произведенного Варнавою прославления. Митрополиты Питирим и Макарий Московский в течение всего заседания не проронили ни одного слова. Прочие члены Синода говорили в примиряющем тоне. Началось голосование. Митрополит Питирим воздержался от подачи голоса. Говорили, что раньше в Синоде такого рода воздержание не практиковалось. Решение Синода было таково: прославление считать недействительным; для нового освидетельствования мощей и проверки сведений о чудесах командировать в Тобольск Литовского архиепископа Тихона;

епископу Варнаве сделать внушение. Митрополит Питирим не заявил протеста против такого решения. Обер-прокурор приказал спешно заготовить протокол настоящего заседания для скорейшей подписи.

Следующее заседание состоялось чуть ли не на другой день. Когда члены Синода заняли свои места, был подан заготовленный протокол вчерашнего заседания по «тобольскому делу». Но митрополит Питирим заявил, что он не может подписать протокола, так как с решением Синода не согласен и просит выслушать его мнение. Митрополит Владимир совершенно резонно, но очень резко стал доказывать, что дело решено, что митрополит Питирим вчера на заседании мог высказать свое мнение, а не молчать и, при несогласии с решением всех, вчера же должен был заявить о своем желании подать особое мнение и пр. Учитывая, что отказ митрополиту Питириму в его желании сейчас высказаться будет в Царском Селе ложно истолкован как пристрастное отношение и к епископу Варнаве и к митрополиту Питириму, некоторые члены решительно высказались за то, чтобы позволено было митрополиту Питириму изложить свое мнение. Митрополит Владимир в конце концов уступил. Митрополиту Питириму было предоставлено слово.

Питирим говорил долго, опустив глаза вниз, ни на кого не глядя. Это была речь не судьи, а адвоката, и притом адвоката бездарного, который, чтобы оправдать своего клиента, обвиняемого, скажем, в воровстве, силится доказать, что его клиент не хромой и не слепой, не отказывает своей семье в куске хлеба и не убивает среди бела дня на улице людей. Течение мыслей и речи митрополита Питирима было таково: епископу Варнаве объявляется внушение, прощение. Есть ли за что наказывать епископа Варнаву? Блудник ли он? Нет. Корыстолюбив? Тоже нет. Не учителен? Он проповедует, как умеет. Если его проповеди – простые, не ученые, он не виноват: когда его ставили в епископы, знали, что он не образован и т. д. Защитники упорно обходили факт, лежавший в основе обвинения епископа Варнавы и решения Святейшего Синода, что епископ Варнава превысил данную ему власть, нарушил церковный закон и даже не исполнил царского указания.

Митрополиту Питириму возражали: митрополит Владимир, архиепископ Серафим, протопресвитер А. А. Дернов и я. Протопресвитер Дернов обвинял Питирима в неискренности, скрыто – в недобросовестности. Я спокойно разобрал всю его нелепую апологию, показав ее несерьезность и нелогичность.

Началось голосование. Митрополит Макарий, и на этом заседании не проронивший ни одного слова, заявил, что он не расслышал всего, что говорилось на заседании, и поэтому не может высказать своего мнения. Прочие члены согласились лишь смягчить некоторые выражения в заготовленном протоколе, оставив прежний смысл. Митрополит Питирим примирился на этом.

Обыкновенно протоколы заседания подписывались на следующем заседании. Но чтобы митрополит за два дня не составил еще какого-либо мнения, обер-прокурор приказал приготовить протокол к концу заседания. Скоро новый протокол был подан для подписи. Подписали митрополиты Владимир и Макарий. Протокол передвинули к митрополиту Питириму.

– Я потом подпишу, – сказал он, отстраняя бумагу. Члены Синода переглянулись.

– Мы должны после вас подписывать, – обратился к нему один из членов. – Может быть, будете добры не задерживать нас.

– Нет, я не могу сейчас, перья здесь плохие, – ответил Питирим.

Тогда архиепископ Тихон вставил новое перо в одну из ручек и подал ее Питириму.

– Вот это новое, хорошее перо.

– Нет, нет! Я такими перьями не пишу, – был ответ Питирима» [20, т. 1, с. 378–383].

В конце концов все, включая императора и митрополита Питирима, вынуждены были согласиться с командировкой святителя Тихона в Тобольск для проведения следствия. Ему выдаются соответствующие документы и прогоны. Вскоре по прибытии архиепископа Тихона к месту назначения обер-прокурор Волжин получает от него документы, полностью разъясняющие суть дела и до некоторой степени реабилитирующие Тобольского архиерея. Полученными от святителя Тихона материалами обер-прокурор остался доволен. Более того, эти материалы открыли дорогу к легальной канонизации святителя Иоанна. Она была совершена через полгода.

После завершения следствия по «тобольскому делу», император наконец оценил рассудительность, огромный такт и принципиальную церковность архиепископа Тихона. В мае 1916 года, в свой день Ангела, император Николай II пишет благодарственное письмо святителю Тихону: «Преосвященный архиепископ Литовский Тихон.

Архипастырское служение ваше, значительная часть которого протекала в отдаленной Северной Америке, всюду проникнуто было глубокою преданностью исконным заветам русской православной церковной жизни и исполнено ревностью о благе Святой Церкви и благоустройстве приходской жизни. Ваши непрестанные святительские заботы о благе паствы вашей, неизменно отмечаемые духом кротости, истинно христианской благожелательности и отеческой любви к пастырям и пасомым, снискали Мое Монаршее благоволение, в изъявлении коего Всемилостивейшее жалую вам бриллиантовый крест для ношения на клобуке.

Поручая Себя молитвам вашим, пребываю к вам благосклонный.

На подлинном Собственно Его Императорского Величества рукою начертано: Николай» [3, т. 1, с. 232–233].

Святитель Тихон продолжил работу в Святейшем Синоде, где его и застала так называемая Февральская революция. 2 марта 1917 года на станции Дно недалеко от Пскова император Николай II отрекся от престола, власть перешла к Временному правительству, образованному Временным комитетом Государственной думы.

Тут же с должности обер-прокурора Синода был уволен ставленник Распутина Н. П. Раев, а на его место назначен В. Н. Львов – фигура не менее одиозная. В марте Святейший Синод по настоянию обер-прокурора В. Н. Львова уволил на покой Петроградского митрополита Питирима (Окнова), престарелого Московского святителя митрополита Макария (Невского) и архиепископа Тобольского Варнаву (Накропина), обвинив их в тесных отношениях с Распутиным. Вслед за этим по всей стране начались увольнения архиереев, обвиненных в поддержке старого режима. Напряженность отношений обер-прокурора с епископами объяснялась не только личными качествами В. Н. Львова, но и тем, что назначенный светским правительством обер-прокурор вмешивался во внутренние дела Церкви. Провозгласив всевозможные политические и гражданские свободы, правительство ужесточило давление на Церковь.

Вскоре между новым обер-прокурором и членами Святейшего Синода возник конфликт на почве издания «Всероссийского церковно-общественного вестника». Обер-прокурор Львов потребовал уволить в отставку редактора «Всероссийского церковно-общественного вестника» профессора М. А. Остроумова и передать издание совету Петроградской академии, руководство которым захватил другой профессор, Б. В. Титлинов – сторонник церковного обновления.

В то время как члены Синода разъехались по своим епархиям на Страстную и Пасхальную недели, в Петрограде, по обыкновению, остались Сергий (Страгородский), архиепископ Финляндский, Тихон (Беллавин), архиепископ Литовский, и протопресвитер Георгий Шавельский. Определение, составленное по предложению Львова, подписали Преосвященный Сергий и отец Георгий Шавельский. А святитель Тихон оставил только запись в журнале Синода: «Вопрос о передаче редактирования «Всероссийского церковно-общественного вестника» совету профессоров Петроградской духовной академии требует, по моему мнению, обсуждения Святейшего Синода в полном составе» [2, с. 10].

Однако обер-прокурор пропускает определение к исполнению. 24 марта он извещает ректора Петроградской духовной академии о как бы состоявшемся постановлении Синода, и совет избирает редактором «Вестника» профессора Б. В. Титлинова.

Когда после Пасхи члены Синода вернулись в Петроград, у них сложилось единое мнение о незаконности передачи журнала Петроградской академии. Но обер-прокурор считал, что все совершилось на законных основаниях и журнал при новой редакции будет соответствовать «современному церковно-общественному течению мысли. Там теперь вы не найдете таких имен, которые были сторонниками реакции» [2, с. 11]. Тогда в Синоде решили: пусть академия ведет издание на свои средства, а из хозяйственного управления денег на враждебную Церкви газету не выдавать.

Раздраженный решением синодалов оберпрокурор, опираясь на силовую поддержку Временного правительства, решает изменить весь состав Синода. 15 апреля 1917 года в зал заседаний Синода вошли В. Н. Львов с группой чиновников и военных. Обер-прокурор громко скомандовал: «Прошу встать! Объявляю Указ Временного правительства» [2, с. 11]. И зачитал распоряжение о прекращении зимней сессии Синода и об увольнении его членов: митрополита Киевского Владимира (Богоявленского), архиепископов Литовского Тихона, Новгородского Арсения (Стадницкого), Гродненского Михаила (Ермакова), Нижегородского Иоакима (Левицкого), Черниговского Василия (Богоявленского), протопресвитеров Александра Дернова и Георгия Шавельского, – всех, кроме архиепископа Финляндского Сергия, и о вызове новых членов и присутствующих на летнюю сессию. Митрополит Владимир, архиепископы Тихон, Арсений, Михаил и Иоаким составили акт, в котором подтвердили свое несогласие с незаконной передачей «Вестника» совету Петроградской академии, и сделали заявление о том, что «новый состав Св. Синода должен быть образован способом каноническим, то есть архиереи должны быть избраны архиереями, а члены от белого духовенства – голосом последнего». К этому заявлению впоследствии присоединились архиепископ Сергий и протопресвитеры Александр Дернов и Георгий Шавельский.

Так закончилась синодальная деятельность святителя Тихона.

Московский митрополит

Как уже говорилось, после Февральской революции Московская кафедра оказалась вакантной – по инициативе обер-прокурора Львова Московский митрополит святитель Макарий (Парвицкий-Невский) был уволен на покой и помещен в Николо-Угрешский монастырь. Мало того, что обвинения в близости к Распутину были голословными. Сама процедура увольнения велась с большими нарушениями: прошение об увольнении на покой вымогалось у митрполита Макария угрозами, а когда и это не помогло, обер-прокурор задействовал «административный ресурс», устроив незаконный арест престарелого владыки и пообещав «сгноить его в Петропавловской крепости» [3, т. 2, с. 205]. Только так Львов смог «выбить» из митрополита прошение об отставке. Но и после этого святитель Макарий неоднократно заявлял, что прошение об отставке вырвано у него силой, он хочет продолжать служение, а не прозябать в Угреше. Однако все его письма и прошения остались без внимания.

Несмотря на явную некрасивость истории удаления митрополита Макария с Московской кафедры, надо заметить, что святитель Макарий был противоречивой фигурой в глазах московского духовенства и паствы, несмотря даже на то, что почти все считали обвинения в распутинстве откровенной клеветой. Многим не нравилась явная необразованность митрополита Макария и его провинциализм – большую часть жизни святитель провел на Алтае, где был миссионером. Других возмущал фанатичный монархизм владыки. Третьи вообще считали его повредившимся в рассудке визионером – у митрополита Макария действительно были видения, о которых он имел неосторожность рассказывать публично. Была, однако, небольшая часть духовенства и мирян, которые считали митрополита Макария прозорливым старцем и великим подвижником.

В любом случае, когда по всей стране созывались епархиальные съезды духовенства и мирян для выборов епархиальных архиереев, имя владыки Макария не упоминалось ни в столице, ни где бы то ни было.

В Москве на приходских собраниях больше всего голосов отдали за А. Д. Самарина, в прошлом обер-прокурора Синода, осмелившегося в свое время противостать влиянию Распутина. Избрание в епископы мирянина было делом в России неведомым, хотя оно и не чуждо практике древней Церкви. Но последнее голосование в храме перед Владимирской иконой Божьей Матери дало перевес Виленскому архиепископу святителю Тихону. Вот как характеризовали его участники епархиального съезда: «Архиепископ Тихон известен как широко просвещенный иерерарх, опытный в управлении, хорошо знакомый с демократическими порядками по своей долгой службе в Северной Америке, известен как любимый архипастырь в таких епархиях, как Варшавская, где он служил в Холме, Ярославская и Литовская; много раз он был вызываем в Святейший Синод. Это человек широкой христианской любви, мягкий и тактичный и в то же время неприкосновенный в своем возвышении ни к каким внецерковным силам вроде Распутина, не кланявшийся ни Раевым, ни Львовым – прямой православный церковный иерарх» [3, т. 2, с. 47].

29 июня архиепископ Тихон был возведен Святейшим Синодом на Московскую кафедру. Вскоре святитель Тихон нашел общий язык со своей паствой. Как рассказывал впоследствии протоиерей Александр Рождественский, «Москва торжественно и радостно встретила своего первого избранника архипастыря. Он скоро пришелся по душе москвичам – и светским, и духовным. Для всех у него находился ровный прием и ласковое слово, никому не отказывает он в совете, в помощи, в благословении. Скоро оказалось, что владыка охотно принимает приглашения служить в приходских церквях. И вот церковные причты и старосты начинают наперебой приглашать его на служения в церковные праздники, и отказа никому нет. После службы архипастырь охотно заходит и в дома прихожан, к их великой радости. За короткое время своего архиерея знает чуть ли не вся Москва, знает, уважает и любит» [4, с. 16].

Между тем по всей стране шла подготовка к Поместному Собору. Еще 29 апреля Святейший Синод объявил о начале подготовки к созыву Поместного Собора. При Святейшем Синоде был образован Предсоборный Совет, в котором работали 62 члена: священники, ученые богословы из мирян, известные церковно-общественные деятели. Входил в Совет и обер-прокурор Львов. Первое заседание состоялось 13 июня в Петрограде. В Совете было образовано 10 тематических отделов; во главе каждого стоял архиерей. При обсуждении программы предстоящего Собора в Совете использовались материалы Предсоборного Присутствия 1905–1906 годов и Предсоборного Совещания 1912–1914 годов.

В июне в Москве открылся Всероссийский съезд духовенства и мирян, на котором единственным участником из архиереев был епископ Уфимский Андрей. Главной темой съезда был Всероссийский Церковный Собор, скорейшего созыва которого ждала вся Церковь, ждала уже более двухсот лет, и исполниться этим чаяниям Господь судил в лихолетье смуты.

5 июля Синод принял постановление об открытии Собора в Москве, в праздник Успения Божией Матери, и положение о созыве Собора. Каждый приход избирал делегатов на благочиннические собрания, те, в свою очередь, посылали представителей на епархиальный съезд, а епархиальные съезды избирали членов Собора. 24 июля Святейший Синод в посланиях к предстоятелям поместных Церквей приглашал их прибыть на Всероссийский Поместный Собор.

В самый канун Собора произошли очередные перемены в составе Временного правительства. 25 июля обер-прокурором Синода вместо Львова был назначен А. В. Карташов, в прошлом доцент Петроградской духовной академии. Но уже 5 августа Временное правительство и вовсе упразднило должность обер-прокурора и учредило Министерство исповеданий, назначив министром все того же Карташова. В компетенцию нового министерства входили отношения православной Церкви с другими религиозными общинами России и государственной властью, какое-либо вмешательство во внутрицерковные дела не предусматривалось. Эта перемена послужила освобождению Церкви от давления со стороны правительственных чиновников, но серьезного значения появление нового министерства не имело для Церкви: Временное правительство уже теряло власть в стране.

За два дня до открытия Собора Святейший Синод возвел столичных архипастырей Тихона Московского и Вениамира Петроградского в сан митрополитов. Синодальная эпоха в истории Русской Православной Церкви доживала последние дни.

Собор

15 августа, в праздник Успения Пресвятой Богородицы, в Успенском соборе Кремля открылся Всероссийский Поместный Собор. Целый день над Москвой стоял непрестанный колокольный звон, по улицам первопрестольной с хоругвями, в преднесении святых икон шествовали крестные ходы на Красную площадь. В Успенском соборе по совершении литургии митрополит Киевский Владимир огласил грамоту Святейшего Синода об открытии Собора. После пения Символа веры члены Собора поклонились покоящимся в храме мощам святителей Петра, Ионы, Филиппа и Гермогена и направились в Чудов монастырь приложиться к нетленным мощам святителя Алексия, а оттуда с кремлевскими святынями вышли на Красную площадь, куда уже стекались крестными ходами православные жители Москвы.

На следующий день после Божественной литургии в храме Христа Спасителя, совершенной Московским митрополитом Тихоном, открылось первое заседание Собора. Председательствовал митрополит Владимир. После пения стихиры «Днесь благодать Святаго Духа нас собра» оглашались приветствия, направленные Собору Святейшим Синодом, Московской кафедрой, Временным правительством, Государственной думой, Верховным главнокомандующим.

Деловые заседания начались 17 августа в Московском епархиальном доме и проходили в огромном зале, который примыкал к амвону. Всего на Собор было избрано и назначено по должности 564 члена. В состав Собора по должности вошли все присутствующие в Синоде и правящие епархиальные архиереи, члены Предсоборного Совета, а также наместники лавр и настоятели прославленных обителей – Валаамской, Соловецкой, Саровской и Оптиной, протопресвитеры Николай Любимов и Георгий Шавельский. Остальные члены Собора вошли в его состав по избранию: от монашествующих – 12 соборян, от военного и морского духовенства – 10 священников, от действующей армии – 15 мирян, от единоверцев – 11 человек, от духовных академий – 11 профессоров, от Академии наук и университетов – 13 членов, по 3 представителя от Государственной думы и Государственного совета. Но большинство Собора составляли избранники от 66 епархий. Каждая епархия посылала на Собор, помимо правящего архиерея, двух клириков и трех мирян. Епархиальные архиереи, которые не смогли прибыть на Собор, направили вместо себя викарных епископов или протоиереев – всего 12 заместителей. Участвовали и посланцы единоверческих автокефальных Церквей: от Румынской – епископ Гушский Никодим и от Сербской – архимандрит Михаил.

17 августа, открывая рабочее заседание, митрополит Киевский Владимир говорил о том, что разномыслие, которое теперь «возведено в руководящий принцип жизни» [2, с. 17] и явно обнаружилось при подготовке Собора, вызывает у него опасение за успех его деяний, остается уповать только на то, что «сыны Церкви умеют подчинять свои личные мнения голосу Церкви» [2, с. 17]. Первые заседания Собора ушли на проверку мандатов, утверждение устава, обсуждение процедурных вопросов и выборы руководящих органов. Иногда по пустякам завязывались споры, проводились бесконечные голосования, всеобщая подозрительность создавала нервозную обстановку. Опасность того, что Собор примет нецерковное направление, сдерживалась положением устава, по которому каждый законопроект, принятый на пленарном заседании, подлежал утверждению на совещании епископов, где для его одобрения требовалось большинство в три четверти голосов. Обыкновенно архиерейские совещания проводились после вечерни на Троицком подворье, у митрополита Тихона.

18 августа проведены были выборы председателя Собора, им стал Московский митрополит Тихон. По его предложению почетным председателем утвердили старейшего иерарха митрополита Владимира. Товарищами председателя стали архиепископы Харьковский Антоний и Новгородский Арсений. Позже, когда был избран Патриарх, ему довелось вести большинство заседаний.

Августовские и сентябрьские дни военных поражений и бессилия государственной власти создали тревожную атмосферу на начавшихся соборных заседаниях. Собор решает немедленно обратиться ко всему православному русскому народу с обличением и предостережением, с призывом одуматься и прекратить внутренние распри и вражду, с напоминанием о Христовой заповеди любви. «Братья возлюбленные, – говорится в этом обращении, – услышьте голос Церкви. Родина гибнет. И не какие-либо не зависящие от нас несчастья тому причиною, а бездна нашего духовного падения, то опустошение сердца, о котором говорит пророк Иеремия: Два зла сотворили люди Мои: Меня, источник воды живой, оставили, и высекли себе водоемы разбитые, которые не могут держать воды (Иер. 2: 13). Совесть народная затуманена противными христианству учениями. Совершаются неслыханные кощунства и святотатства. Местами пастыри изгоняются из храмов… Изо дня в день возрастает дерзость грабителей… Люди, живущие честным трудом, становятся предметом глумления и хулы. А забывшие присягу воины и целые воинские части позорно бегут с поля сражения, грабя мирных жителей и спасая собственную жизнь. Россия стала притчею во языцех, предметом поношения среди иноземцев из-за алчности, трусости и предательства ее сынов. Православные, именем Церкви Христовой Собор обращается к вам с мольбою. Очнитесь, опомнитесь, встаньте за Россию» [2, с. 20]. 29 августа, через день после соборного паломничества в Лавру Преподобного Сергия, члены Собора совершили на московском Братском кладбище панихиду по убиенным воинам. На 14 сентября, на Воздвижение Креста Господня, Собор назначил всенародное моление о спасении России, которому должен был предшествовать покаянный трехдневный пост.

Вместе с распадом страны и отделением окраин растет церковный сепаратизм. Раскольники, добиваясь провозглашения церковной автокефалии Украины, захватили типографию Почаевской Лавры, перевели ее в Киев в распоряжение Центральной рады. Отделение Грузинской Церкви, не признанное Поместным Собором Русской Православной Церкви, становится совершившимся фактом. 14 марта три епископа-грузина заявили экзарху Грузии митрополиту Платону что он лишается власти. В ответ на эти действия Собор обратился к Временному правительству с просьбой о создании комиссии по разделу имущества экзархата между Русской и Грузинской Церквами.

11 октября на пленарном заседании председатель отдела высшего церковного управления епископ Астраханский Митрофан выступил с докладом, которым открывалось главное событие в деяниях Собора – восстановление патриаршества. Предсоборный Совет в своем проекте устройства высшего церковного управления не предусматривал первосвятительского возглавления Церкви. При открытии Собора лишь немногие были убежденными поборниками восстановления патриаршества. Но когда этот вопрос был поставлен в отделе высшего церковного управления, то встретил там широкую поддержку. Обстановка в стране заставляла торопиться с великим делом восстановления первосвятительского престола, поэтому отдел высшего церковного управления, не дожидаясь завершения обсуждения всех деталей на своих внутренних заседаниях, решает предложить Собору восстановить сан Патриарха и лишь после этого перейти к дальнейшему рассмотрению законопроекта об управлении Русской Православной Церковью.

Обосновывая это предложение, епископ Митрофан напомнил в своем докладе на пленарном заседании, что патриаршество известно на Руси с самого принятия христианства, ибо в первые столетия своей истории Русская Церковь была в юрисдикции Константинопольской Патриархии. При митрополите Ионе Русская Церковь стала автокефальной, но принцип первоиераршей власти в ней остался непоколебленным. Когда Церковь Русская выросла и окрепла, появился и первый Патриарх Московский и всея Руси. «Учреждением патриаршества, – сказал Преосвященный Митрофан, – достигалась и полнота церковного устройства, и полнота государственного устроения» [2, с. 23]. Упразднение патриаршества Петром I явилось антиканоническим деянием, «Русская Церковь стала безглавна, акефальна»[2, с. 24]. Синод оказался учреждением, чуждым России, лишенным твердой почвы у нас. Мысль о патриаршестве продолжала теплиться в сознании русских людей как «золотая мечта». «Нам нужен Патриарх как духовный вождь и руководитель, который вдохновлял бы сердце русского народа, призывал бы к исправлению жизни и к подвигу и сам первый шел бы впереди» [2, с. 24]. Епископ Митрофан напомнил, что 34-м апостольским правилом и 9-м правилом Антиохийского Собора определено, чтобы в каждом народе был первый епископ, без решений которого другие епископы ничего не могут творить, как и он без одобрения всех.

Собор решительным большинством голосов постановил немедленно приступить к обсуждению формулы, предложенной в докладе епископа Митрофана. Для выступлений записалось 95 человек. Противники патриаршества, вначале многочисленные, под конец обсуждения остались в меньшинстве. Главным аргументом против восстановления патриаршества, переходившим из одной речи в другую, было опасение потерять соборное начало в жизни Церкви, когда во главе ее встанет один иерарх. «Соборность не уживается с единовластием. Это подтверждает и история патриаршества. Единовластие несовместимо с соборностью» [2, с. 24], – настаивал профессор Б. В. Титлинов. Протоиерей А. П. Рождественский даже утверждал в своей речи, что восстановление сана первоиерарха – это шаг на пути к папизму, другие просто путали соборность с модным тогда парламентаризмом. Но, как признался профессор Б. В. Титлинов, главный мотив возражений носил не духовный, а политический характер. Некоторые из выступавших предлагали компромиссные решения. Н. Д. Кузнецов полагал, что вопрос о патриаршестве Собор может решить лишь после того, как будет определено устройство Синода и его компетенция, когда будет гарантирована полнота церковной власти Поместного Собора.

Но решительное большинство выступавших отстаивало формулу, предложенную епископом Митрофаном, в которой патриаршество ставилось в центр образуемой Собором высшей церковной власти. В их выступлениях уточнялись и углублялись те основные доводы, которые уже содержались в докладе владыки Митрофана. Одним из самых весомых аргументов была история Церкви. Профессор И. И. Соколов напомнил Собору о светлом духовном облике святых Предстоятелей Константинопольской Церкви. Только в IX и X веках кафедру Вселенских Патриархов занимали причтенные к лику святых Фотий, Игнатий, Стефан, Антоний, Николай Мистик, Трифон, Полиевкт. В пору турецкого владычества мученически скончались Вселенские Патриархи Кирилл Лукарис, Парфений, Григорий V, Кирилл VI. Выступающие на Соборе снова и снова воскрешали в памяти соборян высокие подвиги Московских Первосвятителей Петра, Алексия, Ионы, Филиппа и священномученика Гермогена. В речи И. И. Сперанского прослежена глубокая внутренняя связь между первосвятительским служением в Русской Церкви и духовным образом допетровской Руси.

Выступление архимандрита Илариона (Троицкого), впоследствии архиепископа и ближайшего сотрудника Патриарха Тихона, особенно ярко обрисовало необходимость восстановления патриаршества: «Уже много речей мы слышали о патриаршестве. Большинство говоривших здесь о патриаршестве – и за, и против – рассматривали патриаршество со стороны его целесообразности и своевременности. При этом в речах той и другой стороны одинаково слышалась одна и та же нотка: можно патриаршество восстановлять, а можно и не восстановлять, смотря по тому, что полезнее и что современнее. Для меня вопрос о восстановлении патриаршества стоит совершенно иначе. Мы не можем не восстановить патриаршества; мы должны его непременно восстановить, потому что патриаршество есть основной закон высшего управления каждой Поместной Церкви. Эту истину о патриаршестве я и кладу в основу своей речи.

Везде и всегда меняются формы высшего управления Поместных Церквей, меняются самые Поместные Церкви, но неизменно сохраняется тот закон высшего управления, по которому оно возглавляется первоиерархом. Имена и объем власти первоиерарха изменяются, но непоколебимо стоит сам принцип первоиерарха в каждой Поместной Церкви.

Печальным исключением является наша несчастная Русская Церковь со своим Синодом. Вся вселенская Церковь Христова до 1721 года не знала ни одной Поместной Церкви, управляемой коллегиально, без первоиерарха. Никогда и Русская Церковь не была без первоиерарха. Наше патриаршество уничтожено было Петром I. Кому оно помешало? Соборности Церкви? Но не во время ли патриархов было особенно много у нас Соборов? Нет, не соборности и не Церкви помешало у нас патриаршество. Московскому единодержавию, преобразованному Петром в неограниченное самодержавие, помешало русское патриаршество. Учреждение коллегии было, во всяком случае, новостью в Церкви Христовой; новость эта создана была по голландско-немецким образцам и вовсе не ради пользы церковной.

Я обращусь к 1917 году. По-видимому мы приехали на Собор не в такое время, чтобы говорить о патриаршестве. Предсоборный Совет ответил на вопрос о патриаршестве очень быстро и решительно: патриаршество будто бы противоречит началу соборности, а потому его и не следует восстановлять. Наконец, у нас господствует «революционная» охлократия, которой всегда можно сделать донос на мнимую контрреволюционность патриаршества. И что же? Несмотря ни на что, мы говорим о патриаршестве. Первый большой вопрос, который мы обсуждаем, есть вопрос о патриаршестве. Мы не могли и в отделе о высшем управлении удержаться, чтобы не говорить о патриаршестве прежде всего. Не удержались от этого и здесь, на общем собрании нашего Собора. Сердце радостно уже переживает предпразднство великого церковно-народного торжества восстановления патриаршества. Те, кто в наших собраниях возражают против патриаршества, сами в прошлый раз признались, что они берут на себя неблагодарную задачу и говорят безнадежные речи. Почему это? Откуда это? Не значит ли это, что церковное сознание, как в 34-м апостольском правиле, так и на Московском Соборе 1917 года говорит неизменно одно: «Епископам всякого народа, в том числе и русского, подобает знати первого в них и признавати его яко главу».

Мы и так уже согрешили, согрешили тем, что не восстановили патриаршества два месяца назад, когда приехали в Москву и в первый раз встретились друг с другом в Большом Успенском соборе. Разве не было кому тогда больно до слез видеть пустое патриаршее место? Разве не обидно было видеть, что Московский митрополит за всенощной под Успение стоял где-то под подмостями? Разве не горько было видеть на историческом патриаршем месте грязную доску, а не Патриарха? А когда мы прикладывались к святым мощам чудотворцев Московских и первопрестольников Российских, не слышали ли мы тогда их упрека за то, что двести лет у нас вдовствует их первосвятительская кафедра?

Есть в Иерусалиме «стена плача». Приходят к ней старые правоверные евреи и плачут, проливая слезы о погибшей национальной свободе и о бывшей национальной славе. В Москве в Успенском соборе тоже есть русская стена плача – пустое патриаршее место. Двести лет приходят сюда православные русские люди и плачут горькими слезами о погубленной Петром церковной свободе и о былой церковной славе. Какое будет горе, если и впредь навеки останется эта наша русская стена плача! Да не будет!

Зовут Москву сердцем России. Но где же в Москве бьется русское сердце? На бирже? В торговых рядах? На Кузнецком мосту? Оно бьется, конечно, в Кремле. Но где в Кремле? В окружном суде? Или в солдатских казармах? Нет, в Успенском соборе. Там, у переднего правого столпа должно биться русское православное сердце. Орел петровского, на западный образец устроенного самодержавия выклевал это русское православное сердце. Святотатственная рука нечестивого Петра свела Первосвятителя Российского с его векового места в Успенском соборе. Поместный Собор Церкви Российской от Бога данной ему властью снова поставит Московского Патриарха на его законное, неотъемлемое место. И когда под звон московских колоколов пойдет Святейший Патриарх на свое историческое священное место в Успенском соборе – будет тогда великая радость на земле и на Небе» [3, т. 2, с. 556–563].

Еще одним из неоспоримых доводов ревнителей патриаршества было напоминание о разрухе, переживаемой страной, о государственном развале и нравственном падении народа. От Церкви требовалась теперь особая духовная трезвость и мудрость, предельное сосредоточение нравственных сил, поэтому появилась настоятельная нужда в предстоятеле и вожде, который бы взял бремя ответственности за Церковь и за окормляемый ею духовно растерзанный народ. «Церковь становится воинствующею, – заявил уже в самом начале дискуссии о патриаршестве архиепископ Кишиневский Анастасий, – и должна защищаться не только от врагов, но и от лжебратий. А если так, то для Церкви нужен и вождь» [2, с. 26].

Не о скорой победе, а о грядущих гонениях, не о земном торжестве Церкви, а о торжестве и славе на Небесах говорил на Соборе князь Евгений Трубецкой, пророчески возвещая, что Святейшему Патриарху предстоит стать защитником и хранителем Церкви. Но Патриарх не такой вождь, какие бывают в мирских воинствах, он – молитвенник, ходатай, заступник и отец православного народа. Патриарха можно полюбить. «К коллегии, вроде Святейшего Синода, такой любви не может быть, – говорил один из членов Собора М. Ф. Марин. – Нельзя же народу полюбить, например, министерство» [2, с. 27].

Постепенно большинство членов Собора убедились в необходимости восстановления патриаршества. 28 октября Собор вынес историческое решение:

«1. В Русской Православной Церкви высшая власть – законодательная, административная, судебная и контролирующая – принадлежит Поместному Собору, периодически в определенные сроки созываемому в составе епископов, клириков и мирян.

2. Восстанавливается патриаршество, и управление церковное возглавляется Патриархом.

3. Патриарх является первым между равными ему епископами.

4. Патриарх вместе с органами церковного управления подотчетен Собору» [2, с. 27].

Свершилось поворотное событие в жизни Русской Церкви: после двухвекового вынужденного безглавия она вновь обретала своего предстоятеля и первосвятителя.

Собор еще заседал, когда из Петрограда прибыл товарищ министра исповеданий С. А. Котляревский с вестью, что Временное правительство арестовано и власть взял Военно-революционный комитет. На очереди стояла Москва.

28 октября революционные события начались в Москве. Верные Временному правительству офицеры, казаки, наспех мобилизованные студенты защищали Кремль. Скоро весь остальной город оказался в руках красных восставших полков. На улицах лежали убитые и искалеченные, всюду вооруженные толпы, отряды, патрули. Стреляли во дворах, с чердаков, из окон.

По свидетельству митрополита Евлогия, «в эти кровавые дни в Соборе произошла большая перемена. Мелкие человеческие страсти стихли, враждебные пререкания смолкли, отчужденность изгладилась. Собор начал преображаться в подлинный Церковный Собор, в органическое церковное целое, объединенное одним волеустремлением – ко благу Церкви. Дух Божий повеял над собранием, всех утешая, всех примиряя» [8, с. 278].

На рассвете 3 ноября Кремль пал. Начались аресты, расстрелы на месте и солдатский самосуд. Сразу после штурма делегация Собора во главе со святителем Тихоном направилась в Кремль для освидетельствования его святынь. У Никольских ворот делегацию остановили: «Вам зачем?» Объяснили, что хотят посмотреть на святыни Кремля. «Будет время, посмотрите!» А один солдат предложил: «Пропустим их, а потом расстреляем» [2, с. 28–29]. От Никольских ворот поворотили к Спасским, увидели, что у Василия Блаженного выбиты стекла. Кое-как удалось уговорить охрану Спасских ворот впустить делегацию в Кремль. Прежде всего осмотрели Успенский собор: в одной из глав зияла огромная черная дыра. Между патриаршим и царским местом упал снаряд, в алтаре все окна разбиты. Серьезные повреждения получил храм святых Двенадцати апостолов, возле которого стояла лужа крови. Один снаряд пробил икону священномученика Гермогена, другой попал в распятие и отбил у Спасителя руки. Тело Распятого, растерзанное, висело на кресте. Снаряды попали и в митрополичьи покои Чудова монастыря, один взорвался через минуту после того, как оттуда вышел митрополит Вениамин. Икона святителя Алексия была искорежена, а перед иконой Божьей Матери даже лампада не погасла.

Избрание и поставление Патриарха

Так уж судил Господь, что одновременно с установлением безбожной советской власти Поместный Собор выбирал Первосвятителя – Патриарха. Соборный Совет предложил такую процедуру избрания: все соборяне подают записки с именами трех кандидатов и так до тех пор, пока не будут утверждены три кандидата. Потом жребием из них будет избран Патриарх. Несмотря на некоторые возражения, Собор все-таки принял предложение об избрании Патриарха жребием.

30 октября проведен был первый тур тайного голосования. На следующий день прошел второй тур тайного голосования, результатом которого стало выдвижение трех кандидатов на патриаршество. Наибольшее количество голосов набрал архиепископ Харьковский Антоний, вторым был назван архиепископ Новгородский Арсений, и третьим кандидатом стал святитель Тихон.

Каждый из трех кандидатов по-своему относился к возможности избрания его в Патриархи. Вот как вспоминал об этом уже в эмиграции язвительный протопресвитер Георгий Шавельский: «В то время как Антоний стремился к патриаршеству как к манне небесной, Арсений трепетал при мысли, что тяжкий жребий патриаршества может упасть на него. Московский митрополит Тихон не отличался ни ученостью Антония и Арсения, бывших ректоров в академии, ни славой, витавшей около имен их. Но это был благожелательный и добрый, рассудительный и спокойный, простой и для всех доступный, благочестивый архипастырь. Спокойствие и благодушие не покидало его в самые трудные минуты его жизни. Он не был узким консерватором, но он был далек от увлечений непродуманного либерализма и осторожен в отношении всяких новшеств. К вопросу о патриаршестве он относился спокойно и благодушно, полагаясь во всем на волю Божию» [3, т.1, с. 273–274].

Избрание Патриарха было назначено на 5 ноября 1917 года. В Акте избрания Патриарха Московского Тихона об этом говорится так: «В храме Христа Спасителя в Москве, после совершения часов, перед Божественной литургией, митрополит Киевский и Галицкий Владимир, в нашем присутствии [членов Собора], на особом столике, поставленном во святом алтаре по левую сторону от престола, собственноручно начертал на предварительно нам представленных чистых и одинакового размера жребиях имена трех избранных Священным Собором кандидатов на Патриаршество: архиепископа Харьковского и Ахтырского Антония, архиепископа Новгородского и Старорусского Арсения и митрополита Московского и Коломенского Тихона… Засим Митрополит Владимир свернул каждый из сих жребиев в трубочку, сложив их поперек, надел на каждый из них резиновое кольцо одинакового размера и вложил в особый ковчежец, где они разместились вполне свободно, встряхнул этот ковчежец, закрыл его и перевязал тесьмою, концы которой запечатал сургучною печатью. Взявши запечатанный ковчежец в руки, митрополит Владимир изнес его из святого алтаря на солею и поставил на особо уготованном тетраподе с левой стороны от Царских врат пред малою Владимирскою иконою Божией Матери… Во время чтения Апостола из Успенского собора была принесена чудотворная Владимирская икона Божией Матери, котрую сопровождал митроплит Тифлисский Платон, и поставлена на солее по левую сторону Царских врат, на том самом тетраподе, на котором находилась малая икона Богоматери и ковчежец с жребиями… По окончании Божественной литургии и после совершения молебного пения Христу Спасителю, Пречистой Богоматери и святителям московским Петру, Алексию, Ионе, Филиппу и Ермогену в назначенное по чину время митрополит Владимир взошел на солею, приблизился к тетраподу, на котором стоял ковчежец с заключенными в нем тремя жребиями, взял его в руки и, встал на середине солеи, так что присутствующим было хорошо видно, что печать и тесьма сохранились неприкосновенными. Приняв в руки ножницы, митрополит Владимир разрезал тесьму и поднял крышку с ковчежца. Старец-затворник Зосимовой пустыни иеромонах Алексий, во время молебна ставший в мантии пред чудотворною иконой Богоматери, принял благословение митрополита, трижды осенил себя крестным знамением, вынул из ковчежца один жребий и вручил его митрополиту Владимиру. Митрополит Владимир предъявил нам жребий и огласил пред лицом епископов, клира и народа имя избранного в Патриархи – митрополита Московского и Коломенского Тихона» [3, т. 2, с. 601–602].

Узнав о избрании Патриарха, все присутствующие в храме единодушно воскликнули: «Аксиос! Аксиос!» Хор вместе с народом запел торжественный гимн «Тебе Бога хвалим». По отпусте протодиакон Успенского собора Константин Розов, знаменитый на всю Россию своим могучим басом, возгласил многолетие «Господину нашему Высокопреосвященнейшему митрополиту Московскому и Коломенскому Тихону, избранному в Патриархи богоспасаемого града Москвы и всея России». Православный народ, торжествуя радость обретения Первосвятителя, воспел своему и Божиему избраннику «Многая лета» [2, с. 32–33].

В этот же день святитель Тихон совершил литургию в Крестовой церкви Троицкого подворья на Сухаревке. Вместе с ним в подворье в ожидании изъявления Божией воли пребывал и архиепископ Арсений, а владыка Антоний находился на подворье Валаамского монастыря. Для объявления нареченному в Патриархи о его избрании в Троицкое подворье направилось посольство во главе с митрополитами Владимиром, Вениамином и Платоном. По прибытии посольства святитель Тихон совершил молебен, затем митрополит Владимир взошел на амвон и произнес: «Преосвященнейший митрополит Тихон, священный и великий Собор призывает твою святыню на Патриаршество богоспасаемого града Москвы и всея России». Митрополит Тихон ответил: «Понеже священный и великий Собор судил мене, недостойному, быти в такове служении, благодарю, приемлю и нимало вопреки глаголю» [2, с. 33].

Затем святитель Тихон, предчувствуя всю тяжесть выпавшего ему жребия, произнес краткое слово: «Возлюбленные о Христе отцы и братие. Сейчас я изрек по чиноположению слова: «Благодарю, и приемлю, и нимало вопреки глаголю». Конечно, безмерно мое благодарение ко Господу за неизреченную ко мне милость Божию. Велика благодарность и к членам Священного Всероссийского Собора за высокую честь избрания меня в число кандидатов на патриаршество. Но, рассуждая по человеку, могу многое глаголать вопреки настоящему моему избранию. Ваша весть об избрании меня в Патриархи является для меня тем свитком, на котором было написано: Плач, и стон, и горе — и каковой свиток должен был съесть пророк Иезекииль (см. 2: 10; 3: 1). Сколько и мне придется глотать слез и испускать стонов в предстоящем мне патриаршем служении, и особенно – в настоящую тяжелую годину! Подобно древнему вождю еврейского народа – пророку Моисею, и мне придется говорить ко Господу: для чего Ты мучишь раба Твоего? и почему я не нашел милости пред очами Твоими, что Ты возложил на меня бремя всего народа сего? разве я носил во чреве весь народ сей, и разве я родил его, что Ты говоришь мне: неси его на руках твоих, как нянька носит ребенка… Я один не могу нести всего народа сего, потому что он тяжел для меня (Чис. 11: 11–14). Отныне на меня возлагается попечение о всех церквах российских и предстоит умирание за них во вся дни. А к сим кто доволен, даже и из креплих мене! Но да будет воля Божия! Нахожу подкрепление в том, что избрания сего я не искал и оно пришло помимо меня и даже помимо человеков, по жребию Божию. Уповаю, что Господь, призвавший меня, Сам и поможет мне Своею всесильною благодатью нести бремя, возложенное на меня, и соделает его легким бременем. Утешением и ободрением служит для меня и то, что избрание мое совершается не без воли Пречистыя Богородицы. Дважды Она, пришествием Своея честныя Иконы Владимирския, в храме Христа Спасителя присутствует при моем избрании; в настоящий раз самый жребий взят от Чудотворного Ея образа. И я как бы становлюсь под честным Ея омофором. Да прострет же Она – Многомощная – и мне, слабому, руку Своея помощи и да избавит и град сей, и всю страну Российскую от всякая нужды и печали» [2, с. 33–34]. Как оказалось впоследствии, слова святителя Тихона были пророческими.

Интронизация Патриарха была назначена на праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы. В преддверии этого события святитель Тихон 7 ноября поехал в Троице-Сергиеву Лавру, дабы там, в строгом посте и молитвах у мощей Преподобного Сергия, подготовиться к первосвятительскому служению.

А в это время в столице Специальная комиссия во главе с архиепископом Кишиневским Анастасием срочно разрабатывали порядок интронизации Патриарха. Для этого не годились древнерусские чины – ни дониконовский (потому что поставление совершалось тогда через новую епископскую хиротонию Патриарха, что догматически недопустимо), ни послениконовский, с вручением Патриарху жезла святого Петра из рук государя. Профессор И. И. Соколов прочитал доклад, в котором он по творениям святителя Симеона Солунского восстановил древний чин настолования Константинопольского Патриарха. Он и стал основой нового чинопоследования. Недостающие в византийском чине молитвы, приближающиеся к чину хиротесии и уместные при обручении Первосвятителя с престолом и паствою, были заимствованы из чинопоследования Александрийской Церкви. Для торжества настолования удалось получить в Оружейной палате жезл святого Петра, рясу священномученика Гермогена, а также крест, мантию, митру и клобук Патриарха Никона.

21 ноября (4 декабря), в праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы, в Успенском соборе Кремля состоялась интронизация Патриарха святителя Тихона. После штурма Кремля Успенский собор представлял собой удручающее зрелище. Западная стена пробита большим снарядом. У Распятия, стоящего у восточной стены, снарядом оторваны руки.

Во время праздничной литургии совершилось настолование Патриарха. После Трисвятого два первенствующих митрополита, Владимир и Платон, при пении «Аксиос» трижды возвели нареченного Патриарха на Патриаршее горнее место. Митрополит Владимир произнес при этом положенные по чину слова: «Божественная благодать, немощная врачующая и оскудевающая восполняющая и промышление всегда творяще о святых Своих Православных Церквах, посаждает на Престол святых Первосвятителей Российских Петра, Алексия, Ионы, Филиппа и Гермогена отца нашего Тихона, Святейшего Патриарха великого града Москвы и всея России во имя Отца. Аминь. И Сына. Аминь. И Святаго Духа. Аминь» [2, с. 35]. Получив из рук митрополита Владимира жезл святого Петра, Патриарх Тихон сказал свое первое первосвятительское слово: «Устроением Промышления Божия мое вхождение в сей соборный патриарший храм Пречистой Богоматери совпадает с всечестным праздником Введения во Храм Пресвятой Богородицы. Сотвори Захария вещь странну и всем удивительну, егда введе [Отроковицу] в самую внутреннюю скинию, во святая святых, сие же сотвори по таинственному Божиему научению. Дивно для всех и мое Божиим устроением нынешнее вступление на патриаршее место, после того как свыше двухсот лет стояло пусто. Многие мужи, сильные словом и делом, свидетельствованные в вере, мужи, которых весь мир не был достоин, не получили, однако, осуществления своих чаяний о восстановлении патриаршества на Руси, не вошли в покой Господень, в обетованную землю, куда направлены были их святые помышления, ибо Бог предзрел нечто лучшее о нас. Но да не впадем от сего, братие, в гордыню. Один мыслитель, приветствуя мое недостоинство, писал: «Может быть дарование нам патриаршества, которого не могли увидеть люди более нас сильные и достойные, служит указанием проявления Божией милости именно к нашей немощи, к бедности духовной». По отношению ко мне самому дарованием патриаршества дается мне чувствовать, как много от меня требуется и как многого для сего мне недостает. И от сознания сего священным трепетом объемлется душа моя. Патриаршество восстанавливается на Руси в грозные дни, среди огня и орудийной смертоносной пальбы. Вероятно, и само оно принуждено будет не раз прибегать к мерам запрещения для вразумления непокорных и для восстановления порядка церковного. Господь как бы говорит мне так: «Иди и разыщи тех, ради коих еще пока стоит и держится Русская земля. Но не оставляй и заблудших овец, обреченных на погибель, на заклание, овец поистине жалких. Паси их и для сего возьми сей жезл благоволения. С ним потерявшуюся – отыщи, угнанную – возврати, пораженную – перевяжи, больную – укрепи, разжиревшую и буйную – истреби. Паси их по правде». В сем да поможет мне Сам Пастыреначальник, молитвами Пресвятой Богородицы и святителей Московских. Бог да благословит всех нас благодатию Своею! Аминь» [2, с. 35–36].

Первосвятительская речь Патриарха Тихона не только раскрывает величие смиренной души святителя, но и свидетельствует о его почти пророческой рассудительности. Он прекрасно понимает, какие настали времена, и как будто видит все трудности и скорби, которые ждут его на первосвятительском служении.

В начале первосвятительского служения: новая власть против Церкви (1917–1918)

Первые месяцы после избрания святителя Тихона Патриархом, несмотря на огромные нестроения по всей стране, можно считать более-менее спокойными. Пока власть большевиков еще не укрепилась, и они не могли еще начать открытое гонение на Церковь. Но чем больше укреплялась их власть, тем сильнее было гонение на Церковь.

Так, избрав Патриарха, первая сессия Поместного Собора продолжила свою работу. В связи с восстановлением патриаршества из разных стран продолжали поступать поздравления и от Поместных Православных Церквей, и от инославных конфессий. Но уже к концу 1917 года, практически одновременно с закрытием первой сессии Поместного Собора, Русская Православная Церковь лишилась всех учебных заведений.

Одновременно события в отделившейся от Советской России Украине грозили расколоть целостность Русской Православной Церкви. Поощряемые гражданским правительством, церковные сепаратисты организовали Всеукраинскую церковную раду, куда им удалось вовлечь архиепископа Алексия (Дородницына). Назначенные радой епархиальные комиссары требовали, чтобы в храмах вместо Патриарха Тихона поминалась церковная рада во главе с архиепископом Алексием.

Встревоженный опасным развитием событий, Патриарх Тихон благословил митрополита Киевского Владимира, принимавшего участие в Соборе, срочно выехать в Киев для усмирения церковной смуты, но сепаратисты пытались не допустить святителя в его кафедральный город. И все-таки митрополит Владимир приехал в Киев и остановился в своих покоях в Киево-Печерской Лавре. Преосвященный Алексий самовольно водворился в Лавре по соседству с митрополитом и подстрекал монахов против своего архипастыря и священноархимандрита. Эта агитация не прошла бесследно. Но митрополит Владимир непоколебимо отстаивал единство Русской Церкви.

А в это же время в Петрограде от братии Александро-Невской Лавры потребовали оставить монастырь и освободить его помещения под лазарет. Лаврские власти согласились разместить раненых, но отказались покинуть обитель. Тогда 19 января в Лавру прибыл отряд матросов и красногвардейцев с распоряжением о конфискации имущества, подписанным комиссаром Коллонтай. Отказавшись отдать лаврское достояние, митрополит Вениамин и наместник Лавры епископ Елисаветградский Прокопий были арестованы вместе со всем духовным Собором Лавры. Набат и призывы спасать церкви привлекли множество народу, и красногвардейцы вынуждены были бежать из Лавры. Однако вскоре вернулись и, грозя начать стрельбу, пытались выгнать монахов из обители. Народ не расходился, а престарелый протоиерей Петр Скипетров, настоятель церкви святых страстотерпцев Бориса и Глеба, обратился к насильникам с мольбой остановиться и не осквернять святыни. В ответ раздались выстрелы, и священник был смертельно ранен.

Узнав об этом, Патриарх Тихон издает послание, в котором анафематствует участников кровавых расправ над невинными людьми – богоборцев, поднявших руки на церковные святыни и на служителей Божиих: «Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело, это – поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню гееннскому в жизни будущей – загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей – земной. Властью, данною нам от Бога, запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, анафематствуем вас, если только вы носите еще имена христианские и хотя по рождению своему принадлежите к Церкви Православной» [1, с. 13]. С момента публикации и до наших дней это послание вызывает неоднозначную реакцию. Для некоторых это единственно возможная реакция Предстоятеля Церкви на безбожную власть, для других, напротив, ошибка, затруднившая возможность диалога Церкви с советской властью. В любом случае святитель Тихон сделал все возможное, чтобы предотвратить начинавшуюся в стране Гражданскую войну. К сожалению, его призыв не был услышан.

20 января в Москве открылась вторая сессия Всероссийского Поместного Собора. Одновременно был опубликован декрет Совета Народных Комиссаров об отделении Русской Православной Церкви от государства. Церковь была официально лишена государственных субсидий, а ее имущество было объявлено народным достоянием. Видя нестроения, творящиеся в России, и враждебное отношение к Церкви советской власти, Собор издает Чрезвычайное определение, согласно которому Святейшему Патриарху Тихону предоставляется право единоличного назначения Местоблюстителей.

В это время в Украине шли бои между красными и националистами, закончившиеся 25 января, когда Красная армия вошла в Киев. В тот же день был убит митрополит Киевский Владимир. Вечером в покои владыки вломились пятеро пьяных бандитов. Они втолкнули владыку в спальню и начали пытать, душили цепочкой от креста, сорвали с груди крест и ладанку, нательную иконку. Из спальни святителя вывели в рясе, в белом клобуке, с панагией. Монашеская братия наблюдала за всем этим, но никто не вмешался. Бандиты втолкнули святителя в автомобиль, отвезли на полверсты от лаврских ворот и расстреляли. Тело убитого священномученика обнаружили наутро: владыка лежал на спине в луже крови, без панагии и в клобуке без клобучного креста. Со времен Смуты Русская Церковь не видела подобного злодеяния.

Святитель Тихон был потрясен кончиной своего давнего друга и соратника. Вот как об этом отозвался он сам на заседании Собора, посвященном мученической кончине Киевского митрополита: «То ужасное, кошмарное злодеяние, которое совершено было по отношению к высокопреосвященному митрополиту Владимиру, конечно, еще долго и долго будет волновать и угнетать наш смущенный дух. Я позволю себе сказать только несколько слов о нем как члене Святейшего Синода. Мне Господь судил еще лет 15 тому назад заседать с Высокопреосвященным митрополитом Владимиром в Святейшем Синоде. И тогда, а особенно впоследствии, неоднократно во время таких заседаний невольно бросалась в глаза его великая ревность, которая снедала его о Слове Божием, о Доме Божием, о пользе Святой Церкви. Конечно, судя по-человечески, ужасною кажется эта кончина. Но нет ничего напрасного в путях Промысла Божия. И мы глубоко верим, что эта мученическая кончина владыки Владимира была не только очищением вольных и невольных грехов его, которые неизбежны у каждого, плоть носящего, но и жертвою благовонною во очищение грехов великой матушки-России» [3, т. 2, с. 502–503].

28 января в Москве состоялся крестный ход. Святейший Патриарх Тихон в сопровождении архипастырей и пастырей вышел на Лобное место и оттуда благословил свою паству. Во время службы на площади была прочитана принятая на Соборе молитва о спасении Церкви Христовой. По благословению святителя Тихона крестные ходы с молитвой о спасении Церкви прошли по всей России.

В связи с участившимися нападениями на духовенство «Союз объединенных приходов Православной Церкви» решил организовать охрану Патриарха. Было решено, что 18–20 человек из духовенства и мирян будут неотлучно дежурить на Троицком подворье, где пребывал святитель. Сам Патриарх Тихон относился к подобной инициативе с небольшой иронией, называя самодеятельную охрану «моя гвардия». Он прекрасно понимал, что безоружные люди никак не смогут защитить его. Тем не менее святитель всегда находил время, чтобы пообщаться со своей «гвардией».

В это же время – в феврале 1918 года – святитель Тихон через Тобольского епископа Ермогена посылает свергнутому государю и его семье просфору и передает свое благословение. Впоследствии представители советской власти неоднократно ставили это в вину святителю Тихону усматривая в передаче благословения проявление монархизма. В действительности чуждый политики святитель Тихон просто хотел поддержать ближних, без вины находящихся в заточении.

3 марта в Брест-Литовске советская делегация подписала мирный договор с Германией, согласившись принять все условия ультиматума: от России отторгались Польша, Финляндия, Балтийский край, Литва, часть Белоруссии, Украина, Крым, Грузия; города Батум, Карс, Ардаган передавались Турции. Россия теряла свои промышленные и культурные центры, лишалась обороноспособных рубежей. В скрытом виде на страну налагалась контрибуция в шесть миллиардов марок. На следующий день Святейший Патриарх Тихон обратился к народу с посланием по поводу Брестского мира, в котором обличал антигосударственный, антироссийский характер этого договора и призывал: «Не радоваться и торжествовать по поводу мира призываем мы вас, православные люди, а горько каяться и молиться пред Господом» [1, с. 17].

Однако унизительный мир с внешним врагом был кровно необходим советской власти для того, чтобы решить внутренние проблемы: в ответ на красный террор по всей России заполыхала Гражданская война. Несмотря на принципиальную аполитичность Патриарха – известно, что он отклонил предложения и князя Г. Н. Трубецкого, и бывшего обер-прокурора А. В. Карташева послать благословение Белой армии, – многие представители духовенства были обвинены в контрреволюции и убиты.

31 марта за Божественной литургией в храме Московской духовной семинарии Патриарх Тихон молился об упокоении рабов Божиих, за веру и Церковь Православную убиенных. Святейший помянул митрополита Владимира, протоиереев Иоанна Кочурова, Петра Скипетрова, Иосифа Смирнова, Павла Дернова, игумена Гервасия; иереев Павла Кушнякова, Петра Покрывало, Феодора Афанасьева, Михаила Чефранова, Владимира Ильинского, Василия Углянского, Константина Снятиновского, иеромонаха Герасима, диакона Иоанна Касторского, послушника Антония, раба Божия Иоанна Перебаскина и оставшихся неизвестными трех священников и двух мирян.

Предвидя возрастание гонений, Собор выработал «Определение о мероприятиях, вызываемых происходящим гонением на Православную Церковь». Согласно этому определению было решено установить возношение в храмах за богослужением особых прошений о гонимых ныне за православную веру и Церковь и скончавших жизнь свою исповедниках и мучениках и ежегодное молитвенное поминовение в день 25 января или в следующий за сим воскресный день вечером всех усопших в нынешнюю лютую годину гонений исповедников и мучеников.

По завершении второй сессии Поместного Собора святителю Тихону удалось совершить пастырскую поездку в Петроград. В 1918 году такая возможность у Предстоятеля Русской Церкви еще была. Впоследствии советская власть будет гораздо жестче контролировать жизнь Предстоятелей Церкви, не позволяя ни Патриарху Тихону ни его приемникам по Патриаршей кафедре никаких пастырских поездок по стране.

29 мая (11 июня) Патриарх Тихон прибыл в Петроград. По реакции народа визит Патриарха походил на памятные питерцам приезды в город святого Иоанна Кронштадтского, чьи слова, обращенные к святителю Тихону: «Теперь, владыка, садитесь вы на мое место» [5, с. 41] – стали поистине пророческими.

Уже на вокзале его ожидало многочисленное духовенство во главе с митрополитом Вениамином. От вокзала до Александро-Невской Лавры были выстроены крестные ходы от приходов. С шести часов утра начал собираться народ и к прибытию поезда переполнил всю площадь и прилегающие улицы. Нельзя описать волнение толпы, когда показался экипаж, в котором был Патриарх вместе с митрополитом Вениамином. Люди бросались к экипажу, плакали, становились на колени. Святейший, благословляя всех, стоял в коляске до самой Лавры. Здесь его ожидали три епископа, около двухсот священников и более шестидесяти диаконов в облачениях. Все те шесть дней, которые святитель провел в Петрограде и Кронштадте, его окружали толпы восторженного народа, устилавшего его путь цветами.

Обращаясь к Патриарху, по благословению Петроградского митрополита Вениамина, председатель «Братства православных приходов» протоиерей Н. Рудницкий сказал о том, что братство объединяет людей, готовых на мученичество. В ответ Первосвятитель заметил: «Русский человек вообще умеет умирать, а жить и действовать не умеет. Задача братства не в том только, чтобы воодушевлять на мучения и смерть, но и наставлять, как надо жить, указывать, чем должны руководствоваться миряне, чтобы Церковь Божия возрастала и крепла. Наше упование – жизнь, а не смерть и могила» [3, т. 1, с. 302]. Действительно, святитель Тихон знал цену восторженности и призывал свою паству к более трезвому взгляду на жизнь. Призыв Патриарха всеми был понят по-разному. Кто-то воспринял благословение святителя и пронес веру сквозь все испытания, жизнью своей свидетельствуя о Христе. Иные же поняли этот совет как возможность бессовестной сделки с властью, оплачивая свои интересы жизнями ближних. Недаром в рядах питерского духовенства, восторженно встречавшего святителя Тихона, были почти все главари будущего обновленчества – священники Александр Введенский, Александр Боярский, Владимир Красницкий, Николай Платонов.

Для самого святителя Тихона визит в Петроград был возможностью вновь соприкоснуться с дорогими сердцу воспоминаниями – и об учебе в духовной академии, и о поездке к отцу Иоанну Кронштадтскому, и о синодальном служении. Он служил в храмах и обителях, связанных с дорогими для него местами. Еще одной великой отрадой для Патриарха было общение с владыкой Вениамином – соратником, сослужителем и другом.

Закрытие Собора и гонения на Церковь (1918)

19 июня (2 июля) 1918 года открылась третья сессия Поместного Собора Российской Православной Церкви. К этому времени уже были убиты и отошли в вечность Андроник Пермский и Гермоген Тобольский, впоследствии канонизированные, было замучено большое количество духовенства и мирян. Последние дни доживала в Екатеринбурге царская семья.

Видя открывшееся гонение на Церковь, члены Собора озаботились принятием определений относительно охраны церковных святынь от захвата и поругания. Также на третьей сессии продолжилась работа над составлением определений о деятельности высших органов церковного управления.

В разгар работы Собора пришло известие о расстреле императора. О том, что вместе с ним расстреляны императрица, дети и царские слуги, власти поначалу умалчивали. Умалчивали и о том, что 5 июля в 12 верстах от Алапаевска казнили великую княгиню Елизавету Феодоровну вместе с монахиней сестрой Варварой, великим князем Сергеем Михайловичем, князьями Игорем Константиновичем, Константином Константиновичем младшим, Иоанном Константиновичем, князем Владимиром Павловичем Палеем.

Узнав о казни царя, Патриарх Тихон произнес после Божественной литургии в московском Казанском соборе краткое слово: «На днях совершилось ужасное дело: расстрелян бывший государь Николай Александрович. И высшее наше правительство, исполнительный комитет, одобрил это и признал законным… Но наша христианская совесть, руководясь словом Божиим, не может согласиться с этим. Мы должны, повинуясь учению слова Божия, осудить это дело. Иначе кровь расстрелянного падет и на нас, а не только на тех, кто совершил его. Пусть за это называют нас контрреволюционерами, пусть заточат в тюрьму, пусть нас расстреливают. Мы готовы все это претерпеть в уповании, что и к нам будут отнесены слова Спасителя нашего: Блажени слышащии слово Божие и хранящии el (Лк. 11:28)»[3,т. 1, с. 550].

По всей стране продолжались бессудные расправы над духовенством, прикрывавшиеся разговорами о контрреволюции и необходимости военного времени. В августе на станции Тюрлем был замучен епископ Амвросий (Гудко), живший на покое в Свияжском монастыре. Летом в Смоленске убили епископа Вяземского Макария (Гневушева). Вместе с ним расстреляли еще 13 человек. Тогда же был арестован и казнен епископ Балахнинский Лаврентий (Князев). Та же участь постигла епископов Вольского Германа (Косолапова) и Кирилловского Варсонофия (Лебедева). 23 августа в Москве расстреляли Селенгинского епископа Ефрема (Кузнецова), а вместе с ним всероссийски известного церковного и общественного деятеля, миссионера, протоиерея Иоанна Восторгова и бывших сановников: министров внутренних дел Н. А. Маклакова и А. Н. Хвостова, председателя Государственного совета И. Г. Щегловитова, сенатора С. П. Белецкого, а также ксендза Лютостанского с братом. В этот же день в Петербурге расстреляли настоятеля Казанского собора протоиерея Философа Орнатского и двух его сыновей, служивших в гвардии. И это только наиболее известные из жертв красного террора 1918 года, во время которого погибло за веру около 15 тысяч человек – представителей духовенства и мирян.

Заседания третьей сессии Собора были прерваны конфискацией помещений, в которых они проходили. Работая больше года, Собор не исчерпал своей программы. К сожалению, созыв Поместного Собора в условиях последующих лет оказался невозможен.

После закрытия Собора Патриарх Тихон отправился с пастырским визитом в Ярославль и Ростов. Паства с восторгом встречала своего бывшего архиерея, ставшего Предстоятелем Русской Церкви. Популярность святителя Тихона в этих городах была столь велика, что даже представители советской власти вынуждены были принимать участие в мероприятиях по организации визита Патриарха.

Патриарх Тихон, верховный пастырь Русской Церкви, избегал прямой вовлеченности в происходящие события, но не мог оставаться и равнодушным зрителем совершающейся трагедии. Не раз он обращался к советским властям со словами обличения и увещевания.

26 октября 1918 года святитель Тихон направил Совету народных комиссаров послание, приуроченное к годовщине захвата власти большевиками: «Вы разделили весь народ на враждующие между собой станы и ввергли его в небывалое по жестокости братоубийство. Любовь Христову вы открыто заменили ненавистью и вместо мира искусственно разожгли классовую вражду. И не предвидится конца порожденной вами войне, так как вы стремитесь руками русских рабочих и крестьян доставить торжество призраку мировой революции. Не России нужен был заключенный вами позорный мир с внешним врагом, а вам, задумавшим окончательно разрушить внутренний мир. Никто не чувствует себя в безопасности; все живут под постоянным страхом обыска, грабежа, выселения, ареста, расстрела… Казнят епископов, священников, монахов и монахинь, ни в чем не повинных, а просто по огульному обвинению в какой-то расплывчатой и неопределенной контрреволюционности. Бесчеловечная казнь отягчается для православных лишением последнего предсмертного утешения – напутствия Святыми Тайнами, а тела убитых не выдаются родственникам для христианского погребения… Не проходит дня, чтобы в органах вашей печати не помещались самые чудовищные клеветы на Церковь Христову и ее служителей, злобные богохульства и кощунства. Вы глумитесь над служителями алтаря, заставляете епископов рыть окопы (епископ Тобольский Гермоген Долганов) и посылаете священников на грязные работы. Вы наложили свою руку на церковное достояние, собранное поколениями верующих людей, и не задумались нарушить их посмертную волю. Вы закрыли ряд монастырей и домовых церквей без всякого к тому повода и причины. Вы заградили доступ в Московский Кремль – это священное достояние всего верующего народа… Ныне же к вам простираем мы наше слово увещания: отпразднуйте годовщину вашего пребывания у власти освобождением заключенных, прекращением кровопролития, насилия, разорения, стеснения веры; обратитесь не к разрушению, а к устроению порядка и законности; дайте народу желанный и заслуженный им отдых от междоусобной брани. А иначе взыщется от вас всякая кровь праведная, вами проливаемая (см. Лк. 11: 51), и от меча погибнете сами вы, взявшие меч (см. Мф. 26: 52)» [1, с. 21–22]. Несмотря на то что святитель не собирался публиковать это послание, его содержание стало известно – благодаря инициативе «Совета объединенных приходов Москвы». Члены его распространяли текст послания и в рукописных списках, и размножали на гектографе.

И содержание патриаршего послания и его общественный резонанс не оставили большевиков равнодушными. В ночь с 24 на 25 ноября Святейший Патриарх Тихон по распоряжению ВЧК был подвергнут домашнему аресту без предъявления обвинения. В его покоях учинили обыск и поставили стражу. Около месяца провел святитель под домашним арестом. Однако, учитывая общественный и международный резонанс этого дела, большевики вынуждены были убрать стражу из Троицкого подворья, бывшего резиденцией святителя Тихона.

Гонение на церковь: вскрытие мощей, закрытие обителей, дела церковные (1919–1920)

В начале 1919 года по всей Советской России началась кампания по вскрытию мощей. 1 февраля 1919 года наркомат юстиции издал постановление об организованном, подтвержденном протоколом, вскрытии мощей – специальными комиссиями, в присутствии священнослужителей.

Желая оградить церковные святыни от кощунств, 17 февраля Патриарх Тихон разослал епархиальным архиереям указ «Об устранении поводов к глумлению и соблазну в отношении святых мощей». Согласно этому указу, местные архиереи должны были предварительно освидетельствовать святые мощи. Но исполнение этого указа для многих архиереев оказалось затруднительным и рискованным делом.

В вопросе о вскрытии, а часто и о последующем осквернении святых мощей советская власть не желала делать исключения ни для кого. В апреле встал вопрос о мощах Преподобного Сергия Радонежского – одной из главных святынь русского народа. Пытаясь предотвратить осквернение мощей Преподобного, Святейший Патриарх писал 2 апреля 1919 года председателю Совнаркома: «По долгу пастырского служения заявляю вам, что всякое оскорбление религиозного чувства народа вызовет в нем естественную скорбь, справедливое негодование и может взволновать его даже в несравненно большей степени, чем все другие невзгоды жизни… Вскрытие мощей нас обязывает стать на защиту поругаемой святыни и вещать народу: должно повиноваться больше Богу, нежели человекам (Деян. 5: 30)» [2, с. 67]. Но все призывы святителя Тихона остались без внимания: мощи Преподобного Сергия Радонежского вскрыли 11 апреля. Накануне перед воротами Лавры собралась толпа богомольцев и молебны Преподобному пелись всю ночь, пока проходило вскрытие.

В целом в 1919–1920 годах были вскрыты мощи святителей Митрофана Воронежского, Питирима Тамбовского, Иоанна Новгородского, преподобных Макария Калязинского, Евфимия Суздальского, Нила Столобенского. Всякая попытка защитить святыни жестко каралась.

Одновременно с бедами общецерковными святитель переживал и личные искушения. Летом 1919 года было совершено покушение на Патриарха Тихона. Это произошло 29 июня (12 июля). Вот как вспоминает об этом очевидец: «Святейший Патриарх Тихон, в сослужении сонма духовенства и при обычном, многотысячном, стечении молящихся, совершал торжественную литургию в храме Христа Спасителя по случаю Петрова дня.

По окончании ее и благословив молящихся, Патриарх, в сопровождении своего многочисленного окружения и клириков храма Христа, вышел из кафедрального собора и направился к своей пролетке, стоявшей, по обыкновению, внизу широкой каменной лестницы. В это именно время из толпы к нему подбегает вооруженная ножом женщина и, воспользовавшись всеобщим мгновенным замешательством, наносит Патриарху удар в правый бок.

Пострадавшему немедленно оказывается медицинская помощь; устанавливается, что произведенное ранение принадлежит к разделу легких.

Задержанная народом злодейка доставляется в милицию, где при установлении ее личности оказывается Пелагеей Кузминичной Гусевой.

30 июня (13 июля) по случаю избавления Святейшего Патриарха Тихона от угрожавшей ему опасности (при покушении Гусевой) в храме Христа Спасителя сонмом архиереев во главе со Святешим совершается торжественная Литургия с последующим благодарственным молебном, совершенным епископами, во время которого Святейший Патриарх, облаченный в мантию, стоит на солее перед образом Спасителя.

Множество народу переполняет храм. Вся солея и путь Патриарха усыпаются живыми цветами» [3, т. 1, с. 218–219].

В это время по всей России полыхала Гражданская война: первая половина 1919 года – еще один период значительных успехов Белых армий. Начатое в мае наступление войск генерала А. И. Деникина увенчалось рядом крупных побед. К концу лета уже вся Украина контролировалась белыми, а в сентябре было начато наступление на Москву. Отсутствие нормального сообщения между «красными» и «белыми» областями затрудняло связь Патриархии с епархиальными архиереями на территории, занятой Белыми армиями, поэтому епархии Сибири и юга России создавали местные временные Высшие церковные управления, поддерживаемые руководством Белых армий. К сожалению, в Белом движении наряду с официальной религиозностью было мало живой веры.

Стремясь уберечь пастырей Русской Церкви от трагических последствий их вовлеченности в политическую борьбу, Святейший Патриарх издал два послания, целью которых было внести умиротворение в жизнь страны. В первом послании он обращался к чадам Православной Церкви: «Не мстите за себя… Но дайте место гневу Божию… Мы содрогаемся, что возможны такие явления, когда при военных действиях один лагерь защищает передние свои ряды заложниками из жен и детей противного лагеря. Мы содрогаемся варварварству нашего времени, когда заложники берутся в обеспечение чужой жизни и неприкосновенности. Мы содрогаемся от ужаса и боли, когда после покушений нашего современного правительства в Петрограде и Москве, как бы в дар любви им, и в свидетельство преданности, и в искупление вины злоумышленников, воздвигались целые курганы из тел лиц, совершенно непричастных к этим покушениям… Но ведь эти действия шли там, где не знают или не признают Христа, где считают религию опиумом для народа, где открыто и цинично возводится в насущную задачу истребление одного класса другим и междоусобная брань. Нам ли, христианам, идти по этому пути? О, да не будет! Следуйте за Христом!.. Побеждайте зло добром» [2, с. 65].

Несмотря на очередной успех Белых армий, области по-прежнему переходили из рук в руки – от белых к красным, все это сопровождалось большим ожесточением с обеих сторон. Особенно тяжело приходилось тем архипастырям и пастырям, которые оставались на территории, переходившей в результате поражения белых войск под контроль Советов. Одна только лояльность духовенства белым властям рассматривалась красными как контрреволюционное преступление; пение молебнов о победе белого оружия служило основанием для вынесения смертных приговоров.

В день памяти Преподобного Сергия Радонежского Святейший Патриарх предостерегал архипастырей от политических выступлений: «Много уже и архипастырей, и пастырей, и просто клириков сделались жертвами кровавой политической борьбы. И все это, за весьма, быть может, немногими исключениями, только потому, что мы, служители и глашатаи Христовой истины, подпали под подозрение у носителей современной власти в скрытой контрреволюции, направленной якобы к ниспровержению советского строя. Но мы с решительностью заявляем, что такие подозрения несправедливы: установление той или иной формы правления – не дело Церкви. Церковь не связывает себя ни с каким определенным образом правления, ибо таковое имеет лишь относительное историческое значение… Указывают на то, что при перемене власти служители Церкви иногда приветствуют эту смену колокольным звоном, устроением торжественных богослужений и разных церковных празднеств. Но если это и бывает где-либо, то совершается или по требованию самой новой власти, или по желанию народных масс, а вовсе не по почину служителей Церкви, которые по своему сану должны стоять выше и вне всяких политических интересов… Памятуйте же, отцы и братия, и канонические правила, и завет святого апостола: Блюдите себя от творящих распри и раздоры, уклоняйтесь от участия в политических партиях и выступлениях, повинуйтесь всякому человеческому начальству в делах мирских (1 Пет. 2: 13), не подавайте никаких поводов, оправдывающих подозрительность советской власти, подчиняйтесь и ее велениям, поскольку они не противоречат вере и благочестию» [2, с. 65–66]. Поначалу Белое движение не поняло призыва святителя Тихона. Многие были обижены тем, что их ставят на одну доску с большевиками, от чудовищной власти которых они хотели спасти Россию. Лишь потом они смогли оценить мудрость святителя Тихона, старавшегося удержать духовенство и иерархию от вмешательств в политику и тем самым обеспечившего Церкви возможность существования не только за рубежом, но и в России.

Но, несмотря на принципиальную аполитичность святителя Тихона, в конце 1919 года он был вызван в ЧК на Лубянку. Вместе с ним отправился протопресвитер Николай Любимов. У подъезда Святейшего приветливо встретил чекист Сорокин, который принял у него благословение. В ЧК следователем М. И. Лацисом Патриарху был учинен допрос, предлогом к которому был слух о том, что святитель Тихон послал с Камчатским епископом Нестором благословение А. В. Колчаку. Затем был задан вопрос об отношении к советской власти. Патриарх ответил, что и теперь придерживается взгляда, изложенного им в послании к народным комиссарам по случаю первой годовщины Октябрьской революции, и сможет изменить отношение к власти, если она изменит свое отношение к Церкви. Затем был задан вопрос о политических убеждениях святителя Тихона: у него упорно пытались вынудить признание в монархизме. Но святитель вновь заявил о своем твердом намерении не вмешиваться в политику, сказав: «Прошу таких вопросов мне не предлагать и от ответа на них я уклоняюсь. Я, конечно, прежде был монархистом, как и все мы, жившие в монархической стране. И каких я лично теперь держусь политических убеждений, это для вас совершенно безразлично, это я проявлю тогда, когда буду подавать голос за тот или другой образ правления при всеобщем народном голосовании. Я вам заявляю, что Патриарх никогда не будет вести никакой агитации в пользу той или иной формы правления на Руси и ни в каком случае не будет насиловать и стеснять ничьей совести в деле всеобщего народного голосования» [2, с. 61–62]. На этом допрос закончился. Лацис объявил, что Патриарх вновь подвергается домашнему аресту, каждый посетитель будет теперь записан и эти списки представляются в ЧК. Гулять по саду и служить в домовой церкви он может, а проводить какие-либо заседания Церковного совета без предварительного разрешения ЧК – нет.

Вскоре после кампании по вскрытию мощей на территориях, контролируемых советской властью, началась кампания по закрытию обителей. Монастыри де-юре лишались права на существование: они могли легально существовать либо как трудовые артели в сельской местности, либо как церковный причт в городах. Малейшего неудовольствия властей было достаточно, чтобы закрыть обитель, существующую даже на правах артели или причта. Часто кампания по вскрытию мощей заканчивалась закрытием обители. Так были закрыты Саввино-Сторожевский монастырь, Свято-Троицкая Сергиева Лавра, Юрьев Новгородский монастырь, Макариево-Калязинский монастырь и многие другие обители.

Причем, в отличие от 1918 года, когда по всей советской России свирепствовал красный террор, в 1919–1920 годах была начата практика так называемых «церковных дел», по которым проходили священники и миряне, пытавшиеся защитить святыни от поругания. Наиболее известные «дела»: «Дело о. Романа Медведя», «Дело отрока Гавриила», «Дело Новгородских церковников», «Дело Объединенного совета православных приходов города Москвы» и многие другие.

Но наиболее болезненным для святителя Тихона было «Дело Виленских угодников». В 1915 году святитель Тихон вывез из Вильно в Москву святые мощи Виленских мучеников. Эти мощи были помещены в Донском монастыре. В 1919 году, при посредничестве Е. А. Волковой и по ходатайству игуменьи Серафимы Владимирско-Екатериниского монастыря Смоленской епархии, Патриарх Тихон передал частицу мощей Виленских мучеников в эту обитель. К иконе с частицей мощей стало собираться множество богомольцев, было засвидетельствовано несколько случаев исцеления. Все это вызвало раздражение представителей местной власти, подавшей жалобу в ЧК. В результате в Москве был устроен «процесс Виленских угодников», в качестве свидетеля к которому был привлечен и Патриарх Тихон. В этом процессе, как и при других подобных контактах с советской властью, святитель Тихон держался с большим достоинством, твердо свидетельствуя об истине.

К концу 1920 года практически на всей территории России установилась советская власть, железной рукой наводившая порядок в разоренной Гражданской войной стране. Однако в делах церковных советская власть всячески провоцировала неразбериху, желая уничтожить Церковь как идеологического противника. Патриарху Тихону никак не давали установить нормальную связь с епархиальными центрами и упорядочить церковную жизнь в России. Поэтому 20 ноября 1920 года Патриарх, Священный Синод и ВЦС, состоявший тогда из председателя и трех членов, протопресвитера Н. Любимова, протоиерея А. Станиславского и А. Кулешова, принимают постановление о самоуправлении епархий при невозможности поддерживать связь с каноническим центром или в случае прекращения деятельности Высшего церковного управления. В этом постановлении, в частности, говорится: «В случае, если епархия вследствие передвижения фронта, изменения государственной границы и т. п. окажется вне всякого общения с Высшим церковным управлением или само Высшее церковное управление почему-либо прекратит свою деятельность, епархиальный архиерей немедленно входит в сношение с архиереями соседних епархий на предмет организации высшей церковной власти для нескольких епархий, находящихся в одинаковых условиях» [2, с. 66]. Таким образом был найден разумный путь к сохранению канонического строя церковного управления, как бы трагически для Церкви ни развернулись события в стране.

Русская Церковь за рубежами Советской России (1921–1923)

Наряду с тяжелыми обстоятельствами церковной жизни в России святителю Тихону пришлось решать многочисленные проблемы, связанные с русской эмиграцией: после революции и Гражданской войны тысячи людей были вынуждены покинуть Родину. Вместе с паствой за рубеж ушли многие архипастыри. После поражения Деникина Россию покинули митрополит Киевский Антоний, архиепископы Волынский Евлогий, Кишиневский Анастасий (Грибановский), Минский Георгий (Ярошевич), Курский Феофан (Гаврилов), епископ Лубенский Серафим (Соболев) и другие архиереи, застигнутые Гражданской войной на юге страны. Архиепископ Полтавский Феофан (Быстров) и епископ Севастопольский Вениамин (Федченков) находились в Крыму, до 1920 года остававшемся под властью белых. После поражения генерала Врангеля архиепископ Феофан (Быстров) и епископ Вениамин (Федченков) также эмигрировали. Вместе с архиереями в эмиграцию ушло многочисленное духовенство, наслышанное о том, как красные относятся к священникам, служившим молебны о победах Белых армий.

В силу сложившихся обстоятельств лидером церковной эмиграции становится владыка Антоний (Храповицкий) – митрополит Киевский, в недавнем прошлом один из кандидатов на Патриарший престол. 19 ноября 1920 года в Константинопольском порту на пароходе «Великий князь Александр Михайлович» состоялось первое за пределами России заседание Высшего церковного управления на юге России, в котором участвовали митрополиты: Киевский Антоний, Херсонский и Одесский Платон (Рождественский), архиепископ Полтавский Феофан (Быстров) и епископ Севастопольский Вениамин (Федченков). Канонический статус ВЦУ был двусмысленным: образовано оно было как учреждение, подведомственное Константинопольской Патриархии, а само себя считало идентичным с Высшим церковным управлением на юге России и оставшимся в подчинении Патриарха Московского.

После переезда из Константинополя в Югославию ВЦУ обратилось к Сербскому Патриарху Димитрию с посланием, в котором говорилось о признании Патриархом Тихоном зарубежного ВЦУ. В действительности признание это было выражено лишь в косвенной форме: 8 апреля 1921 года Священный Синод во главе с Патриархом Тихоном издал указ на имя архиепископа Финляндского Серафима, в котором говорилось: «Ввиду состоявшегося постановления Высшего церковного управления за границей считать православные русские церкви в Западной Европе находящимися временно, впредь до возобновления правильных и беспрепятственных сношений означенных церквей с Петроградом, под управлением преосвященного Волынского Евлогия, имя которого и должно возноситься в означенных храмах вместо имени преосвященного митрополита Петроградского». Сербский Патриарх Димитрий оказал гостеприимство российскому ВЦУ за границей, предоставил ему резиденцию Патриархии в Сремских Карловцах и не стеснял его ни в чем. Он считал ВЦУ учреждением Русской Церкви, подведомственным Патриарху Тихону.

Оказавшись в состоянии, с одной стороны, канонической двусмысленности, а с другой – полной свободы митрополит Антоний попал под сильное влияние эмигрантского монархического движения. 21 ноября 1921 года в Сремских Карловцах с согласия Сербского Патриарха Димитрия состоялось первое заседание Общецерковного заграничного собрания, потом переименовавшего себя в Русский Всезаграничный Церковный Собор. Активное участие в деятельности этого Собора приняли руководители Высшего монархического совета, которым сочувствовал митрополит Антоний. Собор заседал до 2 декабря. В обращении Собора к чадам Русской Церкви, в рассеянии и изгнании сущим, были такие слова: «И ныне пусть неусыпно пламенеет молитва наша: да укажет Господь пути спасения и строительства родной земли, да даст защиту вере, и Церкви, и всей земле Русской и да осенит Он сердце народное; да вернет на всероссийский престол помазанника, сильного любовью народа, законного православного царя из дома Романовых» [2, с. 557]. Против этого места из обращения возражали многие члены Собора. Архиепископ Евлогий призывал к благоразумию: «Поберегите Церковь, Патриарха. Заявление несвоевременно. Из провозглашения ничего не выйдет. А как мы отягчим положение! Патриарху и так уже тяжело!» [2, с. 557] Но Собор не внял голосу оппозиции. Более того, было выпущено обращение к Генуэзской конференции, в котором содержался призыв к интервенции против Советской России.

Легко было предвидеть опасные последствия для Русской Церкви от этого воззвания, тем более что все постановления Собора начинались со слов: «По благословению Святейшего Патриарха Тихона», хотя на деле ни один из документов Карловацкого Собора не был послан на утверждение Патриарху.

Естественно, Патриарх должен был отреагировать на спекуляцию его именем не только «страха ради большевистского», но и потому, что были нарушены принципы, которым он следовал всю жизнь: Церковь должна оставаться вне политики. Политические убеждения иерархов – их частное дело, которое не должно влиять на церковную жизнь. Поэтому 5 мая 1922 года в Москве на соединенном Присутствии Священного Синода и Высшего церковного совета под председательством Патриарха Тихона было вынесено постановление, которое в виде указа Патриарха было выслано митрополиту Антонию и возведенному 30 января 1922 года в сан митрополита Евлогию, временному управляющему западноевропейскими русскими приходами: «1) Я признаю Карловацкий Собор заграничного духовенства и мирян не имеющим канонического значения и послание его о восстановлении династии Романовых и обращение к Генуэзской конференции не выражающими официального голоса Русской Церкви. 2) Ввиду того что заграничное русское церковное управление увлекается в область политических выступлений, а, с другой стороны, заграничные русские приходы уже поручены попечению проживающего в Германии высокопреосвященнейшего митрополита Евлогия, Высшее церковное управление упразднить. 3) Священному Синоду иметь суждение о церковной ответственности некоторых духовных лиц за границей за их политические от имени Церкви выступления» [2, с. 558]. Получив указ Святейшего Патриарха Тихона, митрополит Евлогий писал митрополиту Антонию: «Указ этот поразил меня своей неожиданностью и прямо ошеломляет представлением той страшной смуты, которую он может внести в нашу церковную жизнь. Несомненно, он дан под давлением большевиков. Я за этим документом никакой обязательной силы не признаю, хотя бы он и был действительно написан и подписан Патриархом. Документ этот имеет характер политический, а не церковный. Вне пределов Советского государства он не имеет значения ни для кого и нигде» [2, с. 558]. Сам митрополит Антоний сначала решил подчиниться указу Патриарха, но большая часть членов ВЦУ склонялась к тому, чтобы не исполнять воли Патриарха. 1 сентября 1922 года в Карловцах состоялось заседание ВЦУ, на котором секретарь ВЦУ Е. И. Махарабалидзе сделал доклад об указе Патриарха и высказал ряд доводов против подчинения патриаршему указу.

Также согласно решению Карловацкого Собора было образовано Высшее церковное управление за границей под председательством митрополита Антония, которому Собор усвоил звание заместителя Патриарха. Впоследствии структуры, учрежденные на Карловацком Соборе, стали основой Русской Зарубежной Церкви.

Еще одна международная проблема, с которой пришлось столкнуться святителю Тихону, состояла в том, что в результате гибели Российской империи и Гражданской войны значительная часть территорий, прежде принадлежавших империи, оказалась за пределами Советского Союза. На этих территориях образовались новые государства: Финляндия, Эстония, Латвия и Литва. Была восстановлена государственность Польши, в состав которой, помимо собственно польских земель, вошли также белорусские и украинские земли и Галиция, принадлежавшая прежде Австро-Венгрии. В большинстве случаев правительства новых государств были заинтересованы в отрыве православных на своей территории от Московской Патриархии. В каждом случае этот вопрос решался no-разному, но Патриарх Тихон сделал все возможное, чтобы сохранить единство Православия и Русской Церкви.

Временное управление Финляндской епархией поручено было викарному епископу Сердобольскому Серафиму (Лукьянову). 17 января 1918 года он стал самостоятельным правящим епископом, а с 1920 года – архиепископом Финляндским и Выборгским. Ввиду отделения Финляндии от России в июне 1919 года Собор Финской Церкви в Сердоболе (ныне Сортавала) обратился к Патриарху Тихону с ходатайством о полной самостоятельности, которая и была дарована в 1921 году. Но финское правительство хотело полного разрыва канонических уз Православной Церкви Финляндии с Московским Патриархатом. Власти потребовали ввести в церковное употребление григорианский календарь. Архиепископ Серафим вынужден был подчиниться, но это требование вызвало протест и неповиновение со стороны большинства монахов древних обителей Севера: Валаама и Коневца. Многие монахи покинули монастыри; другие, оставшись в своих обителях, держались за старый, юлианский, календарь и подвергались за это преследованию. В монастырях Валаама и Коневца произошло разделение на ново– и старостильников. В 1922 году под давлением финских властей Герман (Аав), финн, прежде бывший священником в Эстонии, был избран викарием архиепископа Серафима, 8 июля 1922 года в Константинополе, несмотря на протест правящего архиерея, Герман без предварительного пострига был хиротонисан Патриархом Мелетием IV во епископа Сортавальского.

На территории Польши находилось несколько православных епархий. Назначенный на Варшавскую кафедру митрополит Серафим (Чичагов) не получил от польских властей разрешения на въезд в Польшу. Польские власти стремились оторвать православные епархии на своей территории от Московской Патриархии. Для этой цели они использовали архиепископа Минского Георгия (Ярошевского), эмигрировавшего из России вместе с разбитыми войсками А. И. Деникина, епископов Дионисия (Валединского) и Пантелеимона (Рожновского). Министр культов откровенно заявил русским архиереям, что вмешательство иностранных церковных властей, иными словами Московской Патриархии, в церковную жизнь Польши нежелательно. Архиереи выразили готовность добиваться автокефалии Православной Церкви в Польше при условии, что этот путь будет санкционирован законной Патриаршей властью. В августе 1921 года польское правительство сообщило Патриарху Тихону через посланника в Москве Филипповича свою заинтересованность в автокефальном устройстве Православной Церкви в Польше. Святейший Патриарх готов был к компромиссу. 15 сентября 1921 года определением Священного Синода главе Православной Церкви в Польше сообщались полномочия окружного митрополита. Святейший Патриарх, ввиду затрудненности сношений Патриархии с польскими епархиями, даровал Церкви в Польше права автономии.

Арест святого Патриарха Тихона был использован митрополитом Георгием как еще один довод в пользу провозглашения автокефалии. На заседании Архиерейского Синода 14 июня 1922 года в Варшаве под председательством митрополита Георгия и при самом деятельном участии правительства Польши было решено, что, «ввиду церковной смуты и развала в России, не может быть возражений против автокефалии Православной Церкви в Польше» [2, с. 226], но необходимым условием для ее провозглашения ставилось «благословение на автокефалию польскому правительству от Константинопольского и других Патриархов, а также от глав автокефальных Церквей Греческой, Болгарской и Румынской, а также от Московского Патриарха в случае его возвращения к церковному управлению и если в России не будет упразднено Патриаршество» [2, с. 226]. Путь к автокефалии, выбранный митрополитом Георгием, и его безусловное подчинение диктату польской власти у части православных в Польше вызвали крайнее ожесточение. 8 февраля 1923 года ректор Волынской семинарии архимандрит Смарагд (Латышенко) в митрополичьей резиденции несколькими выстрелами убил Варшавского митрополита. 27 февраля состоялось избрание архиепископа Волынского и Кременецкого Дионисия (Валединского) митрополитом. В Москву о результатах выборов польский Синод не докладывал, а направил материалы избирательных заседаний через правительство Польши на утверждение Константинопольскому Патриарху Мелетию IV, который утвердил их.

Когда святитель Тихон вернулся к церковному управлению, он направил письмо митрополиту Дионисию с резким осуждением самочинного отделения Православной Церкви в Польше от Всероссийского Патриарха и перехода в юрисдикцию Константинопольской Патриархии.

После мученической кончины епископа Ревельского Платона (Кульбуша) в 1919 году в Ревель, переименованный правительством Эстонии в Таллин, на кафедру, ставшую самостоятельной, был переведен Порховский епископ Александр (Паулус) с возведением его в сан архиепископа. Патриарх Тихон предоставил Эстонской Церкви широкую автономию, но по настоянию эстонского правительства, стремившегося оторвать православный народ Эстонии (это были русские, сету и часть эстонцев) от Москвы, архиепископ Александр в 1923 году обратился к Константинопольскому Патриарху Мелетию IV с прошением о принятии Эстонской Церкви под свое духовное окормление. Архиепископ Александр получил от Патриарха Мелетия томос, по которому была признана автономия Эстонской Церкви в юрисдикции Константинопольского Патриарха. В составе Эстонской Церкви была образована вторая, Нарвская, епархия, а Константинопольский Патриарх возвел архиепископа Александра в сан митрополита Таллинского и всей Эстонии, введен был в употребление новый календарь. Московская Патриархия не могла, естественно, признать канонически неправомерный переход.

Рижская епархия четыре года оставалась без правящего архиерея. Латвийские власти не разрешили въезд в Латвию ни митрополиту Серафиму (Чичагову), ни архиепископу Геннадию (Туберозову), которых святитель Тихон предполагал назначить на Рижскую кафедру. Лишь после того как на Рижскую кафедру предложено было перевести из Пензенской епархии архиепископа Иоанна (Поммера), по национальности латыша, вопрос о возглавлении Рижской епархии был улажен с латвийскими властями. Православный народ Латвии, русские и латыши, с радостью и любовью приняли своего нового архипастыря. В поисках компромисса с правительством архиепископ Иоанн ходатайствовал перед Святейшим Патриархом Тихоном о даровании его епархии самостоятельности в делах внутреннего управления, и это ходатайство было удовлетворено: 21 июня 1921 года Патриарх Тихон, Священный Синод и Высший Церковный Совет признали внутреннюю самостоятельность Латвийской Церкви. Архиепископ Иоанн глубоко чтил святителя Патриарха Тихона и свято хранил каноническое единство с Московской Патриархией.

С 1917 по 1921 год Литовской епархией управлял викарный епископ Ковенский Елевферий (Богоявленский). 28 июня 1921 года он назначен был правящим архиереем с возведением в сан архиепископа Литовского и Виленского. В конце Гражданской и мировой войны его епархия оказалась разделенной государственной границей между Литвой и Польшей. Епархиальный центр Вильна вместе с Виленским краем, в котором сосредоточена была большая часть православного населения епархии, оказались в пределах Польского государства. Владыка Елевферий за решительное неприятие незаконной автокефалии Польской Церкви был подвергнут трехмесячному аресту в одном из католических монастырей. Только в апреле 1923 года по настоянию литовского правительства он был освобожден и смог приехать в столицу Литвы Каунас. Литовские власти не настаивали на отделении Литовской епархии от Московской Патриархии отчасти потому что православных в республике было сравнительно мало, а среди литовцев почти не было. К тому же литовское правительство в своих притязаниях на Вильну отторгнутую Польшей, встречало поддержку со стороны правительства СССР.

Голод: изъятие церковных ценностей (конец 1921–1922)

Летом 1921 года в Поволжье, Приуралье, на Кавказе, в Крыму, на юге Украины разразилась жестокая засуха. В 34 губерниях России царил голод. К маю 1922 года голодало уже около 20 миллионов человек, около миллиона скончалось, 2 миллионов детей остались сиротами. Жители вымирающих деревень – кто на телегах, кто пешком – покидали голодающие районы и, обессиленные, падали. Дороги были устланы трупами. В газетах появились сообщения о случаях людоедства. Тогда власти решили изъять ценности у Русской Церкви. Для переговоров с церковными властями по этому вопросу направили А. М. Горького. Он вошел в кабинет Патриарха и смутился, не зная, как вести себя: принять благословение у Святейшего или протянуть руку. Патриарх Тихон приветливо улыбнулся и, сказав: «Давайте поздороваемся!» [2, с. 71], первым подал гостю руку.

Сострадая великому народному горю, святитель Тихон обратился к своей пастве, к восточным Патриархам, к папе Римскому, к архиепископу Кентерберийскому и епископу Йоркскому с посланием, в котором во имя христианской любви призывал провести сбор продовольствия и денег для вымирающего Поволжья: «Помогите! Помогите стране, помогавшей всегда другим! Помогите стране, кормившей многих и ныне умирающей от голода. Не до слуха вашего только, но до глубины сердца вашего пусть донесет голос мой болезненный стон обреченных на голодную смерть миллионов людей и возложит его и на вашу совесть, на совесть всего человечества. На помощь немедля! На щедрую, широкую, нераздельную помощь» [2, с. 72]. В ответ на обращение Патриарха в храмах начались сборы денег для голодающих.

В результате переговоров с А. М. Горьким под председательством Патриарха Тихона был организован Всероссийский комитет помощи голодающим (Помгол), в обязанности которого входило распределение помощи голодающим, в том числе и той, что поступала из-за рубежа. Но вскоре активная деятельность Помгола вызвала решительное недовольство властей, и 27 августа 1921 года этот комитет распустили декретом ВЦИК, а собранные им денежные средства конфисковали. Вместо него стала действовать государственная Центральная комиссия помощи голодающим при ВЦИКе. В декабре эта комиссия обратилась к Патриарху с призывом к пожертвованию ценностей, принадлежащих Церкви, на нужды голодающих. 19 февраля 1922 года Патриарх Тихон издает новое воззвание к православной пастве, в котором призывает церковно-приходские советы и общины жертвовать для голодающих любые драгоценные церковные украшения, если они не имеют богослужебного употребления.

В газетах, однако, стали появляться статьи, обвинявшие церковных иерархов в безразличии к бедствиям народа, хотя российское духовенство, православные миряне ни на один день не прекращали сбор денег, ценностей и продуктов питания. Как оказалось, обвинения и нападки готовили почву появлению 23 февраля декрета ВЦИК о порядке изъятия церковных ценностей, находящихся в пользовании групп верующих. На этот декрет Патриарх Тихон ответил посланием, в котором говорится, что «ВЦИК, для оказания помощи голодающим, постановил изъять из храмов все драгоценные церковные вещи, в том числе и священные сосуды и прочие богослужебные церковные предметы. С точки зрения Церкви подобный акт является актом святотатства, и Мы священным Нашим долгом почли выяснить взгляд Церкви на этот акт, а также оповестить о сем верных духовных чад Наших. Мы допустили, ввиду чрезвычайно тяжких обстоятельств, возможность пожертвования церковных предметов не освященных и не имеющих богослужебного употребления. Мы призываем верующих чад Церкви и ныне к таковым пожертвованиям, лишь одного желая, чтобы эти пожертвования были откликом любящего сердца на нужды ближнего, лишь бы они действительно оказывали реальную помощь страждущим братьям нашим. Но Мы не можем одобрить изъятия из храмов, хотя бы и через добровольное пожертвование, священных предметов, употребление коих не для богослужебных целей воспрещается канонами Вселенской Церкви и карается Ею как святотатство: миряне – отлучением от Нее, священнослужители – извержением из сана (Апостольское правило 73, Двухкратн. Вселенск. Собор. Правило 10)» [6, с. 252].

Послание Патриарха было разослано епархиальным архиереям с предложением довести его до сведения каждого прихода. В большинстве случаев Послание Патриарха Тихона было встречено и архиереями, и паствой с пониманием. Власти же сочли это нелегальной акцией и ужесточили давление на Церковь. Кампания по ограблению храмов началась по всей стране.

Одновременно верующие встали на защиту святынь. Снова, как и в первые месяцы после издания декрета об отделении Церкви от государства, миряне организуются в дружины для охраны храмов. По всей стране прокатилась волна протеста против ограбления святынь. Где-то она выражалась в тихом неповиновении властям, где-то – в стихийных выступлениях. Самым серьезным из таких столкновений было «Шуйское кровавое дело».

В Шуе, когда началось изъятие святынь из собора, к паперти сбежались люди. Милиция пыталась разогнать их. Тогда в толпе появились колья, которыми люди собирались защитить себя. Но тут на помощь милиционерам подоспели красноармейцы с пулеметами, и раздался залп. Толпа в ужасе разбежалась, на площади остались десятки раненых и пять человек убитых. Комиссия как ни в чем не бывало приступила к разорению храма.

В связи с этими событиями председатель Совнаркома В. И. Ленин составил секретное письмо: «Я думаю, – писал он, – что здесь наш противник делает громадную ошибку, пытаясь втянуть нас в решительную борьбу тогда, когда она для него особенно безнадежна и особенно невыгодна. Наоборот, для нас именно данный момент представляет из себя исключительно благоприятный и вообще единственный момент, когда мы можем с 99 из 100 шансов на полный успех разбить неприятеля наголову и обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий. Именно теперь, и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления. Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (надо вспомнить гигантские богатства некоторых монастырей и лавр). Без этого никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство в частности и никакое отстаивание своей позиции в Генуе в особенности совершенно немыслимы. Взять в свои руки этот фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (а может быть, и несколько миллиардов) мы должны во что бы то ни стало. Один умный писатель по государственным вопросам справедливо сказал, что если необходимо для осуществления известной политической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осуществлять их самым энергичным образом и в самый короткий срок, ибо длительного применения жестокостей народные массы не вынесут. Это соображение в особенности еще подкрепляется тем, что по международному положению России для нас, по всей вероятности, после Генуи окажется или может оказаться, что жестокие меры против реакционного духовенства будут политически нерациональны, может быть, даже чересчур опасны. Поэтому я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий. Самую кампанию проведения этого плана я представляю следующим образом… Официально выступать с какими бы то ни было мероприятиями должен только тов. Калинин, никогда и ни в каком случае не должен выступать ни в печати, ни иным образом перед публикой тов. Троцкий.

Посланная же от имени политбюро телеграмма о временной приостановке изъятия не должна быть отменяема. Она нам выгодна, ибо посеет у противника представление, будто мы колеблемся, будто ему удалось нас запугать (об этой секретной телеграмме именно потому, что она секретна, противник, конечно, скоро узнает). В Шую послать одного из самых энергичных, толковых и распорядительных членов ВЦИК или других представителей центральной власти (лучше одного, чем нескольких), причем дать ему словесную инструкцию через одного из членов политбюро. Эта инструкция должна сводиться к тому, чтобы он в Шуе арестовал как можно больше, не меньше чем несколько десятков, представителей местного духовенства, местного мещанства и местной буржуазии по подозрению в прямом или косвенном участии в деле насильственного сопротивления декрету ВЦИК об изъятии церковных ценностей. Самого Патриарха Тихона, я думаю, целесообразно нам не трогать, хотя он, несомненно, стоит во главе всего этого мятежа рабовладельцев. Относительно него надо дать секретную директиву Госполитупру, чтобы все связи этого деятеля были как можно точнее и подробнее наблюдаемы и вскрываемы, именно в данный момент. Обязать Дзержинского, Уншлихта лично делать об этом доклад в политбюро еженедельно. На съезде партии устроить секретное совещание всех или почти всех делегатов по этому вопросу совместно с главными работниками ГПУ, НКЮ и ревтрибунала. На этом совещании провести секретное решение съезда о том, что изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть произведено с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать» [2, с. 75–76].

30 марта заседало политбюро, на котором по рекомендациям Ленина был принят план разгрома церковной организации, начиная с «ареста Синода и Патриарха. Печать должна взять бешеный тон… Приступить к изъятию по всей стране, совершенно не занимаясь церквами, не имеющими сколько-нибудь значительных ценностей» [2, с. 76]. При изъятии церковного достояния в 1414 случаях власть прибегала к оружию, в итоге награбленное составило: 33 пуда золота, 24 тысячи пудов серебра и несколько тысяч драгоценных камней.

«Процессы церковников», арест Патриарха, начало обновленчества (1922–1923)

Послание Ленина положило начало «процессам церковников» по всей стране. Священнослужители и миряне обвинялись в сопротивлении проведению в жизнь декрета об изъятии церковных ценностей. На процессах, затеянных по всей стране, обвиняемые священнослужители, естественно, ссылались на воззвание Патриарха, которому они и следовали, когда отказывались благословить беззаконное изъятие святынь из храмов, поэтому повсюду трибуналы выносили постановления с требованиями привлечь к суду Святейшего Патриарха Тихона.

26 апреля в Москве, в здании Политехнического музея, открылся процесс, на котором судили 20 московских священников и 34 мирянина по обвинению в подстрекательстве к беспорядкам при изъятии церковных ценностей. Послушные воле Святейшего Патриарха, московские благочинные, настоятели храмов, председатели приходских советов отказывались участвовать в расхищении храмов, всячески удерживая прихожан от сопротивления насилию.

Подсудимые держались на процессе с достоинством и совершенным бесстрашием. В качестве свидетелей к процессу привлекли Патриарха Тихона и архиепископа Никандра (Феноменова). Сохранилось описание очевидца такого допроса Патриарха: «Когда в дверях зала показалась величавая фигура в черном облачении, сопровождаемая двумя конвойными, все невольно встали… Все головы низко склонились в глубоком почтительном поклоне.

Святейший Патриарх спокойно-величаво осенил крестом подсудимых и, повернувшись к судьям, прямой, величественно-строгий, опершись на посох, стал ждать допроса.

«Вы приказывали читать всенародно Ваше Воззвание, призывая народ к неповиновению властям?» – спросил председатель. Спокойно отвечал Патриарх: «Власти хорошо знают, что в моем Воззвании нет призыва к сопротивлению властям, а лишь призыв хранить свои святыни и во имя сохранения их просить власть дозволить уплатить деньгами их стоимость и, оказывая тем помощь голодным братьям, сохранить у себя свои святыни».

«А вот этот призыв будет стоить жизни вашим покорным рабам». И председатель указал на скамьи подсудимых.

Благостно-любящим взором окинул старец служителей алтаря и ясно и твердо сказал: «Я всегда говорил и продолжаю говорить как следственной власти, так и всему народу что во всем виноват я один, а это лишь моя Христова армия, послушно исполняющая веления ей Богом посланного Главы. Но если нужна искупительная жертва, нужна смерть невинных овец стада Христова, – тут голос Патриарха возвысился, стал слышен во всех углах громадного зала, и сам он как будто вырос, когда, обращаясь к подсудимым, поднял руку и благословил их, громко, отчетливо произнося: – благословляю верных рабов Иисуса Христа на муки и смерть за Него». Подсудимые опустились на колени… Допрос Патриарха был окончен. Заседание в этот вечер более не продолжалось» [32].

Трибунал приговорил 11 обвиняемых к расстрелу. После вынесения приговора Патриарх Тихон обратился с письмом к председателю ВЦИК Калинину «о помиловании осужденных, тем более что инкриминируемого послания они не составляли, сопротивления при изъятии не проявляли и вообще контрреволюцией не занимались» [2, с. 77]. ВЦИК помиловал шестерых лиц, а пятеро, протоиереи Александр Заозерский, Василий Соколов, Христофор Надеждин, иеромонах Макарий (Телегин) и мирянин Сергей Тихомиров, были казнены в камерах Лубянки.

Также трибунал вынес постановление о привлечении Патриарха Тихона и архиепископа Никандра к суду в качестве обвиняемых.

Одновременно с «процессами церковников» во всеуслышание заявило о себе так называемое движение обновленчества. Надо заметить, что идеи церковных реформ, связанные в церковном сознании именно с этим движением, витали в воздухе задолго до начала обновленчества. Еще до революции собирались кружки богословов, церковной интеллигенции, иерархов и духовенства, предлагавшие свои идеи для оживления и обновления церковной жизни. Большинство участников этих обсуждений искренне болели душой за духовное состояние русского общества. Они искали способы преодоления общего охлаждения к Церкви. Для этого предлагались различные реформы – богослужебные, канонические, церковно-общественные и тому подобное, в частности преподобномученица великая княгиня Елизавета предлагала возродить институт диаконис. Однако, наряду с людьми нравственно безупречными и искренне радевшими об оживлении церковной жизни в России, в этом движении с самого начала присутствовали и те, кто «приискал Иисуса не ради Иисуса, а ради хлеба куса» и теперь тяготился строгостями канонических требований, предъявляемых к священнослужителям. Именно эти участники дореволюционных кружков в большинстве своем стали руководителями обновленчества, полностью скомпрометировав это движение.

Впоследствии один из преемников святителя Тихона Святейший Патриарх Алексий I говорил, характеризуя обновленческое движение: «Обновленческий раскол ужасен не тем, что был у них женатый епископат и т. д., а прежде всего тем, что по наущению дьявола, они – Введенский, Красницкий и другие – совершали Литургию на крови» [17, с. 68] – то есть они составляли те самые черные списки духовенства и активных церковников-мирян, начиная с «виновных в сокрытии церковных ценностей», откуда соответствующие органы черпали материалы для репрессий.

6 мая к святителю Тихону, проживавшему на Троицком подворье, явился отряд красноармейцев и объявил, что отныне он находится под домашним арестом. В тот же день из Петрограда в Москву приехала группа обновленцев: Введенский, Боярский, Белков и псаломщик Стадник. Родственники осужденных просили петроградских визитеров, пользовавшихся расположением властей, похлопотать о помиловании. 12 мая, вечером, петроградские отцы-посредники прямо из тех инстанций, где, по словам самого Введенского, «быть нельзя», появились в покоях Патриарха в сопровождении двух чекистов и вместо известия о помиловании сообщили, что добились разрешения на созыв Поместного Собора при условии, что Патриарх оставит престол. Патриарх в ответ заявил, что патриаршество его тяготит как крест. «Я с радостью приму, если грядущий Собор снимет с меня вообще патриаршество, а сейчас я передаю власть одному из старейших иерархов и отойду от управления Церковью» [2, с. 78]. Священники из Петрограда предложили святителю Тихону передать епископу Антонину (Грановскому), который пребывал тогда на покое в Заиконоспасском монастыре, или епископу Леониду (Скобееву) канцелярию. Но Патриарх Тихон категорически отказался от предложенных ему кандитатур, согласившись назначить своим заместителем митрополита Вениамина Петроградского или митрополита Агафангела Ярославского. Срочно позвонили в Петроград и узнали, что митрополит Вениамин не может взять на себя заместительство. Прервав беседу, Патриарх Тихон вышел в соседнюю комнату и через несколько минут вынес оттуда письмо на имя председателя ВЦИК о передаче власти митрополиту Ярославскому Агафангелу из-за привлечения его, Патриарха Тихона, к гражданскому суду.

На допросе, состоявшемся 9 мая, Первосвятитель дает расписку начальнику секретного отдела ГПУ Самсонову об ознакомлении с приговором трибунала о привлечении его к судебной ответственности, а также подписку о невыезде из Москвы.

13 мая Патриарх Тихон направил Митрополиту Агафангелу письмо, извещавшее о передаче ему «церковного правления впредь до созыва Собора». Письмо повез в Ярославль протоиерей Владимир Красницкий. Митрополит Агафангел готов был исполнить волю святителя Тихона, но по распоряжению ВЦИК его задержали в Ярославле. Патриарх между тем оставался под домашним арестом, и без разрешения ГПУ к нему никого не пускали. Его отношения с другими архипастырями и оставшимися членами Синода и ВЦС были прерваны.

18 мая Введенский, Белков и Калиновский, московский священник-обновленец, опять явились в покои святителя Тихона, требуя подписать составленное ими прошение о передаче им канцелярии Святейшего Патриарха, «дабы не продолжалась пагубная остановка в делах управления Церковью. По приезде Вашего заместителя он тотчас же вступит в отправление своих обязанностей» [2, с. 79]. Святейший Патриарх уже хорошо представлял, с кем имеет дело, но после долгих уговоров посланники ГПУ все же увезли с собой документ с резолюцией Патриарха: «Поручается поименованным ниже лицам, то есть подписавшим заявление священникам, принять и передать Высокопреосвященнейшему Агафангелу по приезде его в Москву синодские дела при участии секретаря Нумерова, а по Московской епархии – Преосвященному Иннокентию, епископу Клинскому а до его прибытия – Преосвященному Леониду, епископу Верненскому, при участии столоначальника Невского». О том, как поступать «подписавшим заявление священникам» в случае, если митрополит Агафангел в Москву не приедет, Патриарх никаких распоряжений не сделал. И тогда находчивые авантюристы объявили резолюцию Патриарха об учреждении временной канцелярии актом передачи им церковной власти и, сговорившись с епископами Леонидом (Скобеевым) и Антонином (Грановским), объявили об образовании ВЦУ во главе с Преосвященным Антонином. На другой день НКВД выдворило Патриарха Тихона из Троицкого подворья, определив в Донской монастырь под домашний арест, со строжайшей охраной и в полной изоляции от внешнего мира. Официальное постановление об этом было подписано Тучковым только 31 мая 1922 года. На Троицком подворье, в покоях Первосвятителя-исповедника, в тот же день водворилось самочинное ВЦУ во главе с епископом Антонином (Грановским).

Однако первоначально примкнувшие к обновленчеству архиереи оставляли желать много лучшего. Епископ Антонин (Грановский), искренний сторонник церковных реформ, производил впечатление человека не вполне здорового душевно. Другой впавший в раскол архиерей, епископ Верненский Леонид (Скобеев), был и того хлестче. Патриарх Тихон называл его «епископом Содомским и Гоморрским», имея в виду его неблаговидное поведение.

Тогда Александр Введенский попытался вовлечь в обновленчество Петроградского митрополита Вениамина, в свое время принимавшего участие в обсуждениях возможных реформ и считавшего Введенского своим другом. 25 мая он посетил митрополита Вениамина и заявил ему что он, «согласно резолюции Патриарха Тихона, является членом ВЦУ и командируется в Петроград и другие города по церковным делам» [2, с. 84]. Ознакомившись с бумагой, митрополит Вениамин отказался признать удостоверение обновленческого ВЦУ, не увидев подписи Патриарха. Через день, за воскресной литургией, с амвонов петроградских церквей было зачитано послание митрополита Вениамина, в котором он анафематствовал взбунтовавшихся священников Александра Введенского и Евгения Белкова и всех присоединившихся к ним. «По учению Церкви, – говорится в этом послании, – епархия, почему-либо лишенная возможности получать распоряжения от своего Патриарха, управляется своим епископом, пребывающим в духовном единении с Патриархом… Епископом Петроградским является митрополит Петроградский, послушаясь ему, в единении с ним и вы будете в Церкви» [2, с. 84].

На другой день после того, как в городских храмах было зачитано послание митрополита, в покои Петроградского владыки явились чекисты для ареста святителя, а Введенский – для принятия канцелярии. Не смутившись, он подошел к святителю под благословение. «Отец Александр, – спокойно сказал митрополит Вениамин, – мы же с вами не в Гефсиманском саду» [2, с. 84], и, не благословив его, спокойно и ровно выслушал объявление о своем аресте.

Так начался процесс «петроградских церковников». Вместе с владыкой Вениамином был арестован весь цвет петроградского духовенства и наиболее церковно активные миряне. Всего на скамье подсудимых оказалось 86 человек. Митрополит Вениамин и его помощники обвинялись в том, что вели переговоры с советской властью в целях отмены или смягчения декрета об изъятии церковных ценностей и что состояли, как сказано было в обвинительном заключении, «в сговоре со всемирной буржуазией и русской эмиграцией», подстрекали верующих на сопротивление властям, распространяя копии заявления митрополита в Помгол, опубликованного в газетах.

Позорное судилище, затеянное властью при пособничестве обновленцев, несмотря на усилия организаторов и пособников, стало славой для мучеников и исповедников, готовых вплоть о смерти свидетельствовать об истине Христовой. Свое последнее слово владыка Вениамин начал так: «Я старался по мере сил быть только пастырем душ человеческих. И теперь, стоя перед судом, я спокойно дожидаюсь его приговора, каков бы он ни был, хорошо помня слова апостола: Берегитесь, чтобы вам не пострадать как злодеям, а если кто из вас пострадает как христианин, то благодарите за это Бога (1 Пет. 4: 15–16)». А закончил его так: «Я не знаю, что вы мне объявите в вашем приговоре: жизнь или смерть. Но что бы вы в нем ни провозгласили, я с одинаковым благоговением обращу свои очи горе, возложу на себя крестное знамение, – при этом владыка широко перекрестился, – и скажу: Слава Тебе, Господи Боже, за все!» [2, с. 88]

С таким же достоинством держались и его сотрудники и соузники. Надо заметить, что и среди обновленцев этот процесс выявил более-менее достойных людей. Так, священник Александр Боярский на процессе давал показания в пользу обвиняемых, за что сам рисковал оказаться на скамье подсудимых.

Зато другой обновленец, Владимир Красницкий, вполне угодил устроителям судилища. Очевидцы характеризовали его как «очевидного судебного убийцу».

В результате процесса 10 человек приговорили к расстрелу, большинство обвиняемых – к разным срокам лишения свободы со строгой изоляцией, 22 человека были оправданы. В ночь с 12 на 13 августа митрополит Вениамин, архимандрит Сергий (Шеин), Юрий Новицкий и Иван Ковшаров, обритые и одетые в лохмотья, были расстреляны. Незадолго до расстрела митрополиту Вениамину удалось передать на волю клобук, внутри которого он написал: «Я возвращаю мой белый клобук незапятнанным» [23, с. 39].

В это время святитель Тихон томился в заключении в Донском монастыре и ничем не мог помочь. День и ночь в покоях дежурили охранники из ГПУ, никого не пропуская к узнику. Выходить разрешалось лишь на крохотный, примыкавший к покоям отрезок монастырской стены, откуда Патриарх мог благословить православных, приносивших ему передачи, проверенные охраной. Святитель Тихон лишен был возможности совершать богослужения. Лишь изредка ему разрешалось приобщаться Святых Таин в присутствии вооруженного красноармейца. Почти каждый день святителя Тихона возили на допросы на Лубянку. Несмотря на тяготы заключения, святитель даже врагов покорял обаянием святости. Вот как об этом вспоминает одна из сотрудниц ГПУ: «Я никак не могу увидеть в Патриархе классового врага. Умом я понимаю, что он враг, и, очевидно, очень опасный. А общаясь с ним, ничего вражеского не чувствую. Он обращается с нами идеально. Всегда внимателен, ласков, ровен. Я не видела его раздраженным или капризным» [12, с. 79].

В то время, когда святитель Тихон находился в заточении, нестроения в Церкви продолжались. 16 июня 1922 года, когда в Петрограде еще шел судебный процесс, правящие архиереи Владимирский Сергий, Нижегородский Евдоким и Костромской Серафим напечатали в «Живой церкви», органе обновленцев, воззвание, в котором признали каноничность обновленческого ВЦУ и призвали свою паству и всю Русскую Церковь подчиниться ему. Этот документ, получивший название «меморандума трех», послужил соблазном для многих церковных людей и мирян. Митрополит Сергий был одним из самых авторитетных архипастырей Русской Церкви. Его временное отпадение вызвано было, вероятно, надеждой, что ему удастся перехитрить и обновленцев, и стоящее за их спиной ГПУ. Зная о своей популярности в церковных кругах, он мог рассчитывать на то, что вскоре окажется во главе ВЦУ и постепенно сумеет выправить обновленческий курс этого учреждения. Признав ВЦУ, митрополит Сергий с самого начала проявлял чрезвычайную осторожность и занял выжидательную позицию. В своем епархиальном городе Владимире он старался оставаться в тени, в Москву и Питер не выезжал. В конце концов митрополит Сергий все-таки убедился в пагубных последствиях издания меморандума, так же как и архиепископ Серафим (Мещеряков). Для архиепископа Евдокима (Мещерского) отпадение в раскол оказались безвозвратными.

К июлю 1922 года из 73 епархиальных архиереев обновленческому ВЦУ подчинилось уже большинство. Его признали епископы Рязанский Вениамин (Муратовский), Смоленский Филипп (Ставицкий), Вологодский Александр (Надеждин), Могилевский Константин (Булычев) и другие архипастыри. Только 36 правящих архиереев остались верными Патриарху. Почувствовав свою силу, ВЦУ издавало указы об увольнении с кафедр законных архиереев, в первую очередь арестованных, заточенных и сосланных исповедников, а потом и тех немногих оставшихся на свободе, кто не признавал раскольническое ВЦУ: митрополитов Казанского Кирилла, Ярославского Агафангела, Новгородского Арсения, Донского Митрофана, архиепископа Астраханского Фаддея (Успенского), епископов Симбирского Александра, Олонецкого Евфимия (Лапина), Томского Виктора.

Успехи обновленцев оказались более весомыми на окраинах страны – в Сибири, на юге России и в Украине, где в союз с обновленцами вошли церковные сепаратисты.

6 июля ВЦУ при помощи «компетентных органов» захватывает храм Христа Спасителя, настоятелем которого становится Владимир Красницкий.

Месяц спустя, 6 августа 1922 года, «живоцерковники» созвали в Москве Всероссийский съезд белого духовенства, где присутствовало 190 человек. Главным решением его было ходатайство о созыве Собора, который, как предполагалось, лишит Первосвятителя-исповедника патриаршего сана. Съезд потребовал от духовенства неукоснительно подчиняться ВЦУ, немедленно прекратить поминовение Патриарха Тихона за богослужением.

В конце 1922 года оставшиеся в Москве члены Синода вынесли специальное постановление об обновленческом расколе, где говорилось, что викарии должны немедленно порвать всякое общение с правящим архиереем, если он признает ВЦУ, и в этом случае, а также в случае, если правящий архиерей будет подвергнут тюремному заключению или ссылке, вступить в управление епархией со всеми правами правящего архиерея. Если в епархии вовсе не будет православного архиерея, то приходу разрешается окормляться у любого православного архиерея других епархий. Ни в коем случае не принимать участия в Соборе, так как он созывается незаконною церковною властью – ВЦУ. Со священниками, отпавшими от Православия и признавшими ВЦУ, прекратить всякое церковное общение и, согласно апостольскому преданию и церковным правилам, лучше вовсе не принимать Таинств, чем принимать их от неправославных. «Живая церковь» – это церковь воров и разбойников. «Таковы Введенский, Красницкий, Белков и прочие, стоящие с ними у власти церковной. Они – церковь инквизиторов, ибо властелины ее укрепляются не словами любви и убеждения, а террором и насилием» [2, с. 90].

Тем временем обновленцы, торопясь как можно скорее узаконить свои права, берут курс на созыв нового Собора. В июле при ВЦУ образуется предсоборная комиссия во главе с В. Н. Львовым.

1 февраля 1923 года обновленческое ВЦУ вынесло постановление о созыве Собора, который оно именовало Вторым всероссийским поместным собором православной Церкви. Открылся он в захваченном у Православной Церкви храме Христа Спасителя 2 мая и закончился через шесть дней. В обновленческом Соборе участвовало 476 делегатов.

Главной задачей этого мероприятия, поставленной Тучковым, была полная дискредитация Святейшего Патриарха-исповедника, властям предержащим было необходимо, чтобы на скамью подсудимых сел не Предстоятель Русской Церкви, а мирянин. Обновленческий Собор «блестяще» справился с этой задачей – на одном из пленарных заседаний было принято соответствующее постановление: «Так как Патриарх Тихон вместо подлинного служения Христу служил контрреволюции, то собор считает Тихона отступником от подлинных заветов Христа и предателем Церкви, на основании церковных канонов сим объявляет его лишенным сана и монашества и возвращенным в первобытное, мирское положение. Отныне Патриарх Тихон – мирянин Василий Беллавин. Собор признает, что и самое восстановление Патриаршества было актом определенно политическим, контрреволюционным… поэтому собор отменяет восстановление Патриаршества» [2, с. 98].

4 мая особая комиссия во главе с Петром Блиновым, именовавшим себя митрополитом «всея Сибири», была допущена к Святешему. Она вручила ему грамоту о лишении сана, на которой Патриарх Тихон написал: «Прочел. Собор меня не вызывал, его компетенции не знаю и потому законным его решение признать не могу. Патриарх Тихон, Василий Беллавин. 25 апреля / 8 мая 1923 года» [2, с. 98]. После этого обновленцы обратились к святителю с требованием снять священнические одежды, так как он, согласно приговору их Собора, отныне является мирянином. Однако Патриарх Тихон отказался снять священнические одежды и заявил, что даже на суд придет одетым, как подобает монаху и Патриарху.

Освобождение Патриарха и укрепление церковной иерархии (1923)

В начале 1923 года Патриарха Тихона перевели из Донского монастыря в тюрьму ГПУ на Лубянке, где его регулярно допрашивали Тучков и Агранов. Обращение с ним, по его собственным словам, «не было особенно крутым»: ему предоставили комнату-камеру и даже готовили постную пищу, потому что другой он не вкушал, но мучительными были полная изоляция от паствы и тревога за Церковь. После тридцати восьми дней тюремного заключения Патриарх снова был переведен в Донской монастырь под домашний арест.

16 марта 1923 года Агранов предъявил Патриарху Тихону постановление, в котором святитель обвинялся в призывах к свержению советской власти и возбуждении масс к сопротивлению законным постановлениям правительства. Патриарх признал себя виновным в предъявленных ему обвинениях. Агранов настойчиво вел переговоры и уверял Святейшего Патриарха, что можно улучшить отношение властей к Церкви, если Патриарх пойдет на определенные уступки. Видя бедственное положение Церкви, святитель Тихон вынужден был согласиться. 16 июня он обратился в Верховный суд с заявлением: «Будучи воспитан в монархическом обществе и находясь до самого ареста под влиянием антисоветских лиц, я действительно был настроен к советской власти враждебно, причем враждебность из пассивного состояния временами переходила к активным действиям, как-то: обращение по поводу Брестского мира в 1918 года, анафематствование в том же году власти и, наконец, воззвание против декрета об изъятии церковных ценностей в 1922 году. Все мои антисоветские действия, за немногими неточностями, изложены в обвинительном заключении Верховного суда. Признавая правильность решения суда о привлечении меня к ответственности по указанным в обвинительном заключении статьям Уголовного кодекса за антисоветскую деятельность, я раскаиваюсь в этих поступках против государственного строя и прошу Верховный суд изменить мне меру пресечения, то есть освободить меня из-под стражи. При этом я заявляю Верховному суду, что я отныне советской власти не враг. Я окончательно и решительно отмежевываюсь как от зарубежной, так и от внутренней монархически-белогвардейской контрреволюции» [2, с. 101].

27 июня охрана ГПУ в Донском монастыре была снята и Патриарх освобожден из-под стражи. Когда Тучков снял стражу в покоях Патриарха в Донском монастыре и объявил узнику что отныне ему дозволяется выходить и выезжать куда угодно и принимать кого угодно, Святейший Патриарх в тот же день на извозчике отправился на Лазаревское кладбище, где при стечении несметной толпы православных погребали дорогого сердцам верующих москвичей отца Алексия Мечева. При появлении Патриарха, в белом клобуке и в своем обычном одеянии, толпу охватило ликование. Плача от радости, православные христиане подходили под благословение к Святейшему, а потом выпрягли лошадь из экипажа и повезли его. На всем протяжении этой процессии экипаж забрасывали цветами, и Патриарх воочию смог убедиться в том, что паства не покинула его, не ушла от него к обновленцам. Во время его первой службы после заточения не только собор Донского монастыря, но и вся паперть и площадь перед собором были запружены народом. По окончании литургии Патриарх Тихон вышел для служения молебна в монастырский двор и молился вместе с паствой, а затем многие часы благословлял молящихся. Вот как описывает Патриарха современник этих событий: «Спокойный, умный, ласковый, широко сострадательный, очень просто одетый, без всякой роскоши, без различия принимающий всех посетителей. Патриарх лишен, может быть, пышности, но он действительно дорог тысячам малых людей, рабочих и крестьян, которые приходят его видеть. В нем под образом слабости угадывается крепкая воля, энергия для всех испытаний, вера непоколебимая… Постоянные изъявления сочувствия и преданности, которые он получает со всех концов России, делают его сильным и терпеливым…» [2, с. 102]

Заявление Патриарха Тихона в Верховный суд и его освобождение из-под стражи вызвало, не столько в России, сколько среди эмигрантов, недоумение, смутило и озадачило одних, обескуражило и даже раздосадовало других. Много было толков о том, отчего власти пошли на компромисс и не осуществили свой замысел казнить Патриарха. Говорили о положительном влиянии общественного мнения Запада, о ноте Керзона, о, разумеется, совершенно несбыточной войне европейских держав с Советами в отместку за Патриарха. Еще одна версия – освобождение Патриарха Тихона было результатом борьбы внутрипартийных группировок за власть: одна из таких группировок хотела использовать святителя как козырь в своей игре. Более-менее официальным считается такое мнение: большевики испугались непредсказуемых последствий внутри страны в случае казни Патриарха и поэтому не стали устраивать судебного процесса.

Сам святитель Тихон, когда ему задавали вопрос о покаянии перед безбожной властью, отвечал: «Пусть погибнет имя мое в истории, только бы Церкви была польза» [5, с. 277].

Вскоре после освобождения Патриарх Тихон с амвона в Донском монастыре прочел послание, которое во многом давало ответ, почему он пошел на компромисс с властью: прежде всего ради того чтобы преодолеть раскол в Церкви. Он осудил раскольников, которые «отделили себя от единства тела Вселенской Церкви и лишились благодати Божией, пребывающей только в Церкви Христовой. А в силу этого все распоряжения не имеющей канонического преемства незаконной власти, правившей Церковью в наше отсутствие, недействительны и ничтожны. А все действия и таинства, совершенные отпавшими от Церкви епископами и священниками, безблагодатны, а верующие, участвующие с ними в молитве и таинствах, не только не получают освящения, но подвергаются осуждению за участие в их грехе… Выйдя из сети заключения и ознакомившись подробно с положением церковных дел, мы снова восприемлем наши святительские полномочия, временно переданные заместителю нашему митрополиту Агафангелу, но им по независящим обстоятельствам не использованные, и приступаем к исполнению своих пастырских обязанностей» [2, с. 103].

Послания Патриарха этого периода твердо очерчивали тот курс, которым отныне будет следовать Церковь, управляемая святителем Тихоном: верность учению и заветам Христа, борьба с обновленческим расколом, признание советской власти и отказ от всякой политической деятельности.

Практически одновременно с освобождением Патриарха из заточения в Москву из ссылки возвратился епископ Иларион (Троицкий). Ревностный и блестящий проповедник, человек удивительного обаяния, общительный и остроумный, епископ Иларион снискал глубокое уважение у московского духовенства и паствы. Он становится ближайшим помощником Патриарха, по поручению которого епископ Иларион взял на себя самое трудное – переговоры с Тучковым и добился отмены регистрации приходов и снижения налогов с храмов и духовенства.

Для управления Русской Церковью Патриарх Тихон создает Временный Патриарший Священный Синод. В него вошли: архиепископы Тверской Серафим (Александров), Уральский Тихон (Оболенский) и епископ Верейский Иларион (Троицкий). По поручению Патриарха они начали переговоры с обновленцами об условиях восстановления церковного единства. Такие переговоры чаще всего оканчивались ничем, поскольку и для идейных обновленцев, и для карьеристов, вступивших в сговор с ГПУ, неприемлема была сама личность Патриарха Тихона. К тому же эти переговоры очень смущали православных, видевших в обновленцах разрушителей и палачей Церкви.

Однако не только обновленцы – явные враги Патриарха и Церкви, но и часть православного духовенства и епископата были недовольны действиями Патриарха. Некоторые осуждали святителя за покаяние перед советской властью и отказ от мученического венца, другие обвиняли Предстоятеля Русской Церкви в том, что он не смог предотвратить возникновение обновленческого раскола, кого-то смущало то, что Патриарх Тихон по-прежнему находится под судом и в любой момент может быть арестован.

Для ответа на все эти вопросы в Донской обители, ставшей резиденцией Святейшего Патриарха, был созван Малый Собор епископов. Собравшиеся в Донском монастыре епископы обсудили создавшееся в Церкви положение и, осудив обновленцев, подтвердили свою незыблемую преданность Святейшему Патриарху Тихону. Вот как писал об этом святитель Тихон: «Православный Русский епископат, получив разрешение на собрание, еще в июле соборным голосом осудил обновленцев, как схизматиков, а ко мне обратился с просьбой снова стать во главе Русской Церкви и быть ее Кормчим до того момента, когда Господу Богу угодно будет даровать мир Церкви голосом Всероссийского Поместного Собора и засвидетельствовать пред всем миром нашу правду» [3, т. 1, с. 226].

Большую роль в Малом Соборе епископов сыграли архиереи-«даниловцы», чьим признанным лидером был епископ Феодор (Поздеевский), до 1917 года ректор Московской духовной академии, пребывавший на покое в Даниловом монастыре. С самого начала смуты Епископ Феодор отстранился от административных попечений, затворился в монастыре, но сохранил весьма сильное влияние на духовенство. Епископ Феодор был вдохновителем бескомпромиссной линии церковной политики, опорой для непримиримых архиереев и священников. В Даниловской обители жил и епископ Пахомий (Кедров), частыми гостями бывали близкие Преосвященному Феодору по настроению митрополит Серафим (Чичагов), архиепископы Гурий (Степанов) и Серафим (Самойлович), да и многие другие архиереи, приезжавшие в Москву. Патриарх Тихон в шутку называл Данилов монастырь конспиративным Синодом.

«Даниловцы» единодушно признали деятельность Патриарха безукоризненной и незапятнанной, а возможный уход Святейшего Патриарха от церковного руководства они оценили как страшную пагубу для Церкви. При этом надо заметить, что владыка Феодор не испытывал пиетета к святителю Тихону, его раздражала сама манера поведения Патриарха – его добродушие, открытость, склонность к шуткам и веселости. «Все хи-хи, ха-ха и гладит кота» [2, с. 105], – так характеризовал владыка Феодор Патриарха. Не был он доволен и ближайшим окружением Патриарха, говоря, что «Иларион погубит Патриарха и Церковь. Если Патриарх уйдет, то власть уже не даст выбрать нового Патриарха. Русская Церковь тогда развалится» [2, с. 105].

Также «даниловцы» решительно высказались против переговоров с обновленцами и призвали Патриарха не идти на большие уступки властям.

Освобождение Патриарха послужило толчком к массовому возвращению в Церковь священнослужителей из обновленческого раскола. Храмы, захваченные раскольниками, после покаяния настоятелей окроплялись святой водой и заново освящались.

27 августа митрополит Сергий (Страгородский), выдающийся иерарх и глубокий богослов, один из столпов Русской Церкви, должен был ради церковного блага принести свое покаяние перед Патриархом всенародно. Сам святитель Тихон готов был принять покаяние давнего соратника келейно, но «конспиративный Даниловский синод» высказался в том духе, что «меморандум трех», подписанный митрополитом Сергием, многих ввел в искушение.

Без мантии и клобука, без архиерейской панагии и наперсного креста стоял он на амвоне перед восседавшим на кафедре Патриархом и глухим, дрожащим голосом произносил покаянные слова. Совершив земной поклон, он сошел с солеи, приблизился к кафедре, сделал еще один поклон, и тогда Святейший Патриарх вручил ему мантию и святую панагию с крестом, белый клобук и посох. Патриарх Тихон, смотревший до сих пор на митрополита со строгой скорбью, улыбнулся, с ласковой шутливостью взял раскаявшегося владыку за бороду и, покачав головой, сказал: «И ты, старый, от меня откололся» [5, с. 275]. Тут оба они не выдержали, заплакали и обнялись. А затем они совместно отслужили Божественную литургию.

Других каявшихся в отпадении архипастырей Святейший Патриарх принимал и прощал келейно.

Несмотря на заявления и послания Патриарха с выражением лояльности советскому правительству, сохранялся запрет на поминовение имени Патриарха за богослужением. Оно приравнивалось к публичному изъявлению хвалы заведомым врагам советской власти. Прокурорское разъяснение предупреждало, что «служители культа, которые будут продолжать такое поминовение… как лица социально опасные, на основании декрета ВЦИК от 10 августа 1922 года, будут представляться в Особую комиссию при НКВД для высылки в административном порядке с заключением на три года в лагерь принудительных работ» [2, с. 108]. Из-за сложившихся обстоятельств поминовение совершалось по-разному: одни священники решались называть Патриарха Тихона полным именем и титулом, навлекая на себя опасность ареста и ссылки, другие поминали Святейшего Патриарха Московского и всея России без имени, а третьи и вовсе только местного архиерея.

При этом власть продолжала давление на Церковь и Патриарха. Напоминая Патриарху о том, что он в одном из своих посланий одобрил введение григорианского календаря, Тучков в сентябре 1923 года требовал ввести и в Церкви новый календарь. В России григорианский календарь был введен декретом советской власти и потому воспринимался в народе как советский календарь. Великие праздники оставались еще выходными днями, но обновленцы справляли их по григорианскому, а православные по юлианскому календарю. «Получалась путаница и лишние невыходы на рабочее место, простои» [2, с. 106], – сетовал Тучков, выставляя на первый план хозяйственные и административные соображения. А тут еще его требования получили подкрепление в решениях Константинопольского всеправославного совещания, состоявшегося в мае-июле 1923 года. Патриарший Синод решил последовать примеру Константинопольской Церкви, причем сделать это предполагалось как можно скорее, со 2 октября, чтобы не сокращать Рождественский пост. По поручению Патриарха епископ Иларион составил текст патриаршего послания, разъясняющего действие Синода, которое должно было успокоить верующих. Но Тучков не разрешил печатать это послание для рассылки по епархиям, в газетах же только сообщили о том, что «тихоновская Церковь вводит новый календарь». В московских церквах уже в октябре богослужение совершалось по григорианскому календарю, в провинции же все оставалось no-старому поскольку там еще не получили послания Патриарха. Но время шло, и подходящий момент был упущен. Теперь если ввести новый календарь, то из богослужебного года исчезнут 13 дней и Рождественский пост будет нарушен. Тогда Патриарх Тихон, к великой радости большинства православных, вынужден был отказаться от введения нового, григорианского календаря в текущем году. 8 ноября Московский Епархиальный совет распорядился о возвращении московских церквей к календарю юлианскому. Раздосадованный неудачей, Тучков велел срочно напечатать патриаршее послание о введении нового календаря и вывесить его в разных местах Москвы, но было поздно. Таким образом вопрос о перемене календаря для Русской Православной Церкви окончательно отпал.

Затем, в ноябре 1923 года, Тучков впервые после освобождения из-под ареста вызвал к себе Патриарха Тихона и настойчиво требовал примириться с обновленцами, в частности, с евдокимовским синодом – обновленческой группировкой, возглавляемой Евдокимом (Мещерским), одним из авторов «меморандума трех»; в противном случае грозил Патриарху новым арестом. Патриарх отвечал решительным отказом, а близким своим объяснял, что теперь, когда он спокоен за судьбу Церкви, он с радостью пойдет и в тюрьму. Сразу после посещения Тучкова Патриарх сделал письменное распоряжение о Местоблюстителе Патриаршего Престола, назначив им митрополита Ярославского Агафангела, а в случае, если он не сможет взять на себя это поручение, – митрополита Казанского Кирилла. Через несколько дней ГПУ арестовало ближайшего и бесценного помощника Патриарха епископа Илариона. За неделю до Рождества Христова святителя привезли в Кемский лагерь, и он, человек удивительной жизненной энергии, полный духовных и физических сил, сказал своим соузникам: «Отсюда живыми мы не выйдем» [2, с. 107].

Последние годы (1924–1925)

После ареста епископа Илариона ближайшим помощником Патриарха становится архиепископ Крутицкий Петр (Полянский). 15 января 1924 года Патриарх Тихон и Патриарший Синод в составе архиепископов Крутицкого Петра, Уральского Тихона (Оболенского) и Тверского Серафима (Александрова) издают постановление о непризнании каноничности обновленческой иерархии. Тогда же появился указ Патриарха о поминовении советских властей за богослужением, в ответ было обещано терпимо относится к «нелегальным», как их называл Тучков, тихоновским Высшему и епархиальным церковным управлениям. Этот указ, принятый под давлением все той же власти, должен был продемонстрировать лояльность Церкви по отношению к большевикам. Тучков рассчитывал, что это вызовет новый раскол среди верующих. К тому же отказ священнослужителей исполнять этот указ будет хорошим основанием для принятия репрессивных мер против них. Тучков настойчиво требовал, чтобы в молитвенном поминовении обязательно присутствовали слова «советское правительство», но в этом ему было отказано и разъяснено, что такое словосочетание невозможно на церковнославянском языке. «О стране Российской и властех ея» стали молиться в храмах. Такое поминовение, несмотря на безбожие высшей власти, не противоречило заповедям Христовым и заветам древней Церкви, гонимой императорами-язычниками и молившейся за них. И все же многим священникам указ Патриарха пришелся не по душе. Иные диаконы и иереи слово «властех» старались произнести невнятно, так что получалось скорее «о стране Российской и областех ея», верующие же в первую очередь принимали это как моление о смягчении сердец властителей, об их вразумлении и прекращении преследований Церкви Христовой.

В ответ власти также пошли на небольшую уступку: 21 марта 1924 года Президиум ВЦИК принял постановление о прекращении дела Патриарха Тихона и его сподвижников. Но святитель Тихон не мог успокоиться лишь на этом. 12 апреля 1924 года Святейший Патриарх обратился к Калинину (после предварительной встречи и беседы) с официальным письмом, в котором ходатайствовал о легализации Священного Синода и епархиальных управлений на местах. Патриарх напоминал и о том, что архиереи, дела которых были прекращены по тому же постановлению, что и его, «не только не освобождены, но, как передают, высылаются в административном порядке в Бухару. Ходатайствую и об этих лицах, – заканчивал свое письмо Патриарх, – ибо, отбывая предварительное заключение, и не малое время, они не могли совершить каких-либо новых заслуживающих кар преступлений» [2, с. 110]. Положительного ответа на ходатайство Патриарха не последовало.

Испугавшись, что положение их пошатнулось, некоторые обновленческие деятели пытались найти примирение с Патриархом в расчете на то, что им удастся склонить его на компромисс и принять их без покаяния, что даст им возможность влиять на принятие решений в Патриархии. Эти расчеты, естественно, нашли поддержку и со стороны Тучкова. В марте 1924 года из Петрограда в Москву приехал живоцерковник Красницкий, оказавшийся не у дел в обновленческом синоде. В течение шести недель он вел переговоры с Патриархом Тихоном и его ближайшими помощниками, которые закончились заявлением, поданным им на имя Патриарха 19 мая: «Прошу Ваше Святейшество принять меня и моих собратьев, которые пожелают последовать моему примеру, в молитвенно-каноническое общение и благословить потрудиться на восстановление церковного мира и по подготовке очередного Поместного Собора в организующемся при Вашем Святейшестве церковном управлении, покрыв своей архипастырской любовью все, чем я прегрешил в период церковно-обновленческого движения» [2, с. 111]. В тот же день заявление было подписано.

21 мая Святейший Патриарх Тихон и Синод вынесли постановление об образовании нового, расширенного Синода и ВЦС, в который, наряду со священнослужителями и мирянами, оставшимися верными Патриарху, вводятся и готовые принести покаяние деятели «Живой церкви» во главе с Красницким. Достигнута была и договоренность о созыве общего Собора. 29 мая появляется специальное воззвание о подготовке второго Поместного Собора и об организации епархиальных советов с участием раскаявшихся обновленцев. Во время переговоров Красницкий вел себя напористо и нагло: самовольно, без разрешения Святейшего, остановился в покоях патриаршей резиденции в Донском монастыре, требовал сохранить звание протопресвитера и предоставить должность заместителя председателя ВЦС – такого же высокого положения в преданной им Православной Церкви, какое он потерял в обновленческой группировке. Поведение Красницкого вызывало возмущение у сотрудников Патриарха. Весть о примирении Святейшего с одним из убийц митрополита Вениамина смутила православный народ, вызвала ропот и недовольство.

Митрополит Казанский Кирилл, вернувшийся в Москву из ссылки в Зырянский край, не имея на то разрешения от Тучкова, отправился к Патриарху и выразил свое недоумение и горечь по поводу происходящего. «Я болею сердцем, что столько архипастырей в тюрьмах, и мне обещают освободить их, если я приму Красницкого» [2, с. 111], – объяснял ему свои действия Патриарх. «О нас, архиереях, не думайте, мы теперь только и годны на тюрьмы» [2, с. 111], – ответил митрополит и стал еще настойчивее просить не вводить в церковное управление враждебного Патриаршей Церкви деятеля. От Тучкова митрополит Кирилл получил выговор за самовольное свидание с Патриархом и за отказ принять в общение Красницкого. Митрополит шутливо отметил: «Год тому назад на этом самом месте вы меня обвиняли в чрезмерном повиновении Патриарху, а теперь требуете обратного» [2, с. 112]. Непреклонный, бесстрашный святитель вскоре снова был отправлен в ссылку.

После встречи с митрополитом Кириллом позиция Патриаршего Синода на переговорах с Красницким стала более жесткой: ему отказали в должности заместителя председателя ВЦС и поставили главным условием воссоединения и созыва Собора публичное покаяние и переосвящение обновленческих храмов. Для Красницкого это требование оказалось неприемлемым, и переговоры тут же прекратились.

Управление Церковью, таким образом, по-прежнему осталось в руках Святейшего Патриарха Тихона и его ближайших помощников.

Казалось бы, в эту тяжкую годину Русская Церковь, всегда поддерживавшая единоверцев, также должна была получить поддержку от других Поместных Церквей. Но именно это время Константинопольский Патриархат выбрал для первого бесцеремонного вмешательства в дела Русской Церкви. 6 июня 1924 года Святейший Патриарх Тихон получил письмо от представителя Вселенского Патриарха в Москве архимандрита Василия (Димопуло) с выписками из протоколов заседаний Священного Синода Константинопольской Церкви. Из документов видно, что Патриарх Григорий VII, «изучив точно течение русской церковности и происходящие разногласия и разделения, для умиротворения дела и прекращения настоящей аномалии» решил послать в Москву «особую миссию, уполномоченную… действовать на месте на основании и в пределах, определенных инструкцией, согласных с духом и преданием Церкви». В инструкции для членов комиссии Константинопольский Патриарх выразил пожелание, чтобы Патриарх Тихон «ради единения расколовшихся и ради паствы пожертвовал собою, немедленно удалившись от управления Церковью, как подобает истинному и любвеобильному пастырю, пекущемуся о спасении многих, и чтобы одновременно упразднилось, хотя бы временно, Патриаршество как родившееся во всецело ненормальных обстоятельствах, в начале Гражданской войны, и как считающееся значительным препятствием к восстановлению мира и единения» [2, с. 112–113].

Послание Патриарха Григория VII смутило и опечалило святителя Тихона. В ответном послании он отклонил неуместные советы своего собрата: «Всякая попытка какой-либо комиссии, – пишет он, – без сношения со мной, как единственно законным и православным Первоиерархом Русской Православной Церкви, без моего ведома незаконна, не будет принята русским православным народом и внесет не успокоение, а еще большую смуту и раскол в жизнь и без того многострадальной Русской Православной Церкви. Последнее будет только в угоду нашим схизматикам-обновленцам, вожди которых… запрещены мною в священнослужении… и объявлены находящимися вне общения с Православной Церковью… Народ не со схизматиками, а со своим законным Православным Патриархом. Ваш предшественник, блаженной памяти Патриарх Герман V, как и другие Восточные Патриархи, особыми грамотами приветствовали как восстановление у нас на Руси Патриаршества, так и лично меня…» [2, с. 113]

После обмена посланиями Патриарх Григорий VII прервал общение с Патриархом Тихоном и впредь сносился с евдокимовским синодом как с якобы законным органом управления Российской Церковью. Его примеру последовали, не без колебаний и давления со стороны, и другие Восточные Патриархи. Поддержка обновленческого раскола Восточными Патриархатами была серьезной бедой для Русской Церкви.

Между тем в 1924 году гонения на Церковь продолжались почти с той же яростью, как и в предыдущие годы. По всей стране православные храмы закрывались и перестраивались в кинематографы, клубы и увеселительные заведения. Отказавшись от всякого влияния на политическую жизнь страны, признав советскую власть, Патриарх возвышал свой голос в защиту Церкви-Матери, когда давление на нее становилось особенно нестерпимым. Так, 30 сентября 1924 года Патриарх Тихон направил во ВЦИК заявление: «Церковь в настоящее время переживает беспримерное внешнее потрясение. Она лишена материальных средств существования, окружена атмосферой подозрительности и вражды, десятки епископов и сотни священников и мирян без суда, часто даже без объяснения причин, брошены в тюрьму, сосланы в отдаленнейшие области республики, влачимы с места на место; православные епископы, назначенные нами, или не допускаются в свои епархии, или изгоняются из них при первом появлении туда, или подвергаются арестам; центральное управление Православной Церкви дезорганизовано, так как учреждения, состоящие при Патриархе Всероссийском, не зарегистрированы, и даже канцелярия и архив их опечатаны и недоступны; церкви закрываются, обращаются в клубы и кинематографы или отбираются у многочисленных православных приходов для незначительных численно обновленческих групп; духовенство обложено непосильными налогами, терпит всевозможные стеснения в жилищах, и дети его изгоняются со службы и из учебных заведений потому только, что их отцы служат Церкви» [2, с. 116–117].

Все это – давление ГПУ, боль за гонимых сослужителей и паству, противостояние обновленцам, интриги Константинополя и непонимание зарубежных собратий – подтачивало некогда железное здоровье святителя Тихона. В конце 1924 года архиепископ Серафим (Мещеряков) писал, что Святейший Патриарх Тихон: «сильно ослабел и страшно переутомился. Он часто служит и ежедневно делает приемы. К нему едут со всех концов России. У него заведен такой порядок: он принимает каждый день не более пятидесяти человек, с архиереями говорит не более десяти, а с прочими не более пяти минут. Иногда вследствие изнеможения принимает лежа на диване. Он сильно постарел и выглядит глубоким старцем. Около него нет ни Синода, ни канцелярии. Письменных распоряжений он избегает делать во избежание осложнений с властями» [2, с. 117].

А 9 декабря 1924 года на Патриарха обрушилось еще одно тяжелое несчастье: был убит самый близкий ему человек – его келейник Яков Полозов. В покои Патриарха ворвались бандиты, один из них остановился на пороге, а другой бросился к Патриарху. Верный келейник стал между бандитами и Святейшим. Раздался выстрел, и Полозов рухнул на пол. Бандиты выскочили в переднюю и, прихватив с вешалки шубу, помчались вниз по лестнице. Несмотря на возражения Тучкова, Патриарх Тихон настоял на том, чтобы останки его почившего друга были погребены у наружной стены малого Донского собора. Эта трагедия и сейчас остается загадкой: что же было на самом деле? Покушение на святителя, – подобное несколько раз имело место, – или банальный грабеж?

Предчувствуя скорый конец, святитель Тихон решает позаботиться о том, чтобы оставить церковное управление в надежных руках. Согласно постановлениям, принятым на Поместном Соборе, он пишет «Завещательное распоряжение». В соответствии с «Завещательным распоряжением» святителя Тихона, в случае его кончины права и обязанности Патриарха возлагались на митрополита Казанского Кирилла. В случае невозможности его принять такие права и обязанности, они, согласно распоряжению, переходили к митрополиту Ярославскому Агафангелу. При неспособности последнего их должен был исполнять митрополит Крутицкий Петр.

Кончина и погребение святителя (1925)

После убийства Якова Полозова здоровье Патриарха заметно ухудшилось: к хроническим болезням добавились мучительные приступы грудной жабы. «Лучше сидеть в тюрьме, – сетовал Патриарх, – я ведь только считаюсь на свободе, а ничего делать не могу. Я посылаю архиерея на юг, а он попадает на север, посылаю на запад, а его привозят на восток» [2, с. 118]. Врачи, наблюдавшие Патриарха, настойчиво советовали ему лечь в больницу. Но, когда 13 января Святейший уже готов был переехать в частную клинику Бакуниной на Остоженке, профессор-кардиолог Плетнев в последний момент стал умолять его не делать этого, ведь неизвестно, в чьи руки он попадет.

В клинику Бакуниной Патриарх Тихон приехал на извозчике. Больного положили в просторной светлой комнате, с видом на сад Зачатьевского монастыря. Патриарх Тихон привез с собой иконы, поставил их на столик, затеплил пред ними лампаду. В больничную книгу его записали как гражданина Беллавина, и лечили его сама Бакунина, два врача больницы, профессор Плетнев и его ассистент. В клинике святителю Тихону стало спокойнее, чем в монастыре, у него даже находилось время на чтение не только духовных книг, но и Тургенева, Гончарова, писем Победоносцева. Однако посетители не оставляли Святейшего и здесь. Не говоря уже о митрополите Петре и других ближайших помощниках по управлению Церковью, приходили за благословением, особенно перед операцией, простые верующие, больные, лежавшие в той же клинике. Группа рабочих подарила ему сафьяновые сапоги на заячьем меху, которые очень понравились Патриарху.

Захаживал к нему и Тучков; после его визитов Патриарх чувствовал себя особенно усталым. Тучков настойчиво советовал Патриарху оставить все дела и отправиться на лечение на юг, но Патриарх отказывался и, пребывая в клинике, по-прежнему руководил Церковью, выезжал на службы в московские храмы и находил силы участвовать в епископских хиротониях.

Самым тяжким бременем для Святейшего оставались попытки уладить отношения между гонимой Церковью и советской властью. 28 февраля Патриарх Тихон обратился в НКВД с новым ходатайством о регистрации Священного Синода, определив и временный состав его до избрания постоянного Синода на Всероссийском Соборе. Но ходатайство это не было удовлетворено. Зато в ОГПУ заведено было тогда новое дело против Патриарха Тихона, в котором он обвинялся в «составлении сведений о репрессиях, применяемых советской властью по отношению к церковникам, используя сведения из недостаточно верных источников, чтобы дискредитировать советскую власть. Преступление Беллавина В. И. следствием установлено» [2, с. 119].

20 марта в клинике Бакуниной Патриарху была произведена стоматологическая операция, которая привела к воспалению десны, глотки и миндалевидной железы. Общее состояние его заметно ухудшилось, но за три дня до своей кончины он участвовал в хиротонии во Епископа Сергия (Никольского) в храме Большого Вознесения на Никитской и произнес напутственное слово.

Тем временем Тучков в переговорах с Синодом требовал, чтобы Патриарх издал послание, в котором безоговорочно признал бы советскую власть и отмежевался от эмигрантского духовенства, призвав к этому и верующих. Переговоры были невероятно трудными, был выработан проект воззвания, но уговорить Святейшего Патриарха подписать этот документ оказалось нелегким делом, хотя Тучков с угрозами требовал, чтобы документ был подписан как можно скорее.

В праздник Благовещения тяжело больной Патриарх вынужден был ехать на экстренное заседание Синода по выработке окончательного текста документа. Отредактированный документ митрополит Петр повез Тучкову, а оттуда опять в клинику на Остоженке. Рукой Тучкова в воззвание были внесены поправки и дополнения, неприемлемые для Патриарха. Разговор с митрополитом Петром был мучителен для святителя, и, когда митрополит вышел от больного, ему стало плохо.

Около 10 часов вечера Патриарх Тихон попросил келейника Константина Пашкевича помочь ему умыться. Вдруг он пошатнулся, сделав рукой движение, как при острой сердечной боли. Келейник предложил поскорее лечь и заснуть. Тогда Патриарх Тихон «очень строгим, серьезным тоном, к которому я не привык, – вспоминал келейник, – сказал: «Теперь я усну… крепко и надолго. Ночь будет длинная, темная-темная» [2, с. 120]. Без четверти двенадцать он открыл глаза и начал креститься. «Слава Тебе, Господи!» – повторил он дважды и поднял руку, чтобы в третий раз осенить себя крестным знамением. Рука бессильно упала» [2, с. 120]. Святитель Тихон отошел ко Господу в Благовещение 1925 года в 23 часа 45 минут, в Москве, в клинике Бакуниной на Остоженке, на 61-м году своей многострадальной и праведной жизни.

На следующий день тело почившего Патриарха в сопровождении митрополита Петра и епископа Можайского Бориса (Рукина) было доставлено в Донской монастырь. Над осиротевшей столицей раздался скорбный колокольный звон, оповещавший православную паству о кончине Святейшего Патриарха.

Посреди собора стоял дубовый гроб, лик усопшего был закрыт воздухом, сверху лежала мантия Патриарха, и всюду великое множество венков. Нужно было по 8-10 часов выстаивать в очереди, которая тянулась на 3 версты, чтобы войти в собор проститься с почившим. За сутки к гробу приходило до ста тысяч человек, и так продолжалось со среды до воскресенья. Торжественные панихиды состоялись во всех православных храмах России и за границей. Заупокойные службы совершили православные Патриархи и предстоятели всех других автокефальных Церквей.

Чин погребения Святейшего Патриарха Тихона совершен был 30 марта (12 апреля), в праздник Входа Господня в Иерусалим. В Донском монастыре собралось не менее трехсот тысяч человек. Отпевание совершали 56 архиереев и до 500 священников, пели хоры Чеснокова и Астафьева. Прощаясь с усопшим Патриархом, митрополит Петр сказал: «Трудна была его жизнь. Тяжелый жребий выпал на долю его – править Русскою Церковью в такое бурное время. Но он уже отошел ко Господу. Труды и подвиги его закончились… Осиротели мы. Не стало у нас печальника и молитвенника, который для молодых был отцом, для взрослых мудрым наставником и руководителем, а для всех вообще другом… Помолись же, отец наш, за нас, осиротелых… и за Церковь Российскую, столь тобою любимую. Вечная память тебе, закатившееся солнышко Церкви Русской!» [2, с. 120] В своем прощальном слове митрополит Сергий отметил, что «святительская деятельность почившего и до избрания в Патриархи никогда не сопровождалась внешним блеском. Его личность не была заметна. Казалось, что он не имеет никаких особенных дарований, которыми мог бы блистать. Как будто даже ничего не делал. Не делал, но его деятельность всегда была плодотворнее по своим результатам; не делал… но при нем какой-то маленький приход превратился в Американскую Православную Церковь. То же было и в Литве, и в Ярославле, где последовательно служил Святейший в сане архиепископа. То же повторилось и в Москве. Казалось, что он ничего не делал, но тот факт, что вы собрались здесь, православные, есть дело рук Святейшего. Он на себе одном нес всю тяжесть Церкви в последние годы. По своему характеру почивший святитель отличался величайшей благожелательностью, незлобивостью и добротой. Он всегда одинаково был верен себе: и на школьной скамье, и на пастырской, архипастырской ниве, вплоть до занятия Патриаршего Престола. Он имел особенную широту взгляда, способен был понимать каждого и всех простить» [2, с. 120].

По окончании богослужения гроб с телом святителя был обнесен вокруг монастыря, а затем захоронен в Малом соборе Донского монастыря. Вот как рассказывает об этом очевидец: «Когда кончилась обедня, все архиереи вместе с митрополитом Петром вышли на погребение. Прежде чем начать погребение, митрополит Петр обратился к народу с кратким словом.

– Братия и сестры, вы любили Святейшего?

– Да! – в один голос отвечал народ.

– И он вас любил! На мне лежит вся ответственность за погребение Святейшего! Прошу вас всех оставаться на своих местах и не двигаться! Одно ваше движение может повлечь за собой много смертей. – Из-за большого скопления людей в любой момент могла начаться давка.

Затем гроб с телом Святейшего обнесли вокруг стен монастыря, поднесли к келье, где жил Патриарх, и принесли к старому собору. Здесь была отслужена краткая лития, и Святейшего опустили в могилу. Миллионный народ запел «Вечную память»» [22, с. 11–12].

Часть II. Прославление святителя Тихона

Современники отзывались о Патриархе Тихоне как о «живом святом». Народное почитание святителя и в России, и в зарубежье началось сразу же после его кончины. Но официально в Русской Церкви имя Патриарха Тихона было практически под запретом в сталинские и хрущевские времена. О нем помнили верующие, почитавшие место захоронения Патриарха-исповедника, о нем могли сказать наиболее смелые проповедники, но все это было частным делом. Официально почтить святителя Тихона не решался никто. Архиепископ Василий (Кривошеин) вспоминал: «Он опустил имя Патриарха Тихона при перечислении предшественников Патриарха, церковному пути которых нужно было следовать, ограничившись Патриархами Сергием и Алексием. Эта тенденция игнорировать Патриарха Тихона проводилась, к сожалению, многими на Соборе».

Лишь во время празднования шестидесятилетия возрождения Патриаршества в России, в 1978 году, по воспоминаниям того же владыки Василия: «На этот раз Патриарха Тихона, слава Богу, не забывали и не опускали». Конечно, и речи быть не могло о прославлении Патриарха-исповедника в лике святых.

Да и вообще при советской власти практически не было канонизаций.

Более свободной в этом отношении была Русская Зарубежная Церковь. Поэтому в 1981 году в Соборе новомучеников и исповедников российских был прославлен и святитель Патриарх Тихон.

И уже в 1989 году после ослабления советского режима, святитель-исповедник Тихон был прославлен на Родине.

Прославление новомучеников и исповедников Российских РПЦЗ. Определение Архиерейского Собора Русской Православной Церкви За границей

Об именах новомучеников постановили:

Прослушав предложенный Собору список новомучеников и исповедников российских, мы с умилением лобызаем их общий подвиг. Теперь Собор считает необходимым поручить особой комиссии проверить и отредактировать этот список и представить его на утверждение Собору в одном из следующих заседаний.

Полагаем, что в окончательно отредактированный список должны войти все новомученики и исповедники, пострадавшие до декларации митрополита Сергия от 16/29 июля 1927 г., породившей не изжитый и до сего времени раскол в среде верующих.

Мы преклоняемся перед подвигом и страданиями всех пострадавших и позже, но здесь должна быть проявлена особая осторожность при уточнении списка.

За не внесенных в список между тем будет продолжаться вознесение заупокойной молитвы, а Господь укажет еще времена и сроки для пополнения списков.

В комиссию под председательством Высокопреосвященнейшего Председателя Собора митрополита Филарета избираются архиепископ Антоний Женевский, епископ Лавр и епископ Григорий.

9/22 октября 1981 г.

По вопросу о том, в какой форме поминать новомучеников на молебствиях и литиях.

Постановили: На молебне запев: «Святии новомученицы и исповедницы Российстии, молите Бога о нас».

На литии: После святых Бориса и Глеба и «святых благоверных страстотерпцев царя-мученика Николая, царицы-мученицы Александры, царевича Алексия, царевен Ольги, Татьяны, Марии и Анастасии, св. преподобно-мучениц княгини Елизаветы, инокини Варвары и всех новомучеников Российских», а на своем месте, после русских святителей: «и иже во святых отец наших Тихона, Патриарха Московского исповедника, митрополитов: Владимира Киевского, Вениамина Петроградского, Петра Крутицкого, Кирилла Казанского, Иосифа Петроградского, архиепископа Андроника Пермского, епископа Гермогена Тобольского, пресвитера Иоанна, пресвитера Иоанна и всех священномучеников Российских».

Обсуждается вопрос о Евангелии, должно ли оно быть мученикам и преподобным.

Постановили: Читать 52 зачало от Иоанна на литургии и 56 от Матфея на утрени.

«Архиерейский Собор в воскресенье 19 октября / 1 ноября 1981 г. в Нью-Йорке прославил со святыми (канонизировал) Новых Мучеников и Исповедников Российской Церкви, явившись выразителем желаний и молитвенных устремлений своих пастырей и паствы, а также неустрашимых исповедников на Родине».

17/30 октября 1981 г.

Прославление святителя Тихона в Русской Церкви. Архиерейский Собор Русской Православной Церкви 1989 года

В 1989 году, в год юбилея установления Патриаршества в Русской Православной Церкви, вопреки внешним противодействиям был прославлен первый исповедник XX века – Святейший Патриарх Тихон.

С 7 по 14 октября в Москве состоялись церковные торжества, посвященные 400-летию установления Патриаршества в Русской Православной Церкви. Начало торжества было приурочено к дню Преподобного Сергия, игумена земли Русской. В субботу 7 октября в Москву прибыло более 300 участников празднования – архиереи, представители клира и мирян всех епархий, как в СССР, так и за рубежом, настоятели и насельники монастырей, посланцы духовных школ, сотрудники синодальных учреждений.

9 октября, в понедельник, в Патриаршей и Синодальной резиденции в Даниловом монастыре в Москве начал работу Архиерейский Собор Русской Православной Церкви, который открыл Святейший Патриарх Пимен.

С отчетом о работе Синодальной Комиссии по канонизации святых и о предстоящей канонизации Святейших Патриархов Иова и Тихона выступил председатель комиссии митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий. Митрополит Ювеналий сказал о том, что по благословению Священного Синода комиссия изучила житие, труды и подвиги первого после восстановления Патриаршества в Русской Церкви Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Тихона.

Проекты текстов жития, тропаря, кондака, деяния, чинопоследования канонизации двух первосвятителей Иова и Тихона, одобренные Священным Синодом, были переданы членам Архиерейского Собора.

На Соборе состоялась дискуссия, в ходе которой отмечалось, что канонизация Патриарха Тихона своевременна и чрезвычайно важна как выявление святости первого Предстоятеля Русской Церкви после восстановления Патриаршества, деятельность которого протекала в трудные для нашей Церкви времена. Отмечалось, что процесс канонизации не имеет ничего общего с политическими симпатиями или антпатиями. Святейший Тихон являет собою образ церковного кормчего, стоявшего на строго канонических позициях и последовательно проводившего в своей церковной деятельности принцип невмешательства в политику, в противоборство политических сил. Патриарх Тихон действительно печальник земли Русской перед Лицом Божиим. Он смело искал Божиих путей для Церкви в новых исторических условиях и понес свой патриарший крест до конца. Канонизация Святейшего Патриарха Тихона сегодня – это еще один шаг к общению со всем православным русским рассеянием, почитающим его как Предстателя пред Престолом Божиим.

После оглашения митрополитом Ювеналием Соборного Деяния о канонизации Святейших Патриархов Иова и Тихона Архиерейский Собор единогласно принял решение о причтении этих святых к лику святых Русской Православной Церкви.

Во второй половине дня в Троицком соборе Данилова монастыря состоялся чин канонизации новопрославленных святых, который возглавил Святейший Патриарх Пимен. По совершении последней панихиды по Святейших Патриархах Иове и Тихоне в Собор были внесены иконы святителей, затем оглашено Деяние Архиерейского Собора и совершен первый молебен новоявленным русским святым. Во время совершения чина канонизации присутствовали члены Архиерейского Собора, участники празднования и множество богомольцев, собравшихся в обитель для участия в церковном торжестве. Затем все участники празднования отправились в Донской монастырь, где в храме в честь Донской иконы Божией Матери находилась гробница Святейшего Патриарха Тихона. Все участники празднования и богомольцы воздали поклонение святителю Тихону, место упокоения которого всегда привлекало множество благочестивых христиан.

Деяние Освященного Архиерейского Собора Русской Православной Церкви о канонизации святителей Иова и Тихона, Патриархов Московских и всея Руси

Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

В сей торжественный день, когда вся полнота Церкви Всероссийской светло празднует 400-летие со дня установления патриаршего в ней управления, проникаясь духовной радостью, мы, члены Освященного Собора архиереев Русской Православной Церкви, исследовав жития, труды, подвиги и церковное служение наших предстоятелей в сане патриаршем: смиреннейшего Иова и боголюбивого Тихона, Патриархов Всероссийских, с благоговением и любовию ОПРЕДЕЛЯЕМ:

1. Изволися Духу Святому и нам причислить к лику святых прославляемых всею Русской Православной Церковью:

Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Иова, отмечая следующие его добродетели:

• праведность личного жития в исполнении заповедей Святого Евангелия;

• ревность к православному исповеданию веры в Господа и Бога нашего Иисуса Христа;

• заботу о благоустроении Русской Церкви и о христианском просвещении народов Сибири;

• жертвенную любовь к пастве и освящение молитвенным подвигом и благословением защиты Отечества;

• чудотворения и исцеления страждущих христиан, происходящие у мощей Святейшего Иова по его молитвам и заступничеству пред Богом.

• Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Тихона, взирая на следующие его подвиги:

• чистоту жизни, коею он явил пример следования за Христом и вручения себя воле Божией;

• служение Церкви и ближним, которое простиралось до самопожертвования и выразилось в словах Святейшего: «Пусть погибнет мое имя в истории, только бы Церкви была польза»;

• мужественное стояние за веру, в котором святитель Тихон перед лицом смертельной опасности являл подлинную святость и силу христианского духа;

• исповедничество святителя, который противостоял раскольникам, претерпевая от них поругание. С именем Патриарха отождествлялась Русская Церковь, хранящая неповрежденным Святое Православие, и он сохранил единство возглавляемой им Церкви;

• миссионерскую деятельность, где раскрылись апостольские труды и подвиги сего святителя.

2. Телесные останки святителя Иова, покоящиеся в Успенском соборе Московского Кремля, и святителя Тихона – в малом соборе Донского монастыря – считать святыми мощами и воздавать им должное церковное поклонение.

3. Празднование церковной памяти Святейших Патриархов установить в следующие дни по юлианскому календарю: святителю Иову:

19 июня – день его праведной кончины;

5 апреля – день перенесения его святых мощей в Успенский собор Московского Кремля.

Святителю Тихону память совершать в сей день его прославления, а также внести в месяцеслов дату его преставления в день Благовещения Пресвятой Богородицы.

Установить 26 января/8 февраля, день интронизации на Патриарший престол первого Московского Патриарха, – память об учреждении Патриаршества на Руси.

Составить и принять богослужебные чинопоследования Святейшему Иову и Святейшему Тихону по чину полиелейной службы.

4. Писать Святейшим Патриархам Московским и всея Руси Иову и Тихону честные их иконы для поклонения и чествования, согласно правилам Седьмого Вселенского Собора.

5. Напечатать принятые настоящим Собором жития их для назидания и наставления в благочестии чад церковных.

6. От лица Освященного Собора объявить о сей благой и благодатной радости прославления новых Российских чудотворцев пастве всероссийской.

7. Сообщить имена Святейших Иова и Тихона, Патриархов Московских и всея Руси, Предстоятелям братских Поместных Церквей для включения их в свои святцы.

Молитвами и предстательством новопрославленных Всероссийских святителей да ниспошлет Всемилостивый Господь благословение и крепость Церкви нашей и всем с верою и любовию призывающим имена сих чудотворцев да дарует благодать поспешествующую и спасающую. Аминь.

9 октября 1989 года,

Свято-Данилов монастырь, г. Москва

По существу канонизация Святейшего Патриарха Тихона была первым шагом к прославлению новомучеников и новых исповедников Российских, пострадавших в годы революционной смуты и большевистского террора.

Часть III. Обретение мощей святителя Тихона

Рассказ архимандрита Тихона (Шевкунова)

В октябре 1989 года Архиерейский Собор Русской Православной Церкви причислил к лику святых первого русского Патриарха Иова и одиннадцатого Патриарха Тихона. Удивительная общность судеб этих святых не только в том, что им пришлось мужественно отстаивать веру в смутные времена, но и в кончине и в обретении мощей. При вскрытии захоронения в Донском монастыре мощи Патриарха Тихона оказались нетленны…

Одной из трагических тайн церковной жизни в советское время была для православных людей судьба мощей святителя Тихона, Патриарха Московского и всея России.

Говорили, что в 1927 году после закрытия Донского монастыря чекисты извлекли тело святителя Тихона из могилы в Малом Донском соборе и сожгли его в крематории. По другой версии, святитель Тихон был перезахоронен на Немецком кладбище с согласия ЧК. Была еще одна версия: монахи перезахоронили тело святителя где-то в Донском монастыре. То, что останки святителя Тихона могли быть уничтожены, не вызывало удивления: ненависть к Патриарху у советской власти была исключительной – в одной из статей газеты «Известия» того времени в списке врагов советской власти он стоял под номером один.

Мнение о том, что тела патриарха нет в могиле, было настолько стойким, что даже митрополит Николай Ярушевич, служивший панихиду по святителю Тихону в Малом Донском соборе в 1948 году, сказал после окончания службы: «Мы молились сейчас только над могилой святейшего, тела его здесь нет».

И для этой уверенности были основания. В 1932 году лжемитрополит Введенский начал служить литургии в облачениях, в которых москвичи сразу узнали те самые архиерейские облачения, в которых лежал во гробе Патриарх Тихон.

Считалось, что эти саккос, омофор, епитрахиль – удивительной работы архиерейские облачения – были изготовлены на фабрике Оловянишникова специально для Патриарха Тихона и только в одном экземпляре.

И поныне в церковно-археологическом кабинете Московской духовной академии висят облачения, которые были признаны облачениями Патриарха Тихона, какими-то путями после войны возвращенными Православной Церкви после Введенского.

Нет нужды много говорить о том, как любила и любит святителя Тихона вся Православная Русь, какую духовную помощь испытывают миллионы православных, обращаясь к его молитвенной помощи, и как тяготила многих неизвестность о судьбе его святых мощей.

В мае 1991 года была возобновлена монашеская жизнь в Донском монастыре. И одно из первых благословений, которое испросили монахи у своего настоятеля Святейшего Патриарха Алексия, было благословение на поиски мощей святителя Тихона.

Вскоре после празднования четырехсотлетия Донского монастыря представилась удобная возможность для поисков: начался ремонт в Малом Донском соборе. Но как нам ни хотелось приступить к раскопкам, на этот раз у нас ничего не получилось: отвлекало множество забот по обустройству монастыря.

18 ноября, через две недели после окончания ремонта, Малый Донской собор был подожжен. Разбив окно, злоумышленники бросили бомбу с зажигательной смесью рядом с могилой Патриарха. В несколько минут выгорел почти весь храм. И только чудо спасло его от полного уничтожения: одна женщина из окна своего дома увидела сам момент взрыва и сразу сообщила об этом в пожарную охрану. И еще: в этот же день за Божественной литургией в Малом Донском соборе Господь вразумил иеромонахов приготовить запасные Святые Дары – они были поставлены в дарохранительнице на Святом Престоле. До этого запасные Святые Дары здесь не готовились.

Трапезная часть храма выгорела полностью, уцелели только четыре чудотворные иконы. Но самое удивительное было в том, что огонь не коснулся алтарной части. Казалось, невидимая стена преградила путь огню. Пожарные эксперты недоумевали, почему бушующее пламя, дойдя до преддверия алтаря, остановилось. Мы объяснили, что на престоле были Святые Дары. Они согласились с этим, но никак не могли понять, почему пламя все же не пошло дальше.

Не стоит говорить о тех людях, которые совершили это злодеяние. В свое время именно на Патриарха Тихона был возложен тяжкий крест борьбы с церковным расколом. И сегодня святитель Тихон своей могилой и своими мощами принял на себя один из первых ударов от тех, кто в разуме или в неразумии способствует тому, чтобы еще более углубить раскол в Русской Церкви. И братия монастыря, и наши прихожане не питают зла к этим людям и предают их на милостивый суд Божий. Тем более что сегодня, по прошествии времени, видно, насколько промыслительно было попущено это зло: именно в период второго затянувшегося ремонта Малого Донского собора и были обретены мощи святителя. Да и день поджога -18 ноября по новому стилю (5 ноября по старому) – особо знаменателен. Именно в этот день в 1917 году в храме Христа Спасителя жребий патриаршества пал на святителя Тихона.

В день праздника Сретения Господня, ближе к вечеру, совершив молебен святителю Тихону, мы приступили к раскопкам. Об этом знали, кроме нескольких человек из братии монастыря, лишь наш настоятель Святейший Патриарх Алексий II и два старца: архимандрит Кирилл из Свято-Троицкой Лавры и архимандрит Иоанн из Псково-Печерского монастыря. Руководил раскопками Сергей Алексеевич Беляев, известный ученый, который принимал участие в обретении мощей преподобного Амвросия Оптинского, занимался раскопками в Дивеево и в Херсонесе. Кстати сказать, Сергей Алексеевич был более всех нас убежден в том, что мощи находятся здесь. Тем более что он разыскал сведения, что облачение, в котором был захоронен Патриарх Тихон, было не единственным: на фабрике Оловянишникова было изготовлено три таких комплекта.

Сняв обгоревшее мраморное надгробие и углубившись сантиметров на тридцать, мы наткнулись на массивную мраморную плиту с надписью: «Святейший Тихон, Патриарх Московский и всея России».

Мы стали копать дальше и на глубине около метра обнаружили каменный свод склепа. Все работали без отдыха и через несколько часов расчистили весь склеп. Нам пришлось приложить много усилий. Было вынуто несколько камней, в образовавшееся отверстие мы протиснули зажженную свечу и заглянули внутрь. Склеп был пуст. Свеча осветила лишь пыльные клоки паутины и выступающие камни.

Самые худшие наши опасения оправдались. Даже частицы мощей, даже щепки гроба, которые, мы надеялись, могли обронить чекисты при вскрытии могилы Патриарха, здесь не было.

Когда мы немного пришли в себя, то решили поискать хотя бы у торцов склепа. Неожиданно прут – длиной два метра – полностью ушел вправо по ходу склепа и влево. То же самое произошло и с восьмиметровым прутом. Только тогда мы поняли, что обнаружили не склеп, а часть калориферной отопительной системы. Так в свое время отапливались многие русские храмы: внизу ставили печь, и горячий воздух проходил по трубам, выложенным под полом.

Но когда мы раскопали калорифер, то заметили, что та часть, которая находится прямо под надгробием Патриарха Тихона, сравнительно новая, кладка скреплена цементом и особо тщательно укреплена. В других местах кладка была ветхая и скреплена известковым раствором. Но самое главное: найденная нами укрепленная часть трубы лежала не на земле, как в других местах, а на массивной бетонной плите. У некоторых из нас появились сомнения, продолжать ли раскопки в этом месте, тем более что по одной из версий могила Патриарха находилась рядом, метрах в пяти, у другого окна. Мнения разделились, и наутро мы поехали к Святейшему и рассказали ему обо всем, спрашивая благословения, как поступать дальше. Подробно расспросив обо всем, Святейший благословил продолжать поиски на том же месте.

С каждым часом работы надежда на успешное завершение нашего труда росла: если бы чекисты разорили могилу, то вряд ли они стали бы так тщательно восстанавливать калорифер. Скорее всего, монахи похоронили Патриарха намного глубже, а трубу восстановили для маскировки и дополнительной защиты.

Когда через два дня напряженной работы перед нами предстал настоящий склеп Патриарха, то это было мощное, необычайно укрепленное сооружение, проникнуть в которое можно было бы только с большим трудом. Тогда мы поняли, почему во время похорон в Малый Донской собор была допущена лишь небольшая часть архиереев: по всей видимости, уже тогда все было готово, чтобы надежно защитить могилу Патриарха от возможного надругательства.

Сверху склеп был покрыт огромной плитой. На наше счастье, плита оказалась не цельной, состояла из нескольких каменных секций весом приблизительно по четыреста килограммов. Подняв одну из этих глыб, мы вновь опустили свечу внутрь. Перед нами был дубовый гроб, описание которого мы все хорошо знали. На нем лежала мраморная табличка, на которой при свете свечи мы прочли: «Патриарх Московский и всея России Тихон», год и день интронизации, день и год смерти.

Мы сразу же позвонили Святейшему Патриарху Алексию. Только что закончилось совещание Священного Синода, было около двенадцати часов ночи. Минут через двадцать приехал Святейший. Мы встретили его колокольным праздничным звоном, в полночь он звучал, как на Пасху.

Трудно передать чувство, которое испытывали мы в ту ночь, стоя у открытой могилы. Перед нами были благодатные святые мощи, которые мы и не чаяли увидеть, когда начали раскопки. Это произошло 19 февраля.

22 февраля в монастырь приехали Святейший, члены Синода, старцы отец Кирилл и отец Наум. Должен был приехать отец Иоанн Крестьянкин, но не смог по болезни. Когда подняли сильно обветшавшую крышку гроба с осыпающейся инкрустацией, перед нами предстали святые нетленные мощи святителя Тихона, покрытые бархатной патриаршей мантией.

Еще через несколько дней члены комиссии по обретению мощей святителя Тихона омыли святые мощи по древнему чину, облачили в новые святительские одежды (само облачение святителя отдано на реставрацию) и уложили в специально изготовленную раку.

Несмотря на то что в склепе была стопроцентная влажность, святые мощи Патриарха Тихона, пролежав в земле 67 лет, сохранились почти полностью. Полностью сохранены десная рука, большая часть туловища, часть ног, волосы, борода и все кости. Примечательно, что одна из панагий святителя Тихона, сделанная из кости, здесь же, в склепе, полностью превратилась в прах, остался только серебряный оклад. Невольно вспоминается: «хранит Господь вся кости их».

Сохранились и облачения святителя Тихона, Великий Патриарший Параман, четки, патриарший и монашеский параманные кресты, нательный крестик, драгоценная панагия, подаренная архиепископу Тихону духовенством и прихожанами Ярославской епархии. Сохранились даже вербочка (святителя Тихона хоронили на Вербное воскресенье) и флакон с благоухающим розовым маслом, которым отирали тело Патриарха перед погребением.

В субботу первой седмицы Великого поста, накануне недели Православия и в самый праздник Святого Православия, в Малом Донском соборе начались всенародные молебны перед мощами святителя Тихона. В этот день праздновалось 75-летие явления Державной иконы Божией Матери, акафист которой был написан Патриархом Тихоном. В день торжества Православия положено возглашать анафемы на еретиков и всех противящихся Божественному учению. И невольно вспоминалось то грозное послание святителя Тихона, где он анафематствовал преступников перед Богом, Церковью и народом.

Подобно тому как в начале нынешнего века святитель Тихон был дан Церкви в период смутных времен, чтобы укрепить ее и провести истинным путем Святого Православия, так и теперь, когда настали новые смутные времена, явлены нам в помощь его святые мощи.

Теперь в православных храмах во время богослужения исполняется тропарь с молитвой к первому святому советского времени. И если Господу было угодно воздвигнуть в помощь земной Воинствующей Церкви святителя Тихона, то, значит, недалек для нас час испытаний, но близка и помощь Божия.

Часть IV. Воспоминания о святителе Тихоне

Протоиерей Александр Рождественский

Святейший Тихон, Патриарх Московский и всея России

(Воспоминания)

Взбаламученное море еще кипит. Разрушены, опрокинуты прежние устои государственной жизни. Но, как при потопе над бурными водами возвышается Богом хранимый ковчег, так и в России, среди обломков ее бывшего величия, несокрушимо высится корабль Церкви Православной, управляемый твердой рукой ее духовного кормчего, Патриарха Московского и всея России Тихона. Этот простой, крайне доступный и мягкий в обращении человек оказался истинным героем на своем ответственном посту и с непоколебимой твердостью выдерживает все напоры мутных волн, обрушивающихся на русский церковный корабль.

Я помню нынешнего Патриарха еще юношей, когда он учился в Псковской духовной семинарии, в 1878–1883 годах. Он родился в Торопце, Псковской губернии, где отец его всю жизнь был священником. Город этот тем замечателен, что похож на Москву необычайным обилием церквей; в маленьком городке церкви на каждом шагу, все старинные и довольно красивые. Есть в нем и местная святыня, древняя Корсунская икона Божьей Матери, известная в русских летописях с самых первых времен христианства на Руси. Жизнь там была крайне патриархальная, со многими чертами старинного русского быта: ведь ближайшая железная дорога была тогда в 200 верстах от Торопца.

Влияние семейной и городской обстановки сказывалось и на юноше, Василии Ивановиче Беллавине, скромном семинаристе, отличавшемся религиозностью, ласковым и привлекательным характером. Он был довольно высокого роста, белокурый. Товарищи любили его, но к этой любви всегда присоединялось и чувство уважения, объяснявшееся его неуклонной, хотя и вовсе не аффективной, религиозностью, блестящими успехами в науках и всегдашней готовностью помочь товарищам, неизменно обращавшимся к нему за разъяснением уроков, особенно за помощью в составлении и исправлении многочисленных в семинарии «сочинений», то есть письменных работ. В этом юный Беллавин находил для себя даже какое-то удовольствие, веселье и с постоянной шуткой, хотя и с наружно серьезным видом, целыми часами возился с товарищами, поодиночке или группами внимавшими его объяснениям. Замечательно, что товарищи в семинарии шутливо называли его архиереем. В Петроградской духовной академии я застал В. И. Беллавина на третьем курсе. И хотя в академии не было принято давать шутливые прозвища, но товарищи по курсу, очень любившие ласкового и спокойно религиозного псковича, называли его уже патриархом. Впоследствии, когда он стал первым в России после 200-летнего перерыва Патриархом, его товарищи по академии не раз вспоминали это пророческое прозвище.

Здесь, в академии, Василий Иванович был тоже всеобщим любимцем. Это особенно проявилось при одном обстоятельстве, когда он уже был на последнем курсе. В академии существовала студенческая библиотека, содержавшаяся на средства, добываемые самими студентами посредством взаимообложения, продажи жертвуемых книг и вещей, небольших пожертвований посторонних лиц и т. п. Книги также покупались по желанию студентов, без начальственного контроля, хотя начальство прекрасно знало состав библиотеки. А так как при академии была прекрасная и обширная библиотека преимущественно книг духовного содержания, то естественно, что в студенческую библиотеку выписывались большей частью светские книги, беллетристика, которой не было в академической; попадали туда и «запрещенные» книги. Библиотекарь был из студентов, по их собственному выбору. И вот однажды библиотекарь-студент был сменен начальством по «неблагонадежности», а студенты протестовали против этого тем, что не хотели избирать никого, кроме забракованного начальством. Тогда ректор академии, епископ Антоний, впоследствии митрополит Петроградский, назначает библиотекарем В. И. Беллавина. Маневр вполне удался: популярность Беллавина среди студентов была так велика, что никто не стал протестовать против нарушения студенческих прав, и он был признан студентами.

Обычно студенты, намеренные сделать духовно-административную карьеру, принимали монашество еще в академии, на 4-м курсе, а кто нуждался в сильной протекции и при переходах с курса на курс, то и раньше, на 1-2-м курсах. В. И. Беллавин кончил курс светским студентом и получил назначение в родную Псковскую семинарию преподавателем богословских предметов. Ученики его по семинарии живо помнят молодого преподавателя, резко выделявшегося среди других живым отношением к делу, дружеским вниманием к нуждам учеников, надежным покровительством в их столкновениях с семинарским начальством. Другие преподаватели были люди холодные, формалисты, третировавшие учеников, как кутейников-семинаристов, обязанных лишь знать «от сих до сих» и вести себя тише воды, ниже травы. Мне не раз приходилось встречаться с учениками В. И. Беллавина по Псковской семинарии, и все они сохранили о нем самые светлые воспоминания. Жил он в патриархальном Пскове скромно, в мезонине деревянного домика, в тихом переулке близ церкви Николы-Соусохи (там сохранилось множество старинных названий), и не чуждался дружеского общества. И до сих пор он любит вспоминать о своих псковских друзьях, беседы с которыми давали ему отдых в часы досуга.

И вот разнеслась неожиданная весть: молодой преподаватель подал архиерею прошение о принятии монашества и скоро будет его пострижение. Епископ Гермоген, добрый и умный старец, назначил пострижение в Семинарской церкви, и на этот обряд, редкий в губернском городе, да еще над человеком, которого многие так хорошо знали, собрался чуть ли не весь город. Опасались, выдержат ли полы тяжесть собравшегося народа (церковь во втором этаже семинарского здания), и, кажется, специально к этому дню поставили подпорки к потолкам в нижнем этаже. Очевидцы помнят, с каким чувством, с каким убеждением отвечал молодой монах на вопросы архиерея о принимаемых обетах: «Ей, Богу содействующу» (да, при Божьей помощи). Конечно, как это всегда и бывает, многие плакали… Но сам постригаемый вполне сознательно и обдуманно вступал в новую жизнь, считая себя, очевидно, не склонным к семейным обязанностям и желая посвятить себя исключительно служению Церкви.

После пострижения служба «ученого монаха» идет уже по твердо установленной колее: сначала административные должности в духовно-учебных заведениях, а затем кафедра епископа викарного, епархиального и т. д. Иеромонах Тихон – так нарекли В. И. Беллавина в монашестве – скоро получает назначение сначала инспектором, а потом ректором в Холмскую духовную семинарию (в городе Люблине), посвящается в епископа Люблинского, викария Холмской епархии, а там, как вполне надежный человек, испытанный на административном посту, назначается на ответственную епископскую кафедру в Соединенные Штаты Северной Америки. Я помню, с каким волнением уезжал в далекие края молодой епископ, вместе с младшим братом, болезненным юношей, покидая в Псковской губернии горячо любимую им мать-старушку; отца его тогда уже не было в живых. Брат его скончался на руках преосвященного Тихона, несмотря на все заботы о нем, в далекой Америке, и лишь тело его перевезено было в родной Торопец, где жила еще старушка-мать. Вскоре, с ее кончиной, не осталось в живых никого из родственников нынешнего Патриарха.

Довольно продолжительное пребывание в Америке дало простор административно-пастырским талантам преосвященного Тихона в применении к новым, совершенно чуждым России, условиям.

Условия жизни и деятельности русского епископа в Америке были чрезвычайно своеобразны. Русские приходы разбросаны там по разным городам не только штатов, но и далекой Аляски и Алеутских островов. Преосвященный побывал и там, своими глазами видел этих православных полудикарей, сохранивших свой быт и веру в чуждых условиях американского гражданского строя. Наряду с русскими, в Америке живет много галичан, отчасти униатов, много православных сирийцев, болгар, сербов, греков: нужно уметь ориентироваться среди междуцерковных и международных отношений, не задевая ничьих привилегий. И русское духовенство в условиях американской жизни должно было во многом приспосабливаться к ней, что было особенно трудно для лиц монашествующих. Полная свобода верований, гласность, равенство во взаимных отношениях, торговый дух американцев – все это было непривычно русскому человеку, попавшему в американский водоворот из тихой монашеской кельи. Но врожденный такт преосвященного Тихона, умение его понять чужие обычаи и любовное отношение к людям помогли ему и в Америке настроить жизнь церковную на должный лад, вдохнуть в духовных своих помощников ревность к работе и сохранить между ними полный мир и согласие. Управление преосвященного Тихона оставило глубокий след в жизни православных американцев, а сам он вспоминает об этом времени как о таком, которое расширило его церковно-политический кругозор, познакомило с новыми формами человеческих взаимоотношений и подготовило к тому, что пришлось ему испытать впоследствии.

За время службы в Америке преосвященный Тихон только один раз приезжал в Россию, когда был вызван в Св. Синод для участия в летней сессии. Тут перед высшими иерархами и перед светскими правителями Церкви – тогда оберпрокурорствовалеще К. П. Победоносцев – обнаружились духовно-адмнистративные таланты молодого епископа, и вскоре он был возведен в высший сан архиепископа, а затем призван к управлению одной из самых старейших и важнейших епархий в России, Ярославской. Там, в Ярославле, он пришелся совсем по душе. Все любили доступного, разумного, ласкового архипастыря, охотно откликавшегося на все приглашения служить в многочисленных храмах Ярославля, в его древних монастырях, даже приходских церквах обширной епархии. Часто посещал он церкви и без всякой помпы, даже ходил пешком, что в ту пору было необычным делом для русских архиереев. А при посещении церквей вникал во все подробности церковной обстановки, даже поднимался иногда на колокольню, к удивлению батюшек, непривычных к такой простоте архиереев. Но это удивление скоро сменялось искренней любовью к архипастырю, разговаривавшему с подчиненными просто и ласково, с добродушною шуточкою, без всякого следа начальственного тона. Даже замечания обыкновенно делались добродушно, иногда с шуткой, которая еще больше заставляла виновного стараться исправить замеченную неисправность.

Ярославцам казалось, что они получили идеального архипастыря, с которым никогда не хотелось расставаться. Но высшее церковное начальство, преимущественно светское, не любило, чтобы архиерей долго засиживался на одной кафедре, особенно если он приобретал там общие симпатии. Преосвященного Тихона скоро перевели на Виленскую кафедру, а в Ярославль прислали Виленского архиепископа Агафангела. Это тоже достойнейший архипастырь, и доныне, кажется, здравствующий, и причины такого перемещения не всегда понятны. Кажется, вмешался «Союз русского народа», тогда весьма влиятельный в высшем духовном мире. Проводы преосвященного Тихона в Ярославле были необычайно трогательны; всеобщая любовь и уважение к нему ярославцев сказались в том, что городская дума избрала его почетным гражданином Ярославля, – отличие, не выпавшее на долю ни одному, кажется, из тогдашних архиереев.

В Вильне от православного архиепископа требовалось много такта. Нужно было угодить и местным властям, и православным жителям края, настроенным иногда враждебно к полякам, нужно было и не раздражать поляков, составляющих большинство местной интеллигенции, нужно было всегда держать во внимании особенности духовной жизни края, отчасти ополяченного и окатоличенного. Для любящего во всем простоту архиепископа Тихона труднее всего было поддерживать внешний престиж духовного главы господствовавшей Церкви в крае, где не забыли еще польского гонора и высоко ценили пышность. В этом отношении простой и скромный владыка не оправдывал, кажется, требований ревнителей внешнего блеска, хотя в церковном служении он не уклонялся, конечно, от подобающего великолепия и пышности и никогда не ронял престижа русского имени в сношениях с католиками. И там его все уважали. Помню, как он однажды ехал из Вильны на свою великолепную архиерейскую дачу Тринополь в простой коляске и в дорожной скуфейке, к ужасу русских служащих; но все, кто его встречали и узнавали, русские, поляки и евреи, низко ему кланялись. Во время прогулки по «кальварии», – так называется ряд католических часовен вокруг архиерейской дачи, посвященных разным стадиям крестного пути Христа на Голгофу, – перед архиепископом вставали и приветствовали его все католики, служившие при часовне, хотя он был в подряснике и шляпе.

Здесь, в Вильне, преосвященного застало в 1914 году объявление войны. Его епархия оказалась в сфере военных действий, а затем через нее прошел и военный фронт, отрезавший часть епархии от России. Пришлось преосвященному покинуть Вильну, вывезши лишь св. мощи и часть церковной утвари. Сначала он поселился в Москве, куда перешли и многие виленские учреждения, а потом в Дисне, на окраине своей епархии. Во всех организациях, так или иначе помогавших пострадавшим на войне, обслуживавших духовные нужды воинов и т. п., преосвященный Тихон принимал деятельное участие, посещал болящих и страждущих, побывал даже на передовых позициях, под неприятельским обстрелом, за что получил высокий орден с мечами. На это же время падает и присутствие преосвященного Тихона в Святейшем Синоде, куда он неоднократно вызывался правительством. Между прочим, по поручению Синода, он должен был совершить далекое и не особенно приятное путешествие в Тобольск, для расследования громкого дела о самовольном прославлении мощей пресловутым епископом Варнавой, которого поддерживал Распутин. Как всегда, преосвященный Тихон действовал примирительно и много способствовал благополучному окончанию дела.

Всего тяжелее оказалось положение архиепископа Тихона во дни революции, когда он был в Синоде, а в кресле К. П. Победоносцева и В. К. Саблера оказался неуравновешенный В. Н. Львов. Тотчас же с усердием, достойным лучшего применения, и с приемами жандарма старых времен, революционный обер-прокурор изгнал из Синода митрополитов Питирима и Макария, ставленников Распутина, но и остальным членам Синода нелегко было ладить с В. Н. Львовым.

Затем весь состав Синода был сменен; был освобожден от присутствия в нем и преосвященный Тихон. Вскоре москвичам пришлось избирать себе архипастыря вместо уволенного на покой митрополита Макария. И вот на московскую кафедру был избран виленский архиепископ Тихон.

Что повлияло на этот выбор, совершенно неожиданный и для самого преосвященного Тихона? Несомненно, рука Божия вела его к тому служению, какое он несет теперь для славы Церкви и спасения России. В Москве его мало знали. В Петроград приезжали особые уполномоченные от московских духовных и светских кругов, чтобы собрать сведения о достойных кандидатах; в собрании, особо для них устроенном, назвалось много имен, было названо и имя архиепископа Тихона, но определенно ни на ком ни остановились. На предварительных собраниях в Москве, перед выборами архипастыря, имя архиепископа Тихона также не выступало на первую очередь, больше голосов было за А. Д. Самарина, и только решительное голосование в храме, перед древней святыней Москвы Владимирской иконой Божией Матери, дало значительный перевес перед всеми архиепископу Тихону; он был торжественно провозглашен избранным и утвержден Святейшим Синодом. Возможно, что близость Ярославля к Москве имела здесь некоторое значение: ярославцы хорошо помнили архиепископа Тихона.

Москва торжественно и радостно встретила своего первого избранника-архипастыря. Он скоро пришелся по душе москвичам – и светским, и духовным. Для всех у него находился ровный прием и ласковое слово, никому не отказывал он в совете, в помощи, в благословении. Скоро оказалось, что владыка охотно принимает приглашения служить в приходских церквах. И вот церковные причты и старосты начинают наперебой приглашать его на служения в церковные праздники. И отказа никому нет. После службы архипастырь охотно заходит и в дома прихожан, к их великой радости. За короткое время своего архиерея знает чуть ли не вся Москва: знает, уважает и любит, – это ясно обнаружилось впоследствии.

Как только разразилась революция, рухнула власть, на которую привыкла опираться Церковь, – всем церковным людям стало ясно, что нужно немедленно созвать Церковный Собор, который должен дать новые, крепкие устои церковному порядку. Синод собрал предсоборный совет для разрешения всех вопросов, связанных с немедленным созывом Собора, и в работах этого совета архиепископ Тихон принимал деятельное участие. Когда было решено открыть Собор именно в Москве, 15 августа <1917>, то новому Московскому архипастырю пришлось много поработать, чтобы в короткое время приготовить все нужное к принятию и размещению духовных гостей, членов Собора. Ведь Соборов не бывало на Руси свыше 200 лет – все было ново, непривычно, нужно было предусмотреть все детали, чтобы работа Собора шла беспрепятственно и успешно. Архиепископ сам неоднократно осматривал все помещения, назначенные для работы Собора и для его членов, объезжал монастыри, где должны были жить епископы, – их ожидалось свыше 60-ти. И если Собор сразу пошел гладко, если членам его можно было жить и работать, хотя и без желательного простора и удобств, то в этом заслуга, несомненно, Московского архипастыря.

Члены Собора скоро оценили это: председателем Собора был избран архиепископ Тихон, получивший к тому времени титул митрополита. В этом сказалось, конечно, прежде всего желание членов Собора почтить духовного хозяина Москвы, приютившей Собор. Но председательство на Соборе митрополита Тихона дало возможность всем членам, собравшимся из далеких концов России и даже из-за границы, близко познакомиться с архипастырем, узнать его прекрасный характер, неисчерпаемую доброжелательность, высокий ум и такт. До сих пор мало кто знал преосвященного Тихона: он не любил выдвигаться на первый план, никогда о себе не шумел и не жаловал льстецов.

В первую очередь Собор выдвинул вопрос о восстановлении патриаршества, уничтоженного Петром Великим, в целях укрепления царского самодержавия. Собором было решено восстановить патриаршество. Это как раз совпало с большевистским переворотом: в Москве стояла несмолкаемая канонада – большевики обстреливали Кремль, где дружно держалась еще кучка юнкеров. Когда Кремль пал, все на Соборе страшно тревожились и об участи молодежи, попавшей в руки большевиков, и о судьбе московских святынь, подвергавшихся обстрелу. И вот первым спешит в Кремль, как только доступ туда оказался возможным, митрополит Тихон во главе небольшой группы членов Собора. Я помню, с каким волнением выслушивал Собор живой доклад митрополита, только что вернувшегося из Кремля, как перед этим члены Собора волновались из-за опасения за его судьбу: некоторые из спутников митрополита вернулись с полпути и рассказывали ужасы о том, что они видели, но все свидетельствовали, что митрополит шел совершенно спокойно, не обращая внимания на озверевших солдат, на их глазах расправлявшихся с «кадетами», и побывал везде, где было нужно. Высота его духа была тогда для всех очевидна.

Спешно приступили к выборам Патриарха; опасались, как бы большевики не разогнали Собор. Решено было голосованием всех членов Собора избрать трех кандидатов, а затем предоставить воле Божией, посредством жребия, указать избранника. И вот, усердно помолившись, члены Собора начинают длинными вереницами проходить перед урнами с именами намеченных кандидатов. Первое и второе голосование дало требуемое большинство митрополитам Харьковскому и Новгородскому и лишь на третьем месте выдвинулся митрополит Московский Тихон. Перед Владимирской иконой Божией Матери, нарочито принесенной из Успенского Собора в Храм Христа Спасителя, после торжественной литургии и молебна, схимник, член Собора, благоговейно вынул из урны один из трех жребиев с именами кандидатов, и ныне покойный митрополит Киевский Владимир провозгласил имя избранника – митрополита Тихона. Живо помню, с каким смирением, с сознанием важности выпавшего жребия и с полным достоинством принял преосвященный Тихон известие о Божием избрании. Он не жаждал нетерпеливо этой вести, но и не тревожился страхом, его спокойное преклонение перед волей Божией было ясно видно для всех. Когда торжественная депутация Собора во главе с высшим духовенством явилась в церковь Троицкого подворья в Москве для благовестия о Божием избрании и для поздравления вновь избранного Патриарха, преосвященный Тихон вышел из алтаря в архиерейской мантии и ровным голосом начал положенный по церемониалу краткий молебен. Отвечая на поздравительные речи, произнесенные после молебна от имени Собора, от Синода, от Московской епархии, владыка для каждого нашел ласковое, не шаблонное слово: это было тогда же отмечено. Тогда же он дал обет стоять за Церковь православную до смерти, – и вот теперь он всем показал, что обещание это не было лишь пустым звуком, что оно было дано от души и с полным убеждением.

Время перед торжественным возведением на патриарший престол митрополит Тихон проводил в Троице-Сергиевой Лавре, готовясь к принятию высокого сана. Соборная комиссия спешно вырабатывала давно забытый на Руси порядок поставления Патриархов, особенности их служения, отличия в одежде и тому подобное. Большевики тогда не закрыли еще Кремля, и можно было совершить церемонию в древнем патриаршем Соборе – Успенском, где сохранился и патриарший трон на горнем месте, – на него никто не садился со времени последнего Патриарха, – и особое патриаршее место. Добыли из богатой патриаршей ризницы облачения последних русских Патриархов, жезл митрополита Петра, митру и белый клобук Патриарха Никона и др. Интересно отметить, что клобук и мантия Никона оказались вполне пригодными для нового Патриарха.

Великое церковное торжество происходило в Успенском соборе 21 ноября 1917 года. Мощно гудел Иван Великий, кругом шумели толпы народу, наполнявшие не только Кремль, но и Красную площадь, куда были собраны крестные ходы из всех московских церквей. За литургией два первенствующих митрополита при пении «аксиос» (достоин) трижды возвели Божия избранника на патриарший трон, облачили его в присвоенные его сану священные одежды. После литургии новый Патриарх, в сопровождении крестного хода, шел вокруг Кремля, окропляя его святою водой. Замечательно отношение большевиков к этому торжеству. Тогда они не чувствовали еще себя полными хозяевами и не заняли определенной позиции в отношении Церкви, хотя враждебность к ней была ясна. Солдаты, стоявшие на гауптвахте у самого Успенского собора, вели себя развязно, не снимали шапок. Когда мимо проходили иконы и хоругви – курили, громко разговаривали и смеялись. Патриарх казался согбенным старцем в своем кругло-белом клобуке с крестом наверху, в синей бархатной мантии Патриарха Никона, – и я видел, как солдаты моментально скинули шапки и бросились к Патриарху, протягивая руки для благословения через перила гауптвахты. Стало ясно, что до того было лишь «бахвальство», модное, напускное, а теперь прорвались настоящие чувства, воспитанные веками.

Патриарх Тихон не изменился, остался таким же доступным, простым, ласковым человеком, когда стал во главе русских иерархов. По-прежнему он охотно служил в московских церквях, не отказываясь от приглашений. Близкие к нему лица советовали ему по возможности уклоняться от этих утомительных служений, указывая на престиж Патриарха;

Но оказалось потом, что эта доступность составила ему большую службу: везде его узнали как своего, везде полюбили и потом стояли за него горой, когда пришла нужда его защищать. Попробуй-ка теперь большевики его тронуть – за него поднимется вся Москва, а теперь и вся Россия. Но мягкость в обращении Патриарха Тихона не помешала ему быть непреклонно твердым в делах церковных, где было нужно, особенно в защите Церкви от ее врагов. Тогда уже вполне наметилась возможность того, что большевики помешают Собору работать, даже разгонят его. Несмотря на это, Патриарх никогда не уклонялся от прямых обличений, направленных против гонений на Церковь, против декретов большевиков, разрушавших устои православия, их террора и жестокости.

Всем памятны обличительные послания Патриарха, заканчивающиеся анафемой большевикам. Неоднократно устраивались грандиозные крестные ходы для поддержания в народе религиозного чувства, и Патриарх неизменно в них участвовал. А когда пришла горькая весть об убийстве Царской семьи, то Патриарх тотчас же на заседании Собора отслужил панихиду, а затем служил и заупокойную литургию, сказав грозную обличительную речь, упрекая большевиков в этом вопиющем преступлении.

По решению Московского Церковного Собора в управлении Церковью Патриарх действует совместно со Священным Синодом, состоящим из одних архиереев, и Высшим Церковным Советом – из архиереев, духовенства и мирян. И Патриарх Тихон всегда строго соблюдал это постановление Собора, не принимал на себя единоличных решений и предпочитал все делать с общего согласия, часто собирая соединенные заседания Синода и Совета. Он обращался к ним за советом даже по таким делам, которые принадлежали ему единолично, хотя оставлял за собой право следовать или не следовать выслушанным советам. Помню, как составлялось громовое послание Патриарха к большевикам по случаю годовщины их владычества. Многие тогда настойчиво отговаривали Патриарха от этого рискованного шага, опасаясь за его свободу и жизнь. Когда он прочитал на соединенном заседании Синода и Совета проект послания, то все высказывали крайние опасения и указывали на то, что Патриарх должен беречь себя для пользы Церкви. Патриарх внимательно выслушал советы, но настоял на своем. В ближайшее воскресенье он служил на своем Троицком подворье и после литургии заявил бывшим у него, что подписал послание и сделал распоряжение об отправке его комиссарам. «Да, он всех внимательно слушает, мягко ставит возражения, но на деле проявляет несокрушимую волю», – говорил по этому поводу один интеллигент, член Совета.

Каждую минуту опасались за жизнь Патриарха. Большевики уже наложили руку на членов Собора, их выселяли то из одного помещения, то из другого, некоторых арестовали, ходили тревожные слухи о замыслах и против Патриарха. Однажды поздно ночью явилась к Патриарху целая депутация из членов Собора во главе с видными архиереями. Она известила Патриарха со слов верных людей о решении большевиков взять его под арест и настойчиво советовала немедленно уехать из Москвы даже за границу, – все было готово для этого. Патриарх, уже легший было спать, вышел к депутации, спокойный, улыбающийся, внимательно выслушал все, что ему сообщили, и решительно заявил, что никуда не поедет: «Бегство Патриарха, – сказал он, – было бы слишком на руку врагам Церкви, они использовали бы это в своих видах. Пусть делают все, что угодно». Депутаты остались даже ночевать на подворье и много дивились спокойствию Патриарха. Слава Богу, тревога оказалась напрасной. Но за Патриарха тревожилась вся Москва. Приходские общины Москвы организовали охрану Патриарха: каждую ночь, бывало, на подворье ночевали по очереди члены церковных Советов, и Патриарх непременно приходил к ним побеседовать. Неизвестно, что могла бы сделать эта охрана, если бы большевики действительно вздумали арестовать Патриарха: защитить его силой она, конечно, не могла, собрать народ на защиту – тоже, так как большевики предусмотрительно запретили звонить в набат под страхом немедленного расстрела и даже ставили своих часовых на колокольнях. Но в дежурстве около Патриарха церковные люди находили для себя нравственную отраду и Патриарх этому не препятствовал.

Безбоязненно выезжал Патриарх и в Московские церкви, и вне Москвы, куда его приглашали. Выезжал он либо в карете, пока было можно, либо в открытом экипаже, а перед ним обычно ехал иподиакон в стихаре с высоким крестом в руках. Народ благоговейно останавливался и снимал шапки, и я не помню, чтобы кто-то сказал оскорбительное слово. Когда Патриарх ездил в Богородск, промышленный город Московской губернии, а позже в Ярославль и Петроград, то многие опасались, как бы не устроили скандал солдаты или рабочие, но все страхи оказались напрасными. В Богородске рабочие встретили Патриарха, как прежде встречали царя, устроили для встречи красиво убранный павильон, переполняли все улицы во время его приезда. В Ярославле, – это было уже после его разгрома, – сами комиссары вынуждены были принять участие во встрече, обедали с Патриархом, снимались с ним. О поездках Патриарха в Петроград хорошо известно: это был целый триумф. Московские комиссары хотели предоставить для Патриарха лишь одно купе в вагоне, но железнодорожные рабочие настояли, чтобы ему был дан особый вагон, и по пути встречали его на остановках. Религиозное чувство сказалось в русском человеке, он сердцем почувствовал в Патриархе «своего», любящего, преданного ему всей душей.

В церковном служении Патриарх соблюдает ту же простоту, какой от отличается в частной жизни: нет у него излишней аффектации, театральности, часто надоедливых, но нет и грубости по отношению к служащим, какими иногда сопровождается архиерейская служба. Если нужно сделать какое-либо распоряжение, оно отдается тихо и вежливо, а замечания делаются исключительно после службы и всегда в самом мягком тоне. Да их и не приходится делать: служащие проникаются тихим молитвенным настроением Патриарха, и каждый старается сделать свое дело как можно лучше. Помню, с какой любовью и благоговением служил с Патриархом московский архидиакон Розов, – говорят, будто трагически кончивший уже свою жизнь. Торжественное служение Патриарха со множеством архиереев и клириков, многолюдные крестные ходы всегда совершались чинно, в полном порядке, с религиозным подъемом.

Жил Патриарх в прежнем помещении московских архиереев – в Троицком подворье Сергиевой Лавры, «у Троицы на Самотеке». Это скромный, хотя и просторный дом, без претензий, куда проще, чем многие другие архиерейские дома в России, например, в Курске или Ставрополе. К дому непосредственно примыкает Крестовая церковь, где монахи Сергиевой Лавры ежедневно совершали положенное по уставу богослужение. Рядом с алтарем помещается небольшая моленная, уставленная иконами; в ней Патриарх и молится во время богослужения, когда не служит сам. Но служить он любит и часто служит в своей Крестовой церкви. Дом окружен небольшим садиком, где Патриарх любит гулять, как только позволяют дела. Здесь часто к нему присоединяются и гости и близко знакомые посетители, с которыми льется приятная, задушевная беседа, иногда до позднего часа. Садик уютный, плотно отделенный от соседних дворов, но детишки-соседи взбираются иногда на высокий забор, и тогда Патриарх ласково наделяет их яблоками, конфетами. Тут же и небольшой фруктовый садик, и огород, и цветник, и даже баня, но все это уже запущено во время революции.

Конечно, и стол Патриарха был очень скромный, черный хлеб подавался по порциям, часто с соломой, картофель без масла. Но и прежде преосвященный Тихон был совсем не взыскателен к столу, любил больше простую пищу, особенно русские щи (конечно не мясные) да кашу.

Уезжая к семье, на юг, я простился с Патриархом 2 декабря 1918 года. Тогда он жил в своем подворье уже под домашним арестом; в нижнем этаже помещалась стража из трех красноармейцев, которые вечером поднимались наверх, чтобы проверить наличие своего поднадзорного. Патриарх не мог уже никуда выезжать из подворья и служил в своей Крестовой церкви. Говорят, потом ему разрешили выезжать, – при мне этого не было. Гулять по своему садику он мог и принимал у себя посетителей беспрепятственно. Переносил он свой арест благодушно и нисколько не боялся за будущее. Больше всего его беспокоила судьба Церкви и России, но и в этом отношении он сохранял полную уверенность, что ниспосланное Господом испытание кончится вполне благополучно, к новой славе и Церкви и Родины. Тогда казалось, что это случится скоро, что скоро и мне суждено будет увидеть Святейшего Патриарха и родные места. Но вот минуло три года, и никто не может сказать, когда закончатся наши испытания. Годы идут, приближаясь к закату, – суждено ли нам увидеть Родину, суждено ли принять благословение у святителя – Патриарха Тихона?

* * *

9 июня (н. ст.) 1922 года, когда написаны были эти последние строки, никто не думал, что нам скоро придется прочитать в газетах неожиданное сообщение из Москвы: Патриарх Тихон будто бы сложил свою святительскую власть. Мы могли ждать всего: заточения, насильственной его смерти, – но тем, кто его знает, не верится, чтобы он мог добровольно покинуть свой тяжелый, ответственный пост в это роковое время. А между тем газетные сведения, полученные из советских источников, передают, что 12 мая (н. ст.) небольшая группа петроградских и московских священников, всецело примкнувших к коммунистической власти, обратилась к Патриарху с обвинениями в «вовлечении Церкви в контрреволюционную политику» и потребовала «немедленного созыва, для устроения Церкви, поместного Собора и полного устранения Патриарха до соборного решения от управления Церковью». Неизвестно, что ответил на это Патриарх, но в результате беседы с явившейся к нему депутацией он будто бы удалился к себе в кабинет и через несколько минут вернулся и передал депутации следующий документ, за своей подписью и датой 12 мая 1922 года: «Ввиду крайней затруднительности церковного управления, приведшей меня к гражданскому суду, считаю полезным для блага Церкви поставить временно, впредь до Собора, во главе церковного управления одного из митрополитов».

Как видим, здесь нет никакого «отречения от престола»: лишь временно, ввиду необходимости отвечать перед гражданским судом и вслед за тем претерпеть, может быть, гражданскую кару, заключение в тюрьму и тому подобное, Патриарх передает церковное управление одному из митрополитов, а сам предоставляет рассмотрение дела будущему церковному Собору. Но и такое временное устранение как-то не согласуется с обликом Патриарха: мудрый и предусмотрительный, хорошо понимающий лежащую на нем ответственность, он едва ли послушался бы требования какой-то никем не уполномоченной группы священников, едва ли взял бы на себя столь важное для Церкви решение без совета с Священным Синодом и Высшим Церковным Советом, к которым он всегда обращался в таких случаях, и едва ли облек свое заявление в такую неофициальную форму. Правда, Московский Церковный Собор уполномочил Патриарха назначить себе ряд заместителей из числа иерархов, на случай смерти или насильственного устранения от власти; и созыв церковного Собора предоставлен власти Патриарха, и суд над Патриархом принадлежит Собору. Но привлечение к гражданскому суду и даже заключение в тюрьму в такое время, как нынешнее, могут послужить лишь к славе церковного деятеля и не дают повода к обсуждению его дела на Соборе; тем менее обвинение, предъявленное малочисленной группой духовенства, может послужить для Патриарха побуждением устраниться от власти. Наибольшее, что он может сделать, – это устраниться от председательствования на Соборе во время обсуждения выставленных против него обвинений и затем подчиниться решению Собора – и только. Но отказаться от власти теперь, когда буря со всех сторон грозит церковному кораблю, когда враги Церкви готовы воспользоваться всяким поводом, чтобы нанести ей тяжкий удар, – нет, это не похоже на Патриарха Тихона.

Может быть, начались для него последние испытания. Может быть, он уже является исповедником, как были исповедниками древние христиане, бесстрашно заявлявшие перед языческим судом о своей вере во Христа. Может быть, он скоро станет и мучеником, когда примет венец страданий и смерти от руки безбожных правителей. Будем молиться. Будем ждать и надеяться на милость Божию. «Утверди, Господи, Церковь!»

1922

Митрополит Евлогий (Георгиевский)

Ректор Семинарии (1897–1902)

В Холм я прибыл утром, часов в восемь. На перроне меня встретил инспектор о. Игнатий со своим помощником и экономом. Со всех сторон: «Отец ректор!.. Отец ректор!..» На лицах улыбки, на устах приветствия… У подъезда вокзала пара лошадей – отныне мой собственный ректорский выезд.

Подкатили меня к семинарии. Новенькая, чистенькая, вокруг огромный сад-парк для семинаристов; отдельный ректорский сад с фруктовыми деревьями, с особым садовником…

Ввели меня в ректорскую квартиру. Она оказалась большой (5 комнат) и прекрасно обставленной. Как мало напоминала она владимирскую мою «пустыню»! Явился эконом. «Прикажете чаю? кофе?»

В первый же перерыв между уроками ко мне пожаловала учебная корпорация в застегнутых мундирах. Отец инспектор представил всех преподавателей по очереди. Я сказал им несколько слов приблизительно в следующих выражениях: «Я очень рад вас видеть, господа… Моим девизом будут слова псалма: как хорошо и как приятно жить братьям вместе…» Потом о. инспектор сказал, что надо съездить к преосвященному Тихону, который предложил мне приехать прямо к обеду.

Епископ Тихон, добрый, веселый, приветливый, встретил меня радушно.

– Я так вам рад…

Завязалась беседа, мы хорошо поговорили. Я почувствовал себя в той братской атмосфере, в которой нет и тени покровительственной ласки. Я понял, что всякую официальность в отношениях, к которой я привык во Владимире, надо отбросить и к моему новому начальству надо относиться попросту, с открытой душой.

Мое служебное положение было очень прочно; даже с внешней стороны я должен был поставить себя так, чтобы производить впечатление авторитетного представителя Русской Православной Церкви. Хотя я лично любил всяческую простоту, но для престижа нужно было подтягиваться: прекрасный выезд, шелковые рясы… Тут я лишь продолжал политику моего предшественника, архимандрита Тихона; он сумел высоко поднять значение ректора в глазах населения.

Вообще от него досталось мне хорошее наследие. Холмская семинария была небольшая (175 учеников), чистая и внутренне благоустроенная.

Архимандрит Тихон обладал большою житейскою мудростью, был человек такта и чувства меры; несмотря на свойственную ему мягкость и добродушие, умел настойчиво проводить полезные мероприятия. Вот, например, как он лишил преподавателей казенных квартир.

Нигде в России, кроме Холма, квартир преподавателям в семинарии не полагалось. Холмская епархия была маленькая; семинарию построили на 75 воспитанников, а число их с течением времени выросло больше чем вдвое. Стало тесно. Архиепископ Флавиан и ректор о. Тихон решили преподавателей выселить из казенных квартир. Квартиры их были все на одном коридоре. Жены, кухарки… свара на чердаках из-за сушки белья… непрестанные мелкие ссоры хозяек, обычные в такого рода общежитиях. Атмосфера создалась столь неприятная, что некоторые жены стали уговаривать своих мужей: переедем в город! Выехал один преподаватель, за ним – второй… Архимандрит Тихон повел так, что постепенно все жильцы выехали. Сами себя высекли… вздыхали они потом.

За пятилетие ректорской службы архимандрит Тихон поставил учебно-воспитательное дело отлично. В память открытия святых мощей святителя Феодосия Черниговского он устроил в семинарии второй храм во имя этого новоявленного угодника Божия, пожертвовав для этого семинарским залом. В этом новом храме совершалось ежедневное богослужение, причем каждый из шести классов имел свой день, когда он мог там самостоятельно нести клиросное послушание; а в праздники туда собирались для богослужения дети семинарской образцовой церковноприходской школы. Совершало будничное богослужение, также по очереди, семинарское духовенство: ректор, инспектор, духовник и преподаватели, носившие духовный сан.

Архимандрит Тихон был очень популярен и в семинарии, и среди народа. Местные священники приглашали его на храмовые праздники. Милый и обаятельный, он всюду был желанным гостем, всех располагал к себе, оживлял любое собрание, в его обществе всем было весело, приятно, легко. Будучи ректором, он сумел завязать живые и прочные отношения с народом, – и этот же путь он указал и мне. В сане епископа он еще больше углубил и расширил свою связь с народом и стал действительно для Холмщины «своим» архиереем. Мне постоянно во время поездок по епархии приходилось слышать самые сердечные отзывы о нем духовенства и народа.

С преосвященным Тихоном мы были добрые друзья. Я у него часто бывал, летом ездил к нему на дачку. К сожалению, епископскую кафедру в Холме он занимал недолго: в сентябре 1898 года его назначили епископом в Америку.

Тяжело, горько было Холмщине с ним расставаться. Все любили его единодушно. Провожали с подношениями, с изъявлениями искренней, теплой благодарности.

После отъезда преосвященного Тихона мои с ним отношения на протяжении многих лет оставались близкими. Когда он приезжал из Америки, – а возвращался преосвященный Тихон на родину дважды, – он всякий раз навещал меня.

Церковный Собор (1917–1918)

[Собор]

Утром я отслужил в монастыре обедню и направился с крестным ходом к Успенскому собору.

Вокруг собора несметные толпы народу… Лес хоругвей… К входу не пробиться. Нас, архиереев, прибывающих с крестными ходами, проводили через алтарь. В соборе все архиереи заняли места на особом возвышении. Из членов правительства присутствовали: премьер-министр Керенский (во френче), Министр внутренних дел Авксентьев, министр исповеданий Карташев и товарищ министра исповеданий Котляревский. Член Синода митрополит Владимир с амвона огласил грамоту Святейшего Синода об открытии Всероссийского Церковного Собора и предложил членам Собора произнести Символ Веры. Затем присутствующие с церковными песнопениями двинулись в Чудов монастырь на поклонение мощам митрополита Алексия. В процессии шествовали: Керенский, Родзянко, Львов и др. Народ, увидав Керенского, устроил ему овацию и разразился громовым «ура»… Во время овации Керенский куда-то исчез. Из Чудова монастыря члены Собора направились на Красную площадь для совершения всенародного молебствия. К этому времени на площади собрались крестные ходы от всех соборов, монастырей и церквей Москвы. В молебствие были включены особые прошения на ектениях и особые молитвы. По окончании молебствия Кремлевский крестный ход вернулся в Успенский собор.

В течение всего дня во всех храмах непрерывно звонили колокола. Благовест затих лишь во время молебна на Красной площади.

День открытия Собора оставил сильное и хорошее впечатление. Чувствовался большой подъем. Члены Собора и верующий народ молились горячо, с чувством ответственности перед Богом и Церковью.

На другой день, 16 августа, после Литургии состоялось открытие Собора в храме Христа Спасителя.

Литургию служил митрополит Московский Тихон в сослужении своих викариев и священников – членов Собора. По окончании богослужения архиереи в мантиях вышли из алтаря и расселись посреди храма полукругом на скамьях, покрытых красным сукном. Остальные члены разместились по сторонам.

Киевский митрополит Владимир, первенствующий член Синода, открыл заседание краткой речью. Собор пропел стихиру «Днесь благодать Святого Духа нас собра», после чего последовали приветствия. Первым говорил от имени Временного правительства министр исповеданий Карташев, который красиво закончил свою речь: «Осеняю себя вместе с вами широким православным крестом»… Далее следовали приветствия: от Синода – митрополита Платона, от Московской митрополичьей кафедры – митрополита Тихона, от различных учреждений: академий, университетов, корпораций, от армии и флота и проч.

Первое деловое заседание состоялось на третий день в Епархиальном доме (в Лиховом переулке, дом 6), который отдали в распоряжение Собора. Там был огромный зал, примыкавший к амвону; алтарь отделялся от зала подвижной перегородкой. На солее, спиной к иконостасу, были расставлены кресла для архиереев; впереди их, посредине, – столы, покрытые зеленым сукном, – для президиума; к ним лицом, амфитеатром, разместились члены Собора.

Заседание открыл старейший из иерархов – Киевский митрополит Владимир в присутствии 445 членов Собора. Заслушав еще несколько приветствий: от Верховного Главнокомандующего Корнилова, от Московского университета (Е. Н. Трубецкого), от Комиссии Всемирной конференции Американской епископальной Церкви и др. – собрание перешло к выбору Президиума, который по уставу должен был состоять из председателя и 6 товарищей председателя: 2 епископов, 2 священников и 2 мирян.

Председателем был избран Московский митрополит Тихон (большинством: 407 голосов против 30). Предпочтение, которое собрание оказало митрополиту Тихону, можно отчасти объяснить тем, что он был хозяином Московской епархии и по характеру был живее и энергичнее робкого и застенчивого митрополита Киевского Владимира. Но не правильнее ли предположить, что избрание объяснялось тем, что митрополит Тихон провиденциально уже приуготовлялся к высшему служению?

Товарищами председателя были избраны: 1) архиепископы Арсений Новгородский и Антоний Харьковский (Храповицкий); 2) протопресвитер Успенского собора о. Николай Любимов и протопресвитер о. Георгий Шавельский; 3) Е. Н. Трубецкой и М. В. Родзянко.

[Выборы Патриарха]

30 октября вечером профессор Соколов, большой знаток церковного права, прочел Собору доклад о способах избрания Патриарха. Решено было следовать примеру Константинопольской Церкви, т. е. сначала голосовать кандидатов, причем они могли избираться всем Собором из среды епископов, священников и даже мирян. Были намечены 25 кандидатов. В числе их оказались протопресвитер Шавельский и Александр Дмитриевич Самарин, бывший обер-прокурор, уволенный за отрицательное его отношение к Распутиину. Началось голосование кандидатов. Некоторые лица свои кандидатуры снимали; при голосовании других – голоса разбивались. Лишь после четвертого голосования, 31 октября, абсолютное большинство получили: архиепископ Антоний Харьковский (Храповицкий), архиепископ Арсений Новгородский и митрополит Московский Тихон. Наибольшее число голосов получил архиепископ Антоний; избрание его в Патриархи было бы лишь реализацией воли большинства – так владыка Антоний на это и смотрел. Архиепископ Арсений, второй по числу голосов, возможности стать Патриархом ужасался и только и молил Бога, чтобы «чаша сия» миновала его. Митрополит Тихон возлагал все на волю Божию…

Кого из трех иерархов избрать Патриархом? В этом решающем голосовании имели право участвовать одни епископы. Но они решили от своего права отказаться и положиться на Господа, т. е. постановили избрать Патриарха посредством жребия. Это постановление было оглашено на заседании Собора 2 ноября, а само избрание отсрочено до прекращения уличных боев.

В эти ужасные, кровавые дни в Соборе произошла большая перемена. Мелкие человеческие страсти стихли, враждебные пререкания смолкли, отчужденность сгладилась. В сознание Собора стал входить образ Патриарха, печальника, заступника и водителя Русской Церкви. На будущего избранника стали смотреть с надеждой. Настроение поднялось. Собор, поначалу напоминавший парламент, начал преображаться в подлинный Церковный Собор, в органическое церковное целое, объединенное одним волеустремлением – ко благу Церкви. Дух Божий повеял над собранием, всех утишая, всех примиряя…

Избрание Патриарха состоялось 5 ноября. Накануне этого великого дня члены Собора решили съездить помолиться в Воскресенский монастырь (под Москвой), именуемый Новый Иерусалим.

Этот монастырь был основан Патриархом Никоном, который жил идеей Святой Руси, Третьего Рима – святой русской земли, наследницы Византии. В монастыре был построен храм – точное воспроизведение Иерусалимского собора Воскресения Христова, с «кувуклией», т. е. с пещерой – копией Гроба Господня, – в которой была устроена церковка. Здесь круглый год во время богослужений пели «Христос Воскресе». В верхнем храме стояли патриаршие престолы, или троны, такие же как в храме Гроба Господня в Иерусалиме, с тою разницею, что в Святом Граде патриарших престолов четыре, по числу Вселенских Патриархов – Константинопольского, Александрийского, Антиохийского и Иерусалимского (пятый, Римский, считался отпавшим), а у нас их было пять. Патриарх Никон поставил пятый, Русский, вместо отпавшего Рима. После низложения Патриарха Никона пятый престол было велено убрать, но потом его восстановили.

Новый Иерусалим расположен чудесно. Подъезжаешь к нему густыми зелеными лесами – и вдруг, как видение Апокалиптического Града, – белый монастырь…

В эту поездку в монастыре служил я.

Наше паломничество в Воскресенский монастырь, связанный с историческими традициями патриаршей власти, дало нам новый аргумент в пользу патриаршества; оно имело большое значение для членов Собора, внедряя в их сознание еще новую для них идею патриаршего единовластия.

Избрание Патриарха состоялось в храме Христа Спасителя (5 ноября) после Литургии. Церемониал был выработан особой комиссией.

Большевистская власть уже утвердилась в Кремле. У всех ворот стояла стража, охранявшая запертые входы. С большим трудом удалось получить разрешение принести древнюю икону Владимирской Божией Матери в храм Христа Спасителя. Литургию служил старейший из иерархов Киевский митрополит Владимир в сослужении сонма архиереев (я стоял в алтаре). Кандидаты в храме не присутствовали – они остались в своих подворьях.

Перед началом обедни на аналой перед иконой Владимирской Божией Матери был поставлен ларец с тремя записками, на которых были начертаны имена кандидатов. После Литургии служили молебен с чтением особой молитвы. Храм, вмещавший до 12000 молящихся, был переполнен. Все с трепетом ждали, кого Господь назовет… По окончании молебна Митрополит Владимир подошел к аналою, взял ларец, благословил им народ, разорвал шнур, которым ларец был перевязан, – и снял печати. Из алтаря вышел глубокий старец – иеросхимонах Алексий, затворник Зосимовой Пустыни (неподалеку от Троице-Сергиевой Лавры), ради церковного послушания участвовавший в Соборе. Он трижды перекрестился и, не глядя, вынул из ларца записку. Митрополит Владимир внятно прочел: «Тихон, митрополит Московский». Словно электрическая искра пробежала по молящимся… Раздался возглас митрополита: «Аксиос!», который потонул в единодушном «Аксиос!.. Аксиос!..» духовенства и народа. Хор вместе с молящимися запел «Тебе Бога хвалим»… Ликование охватило всех. У многих на глазах были слезы. Чувствовалось, что избрание Патриарха для всех радость обретения в дни русской смуты заступника, предстателя и молитвенника за русский народ… Всем хотелось верить, что с Патриархом раздоры как-то изживутся…

Когда мы расходились и надевали шубы, протопресвитер Шавельский сказал: «Вижу, Господом Церковь наша не оставлена…»

Все епископы и множество мирян направились в Троицкое Подворье – приветствовать Патриарха Тихона. Но прежде чем мы успели доехать, нашлись гонцы, которые его уже оповестили. Патриарх Тихон вышел к нам спокойный, смиренный. Архиепископ Антоний сказал приветственное слово – и поклонился ему в ноги. Мы, епископы, тоже земно ему поклонились. Он – нам. В ответном слове Патриарх со свойственным ему смирением говорил о своем недостоинстве, о непосильном для него тяжком бремени патриаршества, «но надо исполнить волю Божию…»

Интронизация Патриарха была назначена на 21 ноября, а пока Патриарх уехал в Троице-Сергиевскую Лавру молитвенно приготовиться к этому дню.

Торжество должно было состояться в Успенском соборе. Большевики уже расположились в Кремле и пускать нас туда не соглашались. После долгих переговоров разрешение было получено, но с условием, что вход в Кремль будет по билетам со штемпелями большевистских властей. Мы отыскали древний церемониал интронизации Патриархов и выхлопотали, чтобы нам дали из патриаршей ризницы кое-что из патриаршего облачения. Нам выдали мантию и крест Патриарха Никона, а также рясу святителя Гермогена. За несколько дней до торжества мы поехали в Лавру к Патриарху и ознакомили его с ритуалом интронизации.

Под 21 ноября я ночевал в Марфо-Мариинской обители. В Кремль я выехал на турковицких лошадках, в непогоду в метелицу… Дорогой повстречался мне архимандрит Вениамин со священником. Я их посадил в свой экипаж и довез до Кремля. Стража проверила наши пропуска, дальше мы пошли уже пешком.

Литургию в Успенском соборе служили три-четыре старейших архиерея. Остальные, в том числе и я, стояли на амвоне. Облачали Патриарха среди храма. Поверх подрясника надели «параман» – наплечник в виде креста. Патриаршая служба до «Святый Боже» ничем не отличается от архиерейской. Разница в том, что при пении «Святый Боже» Патриарха ведут к «горнему месту», где стоит патриарший трон. Архиереи усаживают Патриарха с возгласом «Аксиос!», Патриарх встает, они вновь его усаживают и возглашают «Аксиос!» – и так до трех раз. Потом Литургия следует по обычному архиерейскому чину. В слове своем Киевский митрополит Владимир говорил «о буре, которая бушует на Руси, о волнах, которые хотят поглотить корабль Церкви…». В ответном слове Патриарх Тихон смиренно исповедал волновавшие его чувства, говорил о недостатке мудрости, неуверенности в своих силах, об уповании на помощь Божией Матери…

Когда мы вышли из собора, я удивился разрушению кремлевских церквей. Октябрьский штурм был беспощаден… Дыры на куполе Успенского собора, пробоины в стенах Чудова монастыря. Пули изрешетили стены собора Двенадцати Апостолов. Снаряды повредили соборы Благовещенский и Архангельский. Удручающая действительность… Веяние духа большевистской злобы и разрушения – вот, что мы почувствовали, когда в высоком духовном подъеме вышли из Успенского собора… Полной радости не могло быть, только молитвенная сосредоточенность и надежда, что Патриарх, быть может, остановит гибельный процесс.

По древнему обычаю после интронизации Патриарх должен торжественно объехать Кремль, благословляя народ. Эта процессия обставлялась когда-то с большой пышностью. Теперь патриарший объезд Кремля являл картину весьма скромную. Патриарх ехал на извозчике с двумя архимандритами по сторонам; впереди, тоже на извозчике, – «ставрофор», т. е. крестоносец, иеродиакон с патриаршим крестом. Несметные толпы народу при приближении Патриарха Тихона опускались на колени. Красноармейцы снимали шапки. Патриарх благословлял народ. Никаких приветствий из толпы – благоговейная тишина… Большевистская кремлевская стража косо посматривала на процессию, но выражать неудовольствие не решалась.

Святитель Афанасий (Сахаров)

Воспоминания о Патриархе Тихоне

Вернувшись тогда из очередной ссылки к себе во Владимир и постепенно знакомясь с происходившими в мое отсутствие событиями местной церковной жизни, вдруг с горечью узнаю, что один прекраснейший человек из числа православных владимирцев – некто диакон Благоволин, немолодой уже мужчина, замечательной настроенности и несокрушимый в вопросах веры, – поползнулся и, попущением Божиим, принял какое-то участие в священнодействии с обновленцами: сослужил торжества ради обновленческому приходскому клиру при венчании одного своего родственника.

Надо же!.. Вот тебе, думаю, и несокрушимый!..

Очень я огорчился и при всей моей любви и симпатии к этому милому человеку принужден был пригласить его к себе и, еще раз убедившись в его виновности (которую он, впрочем, не пытался и скрывать или замалчивать), заявил ему, что я вынужден в качестве меры воспитания и наказания запретить его в священнослужении на две недели за молитвенное общение с раскольниками. Кроме того, предложил ему очистить совесть свою перед духовником.

Он все это со смирением прослушал, принял – и ушел…

Вскоре тут мне пришлось побывать в Москве, и я, конечно, не преминул воспользоваться этим обстоятельством, чтобы навестить Святейшего, находящегося в ту пору на излечении в частной клинике Бакуниной на Остоженке.

Прихожу. Святейший занимал там прекрасное помещение. Он принял меня с любовью и просто, как всегда и всех, усадил и много расспрашивал о церковных делах в нашей епархии; память у него была замечательная, и он с одного слова усваивал, о ком и о чем идет речь. Поэтому говорить с ним было легко, и беседа на любую тему сейчас же превращалась в самый задушевный и оживленный разговор.

Тут в сообщениях ему о разных крупных и мелких делах, с которыми я встретился у себя по приезде, упомянул ему, между прочим, и о том, что недавно пришлось мне запретить на две недели диакона Благоволина (которого он давным-давно знал) за общение, хотя и не злостное, с обновленцами.

Рассказал, как и что: все обстоятельства дела, хоть и незначительного, но для меня лично тягостного и неприятного по чувству любви моей к этому прекрасному и смиренному человеку.

Святейший внимательно слушал все подробности, склонив голову и смотря сосредоточено вниз, видимо не пропуская ни единого слова и что-то обдумывая.

Когда же я кончил свой рассказ, он молчал. А после небольшой паузы, не совсем для меня приятной, посмотрел на меня укоризненно и произнес тихо-тихо, но твердо и наставительно:

– Вы бы лучше его в архиереи готовили!..

И сокрушенно покачал головой. А я смутился.

Было это уже давно, незадолго до кончины Святейшего, но и сейчас помню хорошо эту нашу беседу.

Епископ Вениамин (Милое)

После живоцерковства уже Святейшим Патриархом Тихоном стала проводиться в церковную практику реформа стиля. Предполагалось даты церковных праздников соотнести с государственным григорианским счислением времени. Народ противился новому церковному стилю. Я специально ездил к Патриарху открыть положение дела в нашей церковной общине. Со словами: «Отца надо слушаться» Святейший потрепал меня по щеке и не дал разрешения остаться при старом стиле. Он и не мог дать подобной льготы, так как местом обнародования распоряжения о введении нового стиля в Русской Церкви был Покровский монастырь. Неповиновение Патриарху в данном случае подвергало меня опасности быть запрещенным в священнослужении. Каждый день ожидал я в течение почти года официального указа о своем запрещении, служил ежедневно после литургии молебны с акафистом Боголюбской иконе Божией Матери, пока гроза не миновала ввиду отмены нового стиля повсеместно по Церкви.

Несомненно, благодатной и святой следует признать душу покойного Святейшего Патриарха Тихона. Его отличали легкость молитвы за богослужениями, чуждая всякой искусственной напряженности, юношеская подвижность и быстрота движений при свойственных Патриарху сановитости и величии, светлость одухотворенного лица. Он чем-то напоминал святителя Московского Алексия. Служебные нужды нередко приводили меня к Святейшему. В обращении с посетителями он обнаруживал удивительную простоту, очаровывал всех небесной добротой и поразительной снисходительностью к недостаткам своей паствы. Мне он неизменно повторял: «Надо все терпеть: скорби очищают человека». Предполагал сделать меня своим викарием. Лишь мой отказ от лестного назначения воспрепятствовал моему перемещению в Сергиев Посад на викариатство. Господь судил мне послужить Святейшему уже по его кончине: я нес пред гробом то Евангелие, которое по нему читали три дня до погребения.

Священномученик Кронид (Любимов)

Из жизни ныне здравствующего Святейшего Патриарха Тихона

Когда на Всероссийском Соборе окончательно был решен вопрос, чтобы на Святой Руси быть Святейшему Патриарху тотчас же и было постановлено Собором избрать трех кандидатов в Патриарха и избраны были: архиепископ Антоний (Храповицкий) Харьковский, архиепископ Арсений (Стадницкий) Новгородский и митрополит Московский Тихон. Когда я возвратился из заседания Собора, то вслед за мной прибыл и отец протоиерей, член Святейшего Синода и Собора Александр Петрович Рождественский, и мы сели за трапезу. Он мне и говорит: «Неужели на самом деле сбудутся наши юношеские предсказания о Высокопреосвященнейшем Тихоне? Когда мы с ним учились в семинарии, мы его звали не иначе, как архиереем; а когда он перешел в академию, стали звать Патриархом». 5 ноября 1917 года предсказание товарищей Высокопреосвященнейшего Тихона исполнилось: затворником Зосимовой пустыни иеромонахом о. Алексием в храме Христа Спасителя после литургии и молебна был вынут жребий на Патриарший Престол с именем Высокопреосвященнейшего Тихона, митрополита Московского.

И так устами благонравных юношей, исполненных непритворной искренней любви к своему другу юности, будущему Патриарху был как бы предуказан за его смирение и чистоту сердечную тот высокий сан, которого чаяли русские люди и о котором, конечно, менее всех думал сам смиренный святитель. Что это так, могу подтвердить следующим случаем. Когда на Соборе обсуждение вопроса о Патриаршестве близилось к концу, однажды после доклада о лаврских делах в разговоре я как-то невольно говорю ему: «Вопрос о Патриаршестве скоро решится, и мы будем голосовать за Вас, Ваше Высокопреосвященство». Надо было видеть искренний его испуг. Он быстро встал и сказал мне: «Что ты, что ты говоришь? Господь с тобою! Я сего не желаю и не думаю, да и кроме меня есть много более меня достойных святителей, которые с достоинством послужат в столь великом сане». В этих словах будущего Патриарха слышались такая чистота, смирение и искренность, что я невольно в глубине души почувствовал, что я оскорбил его святое христианское смирение, поклонился ему, прося прощения за свою словоохотливость, пользуясь его ангельской добротой.

Воистину, он Божий избранник, что видно из следующего: за два месяца до решения на Всероссийском Соборе, быть или не быть на Святой Руси Патриарху, в первых числах сентября 1917 года, приходит на Троицкое подворье родная племянница Высокопреосвященнейшего Владимира, митрополита Киевского, который со дня открытия Собора жил на этом подворье; она говорит владыке: «Дядюшка, какой я ныне видела сон необычный». Владыка, добродушно улыбаясь, садится за стол пить чай и говорит ей: «Ну, говори, какой ты видела сон?» Та отвечает: «Вхожу я в Большой Кремлевский Успенский собор, с благоговением подхожу к раке Святейшего священномученика Патриарха Ермогена и вижу: покров со святых мощей невидимою рукою снимается и Святейший Патриарх из раки поднимается: встал у своей раки в блестящем облачении и направился к тут же стоящему в таких же светлых облачениях сонму святителей и присоединился к ним. Среди сих святителей я увидела и митрополита Московского Тихона и проснулась». Вскоре пришел к чайному столу и митрополит Московский Тихон. Владыка Киевский и говорит ему: «Ну, владыка, быть Вам Патриархом». Высокопреосвященнейший Тихон со свойственным ему добродушием отшутился и добавил, что снам доверяться грешно и святые отцы снам верить запрещают. Надо жить, всецело предавая себя воле Божией, и ни на один день вперед задумывать что-либо мы не смеем, а посему, обращаясь к племяннице митрополита Владимира, он сказал: «А вы о своем сне забудьте и ничего не думайте, ибо он ко мне не подходит». Так закончил будущий Патриарх и повел речь о других предметах. Но сон племянницы митрополита Владимира осуществился. Теперь мы воочию видим, что этот сон не есть какая-либо случайность, а можно с уверенностью сказать, что он есть продолжение Божия предуказания святой воли Его предначертания относительно святителя Тихона.

Вот что рассказал сам о себе Святейший Патриарх Тихон в кругу близких ему по душе святителей: «Когда я был еще очень маленьким мальчиком, в то время мой родитель, священник города Торопца Псковской епархии, подвергался слабости запоя; правда, он не был продолжителен, самое большое, он пил четыре-пять дней и приходил в себя. Может быть, это происходило потому, что он в то время был еще молод и сила воли не была ослаблена и он с Божией помощью скоро брал себя в руки. Однажды вскоре после запоя родитель мой забрал всех нас троих сыновей, я был самый младший, и мы отправились спать в сарай на сеновал. Мы все скоро уснули, уснул и отец. И вот он видит в тонком сне, явилась ему его мать, а наша бабка, уже усопшая, и говорит: «Сын мой, дорогой и милый, что ты делаешь, зачем ты поддаешься такой ужасной пагубной страсти – винопитию? Помни, ведь ты иерей, ты строитель Тайн Божиих, при совершении которых со страхом предстоят Небесные Силы, тебе дана власть решить и вязать души перед тобою кающихся Всемогущему Богу, и ты все это забываешь, своим поступком прогневляешь Господа. Умоляю тебя, познай, сколь тяжко ты согрешаешь и прогневляешь Господа, исправься, забудь навсегда о своей слабости, и Господь будет милостив к тебе». Сказавши это, она обратилась к нам и продолжала, указывая на старшего брата: «Этот будет у тебя недолговечен» Действительно, он окончил курс семинарии и вскоре умер. Указывая на среднего брата, она сказала: «А этот будет жалконький». Действительно, этот брат нигде не окончил курса и умер у меня в Америке. Указывая на меня, бабка моя сказал моему отцу: «А этот будет великий». С этого дня родитель мой совершенно оставил свой порок и не возвращался до самой смерти».

Так закончил свою дивную повесть смиренный Святейший Патриарх. Замечательно, что, говоря о сем знаменательном явлении, он ни одной йотой не отметил себя чем-либо, в его повести звучала нота полного смирения. Воистину, смиренным Господь дает Свою великую благодать и милость. Буди же эта милость Божия на тебе, Святейший владыко, и чрез тебя за твои святые молитвы не лишит Господь и нас, грешных, Своей милости.

1918 год

Священник Д. Хвостов

Памяти Святейшего Патриарха Тихона

К исполнившемуся 30-летию со дня кончины Святейшего Патриарха Тихона мне хочется дополнить несколькими штрихами из моих воспоминаний о нем статью, посвященную его светлой памяти.

Много светлых воспоминаний хранит мое сердце об ушедшем святителе, но для этого пришлось бы написать особую книгу. Мне хочется привести несколько мелких фактов, столь характерных для Святейшего, по которым уже можно представить образ этого Светлого Иерарха; то, что я ношу в себе, пережито мною в юности при близком общении со святителем.

Еще ребенком я имел счастье видеть Святейшего тогда, когда он приезжал в С.-Петербург на сессии Святейшего Синода. Но мои петербургские воспоминания туманны и неясны. Ближе я стал к Святейшему после 1917 года, когда моя мать переехала с нами в Троице-Сергиев Посад.

Помню, на Троицу 1917 года в Лавре служил Преосвященный Иоасаф, старейший викарий, т. к. митрополичья кафедра не была занята. К Сергиеву дню уже приехал Московский митрополит и священноархимандрит Лавры – это был будущий Патриарх.

Когда я подходил к Кресту, митрополит меня узнал и тотчас же выразил желание, чтобы я впредь был его жезлоносцем при его приездах в Троицкую Лавру.

Помню отлично приезд новоизбранного и Нареченного Святейшего Патриарха в Лавру, тотчас после его избрания.

Избранный Первосвятитель объехал все пустыни: Черниговскую, Гефсиманскую и Зосимову, где проводил по неделям в молитве, подготавливаясь к своему тяжелому служению на Российском Патриаршем престоле. Многократно прислуживал я ему в этот период, выстаивая с радостью пятичасовые, а то и шестичасовые монастырские службы.

Помню тожественное соборное служение пяти архиереев в маленьком приделе Святого Духа в церкви, посвященной святому Филарету Милостивому, где покоится прах великого Филарета Московского. Это было 19 ноября. В приделе помещалось лишь одно духовенство, молящиеся же теснились в храме Святого Духа и толпились во дворе, стараясь подойти ближе к открытым окнам. Я прислуживал Московскому митрополиту. Помню, как сильно звучал голос протодиакона Розова даже и тогда, когда он распоряжался прислужниками, старался чуть слышно сказать: «Иди, голубок!»

В Сергиеву Лавру Святейший Патриарх приехал в первый раз в Светлый Четверг 1918 года – 26 апреля.

Незабываемая картина. Встреча у ворот. Уже издали, на мосту, ведущем от станции, в открытой коляске, запряженной парой гнедых рысаков, засиял алмазный крест на клобуке, отражая лучи весеннего солнца. Сквозь сплошную лаву людей, стоящих вдоль дороги, подъехал экипаж к воротам монастыря. Черный клобук и черная ряса наместника Лавры архимандрита Кронида особенно оттеняли цветную рясу Святейшего и белый куколь, украшенный вышитыми херувимами.

Надев зеленую бархатную мантию (кажется, принадлежавшую св. Патриарху Гермогену), Святейший прошел «со славой», предшествуемый певчими в синих с красным кафтанах, к Троицкому Собору.

В этот день я первый раз присутствовал на патриаршем служении. Зная прекрасно чин архиерейского служения, я тотчас заметил главные отличия: под облачение надели темно-красный бархатный парамант, Святейший стоял ступенью выше служащих иерархов до «и во веки веков»; протодиакон произнес особое многолетие всем Патриархам, и хор повторял целиком его слова; на «Верую» один лишь Святейший положил голову под воздух, а иерархи «потрясали» воздух вместе со священниками.

Помню также величественную фигуру протопресвитера Любимова, который выносил патриаршую митру при облачении, так как каждый предмет облачения подавался священнослужителями по старшинству.

Много раз прислуживал я Святейшему, но уже никогда не видал больше столь величественного богослужения – потом все уже было иначе.

Помню приезд Святейшего в ноябре на <праздник> преподобного Никона. Мы около часа стояли в притворе, звонил ко всенощной колокол, а Святейшего не было. Поезда опаздывали, плохо ходили, да и не знаю уже, как Святейший добирался от станции в Лавру. После часа ожидания мы все вошли в алтарь, и всенощная началась без Патриарха.

Во время стихир на «Господи, воззвах», пронеслось: «Святейший едет», открылись Царские врата и вновь все духовенство вышло навстречу Патриарху. А в притворе уже стоял сам Святейший в черной бархатной скуфейке, в черной рясе и потирал закоченевшие от холода руки.

Ему подают куколь, надевают мантию и ведут «со славой» в алтарь. В этот приезд Святейший служил с одним лишь архиереем – Преосвященным Серафимом (Чичаговым), и то только потому, что Преосвященный проживал тогда в Черниговском монастыре.

За чаем после обедни Святейший добродушно, с юмором, рассказывал, как ехал из Москвы между двумя огромными мешками, с неизвестным товаром, который везла какая-то «спекулянтка».

Видел я святейшего подъезжающего в крестьянских розвальнях к храму святых Харлампия и Власия в Власьевском переулке, что близ Арбата… Никогда не видел я, чтобы лицо Святейшего было бы печально. Всегда светлая радость, кроткая улыбка сияли на его лице, каждого озаряли, и только ласковые слова и шуточка, метко и остроумно сказанная, вызывали радость в сердце каждого подходившего к нему.

Сколько раз за чайным столом после литургии в гостиной митрополичьих покоев, единственной оставленной ему комнате после реквизиции лаврских корпусов под электротехническую школу слушал я добродушные рассказы Святейшего о пережитых им злоключениях.

После покушения на Святейшего на паперти Храма Христа Спасителя, когда какая-то женщина ударила его кухонным ножом, мы думали, что Святейший не сможет служить в Лавре на 5 июля. Несмотря на рану и перевязку, Святейший служил как обычно, немного морщась при поклонах у мощей преподобного покровителя Лавры. А за чайным столом так весело рассказывал про это покушение, комически описывая испуг протоиерея Хотовицкого, провожавшего его до экипажа и театрально воскликнувшего: «Святейший ранен!»

Святейший нигде и никогда не показывал людям свою скорбь и свое страдание, а только стремился своей улыбкой и шуткой рассеять скорбь других, снять с плеч чужое бремя.

Мне хочется отметить еще одну черту Святейшего – его любовь к красоте и изяществу. В минуты революционной распущенности Патриарх старался этим путем остановить распространяющееся разложение. В службе, в облачении, во всем скромном обиходе проводил свою линию изящества и красоты. Сколько раз я слышал его замечания то тому, то другому и призыв в тяжелых условиях стремиться сохранить благочиние и красоту.

Однажды Патриарх служил в Лавре, в Успенском соборе, после закрытия Кремля большевиками. Мне не нашли подходящего по росту стихаря и дали зеленый. Святитель тотчас же, войдя в Собор, обратил на это внимание. В алтаре Патриарх подозвал меня и спросил о причине. Узнав о ней, он подозвал наместника, и мне тотчас же раздобыли голубой стихарь, в цвет облачения Патриарха.

Этот незначительный инцидент есть маленький штрих на огромной картине, но, может быть, он выразительнее, чем многие широкие мазки художника.

Святейший Патриарх стремился сдержать разнузданность революционных нравов, удержать от пошлости народ путем красоты, эстетики, изящества, а радостной улыбкой и бодрой речью – утешить скорбящие сердца.

Взяв на рамена заблудшее человеческое естество – наш страждущий народ, он, по примеру Христа Спасителя, возносил его Богу и Отцу, будучи не наемником, но добрым пастырем, полагающим душу свою за овцы своя.

Протоиерей Михаил Польский

Положение Церкви в советской России

К моменту ареста Патриарха большевики не только достаточно травили его в печати по делу изъятия церковных ценностей, но подобрали в Петрограде, а потом в Москве священников и одного-двух епископов, которые и возглавили Церковь тотчас после ареста Святейшего. Эта правящая группа духовенства сначала носила название «Живой Церкви», а потом – «обновленцев». Управление их называлось Высшим Церковным Управлением, потом – «Священный Синод».

Патриарх, выйдя на свободу, увидев еще раз всю нравственную силу церковного народа, говорил моему знакомому и своему близкому старому другу: «Читая в заключении газеты, я с каждым днем все больше приходил в ужас, что обновленцы захватывают Церковь в свои руки. Если бы я знал, что их успехи так ничтожны и народ за ними не пошел, я бы не вышел из тюрьмы».

Однако Патриарх шел добрым путем. При нем Церкви легко было нести крест свой, потому что вся тяжесть креста этого падала на его плечи. Большевистская власть не выпускала его из атмосферы своей лжи, провокации, обмана, клеветы, сеяния раздоров, расколов, недоверия. Патриарх постоянно должен был разгадывать тайны и злые замыслы и намерения, скрывающиеся под всякими благовидными предложениями власти.

Враг действовал то посулами, то угрозами, и не ему самому – это были бы совершенные пустяки! – а Церкви. То он обещает прекратить аресты духовенства, освободить заключенных, или вернуть из ссылки каких-то нужных Патриарху епископов, или дать разрешение на духовную печать и образование, на свободу съездов и епархиального управления; то угрожает оставить все репрессии в силе и еще прибавить. Патриарх страдал. Он встречал и слушал своего врага с крайним напряжением нервов. Когда Патриарху докладывали о приезде агента власти, он был вне себя от раздражения и волнения, что, казалось, было совершенно несвойственно его характеру и темпераменту.

Я помню его в дни ареста перед заключением. В последнюю его на свободе литургию я сослужил ему в храме села Богородского под Москвой. Перед этим поздно ночью он вернулся из ЧК. Его только что долго и жестоко допрашивали. Дома своим приближенным, измученным ожиданием, Патриарх лишь обронил: «Уж очень строго допрашивали…» «Что же вам будет?» – спросил кто-то с тревогой. «Обещали головку срубить», – отвечал Патриарх с обычным своим благодушием.

Литургию он служил как всегда без малейшей тени нервности или хотя бы напряжения в молитве. Глядя на него, приготовляющегося к тюрьме, а может быть, и к казни (тогда это было серьезно), я невольно вспомянул слова Христовы:…идет князь мира сего, и во Мне не имеет ничего (Ин. 14: 30). Пусть обвиняют, ничего не найдут, он будет невинен. Так я думал, и на эту тему сказал проповедь за литургиею. Благословляя меня на проповедь, Патриарх шепнул: «Их-то не затрагивай…» Знаю, что пожалел проповедника. Не за себя, а за тех, кто около него рискует собою, он боялся. Но не помню случая, чтобы кто-либо, кому выпадал случай проповедовать за патриаршею службою, утаивал в слове своем правду. Как-то всегда и всеми говорилось то, что надо, что соответствовало лицу Патриарха.

Были дни торжества по случаю его освобождения. Народ и радовался о нем, и скорбел о Церкви. Патриарх был все так же спокоен. Что могло случиться с Церковью или с ним самим без благой-то воли Божией? Ничего. Тайна духовного покоя и духовного здоровья истинного православного христианина и его, конечно, первого, именно в этом.

Вспоминаю одного епископа, который сидел со мною в тюрьме. На вопрос чекистов, какого он мнения о Патриархе, ответил: «Я реально ощутил его святость…» Ответ привел чекистов в бешенство, и дело о ссылке епископа было тотчас решено.

После четырех с половиной месяцев сидения в Бутырской тюрьме я получил вдруг полторы недели свободы и принес Патриарху приветы и поклоны от заключенных епископов и священников. Патриарх мне, между прочим, сказал: «Лучше сидеть в тюрьме. Я ведь только считаюсь на свободе, а ничего делать не могу: посылаю архиерея на юг, а он попадает на север; посылаю на запад, а его привозят на восток…»

Патриарх по-прежнему был добр и благодушен, но такой худенький, измученный, что, прощаясь с ним, я заплакал от чувства жалости. Преклонив мою голову к своей груди, Патриарх спросил: «Что же ты плачешь?» Я совершенно неожиданно для себя самого ответил: «Мне кажется, что я вас больше не увижу…» Конечно, не Патриарха я видел перед собою весьма недолговечным, а внутри меня была полная уверенность, что и я долго на свободе не прохожу… Патриарх рассмеялся и сказал: «Ну, гора с горой не сходится, а человек с человеком сходится. Послужи завтра со мною».

Кстати сказать, в беседе с Патриархом я ему покаялся, что, сидя в тюрьме, не раз мысленно осудил его за сдачу позиций большевикам. Патриарх благодушно прощал меня и говорил о том, что его свобода хуже тюрьмы, и сам вспоминал свое сидение как лучшее время. На другой день я еще раз сослужил Патриарху в церкви великомученицы Анастасии, что у Бутырской Заставы. Затем был арестован и отправлен в Соловки. Больше я Патриарха не видел. Патриарх умер. Его замучила, сожгла на медленном огне своей сатанинской ненависти большевистская власть.

В соловецком кладбищенском храме, оставленном для местных монахов, вольнонаемных работников при лагере заключенных, духовенство служило панихиду по Патриархе. Все мы чувствовали тогда, что наступает новый тяжкий период жизни Церкви. Лица заключенных наших архиереев были не так грустны, как суровы и строги. Все мы сознавали, что опасность надвигалась, а какая, в чем – никто не знал. Счастливый период борьбы с врагом, когда перевес был на нашей стороне, во всяком случае, кончился. Это понимал каждый.

Карташев А. В.

По освобождении из большевистской тюрьмы я жил конспиративно в Москве летом 1918 года. Состоя избранным членом Высшего Церковного Совета при Патриархе, я одновременно работал в антибольшевистской политической организации так называемого «левого центра». Между прочим, мы разрабатывали программы и законопроекты для декларативного и делового употребления в Южной России, находившейся под управлением генерала Деникина, а также на случай появления национального правительства и в самой Москве. Программа положения Православной Церкви в русском государстве была, по существу, повторением уже изложенной выше системы взаимной свободы при взаимном сотрудничестве обеих сторон. Пред тайной отсылкой программы на юг России мы с другим общественным деятелем, ныне еще живым, отправились к Святейшему Патриарху за советом и критикой. В начале сентября 1918 года Патриарх Тихон принял нас в своем Троицком подворье, как всегда, очень ласково, за стаканом чаю и даже с самоварчиком. Дослушав до конца внимательно и грустно, он вдруг снисходительно засмеялся над нашими «хорошими словами», как мудрый старец смеется над идеализмом мечтательных юношей. «Хорошо! Уж очень все хорошо! Да только когда все это будет? Конечно, не теперь!» Как сын народа, Патриарх Тихон тогда уже инстинктом чувствовал силу и длительность народного увлечения большевизмом, не верил в возможность скорой победы белого движения и не был согласен с нами в политических расчетах.

А. И. Кузнецов

Мои воспоминания о встречах с Патриархом Тихоном

1.

Покойного Патриарха Тихона первый раз я увидел, когда он был Московским архиепископом.

Было это в Москве, в начале лета, в воскресенье. Мой путь лежал из Замоскворечья на Красную площадь. Стоял ясный, чудесный день, дыхание легкого ветерка обдавало теплом, на ярко-голубом небе ни облачка, вся необъятная ширь раскинувшегося во все стороны города сверкала серебром.

Было тихо. Но невозмутимая тишина была необычайна. Всюду царил революционный пафос – знамение эпохи. Дух торжества революции и дух тревоги переселили беспокойный человеческий муравейник из мирных жилищ на площади и улицы города – логическое развитие времени. И вдруг здесь, в центре событий, тишина и безлюдье.

На какую-то минуту я задержался у Лобного места. Налево, из храма Василия Блаженного, вышла небольшая горстка богомольцев, почти здесь же растворившаяся.

Но иллюзия безлюдья исчезла, едва я поднялся к верхним торговым рядам. Здесь было оживленно. Пешеходы торопились, натыкаясь друг на друга, одни шли мне навстречу, другие обгоняли. На углу Никольской толпился народ: легко было понять, что эта толпа – часть какой-то процессии, потому что дальше, на площади у Воскресенских ворот, колыхалось человеческое море. Там я попал в такую давку, что уже не чаял и выбраться из нее. Двигаться дальше было бесполезно, и я остановился.

Такое стечение народа объяснялось просто: Московский архиепископ Тихон служил молебен в Иверской часовне.

Издалека, через затихшую площадь, доносилось неясное молебное пение.

Вскоре раздался колокольный звон – звонили в Казанском соборе. Толпа заволновалась, площадь загудела – процессия возвращалась в церковь.

Чтобы лучше рассмотреть архиепископа, люди лепились на каждом выступе, на каждой площадке, – везде, где только можно было стать ногой, иные карабкались по церковным сооружениям.

Мне удалось пробраться на верхнюю ступеньку паперти, и с этой позиции, на которой я удерживался с необычайной трудностью, я увидел архиепископа Тихона. Он прошел мимо меня на расстоянии одного шага, и я мог рассмотреть его во всех подробностях, возможных в тех условиях давки и тесноты. После я даже уверял многих, что архиепископ внимательно посмотрел на меня. Конечно, это был самый настоящий вздор: многие могли уверять точно так же, что архиепископ посмотрел именно на них, но тогда мне так показалось, и я долго верил своей выдумке – результату воображения и обостренных чувств. Архиепископ Тихон был в фиолетовой мантии, на голове переливалась многочисленными огоньками золотая митра. Белый омофор сливался с белым цветом его лица. Борода у него была серая, с ровной густой сединой. Он шел твердой походкой, немного склонив голову к левому плечу. Лицо его было радостным и растворялось в какой-то тонкой, едва уловимой и, пожалуй, немного застенчивой улыбке.

Я знаю, такие улыбки существуют, но они рождаются не из желания улыбаться, нет, – они отражают внутренний мир человека, высота и глубина добродетелей которого образуют основные начала развития духа. Нравственная жизнь таких людей состоит в постоянном эстетическом воспитании самого себя, то есть в приобретении чуткости к правде, добру, красоте и в укреплении неодолимого отвращения к безобразию всякого вида и рода. Это большой духовный процесс – процесс одухотворения, преображающий весь внутренний строй человека. Печать такого преображенного состояния лежит на всем внешнем облике человека. Это глубокий созерцательный взор, какое-то ясное и светлое выражение лица: застенчивое и незлобивое, мягкие движения и теплая очаровывающая улыбка.

Мне приходилось встречать такие открытые лица, бесконечно симпатичные, в которых, как в зеркале, отражаются внутренние духовные процессы, будто огнем озаряющие красоту и силу их духа.

Однако толпа, хлынувшая вслед за архиепископом, оттеснила меня, и я не мог попасть в церковь. Окзавшись на тротуаре, я не раздумывая направился к Воскресенским воротам. Там гудела толпа, и только через час я мог подойти к Иверской.

Помнится, в гостинице я силился воссоздать в памяти внешний облик архиепископа, и, кажется, ничто не ускользнуло от меня, и особенно, конечно, покоряющая улыбка. Правда, воображение почему-то исказило рост архиепископа. Показался он мне очень высоким, и я долго верил наблюдению своей памяти, пока не увидел его снова.

2.

Второй раз я увидел Святейшего Патриарха Тихона через несколько лет. Было это в тяжелые дни русской церковной жизни – весной 1924 года. Тогда бушевали страсти обновленческого раскола, разъедавшего организм Церкви. Наглые раздиратели хитона Христова, непризнанные руководители «нового» церковного сознания насильственным образом, путем обмана и подлогов, овладевали православными храмами, обрекая их на неминуемое закрытие и уничтожение.

Раскольники, владевшие абсолютно пустовавшими храмами, обращались в местные государственные органы с просьбой передать им еще какой-либо храм, изъяв его у православных верующих. Такие просьбы обычно удовлетворялись, обновленцы занимали очередной храм, но верующие уходили и больше в него не возвращались. Еще вчера переполненный молящимися, ныне, в руках обновленцев, уже опустевший, храм начинал жить одинокой жизнью, а потом закрывался, передавался государству под какой-нибудь гараж или кузницу. Но обновленцы шли дальше и уже овладевали очередным православным храмом.

Православные люди понимали, что теряют храм безвозвратно, но даже такая страшная цена не останавливала их от высокого понимания своей преданности святому Православию, в слезах они покидали храмы, но к обновленцам не шли.

Так было по всем городам и весям, и Астрахань, разумеется, не являлась исключением. Положение становилось угрожающим, протесты верующих и их церковных советов не помогали. В таких обстоятельствах родилась мысль жаловаться в Москву.

Я находился в очень близких отношениях с Астраханским архиепископом Фаддем (Успенским). Как-то вечером владыка долго рассказывал мне о наглых действиях обновленцев, доказывал необходимость жалобы в Москву просил меня составить жалобу и с двумя-тремя делегатами от общин выехать в Москву. Я горячо принял эту просьбу архиепископа, составил жалобу, в которой в самых ярких красках и самых решительных тонах осуждал действия обновленцев, посягавших на храмы, и руководителей местных органов, способствовавших обновленцам в их антицерковных делах. Затем где-то в церковных собраниях были избраны делегаты: Ф. Е. Баринов и И. Ф. Осипов, и вот мы в дороге, напутствуемые благословениям и добрыми пожеланиями владыки Фаддея.

В Москву мы приехали поздно вечером и, переночевав в гостинице «Балчуг», утром на другой день отправились в патриаршую резиденцию – в Донской монастырь (владыка Фаддей дал наказ получить благословение Патриарха).

В монастырь мы приехали к самому началу поздней литургии, был вторник на неделе перед Троицей, но служба совершалась в большом монастырском соборе. Приложившись к кресту, мы отправились в патриаршие покои. Дорожка, идущая от северной паперти собора, привела нас к красному кирпичному зданию с порогом в две ступеньки. Дверь была открыта, мы вошли и по внутренней короткой лестнице поднялись выше и вступили в небольшую комнату-приемную. Здесь стояла тишина, на скамейках сидело несколько человек, почти все из духовных; за маленьким столиком у окна сидел монах. Монах подошел к нам и каким-то таинственным шепотом спросил нас, кто мы и что нам нужно. Один из наших спутников достал из папки запечатанный сургучной печатью конверт и, не говоря ни слова, вручил его монаху, который молча прочитал то, что было написано на конверте, и, повернувшись, ушел с конвертом в другую комнату. Долго он не возвращался, а вернувшись, спросил кто из нас (он назвал мою фамилию), а затем подошел ко мне вплотную и прошептал, что Его Святейшество примет нас через час в таком порядке: сначала я пройду один, а после будут приглашены и остальные мои спутники.

Этот час мы употребили на экскурсию по монастырю. Хотя монастыря как такового уже не существовало, здания принадлежали светским учреждениям. Правда, каким-то образом оставалось там три или четыре монаха, обслуживавших церковные здания на положении наемных служащих; они ютились в маленьком помещении около колокольни. Я с большим интересом рассматривал монастырские стены, башни, побывал на монастырском кладбище, с увлечением читал эпитафии, многое узнал и вообще с огромным удовольствием провел этот экскурсионный час.

Ровно в назначенное время мы вернулись в Патриаршую приемную, и, едва я переступил порог, как был подхвачен уже известным нам монахом, который за руку повлек меня в патриарший кабинет и, отворив передо мною дубовую дверь, пропустил меня вперед. Дверь за мною затворилась, и я оказался перед Его Святейшеством. Помню, я был смущен неожиданностью такого реприманда. Обычно перед аудиенцией у сановного лица посетитель подготавливает себя к встрече, взволнованно ожидает ее, обдумывает, как себя вести, а здесь?..

Комната, в которую я вступил, была довольно просторной и сводчатостью низкого потолка приятно напоминала старинные боярские хоромы или игуменскую келью большого монастыря. В левом углу стоял огромный кипарисовый киот с образом Богоматери, перед которым горела разными огоньками большая серебряная лампада, цепочками прикрепленная к потолку. Около киота на зеленой ковровой дорожке стоял аналой, с раскрытой богослужебной толстой книгой. Справа стоял широкий книжный шкаф, этажерка с книгами, на стене висела зеленая мантия, около нее в углу стоял жезл, а на маленьком угольнике – белый патриарший куколь. У ломберного стола, стоявшего у стены, против входной двери, и покрытого вязаной черной скатертью, из-под которой виднелись ярко-зеленые разводы, стояло два кресла с высокими спинками. Патриарх сидел в кресле. Он заметил мое смущение. «Ничего, ничего, идите вот сюда», – услышал я немного хрипловатый баритон. Я подошел к креслу Патриарха; он встал, преподал мне благословение и, вероятно чтобы вывести меня из замешательства, сразу же заговорил, указав рукою на кресло. Сели.

«Это вы от Астраханского архиепископа Фаддея? Владыка пишет мне о вас, просит оказать содействие. Какой же вы молодой! Вы не боитесь принимать на себя такие поручения?»

Я ответил в героическом тоне, что, мол, я сообразуюсь больше с интересами Церкви, чем с личными. Патриарх посмотрел на меня все с той же знакомой мне улыбкой и, может быть, подумал: «Ах, герой, герой!» Однако вслух сказал: «Ну что же, храни вас Господь!»

Затем Его Святейшество спросил, кому и на что именно мы жалуемся, и неожиданно закончил эту часть беседы.

«Вы до завтра оставьте бумаги у меня, я их прочту. Теперь же мне скажите, как там живет Преосвященный Фаддей, как себя чувствует, как относятся к нему верующие? Он ест что-нибудь?» Не ожидая моего ответа, Патриарх продолжал: «Знаете ли вы, что владыка Фаддей святой человек? Он необыкновенный, редкий человек. Такие светильники Церкви – явление необычайное. Но его нужно беречь, потому что такой крайний аскетизм, полнейшее пренебрежение ко всему житейскому отражаются на здоровье. Разумеется, владыка избрал святой, но трудный путь, не многим дана такая сила духа. Надо молиться, чтобы Господь укрепил его на пути этого подвига». Здесь Патриарх встал, подошел к книжному шкафу, что-то там поискал, в раздумье широко развел руками.

«Я хотел было прочитать вам письмо Преосвященного Кирилла [Смирнова]; они ведь вместе с владыкой Фаддем прошли несколько тюрем и этапов… Где же оно?.. Ах, да… Ну, все равно, я помню и так…» И Патриарх рассказал мне два эпизода из монашеских добродетелей владыки Фаддея, приведших Преосвященного Кирилла в трепетное изумление. Святейший Патриарх говорил все это медленно, низким голосом, с расстановкой, как это бывает всегда, когда человек хочет сказать что-то очень важное. В его голосе слышались живые, взволнованные ноты, и светлые глаза, освещенные падавшим на его лицо солнечным лучом, с видимым любопытством обратились на собеседника. Патриарх был задумчив и величав, симпатичная улыбка придавала его словам задушевность. Я отчетливо помню этот момент. Среди многих томительных обязанностей нашего скучного мира такие минуты запоминаются на всю жизнь. И сама обстановка, возвышающая и волнующая душу, располагала к такой тихой, удивительной беседе. Я слушал и в душе удивлялся: как это верховный руководитель Церкви, убеленный сединами величавый Патриарх свободно и задушевно ведет беседу с незнакомым человеком? И ведь это не из пустой галантности воспитанного человека и не из горделивого, показного и снисходительного великодушия. Беседует мудрец, черпающий из своей сокровищницы. Прикосновение к любезному его сердцу воспоминанию наполняет его душу восторгом, который он хочет передать собеседнику, чтобы и его душа загорелась таким же восторгом.

Мне хотелось о многом спросить Патриарха, – так располагала к вопросам задушевная обстановка беседы, но я не мог нарушить этикета: таким людям вопросов не задают.

Затем Его Святейшество спрашивал меня об обновленческом епископе Анатолии [Соколове], сказал мне, что он ставленник его, Патриарха; наконец, после других церковных вопросов, спросил меня, как и где похоронены архиепископ Митрофан [Краснопольский] и епископ Леонтий [фон Вимпфен], есть ли следы их могил. Я ответил все, что знал со слов других.

Патриарх пригласил моих спутников. Они вошли. Его святейшество поднялся из кресла, я тоже встал. Вся остальная часть беседы и прошла стоя. Преподав вошедшим благословение, Патриарх сказал: «Я одобряю вашу жалобу во ВЦИК. Конечно, обольщаться не следует, надежд мало, можно сказать, почти нет, но это не должно нас останавливать и разочаровывать. Мы должны все время держать в курсе церковных событий правительство. Обновленцы наглеют, и все, что происходит у вас, происходит по всем городам и в Москве. Конечно, жалоба сама собой, но мы должны непрестанно просить Господа, чтобы Он послал нам Свою милость и избавил бы нас от этого церковного несчастья…»

После некоторой паузы Патриарх продолжал: «Хорошо бы вам попасть с жалобой к Смидовичу. Многие говорят, что он более внимателен и, кажется, не такой уж ожесточенный против Церкви человек… но к нему попасть тоже искусство». Здесь Его Святейшество широко улыбнулся: по-видимому, слово «искусство» ему понравилось своей меткостью и смешением понятий.

Затем Патриарх расспрашивал моих спутников о приходских делах, посещаемости храмов, не преминул сказать о святости владыки Фаддея и, уже благословляя нас, пригласил нас ко всенощному богослужению в соборе Донского монастыря в субботу под Троицу.

На этом окончилась наша аудиенция.

Утром на другой день я опять был в патриаршей резиденции. Я пришел туда раньше обычного, чтобы, управившись с получением моих бумаг, успеть во ВЦИК, где меня должны были ожидать мои спутники. Но оказалось, что келейнику ничего не известно о моих бумагах, – надо было ожидать Святейшего, а он еще не появлялся. Жду час-другой, волнуюсь. В 12 часов келейник пригласил меня в кабинет. Его Святейшество стоял на конце ковровой дорожки, в том же бледно-розовом подряснике с широким вышитым поясом на талии. В креслах сидел представительный человек, судя по панагии – архиерей. Густая рыжая борода обрамляла его белое лицо. Он сидел, погрузившись в разбор каких-то бумаг, и на меня не обратил внимания. Его Святейшество преподал мне благословение и сейчас же передал мне большой пакет с надписью. Пакет был адресован Орлянскому. Мои бумаги находились в пакете. Что-то еще хотел сказать мне Патриарх, но к нему подошел митрополит Петр [Полянский] Крутицкий (это он сидел в кресле) с какой-то бумагой. Взяв у митрополита бумагу, Святейший, представляя меня ему, сказал: «Это молодой юрист от владыки Фаддея из Астрахани… Вот астраханцы жалуются на обновленцев… обирают у них храмы. Там командует Анатолий [Соколов]. Какой был тихий, скромный человек, а теперь поди как воюет с Церковью… Боюсь за владыку Фаддея, как бы они не сделали ему зла». Патриарх немного задумался, а потом уж продолжал: «Вот владыка Фаддей все просился на Волгу, ведь он волжанин, откуда-то из-под Нижнего… Ну вот теперь он на Волге. Надолго ли? Я ведь тоже люблю Волгу. Когда я служил в Ярославле – ходил на Волгу купаться, но в Рыбинске купанье лучше, я у Рыбинска Волгу переплывал. Бывало, иду с келейником купаться, а он дорогой уговаривает меня: не надо, дескать, так далеко плавать, можно и у берега. Я, конечно, соглашаюсь, а сам, куда там, у берега…» Он рассказывает, весело смеется, яркий румянец восторга расцвечивает его лицо.

«Ну, благослови вас Господь», – говорит он мне и широким крестом осеняет меня, подставляя мне правую щеку. Я вышел.

Я спешил. Кажется, на углу 3-го Донского переулка я бросился в первый попавшийся экипаж и, не торгуясь с извозчиком, поскакал на свидание со своими спутниками.

Орлянский… Кто-то мне сказал, что это был не Орлянский, Орлеанский. Может быть… не спорю. В тогдашней моей миссии это лицо занимало маленькое место. Из памяти даже ускользнуло и то, где я передал адресованный ему пакет: во ВЦИКе ли, на углу Воздвиженки и Моховой, или в Наркомюсте – на Кузнецком. Но тем не менее я ясно помню его лицо – этого начинающего полнеть 38-40-летнего человека. Он был среднего роста, с белым выхоленным лицом, черными волосами и наглым выражением глаз.

Он ли устроил нам прием у Смидовича, тоже не помню. Смидович принимал нас в угловой комнате, выходящей окнами и на Воздвиженку и на Моховую. Смидович был огромный мужчина, полный, едва умещавшийся в кресле. Он оказался очень внимательным и даже деликатным. Наша аудиенция у Смидовича окончилась его резолюцией на имя Красикова: «Красикову – принять меры к устранению неправильных действий Астраханского адмотдела».

Вот Красикова я помню. Едва мы переступили порог его кабинета и вручили ему жалобу с резолюцией, как он обрушился на меня, назвав меня тихоновским приспешником, контрреволюционером и еще как-то, а потом выпроводил нас, объявив свою «резолюцию»: «Больше ко мне не приходите и вообще не приезжайте в Москву по мракобесным делам. Жалобу разберем без вас, и ответ получите».

Да, Красикова я хорошо помню! Я вспомнил о нем и тогда, когда в конце того же года у меня дома был обыск.

Вечером в Троицкую субботу мы приехали в Донской монастырь. Был солнечный вечер, кругом стояла тишина, вернее, все было погружено в тихую задумчивость, спокойную грусть. Даже размеренный колокольный звон не нарушал торжественной тишины вечера, напротив, он вливался в эту тишину как необходимое дополнение, как аккомпанемент, сообщавший окружающему особое очарование.

От патриарших покоев до лестницы в собор стоял народ, он вытянулся в две шеренги, образовав живую улицу. Сейчас по этой дороге, среди этого множества людей, пройдет Патриарх. Дорога устлана сеном, пахнет мятой. Вот и процессия. Впереди идет иподиакон с крестом, вслед за ним несут подсвечник с горящей свечой, затем следуют иподиаконы с трикирием и дикирием. Вот и Патриарх. На нем зеленая шелковая мантия, длинный шлейф, который поддерживается сзади мальчиком в стихаре. На голове Патриарха белый куколь с ниспадающими на плечи херувимскими воскрилиями, на груди две панагии. Патриарх шел величественной твердой походкой, опираясь на жезл. Все в нем исполнено величия; и в фигуре, и в походке чувствуется мужество. Сейчас мне это виднее в обстановке официальной, чем в кабинете, в условиях, близких к домашним.

Патриарх вошел в собор по ярко-красной суконной дорожке, устланной цветами. У входа в собор его встретило многочисленное духовенство во главе с епископом Сарапульским Алексием [Кузнецовым], громадная фигура которого с густой рыжей бородой ярко выделялась на фоне всей процессии. Началось богослужение, отлично пел хор с канонархом. На величание Святейший вышел в богатом зеленом парчовом облачении, с омофором того же цвета, белая митра, увенчанная бриллиантовым крестом, сверкала всеми цветами радуги. Собор был переполнен молящимися. Елеопомазание совершал сам Патриарх. Мы подошли в десятом часу, а вообще служба окончилась в половине одиннадцатого. Усталости я не чувствовал: торжественность богослужения, величие праздника, переполненный собор вносили в душу бодрость и духовное наслаждение.

Но уже все московские дела закончены, пора собираться домой. В среду после Троицы мы снова прибыли в патриаршую резиденцию, чтобы доложить Его Святейшеству о наших «успехах». Мы были приняты без осложнений и ожиданий, но аудиенция была короткой. Я доложил Патриарху все, что произошло с нашей жалобой. Патриарх внимательно слушал меня, а потом сказал: «Вот, я говорил вам, как трудно проходят такие жалобы. Но вы не останавливайтесь, напоминайте, мало ли, что говорил Красиков, это ведь фигура второстепенная…» Затем Патриарх пожелал нам счастливого пути, просил приветствовать архиепископа Фаддея. Приняв патриаршее благословение, мы отправились к себе, а на другой день покинули Москву.

3.

Через два с половиной месяца я опять был в Москве и оказался случайным гостем Святейшего Патриарха. Вот как это произошло. Владыка Фаддей собирался в Москву по приглашению Святейшего по случаю праздника Донской иконы Божией Матери – 19 августа (ст. ст.). Один он ехать не хотел и уговаривал меня поехать вместе с ним. «Тем более, – говорил владыка, – ответа по жалобе нет, и не худо бы еще раз наведаться к Смидовичу». Я согласился. Из Астрахани мы выехали втроем, в сопровождении келейника о. Халева, 16 августа (ст. ст.), с намереньем прибыть в Москву утром 18 августа (ст. ст.). Но в пути произошла задержка из-за железнодорожной катастрофы со встречным поездом. Это было страшное крушение на станции Палласовка. По подсчету железнодорожников, тогда погибло до двухсот человек. Одним словом, поезд наш опоздал в Москву больше чем на сутки: мы приехали – 19 августа (ст. ст.) вечером, когда престольное торжество окончилось.

Я по обычаю остановился в гостинице «Балчуг», а мои спутники отправились к родственникам владыки Фаддея – москвичам. Вечером 20 августа (ст. ст.) о. Халев явился ко мне в гостиницу с запиской от владыки. В записке говорилось, что завтра, 21 августа (ст. ст.), он, владыка, именинник, будет служить литургию в монастырском храме Донской иконы Божией Матери и хочет видеть меня за литургией. Я, конечно, поехал к обедне, отстоял ее и после молебна отправился в алтарь, чтобы поздравить владыку с днем Ангела. Увидев меня, владыка сейчас же подошел ко мне и сказал: «Вы не уходите, сейчас пойдем к Святейшему. Вчера он пригласил меня к себе завтракать сегодня. Узнав, что и вы со мною, Святейший пригласил и вас».

Около 12 часов, прямо из церкви, мы отправились в патриаршие покои. Это было в том же здании. Из той же приемной, о которой я уже несколько раз упоминал, только с левой стороны, мы попали в жилые комнаты (кабинет с правой стороны). Собственно, я видел только одну комнату, в которую нас привели. Это была столовая, с большим столом посередине, с простой столовой мебелью и деревянной, очень искусной люстрой, спускавшейся над столом со сводчатого потолка. Едва мы вошли в комнату, как показался Патриарх. Он был в муаровой рясе с панагией на груди. Очень тепло Святейший поздравил владыку Фаддея с Ангелом, обнял его, и по русскому обычаю они трижды облобызались. Затем Его Святейшество преподал мне благословение и крепко пожал мне руку.

Помнится, мы без промедления сели за стол, после молитвы. Других гостей, кроме нас, никого не было. Гостеприимный хозяин начал трапезу с того, что извинился за интимность завтрака: «Я знаю, вы, владыка, не любите торжественных приемов и многолюдных трапез, так вот я пригласил вас на скромный завтрак, тем более что хочу видеть вас в самой простой келейной обстановке».

Во время завтрака Патриарх сказал теплую сердечную речь в адрес именинника. Он назвал владыку Фаддея «светочем Церкви», «чудом нашего времени».

Владыка Фаддей, отвечая на это приветствие, отметил исповедническую деятельность Патриарха, его мужество и мудрость по управлению Церковью. «Я молюсь Богу, чтобы Он сохранил вашу драгоценную жизнь для блага Церкви». При этих словах Святейший прослезился. Его Святейшество был очень любезен ко мне: наливал мне сладкого вина и сам клал на мою тарелку то кусочек рыбы, то икры или сыра, в каждом случае повторяя: «Чем богаты… не обессудьте…»

Наш любезный хозяин словоохотлив, он рассказывает смешные истории из своей семинарской жизни, о приключениях, курьезах; о своем пребывании в Америке, американских нравах и обычаях и, чтобы немного пошутить, переходит к незатейливым сценкам из быта провинциального духовенства. Вероятно, в домашней обстановке Его Святейшество веселого нрава, любит невинно посмеяться. Помню один его рассказ: «Когда я был епископом Алеутским, – говорит с характерной расстановкой Патриарх, – ко мне в 1904 году обратился англиканский священник доктор Ирвайн, с просьбой принять его в Православие. Я запросил Священный Синод, как быть, то есть снова его рукополагать или принимать без перерукоположения. Пришел ответ, что его англиканская хиротония недействительна, и я его рукоположил во священника. В Петербурге заинтересовались этим случаем и намеревались напечатать о нем в газетах, но для этого им понадобилась фотография Ирвайна. Я вызвал его и велел ему представить фотографию. Вдруг Ирвайн спрашивает меня: «Как мне фотографироваться: обычно или по примеру Мазарини?» Вижу, что Ирвайн хочет сказать какой-то каламбур – не отвечаю на его вопрос, а он, ничтоже сумняшеся, продолжает: «Мазарини проиграл все и остался только в гетрах». «Вот проиграю гетры, – говорит Мазарини, – тогда пусть пишут с меня портрет Адама. Ведь многие, кажется, хотят видеть мое изображение». Конечно, Ирвайн сказал мне дерзость, и надо было мне обидеться, но рассказ был забавен, и я сам от души смеялся». Патриарх рассказывает, смеется, лицо его розовеет.

Меня Святейший спрашивал о том, как теперь работают суды, что в них отличного от дореволюционных судов, почему не введен суд присяжных.

Вообще говорили о многом, за исключением официальных предметов.

Владыка Фаддей неоднократно начинал разговор об обновленцах, но Святейший как-то характерно махал руками и говорил: «Ну их к Богу», – и переводил разговор на другую тему.

В перерыве, пока еще не подавали чай, Патриарх подозвал келейника и что-то тихо сказал ему. Келейник вышел, а потом вернулся со свертком.

«Ну вот, Преосвященнейший, вам именинный подарок – по русскому обычаю. Это облачение, причем красивое и сшитое по вашей фигуре. Хотел подарить отрезом, да ведь вы такой человек – все равно не сошьете или кому-нибудь отдадите… да… тут еще мантия, ведь ваша-то, поди, старенькая…» Владыка Фаддей принимает сверток, собирается благодарить Патриарха, но сверток выскальзывает из одной руки и из него падает красный бархатный футляр. Я бросился поднимать футляр. «Да, тут еще маленькое прибавление… Как это я забыл сказать о нем», – широко улыбаясь, говорит Патриарх. Владыка Фаддей открывает футляр, а в нем бриллиантовый крест для ношения на клобуке, белые, слоновой кости четки.

«Вам, – говорит Патриарх, обращаясь ко мне, – с удовольствием сделал бы такой же подарок, да ведь в нем в суд не пустят… хотя в Англии… там ведь юристы в мантиях…» Затем Его Святейшество подходит к ломберному столику, достает из ящика свою фотографию, делает на ней надпись и церемонно вручает мне. Я благодарю с нижайшим поклоном. После чая все встали из-за стола и, помолившись по обычаю, стали прощаться с гостеприимным хозяином.

Я шел в гостиницу в приподнятом настроении. В руках у меня была фотография замечательного человека, в обществе которого я провел несколько незабываемых часов. Дорогой я останавливался и перечитывал надпись на фотографии: «Благословение Господа да сопровождает вас всю Вашу жизнь. Смиренный Тихон. 21 августа (ст. ст.) 1924 г.».

Это была та самая фотография, которая, к несчастью, была изъята у меня при обыске.

В день кончины Святейшего Патриарха Тихона я думал над свежей могилой. Закатилось солнце, так ярко сиявшее над нашей Святой Церковью. Ушел «в путь всея земли» печальник нашей Церкви, мужественно защищавший ее в годы испытаний. Кто теперь заменит его на этом исповедническом пути? Кто это будет? Будет ли достойным преемником почившего, способным сказать о себе так же, как сказал почивший: «Нет такой власти на земле, которая могла бы связать нашу святительскую совесть».

Да… кто это будет?

Да спасет Бог нашу Святую Церковь.

Вечная память почившему.

Алексей Рогович

Святейший Тихон, Патриарх Московский и всея Руси

«От Господа пути мужу исправляются». Эти вещие слова псалмопевца невольно вспоминаются, когда останавливаешься мыслью на необыкновенном призвании, выпавшем на долю возглавляющего в наши дни Российскую Православную Церковь Святейшего Тихона, Патриарха Московского.

Во время неслыханного лютого гонения, воздвигнутого против Церкви Христовой, среди развалин, покрывающих Россию, и среди дикого сатанинского разгула безбожной шайки злодеев, правящих страной, незыблемо уцелела от прежнего времени только Святая Православная Церковь; она сохранила свое священноначалие и объединяет молитвой и подвигом миллионы верующих русских людей. Возглавлять Церковь в такое время есть ежечасное мученичество, но, подкрепляемый Богом, Святейший Патриарх на обрызганной кровью свещнице Российской Церкви горит, как яркий светильник, и не могут потушить его бушующие ураганы.

На Московский Патриарший Престол Святейший Тихон вступил, имея всего 52 года от роду, но уже около 20 лет до этого он проходил епископское служение, первоначально в сане епископа Люблинского, викария Варшавской епархии. Этой епархией управлял тогда один из выдающихся иерархов своего времени, Высокопреосвящененнейший Флавиан (скончавшийся в 1916 году в сане митрополита Киевского и Галицкого). Родом из дворян Городецких, будущий митрополит, еще студентом Московского университета, рано поменял блеск и утехи мира на монашескую келью и на послушание в хлебопека в московском Симоновом монастыре. Затем мы видим его в Китае. После семнадцатилетнего миссионерского служения в Пекине Преосвященный Флавиан правил последовательно епархиями Варшавской, Тифлисской, Харьковской и Киевской, и везде оставалась о нем светлая память уставного служения, строгой доброты и приветливой монашеской «мерности» в отношениях ко всем. Архиепископ Флавиан был учителем и другом молодого викария, епископа Тихона, которого пришлось ему вскоре отпустить на самостоятельную Северо-Американскую епископскую кафедру в сане епископа Алеутского. Восемь лет, проведенные Преосвященным Тихоном в Америке, ознаменовались значительными трудами для благоустроения этой еще сравнительно молодой епархии, и, между прочим, она обязана ему сделанным под его редакцией переводом на английский «Православного Служебника».

В 1907 году Преосвященный Тихон был переведен с кафедры Американской на кафедру Ярославскую, и по этому поводу вспоминается мне не совсем обыкновенный случай. Это было в Петербурге. После длительного заседания в Александро-Невской Лавре спускаемся мы вдвоем с митрополитом Флавианом по лестнице митрополичьих покоев, и я заговорил с ним по поводу перемещения Преосвященного Тихона в Ярославль. «Скажите мне что-нибудь, владыко, про нового Ярославского архиепископа? Вы его, кажется, близко знаете, а меня интересует все, что относится к Ярославлю». Митрополит остановился, из-под белого клобука сквозь очки на меня уставился его пристальный взор, и он как-то особенно значительно, с расстановкой произнес: «Вы спрашиваете меня про Преосвященного Тихона? Так вот попомните мои слова: если когда-нибудь будут выбирать в России Патриарха, то лучшего, чем он, не выберут». Я всегда глубоко чтил светлый ум и высокий уровень милого Киевского владыки, но мог ли я тогда думать, что слышу из уст его поистине пророчество? Чаяния о соборности и о восстановлении Патриархата в России уже тогда носились в воздухе; по высочайшему почину и при неустанном личном внимании Государя Императора к этим вопросам уже тогда усиленно работало при Святейшем Синоде Предсоборное Присутствие, но, перебирая в уме вероятных кандидатов на Патриарший Престол – самого митрополита Флавиана, архиепископа Одесского Дмитрия (Самбикина), – кто мог предвидеть такого кандидата в лице плывшего в те дни по Атлантическому океану в Россию одного из сравнительно молодых и дотоле мало известных русских архиереев?

Около шести лет пробыл архиепископ Тихон в Ярославской епархии, с которой он быстро сроднился и где его искренне полюбили. Чудные ярославские и ростовские монастыри и храмы, сиявшие неподдельной церковной стариной, и глубоко церковное настроение населения находили живой отклик в его русской душе. И он с грустью покинул берега Волги, когда ему вскоре пришлось перейти на Виленскую кафедру.

В Вильно архиепископ Тихон пробыл около двух лет, пока взятие Вильно в 1915 году не заставило его покинуть епархию; за три дня до наступления немецких вооруженных сил в Вильно архиепископ Тихон выбыл в Москву, увозя из Вильнюсского Свято-Духовского монастыря святые мощи виленских мучеников Антония, Иоанна и Евставфия, временно положенные в Московском Донском монастыре.

Во время своего двухлетнего пребывания в Москве в сане архиепископа Виленского Преосвященный Тихон быстро стяжал почетную известность среди клириков и мирян первопрестольной столицы, и, когда в марте 1917 года, в связи с разыгравшимся в России пагубным революционным переворотом, престарелый митрополит Московский Макарий ушел на вынужденный покой в подмосковный Николо-Угрешский монастырь, Преосвященный Тихон был избран на кафедру Московской митрополии. Но недолго ему суждено было пребывать на этой кафедре, и уже в ноябре 1917 года, по избрании Всероссийского Поместного Собора, митрополит Тихон был переведен на Всероссийский Патриарший Престол, и с этим избранием связано трогательное народное толкование.

Голосованием Собора были намечены три лица. Первым шел митрополит Киевский Антоний (Храповицкий), доктор богословия, бывший ректор двух духовных академий – Московской и Казанской – знаменитый церковный вития и писатель, имеющий широкое благотворное влияние далеко за пределами чисто церковного ведения. Вторым шел митрополит Новгородский Арсений, тоже доктор богословия, бывший ректор Московской духовной академии, известный своей строгой прямотой. Третьим шел Московский митрополит Тихон. Почтив этим избранием всех трех намеченных лиц, Собор сознавал, однако, что не подобает избирать Патриарха просто по большинству голосов, как выбирают какого-нибудь президента республики или городского голову: было решено положить дело на волю Божию. Три жребия был положены на Святой Престол во храме Христа Спасителя и, после торжественного богослужения, вынуть жребий было предоставлено нарочито для сего прибывшему старцу – затворнику Зосимовой пустыни иеромонаху Алексию. Жребий пал на митрополита Тихона, и Москву облетело неизвестно откуда пришедшее слово: «Собор наметил трех мужей: умнейшего, сильнейшего и добрейшего. И Господь указал быть добрейшему».

Он не перешел на жительство в Кремль, которым уже с октября 1917 года владела сатанинская шайка, и остался жить на Троицком подворье.

19 января 1918 года Патриарх, возглавляя духовенство всех московских монастырей и приходских церквей, совершил крестный ход на Красную площадь и служил молебен перед Кремлевскими Никольскими воротами, на которых чудодейственно обновился стенописный образ Святителя Николая, пострадавший и временно померкший во время октябрьского разгрома Москвы и Кремля. Стечение народа было громадное. В полуразрушенном Кремле службы в храмах еще совершались, но постепенно наступали все большие стеснения, и доступ богомольцев был вскоре совершенно прекращен. Замолк Иван Великий, – и Патриарх основал свою кафедру в московском Храме Христа Спасителя, где, при громадном наплыве молящихся, торжественно священнодействовал по воскресным и праздничным дням. Он также совершал богослужения во многих московских приходских храмах в дни престольных праздников. Благочестивые москвичи сразу же сроднились со своим Патриархом, почувствовав в нем пастыря доброго, готового «положить душу свою за овцы своя» (см. Ин. 10: 11).

Когда открылось явное гонение на Церковь и ее служителей, в Москве упорно держались слухи о намерении арестовать Патриарха; из выбранных от приходов была образованна добровольная охрана: каждый вечер приходили на Троицкое подворье 20 человек, чтобы проводить там ночь, охраняя Патриарха.

Один из участвующих передавал мне, как трогательно-ласково относился к ним Патриарх: он приходил с ними беседовать, называя их шутя «моя гвардия», и чувствовалось им, что не они его, а он охраняет их душевную бодрость.

Я имел счастье видеть Патриарха у него на Троицком подворье в октябре 1918 года. Кто-то из присутствующих сказал тревожно: «Владыко, в городе говорят о возможности Вашего ареста?» «Ну и что же, пусть приходят, в животе и смерти Бог волен», – ответил Патриарх и благодушно рассмеялся. И чувствовалось, что это не фраза, не показное хладнокровие, а спокойная настроенность души, безраздельно преданной воле Божией.

Настроение благоговейного преклонения перед личностью Патриарха все нарастает. Когда он в 1919 году посетил Петроград, осталось незабываемое впечатление от духовного подъема, с которым его встречали.

Потрясающим покаянным призывом прозвучали слова всенародного Послания, оглашенного Святейшим Патриархом по случаю постигших Россию ужасов голода и мора.

«К тебе, Православная Русь, первое слово мое.

Омойся покаянными обетами и Святыми Тайнами обновись, верующая Русь, исходя на святой подвиг и его совершая… Воскреси в нынешнем подвиге твоем светлые, незабвенные деяния благочестивых предков твоих и угодников, воссиявших в тебе, когда в годины тягчайших бед собирали русскую духовную мощь беззаветная вера и самоотверженная любовь во имя Христа и духовной мощью этой оживотворялась умирающая русская душа и земля…

К тебе, человек, к вам, народы вселенной, простираю я голос свой: помогите! Помогите стране, помогавшей всегда другим! Помогите стране, кормившей многих и ныне умирающей от голода. Спасите от ужасной смерти народ, явивший миру величайшие подвиги правды, самоотвержения и бескорыстия.

На помощь немедля! На широкую, щедрую помощь!.. К Тебе, Господи, простирает истерзанная наша земля вопль свой: пощади и прости!»

Впечатление от этого душевного величия сказывается и во вражеском стане. Передают рассказ, относящийся уже к последнему времени. На Патриаршем подворье получен дерзкий вызов: Патриарху явиться лично в таком-то часу в Чрезвычайную Комиссию для допроса. Окружающие умоляют Патриарха не идти, но он, спокойный и неутомимый, идет, и по мере его следования собирается толпа, которая запружает всю Лубянскую площадь. И тут произошло нечто неожиданное для самих безбожников, собиравшихся над ним издеваться: при входе Патриарха все почтительно встали, принесли ему кресло и просили извинения в том, что напрасно его беспокоили.

Одному Богу известно, долго ли еще суждено России переживать ужасы братоубийственной войны, голода и сатанинского засилья, но среди всей этой разрухи, как в темную ночь над бушующим морем сияет свет путеводного маяка, так личность Патриарха Тихона озаряет Россию, и, по выражению епископа Нестора Камчатского в его книге «Расстрел Московского Кремля», Патриарх действительно явился и является печальником, защитником и отцом верующего народа в кровавый период владычества большевиков.

Хочется верить, что Господь, дающий Патриарху Тихону дерзновение приснопамятного святителя Гермогена, пошлет ему и утешение, дарованное некогда другому его знаменитому предшественнику Патриарху Московскому Филарету Никитичу Романову: увидеть Россию возрожденной под сенью святой православной хоругви, нераздельной с величием наследственного царского стяга.

1922 год

Князь Г. Н. Трубецкой

Памяти Святейшего Патриарха Тихона

В смутные переходные эпохи истории бывают личности, в которых, как в фокусе, преломляется смысл совершающихся событий. На их долю выпадает воплотить страдания и чаяния народа, явиться выразителями народной души, живой связью между старым, уходящим миром и новым, нарождающимся.

Таким человеком суждено было стать новопреставленному Святейшему Патриарху Тихону.

Вопрос о восстановлении Патриаршества обсуждался Московским Собором осенью 1917 года, в самый разгар революции. Были горячие поборники и противники восстановления патриаршества среди иерархов, священников и мирян, но я не помню, чтобы хоть один противник нашелся среди членов Собора из крестьян. И бесхитростные искренние слова одного из них выразили настроение многих: «У нас нет больше царя. Нет отца, которого мы могли бы любить. Синод любить невозможно. А потому нам нужен Патриарх. С этим меня и послали». «Времена изменчивы, – говорил другой оратор, – Кто поручится, что мы не вступаем в период тяжелых испытаний для Церкви, что ей не понадобится вскоре твердый предстатель, чувствующий особую личную ответственность за внешние сношения, как первоиерарх, обязанный стоять на страже Церковного достояния, чести, достоинства и прав Церкви…» «В минуты распада и уныния, когда кажется, что вся Россия превращается в груду обломков и не за что зацепиться, наша задача – связать лучшие, неумирающие заветы нашей истории с тем основанием, которое мы закладываем для будущего. Пусть Церковь сама за себя стоит и борется. Вместо скипетра и короны крест и хоругвь да охранят наше святое святых. И пусть хоругвеносцем наших религиозных заветов будет Русский Патриарх – как символ того, что с падением царской власти не пала Святая Русь и что не отказалась она от того, что ей всего дороже в ее прошлом и бесконечно ценнее преходящего внешнего обаяния физической силы».

В этих отзывах членов Собора заключаются, мне кажется, главные основания решения, к которому склонился Собор в подавляющем большинстве своих членов. И когда постановление состоялось, то соборное сознание примирило недавних противников со сторонниками Патриаршества. Как и подобало Собору, разномыслия разрешились в дух единения и любви. Затаили в себе протест только немногие «волки в овечьей шкуре», которым удалось проникнуть в Собор и которые потом были первыми приспешниками «живой церкви».

Нелегко было удовлетворить ожидания, которые связывались с личностью будущего избранника. На это указывал во время прений один весьма уважаемый ученый протоиерей, впоследствии принявший монашество и рукоположенный Патриархом в епископы. Он с особой силой подчеркивал трудность, почти невозможность найти лицо на высоте положения.

Избрание Патриарха состоялось под грохот пушек и пулеметов большевистского переворота.

Никогда не забуду той минуты, когда старец схимонах о. Алексий вынул из ковчега, стоявшего всю ночь перед тем у иконы Владимирской Божьей Матери, билет с именем митрополита Московского Тихона. «Божий избранник», – пронеслось тогда в храме. И народ с самого начала именно так отнесся к Святителю, увидев в нем Отца, которого можно и должно было любить.

Теперь, когда Патриарх Тихон только что окончил свое земное поприще, не время еще произносить суждения о той исторической роли, которая выпала на его долю. Но в самой силе нашей скорби, в чувстве нашего сиротства, в трудности освоиться с постигшей нас утратой сказывается, какую огромную роль играл Патриарх в жизни Православной Церкви. Патриарх был живым символом духовного единства православной России и неумирающей преемственности Святой Руси. Для нас, беженцев, он был вдвойне дорог – как сам по себе, так и потому, что его имя объединяло нас в любви и молитве со всем православным русским народом.

Каждый, кто имел счастье приблизиться к Патриарху, должен поделиться своими воспоминаниями и впечатлениями, из которых может воссоздаться живой образ почившего. Слова «вечная память» суть не только молитва, но и обещание, которое мы даем в Церкви тем, кто от нас уходит. Такая память есть не только воспоминание, но и претворение в жизнь заветов и смысла завершенного земного подвига умершего.

У тех, кто знал Патриарха, конечно, навсегда запечатлелся благостный, смиренный и необыкновенно русский народный облик Святителя. Ему органически чужда была всякая искусственность. Он был чуток в своей простоте к каждому неискреннему и напыщенному слову и при всей исключительной мягкости и доброте обладал безобидным чувством юмора. Иногда одним добродушным словом он обнаруживал, что насквозь видит характер и скрытые пружины людей, с которыми ему приходилось иметь дело. Какая-то незлобивость и младенческая чистота души в соединении с благостностью составляли особое обаяние его личности. Когда я думаю о Патриархе, я вспоминаю два выражения его лица: одно – какой-то жертвенной обреченности, которое соединялось у него с пониманием своего служения как крестного подвига. Другое – доброй и кроткой улыбки.

Летом 1918 года, покидая Москву, в которую мне уже не суждено было вернуться, я пошел к Патриарху проститься. Он жил тогда еще на Троицком Подворье. Меня провели в старый запущенный сад. Патриарх в простом подряснике и скромной скуфейке имел вид простого монаха. Это были короткие минуты его отдыха, и он видимо наслаждался солнечным днем и играл с котом «цыганом», который сопровождал его на прогулке. Мне совестно и жаль было нарушать его отдых.

Я ехал на юг, в Добровольческую Армию, рассчитывал увидеть всех, с кем связывалась надежда на освобождение России. Я просил разрешения Св. Патриарха передать от его имени, разумеется в полной тайне, благословение одному из таких лиц, но Патриарх в самой деликатной и в то же время твердой форме сказал мне, что не считает возможным это сделать, ибо, оставаясь в России, он хочет не только наружно, но и по существу избегнуть упрека в каком-либо вмешательстве Церкви в политику.

Эту черту надо помнить, чтобы понимать некоторые руководящие начала, которым Патриарх никогда не изменял. Он, конечно, не питал иллюзий относительно Советской власти. С самого начала ему ясно было, что это власть безбожная и антихристова. Когда некоторые горячие головы предлагали однажды во время Собора проект Пастырского послания, содержавшего в себе резкую характеристику большевиков, то он с своей не оставлявшей ни минуты сомнения смиренной простотой сказал: «Я не за себя боюсь. Поверьте, я готов и рад буду потерпеть, когда нужно. Но я отвечаю за других, и поэтому не нужно никаких вызовов».

Вот эта забота о других, о Церкви заставляла его напрягать все свое терпение и других побуждать к тому, чтобы во имя главной и единственной цели – спасения Русской Православной Церкви, соблюдения ее в незапятнанной чистоте от всяких духовных соблазнов – поступиться всем внешним, все перетерпеть, жертвовать ореолом собственной личности, – словом, все и самого себя отдать в жертву Церкви.

Вот другая основная черта деятельности Патриарха, которую мы должны иметь в виду, чтобы уразуметь смысл его крестного подвига.

Ибо поистине он был мучеником за все годы своего служения. Его любящее сердце разрывалось за каждого иерарха, за каждого священника, которого постигало гонение. Еще сильнее он болел душой из-за волн соблазна, которые захлестывали Церковь и под которые подпадали слабые. Он напрягал все силы своего кроткого и миролюбивого духа, чтобы удержать Церковь от раскола, удовлетворить по возможности самолюбие уступчивостью, которая имела, однако, своими пределами непреложные основания канонов.

Все это не помогло в столкновении с врагами Церкви, иудами вроде Красницкого и его присных. В борьбе против изъятия церковных ценностей, сопровождавшегося кощунством, Патриарх принял на себя всю ответственность, чтобы защитить других, и в результате был заточен в тюрьму.

Всем памятен этот тяжелый и в то же время славный период жизни Русской Церкви, с казнью исповедника Церкви священномученика митрополита Вениамина. В то же время «живая» или, иначе, лживая, как ее назвал Патриарх, церковь торжествовала свою победу. Ряд епископов и священников не устояли перед соблазном и опасностью и перешли в ее ряды, а упорствующие заточались в тюрьмы и ссылались на медленную смерть. Наконец, самозванный собор живоцерковников заочно осудил Патриарха и лишил его сана.

Пребывание Патриарха в заключении было бы, вероятно, для него лично отдыхом, несмотря на тяжелые материальные условия, в которые он был поставлен, но святой Тихон продолжал болеть душой за Церковь, за паству без пастыря.

И когда ему предоставили возможность вернуться к этой невольно покинутой им пастве и бороться с соблазном живой церкви, он не поколебался заплатить за это ценой признания советской власти. Это было тем менее трудно для него, что с самого начала, как мы видели, Патриарх держался начала невмешательства Церкви в политику. Он был служителем царства не от мира сего.

Форма, в которую облечено было признание советской власти, была навязана Патриарху его врагами, воображавшими себе, что путем внешнего унижения им удастся покончить с обаянием его в народных массах. И как же они ошиблись в своих расчетах!

Тем, кто не понимал его поступка и соблазнялся им, святитель Тихон говорил: «Пусть погибнет мое имя в истории, только бы Церкви была польза…» Англиканскому епископу Бюри, который также просил объяснений, Патриарх напомнил слова апостола Павла: имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше; а оставаться во плоти нужнее для вас (Флп. 1: 23–24). Он добавил, что лично с радостью принял бы мученическую смерть, но судьба остающейся Православной Церкви лежит на его ответственности.

Простому народу не пришлось ничего объяснять. Он ни на минуту не соблазнился, не усомнился в Патриархе. Освобождение святителя Тихона из заключения было его апофеозом. Народ верно понял жертву, принесенную его отцом ради него, и устилал путь его цветами. Настроение, охватившее церковные низы, было таким сильным и единодушным, что оно подчинило себе малодушных и колеблющихся. Сколько иерархов и священников, перешедших в ряды живой церкви, принесли всенародное покаяние и были приняты обратно в Православную Церковь благостным Патриархом! Соблазн живой церкви стал рассеиваться, как предрассветный туман при восхождении солнца…

Н. А. Верховцева

Святейший Патриарх у затворника старца Алексия

По дороге в Александров стояла и процветала Зосимова пустынь. В ее стенах подвизался дивный старец Алексий, бывший пресвитер Успенского Московского собора в Кремле. Вот этот-то старец и схимник, прославленный в пустыньке и далеко за ее пределами, слабый и больной, был вынужден выехать в Москву и искать себе пристанища по закрытии обители.

Заехав к Преподобному на поклонение, он, по воле Божией, с благословения отца наместника остается в Сергиеве в двух комнатах второй половины нашего домика, только освобожденных живущей дотоле в них благочестивой вдовой Варварой Александровной с преданной Господу дочерью, уезжавших в Дивеевскую обитель. Это было в мае 1923 года, когда над маленьким домиком воистину зажегся могучий светильник веры и подвига. И потянулись к его порогу, как некогда в Зосимову, духовные дети со своими печалями и напастями, горем и душевной нуждой. Тяжело болеющий старец совсем ушел в затвор, и только некоторым, с разрешения отца наместника, удавалось к нему проникнуть.

На нашем историческом диванчике, на котором некогда скончался наш отец, сидел и Святейший Патриарх Тихон. От этого памятного дня храню я карточку, его рукою подписанную. Святейший Патриарх любил и чтил старца, рука которого вынимала в Храме Христа Спасителя жребий на его Патриаршество. Приход Святейшего в сопровождении отца наместника взволновал старца. Он торопливо стал опускать свои больные, отекшие ноги, намереваясь привстать, но Святейший со столь свойственной ему доброй улыбкой, сам такой простой и ясный, с лаской поднял ножки старца и положил их обратно в постель, не разрешая ему вставать, и, близко подсев около него, повел с ним беседу.

М. А. Вешнева

(сотрудница ГПУ из охраны Патриарха во время заключения его в Донском монастыре)

Это память о днях в Донском

Сегодня Соловьев сказал, чтобы в отдел я больше не приходила. Что я буду только у старца, чередоваться с новенькой – Надей Сидневой. Нам не будут больше давать паек. Старец будет кормить нас сам.

Алеша Рыбкин подтвердил, что все договорено и чтобы мы «от старцевых харчей не отказывались». Еще он сказал, что старец подал просьбу в коллегию, чтобы в его охране оставили только меня и Надю. И что коллегия на это согласилась. Уже в монастыре я спросила:

– Алеша, как его называть? Гражданин Патриарх? Товарищ Тихон? Ваше Преосвященство?

– Черт его знает!

В этот момент вошел старец. Алеша слегка хлопнул его по плечу.

– Как жизнь… синьор?

Патриарх улыбнулся, поздоровался и стал излагать какую-то очередную просьбу.

Потом мы гадали, почему Патриарх из всех сотрудников выбрал только меня и Надю? Ну, Надя, понятно, очень интеллигентна, видно с первого взгляда, выдержанна, спокойна. Но почему меня?

А как красиво в Донском монастыре! Деревья причудливо-сказочные. От сверкающей белизны светлее стало в тереме.

Патриарх живет в тереме на стене. Снизу терем кажется маленьким, а внутри поместительный. В нем четыре комнаты. Три смежные, их занимает Патриарх, а четвертая, изолированная, с дверью на лестницу, наша. С лестницы же дверь на стену. Боевой ход упирается в глухую башню. Получается большая замкнутая площадка. Окно нашей комнаты выходит на эту площадку.

Из первой комнаты – дверь в холодные темные сени, и там же нужник. Сооружение деревенское, мы сказали: «Как в XVI веке».

Узкая каменная лестница в два марша – единственный вход в терем. Терему столько же лет, сколько стенам Донского монастыря: XVI–XVII век. Во всех Патриарховых комнатах по два окна. Окна по-старинному маленькие. Убранство комнат соответствует их возрасту. Узкие зеркала с мутными стеклами, узкие деревянные диваны, резные лари, маленькие столики, на них резные и кованые шкатулки. В передних углах образа в дорогих окладах. Две низкие печи изукрашены голубыми изразцами.

Только в дальней комнате, где, собственно, и живет Патриарх, старинный стиль нарушен. Там кровать с никелированными шишками, солидный письменный стол, мраморный умывальник. На столе лампа с зеленым абажуром.

Наша комната унылая. Против двери у стены канцелярский стол. Налево клеенчатый топчан, направо деревянная скамья со спинкой, один стул. Под потолком тусклая лампочка. Типичное караульное помещение.

Патриарх любит тепло. Иногда поздно вечером просит затопить у себя. Сидит на маленькой скамеечке с кочергой и смотрит на пылающие дрова. Ребята говорят, мечтает, а я уверена, что что-то сжигает, но об этом Рыбкину не докладываю.

Я обязана все время быть в помещении.

Когда Рыбкин в первый раз привез меня сюда, он сказал:

– Главное – никуда не отлучаться! Ты вошла и вышла, только передав дежурство сменяющему сотруднику. Запомни!

Сказано было внушительно. И вот я сутки нахожусь в дежурке. Только когда Патриарх после обеда спит, я прогуливаюсь по стене до башни и обратно.

С одной стороны – монастырский парк, кладбище, церкви, службы; с другой – Замоскворечье – совершенная деревня.

Патриарху ни с кем нельзя видеться. А посетителей бывает много. Часовой звонит, я впускаю на площадку, выслушиваю, докладываю Патриарху и передаю ответ.

Чаще всего ему несут дары – самые разнообразные: дрова, рамку меда, заштопанные носки, фунт свечей, мешок муки, две луковицы, штуки полотна и т. д. и т. п.

Обо всем докладываю и все отправляю монашке. Так мы называем женщину, которая живет во дворе и которая ему готовит.

Кроме того, я заполняю журнал. За сутки я должна сделать не менее шести записей. Журнал ведется под копирку. Один лист мы ежедневно передаем Алеше, а другой остается у нас. На основании наших записей Алеша ведет дневник.

* * *

На дежурство мы приезжаем к девяти. В этот час Патриарх завтракает.

У него очень строгий режим. Просыпается в шесть. Выходит на площадку и, обнаженный по пояс, делает гимнастику. Тщательно умывается. Долго молится. Завтракает. Всегда по утрам пишет. Прогуливается по комнате. Снова работает. За час до обеда, тепло одетый, выходит на стену. Прогуливается до башни и обратно. Мы за ним не выходим, наблюдаем из окна.

К этому времени двор заполняется народом. Это верующие ожидают его благословения. Патриарх время от времени подходит к краю стены и молча благословляет крестным знамением. Многие опускаются на колени. Матери поднимают детей. Все молча, разговаривать не положено.

В час обедает. До трех отдыхает. В четыре «кушает чай», после чая садится за стол. Опять работает – пишет или читает.

В пять обычно топим печи. Патриарх прогуливается по всем комнатам с кочергой и помешивает. Иногда мы сидим перед нашей печкой на лестничной площадке. Патриарх, красноармеец и я. Иногда печем картошку и тут же едим ее, душистую и хрустящую. Дружелюбно разговариваем.

Меня поражает его такт. Он умеет разговаривать свободно и живо, не касаясь никаких скользких тем.

Однажды красноармеец спросил:

– Скажи, отец, а Бог-то есть?

Я от этого вопроса вспотела и про себя обругала красноармейца. А Патриарх спокойно ответил, правда, туманно и длинно, в том смысле, что Бог у каждого в душе свой.

В семь ужин, и после этого Патриарх к нам до утра не выходит.

Я к нему никогда не захожу. А ребята подсматривают и говорят, что он очень долго стоит на коленях, и иногда будто бы всю ночь.

Вид у него представительный. О таких говорят – дородный. Лицо некрасивое, простоватое – мужицкое. Очень интересные глаза. Глубоко посаженные, умные, серые – говорящие.

Моими книгами он интересуется. Всегда просит дать ему почитать, особенно журналы. Но никогда у себя не оставляет, просмотрит и возвращает.

Однажды он спросил, читала ли я Жития Святых.

– Нет.

Он сказал, что это не лишено интереса, и если есть возможность, то познакомиться не мешает. Принес и сам отметил, с чего начать и на что обратить внимание. А когда я спросила, почему он рекомендует именно это, он сказал, что это самое яркое, а остальное однообразно.

Когда я прочитала всю книгу, то убедилась, что рекомендовал он действительно самое поэтическое.

Забавный разговор был у нас о «Четках» Ахматовой. Возвращая книжку, он сказал: «Не стоит увлекаться такой тематикой, она слишком будуарна». Я чуть не фыркнула. Патриарх заботится о моей нравственности! Я сказала, что меня не интересует содержание, так как оно однообразно, что мне нравится форма – лаконичность и конкретность деталей. На это он ничего не ответил.

* * *

Самый хлопотливый день у нас среда. В среду приходит монашка. Она немолодая, довольно интеллигентная. Одета строго: в темное, но не в монашеское.

После вечернего чая я впускаю ее на нижнюю площадку. А на верхнюю выносят кресло. В середине лестницы, прислонившись к стене, стою я. В кресло усаживается Патриарх.

Монашка приходит с тетрадью и карандашом. Начинается обсуждение меню с четверга до следующей среды.

Патриарх сидит уютно, откинувшись на спинку, вытянув ноги и закрыв ладонью глаза. Монашка присаживается на нижней ступеньке. Они составляют завтрак, обед, полдник и ужин на всю неделю. Иногда это продолжается три часа до самого ужина. Патриарх совершенно не ест мяса. Но стол у него разнообразный, питательный и очень изысканный.

Монашка никогда его не торопит. Она терпелива, покорна и необычайно почтительна. Готовит изумительно, особенно тесто.

* * *

Меня мучают некоторые вопросы, в которых я не могу разобраться. Во-первых, я часто нарушаю Алешины «положено» и «не положено». Мы с Надей дежурим с правом сна, а красноармейцы – без. Я сказала Алеше, что не могу спать, когда передо мной парень клюет носом. Алеша ответил равнодушно: «Ему не положено».

А мы с Надей обязательно укладываем спать ребят, особенно того, который возвращается с наружного поста. Сами спим не больше двух-трех часов.

Потом, я никак не могу увидеть в Патриархе классового врага. Умом я понимаю, что он враг и, очевидно, очень опасный. А общаясь с ним, ничего вражеского не чувствую. Он обращается с нами идеально. Всегда внимателен, ласков, ровен. Я не видела его раздраженным или капризным.

Надя говорит, что Патриарх верующий, он живет по Евангелию, он прощает своих врагов. Я в Бога не верю, но бить лежачего не могу и никогда не стану.

Весь быт Патриарха в наших руках. Облегчить его положение или ухудшить – зависит от нас. Мы с Надей, насколько возможно, облегчаем. Для этого приходится нарушать «положено» и «не положено».

Патриарх часто причащается. Он говорит мне, что ему необходимо принять «Святые Тайны». Я посылаю красноармейца в церковь. И вижу в окно, как идет священник в полном облачении, неся на голове чашу со Святыми Дарами, покрытую воздухами, а за ним часовой с ружьем. Священник проходит в покои. Мне «положено» идти за ним и наблюдать всю церемонию причащения. Я этого не делаю, посылаю парня.

Два раза в неделю патриарх меняет белье – личное и постельное. Мне «положено» все проверить. Я поручаю ребятам.

Мне «не положено» убирать комнаты Патриарха. Но в его отсутствие я довожу их до идеального блеска. Ведь ни он сам, ни красноармейцы сделать этого не умеют.

С Лубянки Патриарх возвращается всегда очень утомленным. А когда отдышится – пройдется по всем комнатам, остановится в дверях дежурки и на меня посмотрит. Он ничего не говорит, только глаза у него улыбаются.

Меня успокаивает, что Надя ведет себя точно так же. А она член партии.

* * *

Последнее время Алеша каждый день возит Патриарха на Лубянку. Поэтому он ездит в роскошном шоколадном «лимузине», внутри отделанном белой лайкой. Когда я первый раз села в эту машину, спросила:

– Чья такая красавица?

– Какого-то Рябушинского.

* * *

Я дала Наде слово заменить ее в новогоднюю ночь, за нее отдежурить. Мы сидели с красноармейцем вдвоем. Он дремал, а я читала. Было очень тихо. В церкви шла служба, и до нас доносились торжественные удары колокола. Я читала невнимательно, так как представляла, что все верующие молятся сейчас о Патриархе и он это понимает и мысленно с ними.

А когда наступил Новый год и мы по благовесту поняли, что начали поздравлять, раздались тихие шаги. Удивленные, мы обернулись (Патриарх никогда не приходил ночью), увидели его. В шелковой рясе, с большим золотым крестом на груди, с тщательно расчесанными серебристыми волосами.

Он держал в руках деревянный поднос, полный пряников, пастилы, орехов, яблок. Поставил на стол, низко поклонился и поздравил нас с Новым годом. Мы встали и тоже поздравили его, пожелав здоровья и удачи. А потом вскипятили чай, вызвали часового и великолепно втроем отметили Новый год.

* * *

Как только Надя ушла, передав мне дежурство, вошел Патриарх. Он преобразился. Бодрый, помолодевший. В ладонях перед собой на папиросной бумаге он держал салфетку. Беленькая, с тонкой вышивкой, она казалась живой – вспорхнет и улетит. Патриарх сказал.

– Мария Александровна, вам известно, что сегодня вы последний раз у меня?

Я, улыбаясь, поздравила – арест снят.

Протягивая мне салфетку, он сказал:

– За заботу и внимание.

Я вспыхнула, поблагодарила и отказалась. Подарок от заключенного? Не положено.

А он, как бы прочтя мои мысли и покачивая салфетку, сказал:

– Это же не предмет. Материальной ценности он не имеет. Это символ, память о днях в Донском.

Разве против этого я могла устоять? Я завернула ее в папиросную бумагу и спрятала в сумку.

Михаил Макаров

У благодарственной службы

Когда мы пришли, в алтаре готовились к встрече Патриарха. Сослужащих Патриарху архиереев облачали в мантии. Особенно красивы были светло-голубые мантии митрополитов, переливавшиеся серебром. Иподиаконы складывали ризы Патриарха для облачения его по патриаршему чину. Готовили облачения архиереев. Протоиерей Александр Хотовицкий показывал пришедшим сослужащим священникам их облачения. Протодиакон К. В. Розов, облаченный в стихарь с двойным орарем в древнем стиле, стоял с трикирием. Он был нездоров: у него был насморк, и было перевязано ухо. Тем не менее в продолжение всей службы голос его звучал хорошо, только несколько в нос. Рядом с Розовым стоял с дикирием протодиакон Храма Христа Спасителя Архангельский. Два протодиакона – Шаховцев и Ризоположенский – были с кадилами.

Начался благовест большого колокола, наполнивший храм торжественным гулом. Встреча Патриарха двинулась из алтаря к западным воротам храма. Отец Феофил на встречу не выходил, хотя сослужил в совершении Литургии. Я заметил, что в алтаре было много священнослужителей и среди них архиереев, не участвовавших в службе. Они прибыли помолиться за Патриарха и поздравить его со скорым выздоровлением. Место отца Феофила во время Литургии было примерно посередине алтаря, то есть далеко за престольной сенью-храмом. Я стоял сзади отца Феофила, принимая от него по ходу службы митру и опять возвращая ее ему. Мне не видно было ни Патриарха, ни сослужащих ему архиереев, ничего, что совершалось в сени-храме. Лишь дважды я вскользь увидел Патриарха, чуть сутулившегося, шедшего величаво-спокойной походкой к Горнему месту при пении Трисвятого и от жертвенника к Царским вратам во время большого выхода.

На благодарственный молебен мы вышли из алтаря, и тут мне удалось увидеть всех служащих архиереев с Патриархом во главе. Патриарх выделялся своим особенным видом. В глазах его, смотревших из-под нависших седых бровей, светились радость, любовь и добродушие. Какая-то святая бодрость и простота чувствовались во всей его фигуре. Сравнивая его с другими сослужащими архиереями, я невольно подумал: «Вот святитель! Святитель по образу и подобию московских святителей». Да простит мне читатель эту судящую мысль – мысль тринадцатилетнего мальчишки.

Благодарственная служба кончилась. Переоблачившись в мантию, Патриарх благословил каждого, кто находился в алтаре, в том числе и меня, и вышел из алтаря благословлять народ. Загудел торжественный звон всех четырех колоколен храма. Отец Феофил отпустил меня, сказав, что ему нужно остаться. Я взял узелок со стихарем и отправился домой, не чувствуя ни усталости, ни голода. Отца Феофила я больше не видел.

К стыду своему сейчас я вспомнил, что за этой службой ни разу ни помолился о Патриархе. Даже тогда, когда сравнивал его с другими сослужащими архиереями, – и тогда не помолился.

Господи, прости мне мою рассеянность и невнимание.

Патриаршее благословение

Сейчас не помню точно, но думаю, что это было в 1922 году. Летом наша семья из Москвы никуда не выезжала, и я ходил гулять в Нескучный сад, на Ноевскую дачу и дальше на Воробьевы горы. Путь мой на гулянье и с гулянья лежал через Донской монастырь. Возвращаясь с прогулки, я обычно проходил в монастырь через западные ворота и выходил из него северными воротами. При этом мое внимание привлекали военные, находившиеся у ворот и на воротах, конвоировавшие Патриарха Тихона, содержавшегося в то время под домашним арестом во флигеле слева от северных ворот.

Однажды, проходя к северным воротам, я увидел Патриарха, медленно шедшего по стене справа от ворот по направлению к ближайшей башне. Очевидно, это была его прогулка. Стража внимательно следила за ним. Он дошел до башни и стал возвращаться назад. Тут я подошел ближе к стене и сложил ладони рук, прося его благословения. Он увидел меня, лицо его просияло доброй улыбкой, и он широко и не спеша благословил меня со стены. Военные молча и не двигаясь с места смотрели на Патриарха и на меня. Они ничего мне не сказали, видимо, потому, что я был тогда шестнадцатилетним мальчиком. Это благословение всегда свежо в моей памяти, как будто я получил его только сейчас. Патриарх, как живой, стоит перед моими глазами с его сияющей доброй улыбкой, с его приветливым, радостным взором из-под нависших седых бровей.

Анатолий Свенцицкий

Говоря о новомучениках, не могу не рассказать о самом ярком воспоминании моего детства: я видел настоящего святого – Патриарха Тихона. Это было 14 сентября 1924 года в храме «Неопалимая Купина» во время престольного праздника. Мне было тогда три с половиной года, но помню все, как будто видел это вчера.

Солнечный день, множество тополей, окружающих белоснежный храм, построенный в конце XVII века (закрыт в 1929 году и вскоре снесен). Тополя шелестят еще не пожелтевшими листьями. (Я и сегодня слышу шелест тех тополей.) Патриарх вот-вот должен подъехать. Люди толпой окружили храм, ждут. К самым дверям паперти подвезен на инвалидной коляске бывший настоятель Неопалимовского храма – разбитый параличом отец Дмитрий Ильич Успенский, родственник известного ученого-богослова епископа Порфирия (Успенского). Племянник отца Дмитрия и епископа Порфирия отец Сергий Успенский (тогда второй священник храма) в облачении, с крестом на блюде встречает Патриарха. Ждет настоятель отец Борис, многочисленное духовенство. Диакон (впоследствии протодиакон) Георгий Хохлов стоит со свечой, тут же юноши в стихарях – братья Голубцовы: младший – будущий архиепископ Сергий, старший – будущий протоиерей Николай. Оба они теперь покойные, всю свою юность в 1920-х годах были алтарниками Неопалимовского храма и духовными детьми отца Сергия Успенского.

Ударяет басовитый главный колокол. Через несколько минут к ограде храма подъезжает коляска: широкие шины на колесах, вороная лошадь, полный, важный кучер – в поддевке, с крупным носом и окладистой каштановой бородой. Козлы пролетки широкие. Рядом с кучером – коренастый человек в подряснике, подпоясанный крупным диаконским поясом, бородка подстрижена. Улыбается. «Отец Максим Михайлов», – радостно шепчет народ. Отец Максим слезает с козел, подает руку, и вот из коляски поднимается Патриарх Тихон. От него исходит необычайное сияние, как от солнышка, которое светит сегодня с утра. Опираясь на посох, Патриарх идет к дверям храма. Его встречает трезвон колоколов… староста храма Ольга Гавриловна преподносит хлеб-соль. Патриарх седой, стройный, а глаза! Таких добрых глаз я еще никогда не видел.

Современные иконы святителя Тихона, появившиеся после его канонизации, ни в коей мере не передают истинного образа этого человека (впрочем, то же можно сказать и об иконах других недавно канонизированных святых). Меня более подвигают на молитву сохранившиеся портретные и фотографические изображения этих святых, память о Патриархе – о его глазах, улыбке, которые невозможно забыть.

Я был еще очень мал, чтобы присутствовать в переполненном храме на богослужении. В дверях паперти меня все же несколько раз высоко подняли над головами молящихся, и я видел, как облачали Патриарха, как он благословил народ, а значит, и меня, тогда только вступавшего в жизнь.

Через много лет я присутствовал на прославлении Патриарха Тихона в Донском монастыре. Когда сонм архиереев и духовенства возгласил: «Святителю отче Тихоне, моли Бога о нас!», я не мог сдержать слез, вспоминая уничтоженный Неопалимовский храм.

Часть V. Труды святителя Тихона

Святитель Тихон никогда не был кабинетным ученым-богословом, его основным призванием во все дни его жизни было пастырство. Тем не менее он оставил ряд трудов, богословская и пастырская ценность которых актуальна и поныне. Здесь приведены отрывки из статей, проповедей и посланий святителя Патриарха Тихона. Тексты даны в хронологическом порядке: статьи были написаны им во время служения на Холмщине; проповеди – наследие американского периода его служения; послания, воззвания и молитва относятся ко времени патриаршества святителя Тихона.

Статьи

Вегетарианство и его отличие от христианского поста

…Под именем вегетарианства разумеется такое направление в воззрениях современного общества, которым допускается употребление в пищу только растительных продуктов, а не мяса и рыбы (отсюда произошло и название вегетарианства – от латинского слова vegetare – произрастать). В защиту своего учения вегетарианцы приводят данные: 1) из анатомии: человек принадлежит к разряду существ плодоядных, а не всеядных и плотоядных; 2) из органической химии: растительная пища содержит все необходимое для питания и может поддерживать силы и здоровье человека в той же степени, как и пища смешанная, т. е. животно-растительная; 3) из физиологии: растительная пища лучше усвояется, чем мясная; 4) из медицины: мясное питание возбуждает организм и сокращает жизнь, а вегетарианское, напротив, сохраняет и удлиняет ее; 5) из экономии: растительная пища дешевле мясной; 6) приводятся, наконец, и нравственные соображения: убивание животных противно нравственному чувству человека, тогда как вегетарианство вносит мир и в собственную жизнь человека, и в его отношение к миру животных. Некоторые из этих соображений высказывались еще в глубокой древности, в мире языческом (Пифагором, Платоном, Сакья-Муни). В мире христианском они повторялись, но все же высказывавшие их были единичными личностями и не составляли общества. Только в половине… XIX столетия в Англии, а затем и в других странах возникли целые общества вегетарианцев. С тех пор движение вегетарианское все более и более возрастает; все больше и чаще встречается последователей его, которые ревностно распространяют свои взгляды и стараются осуществить их на деле; так, в западной Европе есть немало вегетарианских ресторанов (в одном Лондоне их до 30), в которых кушанья готовятся исключительно из растительной пищи; издаются книги вегетарианского поваренного искусства, в которых содержатся расписания кушаний и наставления для приготовления более 800 блюд. У нас в России также есть последователи вегетарианства, к числу которых принадлежит и известный писатель гр. Лев Толстой…

Но нередко успех кружит голову и надмевает человека. Тоже случилось и с последователями вегетарианства: они приписывают ему то, чего оно не имеет и не может иметь.

Вегетарианцы думают, что если бы люди не употребляли мясной пищи, то на земле давно уже водворилось бы полное благоденствие… Стоит не есть мяса, и на земле водворится настоящий рай, жизнь безмятежная и беспечальная.

Позволительно, однако, более чем усомниться в осуществимости всех радужных мечтаний вегетарианцев. Хотя они и заявляют, что «их система поражает самый корень зла и обещает выгоды не утопические», однако от того, что люди перестанут есть мясо, едва ли водворится на земле рай, Царство Божие, ибо Царствие Божие, по премудрому слову Апостола Павла, не пища и питие, но праведность и мир и радость во Святом Духе (Рим. 14: 17). Христианское учение всегда было чуждо духа мечтательности. Оно тем и отличается от разных утопических теорий, что ясно различает идеал и действительность и, указывая человеческим стремлениям конечную цель в идеале, в то же время никогда не теряет из виду и действительности. А в этой-то действительности и невозможно полное осуществление идеального счастья. Нужды, горе и ссоры всегда будут отравлять земную жизнь человека, всегда будут спутниками в нашем настоящем состоянии, так как причина этих несчастных явлений не внешняя, не случайная и преходящая, а глубочайшая, внутренняя, заключающаяся в греховном состоянии самой природы человека, в повреждении ее грехом. Пока такое состояние человеческой природы будет продолжаться, пока не изменятся в корне ненормальные условия нашей жизни, пока не восстановится у нас правильное отношение к Богу, к собственному назначению и к внешнему миру, т. е. пока настоящая жизнь не сменится новою вечною жизнью, пока не откроется для человечества новое небо и новая земля, в которых правда живет (см. 2 Пет. 3: 13), – до тех пор всегда будут нужды, бедность, горе и болезнь. А так как корень всех этих бедствий лежит гораздо глубже, чем думают вегетарианцы и подобные им мечтатели, то и средство, на которое они указывают, одно, само по себе, не может уврачевать зла: оно слишком для этого мало, поверхностно и незначительно.

То правда, что воздержание вообще и в частности от употребления мясной пищи обуздывает наши страсти и похоти плотские, дает большую легкость нашему духу и помогает ему высвободиться из-под владычества плоти и покорить ее своему господству и управлению. Однако было бы ошибочно полагать это телесное воздержание в основу нравственности, выводить из него все высокие нравственные качества и думать вместе с вегетарианцами, что «растительная пища сама по себе создает много добродетелей». Вопреки мечтам вегетарианцев, один из подвижников благочестия (преподобный Иоанн Кассиан), которых, конечно, никак уже нельзя заподозрить в небрежении к посту, при виде трапезы которых, напротив, даже Ангелы небесные радовались, по выражению святителя Иоанна Златоуста, – говорил, что «мы не полагаем надежды на один пост (телесный). Он не есть сам по себе благо или сам по себе необходим. Он с пользою соблюдается для приобретения чистоты сердца и тела, чтобы, притупив жало плоти, человек приобрел умиротворение духа. Но пост иногда обращается даже в погибель души, если неблаговременно соблюдается. Надобно стараться, чтобы те добродетели, которые составляют истинное добро, были приобретаемы постом, а не для поста должны быть совершаемы действия тех добродетелей. Итак, для того полезно сокрушение плоти, для того к нему должно быть присоединяемо врачевство воздержания от пищи, чтобы чрез него мы могли достигнуть любви, в которой заключается неизменное и постоянное добро». Значит, пост телесный служит только средством и пособием для приобретения добродетелей чистоты и целомудрия и должен необходимо соединяться с постом духовным – с воздержанием от страстей и пороков, с удалением от худых помыслов и злых дел. А без этого, сам по себе, он не достаточен для спасенья… Все отцы и подвижники согласно учат, что истинный пост бывает тогда, когда человек воздерживается от зла.

Не считая одного телесного поста достаточным для спасения, подвижники благочестия в то же время не признавали и того, чтобы пост этот был для всех всегда обязателен (как хотят того вегетарианцы… Проповедуя только постоянную умеренность в пище и питии и сами воздерживаясь от вкушения мяса, они для других не запрещали вкушения по временам мясной пищи. Нужно все употреблять во славу Божию, говорили они, ни от чего совершенно не удаляясь, как делают еретики, безрассудно отвергающие то, что Бог сотворил весьма хорошим. Таково рассуждение мудрых, а не то, чтобы некоторые роды пищи выбирать, а другие оставлять; дабы и Бога благодарить, и сохранить не надменность души: так мы избегнем возношения и не будем гнушаться тем, что Бог сотворил хорошим. Тех же людей, которые останавливаются на веществе снедей и пития, оставляя в стороне «разумение», – таковых отцы называют «нерассудительными». Эти нерассудительные люди ревнуют посту и трудам святых с неправильным разумением и намерением и думают, что они проходят добродетель. Диавол же, стерегущий их как свою добычу, ввергает в них семя радостного мнения о себе, от которого зарождается и воспитывается внутренний фарисей, и предает таковых совершенной гордыни. Ибо ничто столь удобно не побуждает к гордости, как знающая о многих своих заслугах совесть и дума, живущая в уповании на оные. К таким людям обращается с предостережением и пресвитер Исидор: «Если подвизаетесь, говорит он, то не гордитесь; если же тщеславитесь сим, то лучше есть мясо, ибо не так вредно есть мясо, как гордиться и надмеваться». А отцы Гангрского собора даже возглашают анафему тому: «Если кто осуждает человека, который с благоговением и верою вкушает мясо (кроме крови и идоложертвеннаго)».

Таков поистине мудрый взгляд Святой Церкви на вкушение мяса. В своих постановлениях она всегда имеет в виду не какого-то отвлеченного, бесстрастного и бесплотного человека, какового не редко имеют в виду разные мечтатели вроде вегетарианцев, а человека живого, плоть носящего, человека со всеми его нуждами, потребностями, немощами; и к ним Церковь, следуя примеру Своего Божественного Основателя, относится с величайшею снисходительностью и милосердием. Бывали примеры, что великие подвижники и святые мужи, эти лучшие выразители церковных воззрений, «срассуждая немощному естеству человеческому», не только не укоряли тех, которые ели в пост «неподобающие снеди», но даже и сами «мало» вкушали от сих снедей.

Так, о святителе Тихоне рассказывают, что когда он жил на покое в Задонском монастыре, то однажды в пятницу на шестой неделе Великого поста посетил монастырского схимника Митрофана. У сего последнего в это время был гость, некто Косма Студеникин, елецкий гражданин, которого за его благочестивую жизнь любил и святитель. Случилось, что в этот день знакомый рыбак принес отцу Митрофану для Вербного Воскресения живого верезуба. Так как гость не рассчитывал пробыть до воскресения в обители, то схимник и распорядился сразу же приготовить из верезуба уху и холодное. За этими яствами и застал святитель Митрофана и его гостя. Схимник, испугавшись такого неожиданного посещения и считая себя виновным в нарушении поста, пал к ногам святого Тихона и умолял его о прощении. Но святитель, зная строгую жизнь обоих друзей, сказал им: «Садитесь, я знаю вас; любовь – выше поста», при этом сел сам за стол, съел ложки две ухи и угощал Косму. Такое снисхождение и доброта святителя поразили друзей: им известно было, что святитель Тихон во весь Великий пост по понедельникам, средам и пяткам не употреблял даже масла, а тем более рыбы…

Не знаем, известны ли эти случаи вегетарианцам и как они к ним относятся, но думается, что с вегетарианской точки зрения указанные святые мужи представляются немощными. Однако святой апостол Павел в послании к Римлянам (14: 2), где тоже в свое время были споры о том, есть ли мясо или только овощи, называет немощным того, кто считает позволительным для христианина есть только овощи и кто на вкушение мяса смотрит как на что-то безнравственное и преступное (как и смотрят наши вегетарианцы).

И действительно, такой человек есть немощный христианин, готовый, по словам апостола, возвратиться к немощным и бедным вещественным началам и снова поработить себя им (см. Гал. 4: 9). Такой человек думает, что пища сама по себе может приблизить нас к Богу (см. 1 Кор. 8: 8), как будто Царство Божие есть пища и питие, а не праведность, мир и радость во Святом Духе (см. Рим. 14: 17); он забывает, что все чисто (см. Рим. 14: 20), и всякое творение Божие хорошо, и ничто не предосудительно, если принимается с благодарением (1 Тим. 4: 4). Не предосудительно посему и вкушение мяса в те дни, когда оно разрешается Святой Церковью.

В начале роду человеческому были назначены Богом в пищу семена и плоды (см. Быт. 1: 29). Но когда человек грехом повредил всю свою природу и навлек проклятие и на землю, то растительная пища оказалась недостаточною для рода человеческого, и из Библии мы знаем, что после потопа Сам Бог наряду с зеленью травною дает в пищу людям и животных, и птиц, и рыб (см. Быт. 9: 3). Стало быть, употребление мясной пищи разрешено Самим Богом и, как такое, оно не заключает в себе ничего противозаконного и безнравственного.

Но, убивая животных в пищу, человек этим самым, по словам вегетарианцев, нарушает принципы справедливости и сострадания к животным. Он лишает их жизни, которую дал им не он, и причиняет им столь ужасные страдания, что даже привычным людям иногда становится жутко при виде мучений, испытываемых животными. В сочинениях вегетарианцев («Научные основания вегетарианства», «Этика пищи») целые страницы посвящены картинному описанию тех жестоких мучений, которым подвергает животных человек, этот «сластолюбивый обжора», «ненасытный чревоугодник», «злой палач». Сострадание, конечно, чувство в высшей степени почтенное, но только в таком случае, если оно носит трезвый и здравый характер, а не ложный и сантиментальный. Встречаются иногда особы, которые падают в обморок при визге собаки, но которые остаются безучастны к слезам и горю человека. Кто же такое чувство сострадания признает здравым и истинным? Или кто одобрит индийцев, устроявших госпитали для кур, голубей и в то же время допускавших, чтобы парии тысячами умирали от жажды во время засухи, и не позволявших им пользоваться водою из колодцев людей знатных. В таких случаях сострадание и любовь к животным развиваются за счет людей и в прямой ущерб этим последним.

Этот недостаток индусов, религией которых так восхищаются вегетарианцы главным образом за ее «возвышенные принципы милосердия к животным», присущ и вегетарианству. Защищая права животных, вегетарианцы, как говорится, хватили через край…

Взгляд Святой Церкви на брак (по поводу ложных воззрений гр. Л. Толстого)

…в последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам обольстителям и учениям бесовским, чрез лицемерие лжесловесников, сожженных в совести своей, запрещающих вступать в брак.

1 Тим. 4:1–3

Граф Л. Толстой в своих недавних произведения («Крейцерова соната», «Послесловие к ней», «Юлий и Памфил») допускает лишь такой брак, в котором муж относится к жене своей только как к сестре. Это и есть, по нему, настоящий христианский брак: «Церковные же учения, незаконно называющие себя христианскими, потеряли истинный идеал целомудрия, данный Христом, и взамен этого попытались установить такой брак, в котором и плотская любовь признается законной; но это лишь церковный брак, а не христианский: христианского, в таком смысле понимаемого брака не может быть, ибо он противен учению Христову».

Цель настоящей статьи – показать, что учение Святой Церкви о браке неизмеримо выше учения графа Толстого о том же предмете и что воззрение первой, а не второго, есть воззрение христианское…

Брак как нравственный союз мужчины и женщины допускает и граф Толстой, но он не понимает его во всей глубине и полноте: в христианстве брак не только нравственная связь, но и благодатный союз, таинство: тайна сия велика есть: аз же глаголю во Христа и во Церковь (Еф. 5: 32); союз мужа и жены в христианстве есть образ таинственного, благодатного союза Христа с Церковью…

Другая сторона в браке – физическая. Граф Толстой со всей беспощадностью нападает на эту сторону; в браке он признает только одну нравственную сторону: единство идеалов, подвигов, духовное сродство, плотская же любовь не должна иметь места в нем. Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем (Мф. 5: 28) – эти слова Спасителя, по взгляду Толстого, относятся не к чужой, посторонней женщине, а преимущественно к жене. Целомудренный, настоящий брак это тот, в котором муж смотрит на свою жену только как на сестру… Правда, чрез это прекратится род человеческий, так как невозможно продолжаться без естественного рождения, но дело в том, что ему незачем продолжаться. Зачем жить? Шопенгауэры, Гартманы, да и все буддисты утверждают, что благо заключается в том, чтобы не жить. К этому Толстой присоединяет еще и христианские церковные учения, проповедующие кончину мира и рода человеческого.

Что и по учению Христианскому мир кончится и размножение рода человеческого прекратится, это верно, но когда и где это будет? Христос Спаситель сказал некогда апостолам: не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в Своей власти. (Деян. 1:7). Значит, от воли Господа, а не от нашей воли, зависит положить предел размножения рода человеческого и открыть новое царство, где ни женятся, ни выходят замуж, но пребывают, как Ангелы Божии (Мф. 22: 30)…

Бог не только до падения благословил первых людей на размножение, но и после потопа, когда род человеческий давно уже находился в состоянии падения, повторяет Свое благословение сынам Ноя, рече им: раститеся и множитеся, и наполните землю (Быт. 9: 1).

И это потому, что, по библейскому взгляду, хотя человек грехом и внес порчу в природу и жизнь, однако ни та, ни другая не есть сплошное зло, как утверждают пессимисты, а за ними и Толстой…

Мир был создан прекрасным, в нем царила гармония, но вот через грех вошло в него зло. Это стал мир греха, смерти, тления, но тем не менее он – мир Божий, в котором разрушающие силы находят себе постоянное противодействие со стороны силы творческой и созидающей и в котором благость и милосердие Божие обнаруживаются в бесчисленных проявлениях…

Вообще пессимистическое настроение в смысле полного и всецелого отвращения от всей и всякой жизни не есть нормальное и всеобщее чувство: все живое в природе любит жизнь и отвращается от смерти. В жизни благо, а отнюдь не в самоуничтожении. Поэтому даже ветхозаветный писатель, изобразивший всю суетность настоящей жизни, говорил: поди, ешь с веселием хлеб твой и пей в радости сердца вино твое, коль скоро Бог благоволит к делам твоим. Пусть всякое время одежды твои будут белы и пусть масти не оскудевают на голове твоей. Наслаждайся жизнью с женою, которую любишь, во все время суетной жизни твоей и которую дал тебе Бог на все суетные дни твои, потому что эта доля твоя в жизни и в трудах твоих (Екл. 9: 7–9).

А с пришествием Христа на землю стало еще больше оснований для светлого взгляда на жизнь. Жизнь и страдания Христа дают путь и средство к восстановлению нарушенной гармонии, снова открывают нам двери рая. В Нем мы приобрели больше, чем потеряли в Адаме. Посему и христианство – не гроб для человеческого рода, не безлюдная и безжизненная пустыня, а, напротив, оно сообщает своим приверженцам новую жизнь…

А посему и физическая сторона в браке законна, и тот, кто отрицает ее и признает брак как исключительно сердечно-духовную связь, тот, по слову святого апостола Павла, внимает духам обольстителям (см. 1 Тим. 4: 1–3)…

В христианском браке естественное влечение ставится под господство духа, и физическая сторона его хотя и не вытесняется и не уничтожается нравственной стороной, как ложно думает Толстой, однако подчиняется этой последней. В браке, как и во всяком другом отношении, человеку поставлено задачей не отрицать свою природу, но обращать ее на службу пресвященному и освященному благодатью Божией духу. Брак одной стороной касается физической природы, но то, что есть в нем физического, должно быть преддверием высшего начала. Жена, по слову апостола Павла, спасется чрез чадородие, но не чрез одно чадородие, а если пребудет в вере и любви и святости с целомудрием (1 Тим. 2: 14), то есть не чадородие само по себе служит к спасению жены, а пребывание в вере и любви, в которых она воспитывает детей своих: жена спасется чрез рождение детей в веру…

Таким образом, в христианском браке физическая сторона (плотская любовь) является только средством для осуществления одной из целей брака – рождения и воспитания детей. А где это средство обращают в цель, где нет такого господства нравственного принципа, где физическая сторона не только не подчиняется духовной, но и сама берет перевес над нею и поглощает ее, там такое состояние со всею силой осуждается Церковью как унижающе и оскорбляющее идею брака…

Таков высокий взгляд Св. Церкви на брак, – взгляд, несомненно, возвышающийся над воззрениями Толстого…

Проповеди и беседы

Поучение в праздник Рождества Христова, 25 декабря 1899 года

Кто, братия, был внимателен к настоящему богослужению, тот не мог не заметить, как часто святая Церковь повторяет ныне в своих песнопениях ангельское славословие при рождении Христа: слава в вышних Богу, и на земли мир, во человецех благоволение (Лк. 2: 14). Этим Церковь указует на то, что праздник Рождества Христова есть по преимуществу праздник мира, благоволения и радости…

Своим грехом человек прервал мир с Богом, ибо кое общение правды Божией с неправдою человеческой, света с тьмою? Люди, падшие в очах Божьих, были чада гнева, сыны противления; жертвы и приношения их Господь не восхотел… и всесожжении о гресе не благоволил… невозможно бо крови юнчей и козлей отпущати грехи (см. Евр. 10: 4–6). Не имея мира с Богом, люди не имели мира и между собою. Это не были братья, дети одного отца; это были враги, все свои помыслы направляющие к тому, чтобы господствовать друг над другом: одно царство покоряло другое, и один народ угнетал другой; повсюду были брани, под тяжестью коих стоном стонала окровавленная земля. А раз не было у людей мира ни с Богом, ни между собою, то не могло быть мира и в их душе…

Но вот является в мир давно жданный и желанный Князь мира… и мира Его несть предела (Ис. 9: 6–7). Христос умиротворяет всяческая: Он примиряет людей с Богом; научает, что все они – братья, дети одного Отца Небесного, и посему должны любить друг друга; вносит в душу человека мир и радость. Посему Ангелы при самом рождении Его уже воспевают на земли мир, во человецех благоволение (Лк. 2: 14).

Но, быть может, скажете вы: где же мир на земле, когда и по пришествии Христовом доныне мы видим брани и войны, когда и сейчас восстает народ на народ и царство на царство, когда и теперь так часто встречаются между людьми раздоры, неприязнь, вражда? Где искать этого мира, который принесен и оставлен (см. Ин. 14: 27) Христом?..

В Церкви Христовой повсюду разлит мир. Здесь молятся о мире всего мира, о соединении всех; здесь все называют друг друга братьями, друг другу помогают; здесь любят всех, даже врагам прощают и благотворят. И когда христиане послушны гласу Церкви и живут по ее велениям, тогда у них действительно мир и любовь: припомните первых христиан, у которых было одно сердце и одна душа, у которых даже имение было общее (см. Деян. 4: 32); а когда, напротив, люди отдаляются от святой Церкви и живут по своей воле, тогда у них господствует себялюбие, раздор, несогласие и войны…

Слово к сербам в городе Джексон (штат Калифорния), 3 октября 1899 года

Не бывайте удобь преложни ко иному ярму (2 Кор. 6:14).

Такими словами начинается нынешнее апостольское чтение, и на них-то и хочу я остановить внимание, возлюбленные братья.

Святой апостол Павел писал некогда коринфским христианам, чтобы они не имели общения с неверными и идолослужителями, и разумел, конечно, не житейское общение в обычных делах, ибо иначе надлежало бы христианам совсем выйти из мира (см. 1 Кор. 5: 10), а общение в делах веры, в служении Богу. В этом не должно было быть ничего общего у коринфян с язычниками, ибо какое согласие между Христом и Велиаром и какая совместность храма Божия с идолами (см. 2 Кор. 6: 15–16)?

Но приложимы ли эти наставления апостола вам, братия? Вы живете не среди язычников, а среди христиан. И если дозволительно иметь общение даже с язычниками в житейских делах, то разве нельзя иметь вам религиозного, молитвенного общения с другими христианами, которые веруют в Того же Христа, Сына Божия, во плоти пришедшего? Так, братья; но хотя они и служат вместе с вами одному Господу однако не забывайте, что вы – православные, то есть правильно славите Бога и истинно служите Ему, а они – инославные, то есть славят Господа иначе, чем вы, и, следовательно, не вполне правильно и истинно; да не оскорбятся они, если к ним применим выражение апостола, что они содержат истину в неправде (см. Рим. 1: 18). А раз мы обладаем полнотой истины, то какая же надобность в таком случае обращаться нам к другим церковным общинам за молитвенным утешением и наипаче за святыми таинствами? Не будет ли это похоже на то, как если кто-нибудь жаждущий отринул чистый родник и стал пить воду из мутных источников? Или кто понимающий дело променяет самородный драгоценный камень на подражание ему, хотя бы и искусное? Или какой здравомыслящий человек при переправе через бурную реку отвергнет прочный и надежный корабль и предпочтет ему утлое судно, в котором ежеминутно может потонуть? Если же мы мудры в делах житейских, то почему же в делах веры нам быть младенцами, колеблющимися и увлекающимися всяким ветром учения, по лукавству человеков, по хитрому искусству обольщения (Еф. 4: 14)?

В наше время, братья, немало употребляют забот на то, чтобы сохранить свою народность, сберечь и на чужбине свои племенные особенности, свой родной язык, свои дорогие обычаи… Но если нужно поддерживать, беречь и защищать свою народность, то кольми паче надлежит оберегать святую веру православную! Народность хотя и составляет благо для успешного развития человека, но все же она имеет только временное значение в здешней, земной жизни, а не будущей, вечной, ибо там несть еллин, ни иудей, обрезание и необрезание, варвар и скиф, но всяческая и во всех Христос (см. Кол. 3: 11); для получения будущего Царства Небесного нужно будет не сохранение народности своей, а правой веры во Христа. О сем помышляйте, братия, тем паче что сохранение вами веры Православной есть вместе с тем и самое лучшее и надежное средство для сохранения и поддержания вашей народности…

Поучение при благословении новобрачных, 18 (31) января 1902 года, Сан-Франциско

Приветствуя вас, возлюбленные о Христе, с законным браком, хочу вместе с тем сказать вам и несколько слов в назидание. Святая Церковь в чине венчания заповедует предлагать новобрачным поучительное слово, сказуя им, что есть супружеская тайна и како в супружестве богоугодно и честно жительствовати имут. О браке и семейной жизни говорится немало, и особенно в последние годы, но слышатся о сем не всегда здравые словеса…

Не добро бытии человеку единому: сотворим ему помощника по нему (Быт. 2: 18), изрек Сам Бог, когда прародитель наш Адам был еще в раю. Без помощника неполно было для Адама и самое блаженство рая. Одаренный способностью мыслить, говорить и любить, первый человек своею мыслью ищет другого существа мыслящего; его речь печально звучит в воздухе, и только мертвое эхо служит ему ответом; его сердце, полное любви, ищет другого сердца – близкого и равного ему; все его существо жаждет другого существа, подобного ему, но такого существа нет: твари мира видимого, его окружающие, ниже его и не могут быть помощниками по нему; а существа мира невидимого, духовного, выше его. Тогда Всеблагий Бог, заботящийся о блаженстве человека, удовлетворяет его потребности и творит ему помощника по нему – жену.

Но если был нужен помощник для мужа в раю, стране блаженства, то гораздо нужнее сделался он после грехопадения, в юдоли плача и печали. Ветхозаветный мудрец изрек справедливо: Двоим лучше, нежели одному; ибо если упадет один, то другой поднимает товарища своего. Но горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его (Еккл. 4: 9-10). Лишь немногие способны переносить тугу духовного одиночества – достигается это трудом не малым, и далеко не все вмещают слово сие, но кому дано (Мф. 19: 11), а для прочих – не добро быти человеку единому, без помощника.

Таким помощником для мужа и является жена. Как живущая по преимуществу сердцем, женщина, со свойственными ее сердцу чертами: нежною любовью, покорной преданностью, кротостью, долготерпением, сострадательностью – является лучшим товарищем, другом, утешителем и помощником для мужчины. В дарах женской природы муж находит восполнение своих сил – ума, твердости характера, и от доброй жены он получает поддержку и ободрение: нет столь тяжкого труда, нет столь горькой доли, с которыми бы не примирила мужа любящая его жена…

Так, значит, совершенно и угодно Богу брачное сожитие, но угодно – когда в основу его положены не какие-нибудь корыстные расчеты и низменные побуждения, а взаимная любовь и преданность супругов, соединенные с самоотвержением, постоянством, кротостью, долготерпением, когда муж любит свою жену и заботится о ней, а жена почитает своего мужа и повинуется ему, как главе, чего требует от супругов святая Церковь (см. Еф. 5: 22–29).

Затем, брак, чтобы быть угодным в очах Божиих, должен заключаться в Господе (см. 1 Кор. 7: 39), на него должно быть призвано благословение Церкви, что он становится таинством, в котором брачующимся подается Божественная благодать, освящающая и возвышающая их союз, во образ союза Христа с Церковью (см. Еф. 5: 23–32), и содействующая им в исполнении ими взаимных обязанностей…

Речь к новорукоположенному иерею Венедикту Туркевичу, 30 марта 1902 года

Приветствую тебя, возлюбленный, с благодатью священства. Ныне исполнилось хотение сердца твоего и Божие изволение о тебе, и ты призываешься к пастырскому деланию. Итак, укрепляйся, сын мой, в благодати Христом Иисусом (2 Тим. 2: 1, 3) и как добрый воин Христов облекись во всеоружие Божие, дабы устоять, все преодолев (см. Еф. 6: 13). Святой апостол Павел перечисляет оружия духовного воина Христова, которыми надлежит и тебе вооружиться для успеха в предстоящем пастырском делании. Оружия эти: истина – меч духовный, иже есть глагол Божий, щит веры, броня правды и шлем спасения (см. Еф. 6: 14–17).

На первых двух, как на имеющих особое отношение к делу твоего благовестничества, я и остановлю твое внимание…

Много возможешь в своей деятельности и ты, возлюбленный, если препояшешься истиною. На то ты и посылаешься, чтобы свидетельствовать об истине, и делай это не прибегая к хитрости, не употребляя обманов и лукавства, не искажая правды, как делают иногда другие, а открывая истину (см. Притч. 8: 6–8; 2 Кор. 4: 2) – и всякий, кто от истины, послушает гласа твоего (см. Ин. 18: 37) и последует за тобою. Ревнуй об истине Божией, но употребляй для сего одни только оружия света: наставление, вразумление, убеждение с терпением, кротостью и любовью, ибо Православие есть истинный свет и не должно распространяться путем тьмы. Раскрой и покажи, «где глядати правду», и правда Божия сама по себе привлечет сердца правдолюбцев, как солнце притягивает к себе живущее на земле. Не гонись при этом за внешним успехом, за большим количеством обращенных, а больше заботься о том, чтобы обращенные тобою твердо знали, в Кого они уверовали, и чтобы чадца твоя ходили в истине (см. 2 Ин. 1: 4).

Истина Господня открыта в слове Божием, посему и оно также должно служить для тебя оружием…

Возлюбленный, поучайся в законе Господнем день и ночь (см. Пс. 1: 2). Не успокаивай себя тем, что ты некогда изучал Священное Писание. Изучение это нередко сводится к знанию того, кто, когда и по какому поводу написал известную священную книгу, к знанию большего или меньшего количества текстов и умению объяснить их; но, конечно, одного такого теоретического и отрывочного изучения Священного Писания недостаточно, ибо при этом часто пропускается главное – чтение самих «глаголов живота вечного» и проникновение их животворящим духом, а без этого и слово Божие остается «книгою запечатанною»…

Много ли из изучавших Священное Писание имели терпение прочитать всю Библию хотя один раз! Поставь же себе за правило – ежедневно читать с благоговейным вниманием Священное Писание, и слово Божие пребудет в тебе и соделает тебя крепким (см. 1 Ин. 2: 14).

Из других духовных видов оружия апостол указывает на щит веры и броню правду. И, конечно, едва ли нужно перед кем говорить, как важно и необходимо пастырю иметь веру и являть ее на деле в праведной жизни…

Слово на встрече в миссионерской школе города Миннеаполиса, 26 сентября 1902 года

Прошлый год встречала меня в этот день далеко отсюда, в Аляске, Саитхинская православная миссионерская школа. Ныне в этот же день Всеблагим Промыслом приведен я к вам, к вашей школьной миссионерской дружине. Хотелось бы видеть в этом не случайное совпадение: не указывается ли сим мне благовременность и необходимость напомнить воспитанникам и здешней миссионерской школы, как будущим – Господу споспешествующу – миссионерам, те начала, коими руководился и других руководил ныне прославляемый великий миссионер и богослов, святой евангелист Иоанн: начала эти – истина и любовь. Познав истину в лице Христа, святой Иоанн и проповедовал о том, что видел, и слышал, и осязал своими руками…

И вы, питомцы нашей школы, обретши истину и познав ее в Православной Церкви, ходите непрестанно в ней и других вводите в путь ее; проповедуйте истину наипаче не ведающим ее, защищайте от лжеучителей, нападающих и порицающих Православие как по неведению, иногда, так и по злобе, часто. Берегитесь и в собственной жизни поклонения идолам, так как, к несчастью, в проявлениях нашего быта остается еще много языческого, идольского.

Другое начало, коим руководствовался святой Иоанн Богослов, – любовь. «Дети, любите друг друга» – его постоянный завет и наука…

«Облепитесь же и вы в любовь», полюбите друг друга, возлюбите всем сердцем и то дело, к которому призваны, и тех людей, коим будете проповедовать пути Православия. Скорбите и милосердствуйте о них, как некогда милосердствовал Христос и Его ученики. А без любви проповедь наша – медь звенящая и кимвал бряцющий…

Слово в Неделю Православия. Кафедральный собор в Сан-Франциско, 23 февраля 1903 года

…Православия день празднующе, православные люди должны сами свято беречь веру православную, твердо стоять в ней. Она для нас дорогое сокровище: в ней мы рождены и воспитаны; с нею связаны не только все важные события нашей жизни, но она спешит подать нам благословение и помощь на всякую потребу и на всякое дело благое, как бы ни казалось оно малозначительным; она доставляет нам и крепость, и отраду, и утешение, и очищение, и спасение. Православная вера дорога для нас и потому, что сия вера – отеческая: за нее терпели болезни и труды святые апостолы, страдали мученики и исповедники, проливали слезы и поты преподобные и подвижники, боролись пастыри и учители, отстаивали предки наши, которые и нам завещали хранить ее паче зеницы ока.

А что же мы – мы, потомки их, – соблюдаем ли веру православную, держимся ли благовестия ее? Некогда пророк Илия, великий ревнитель славы Божией, сетовал на то, что все сыны Израилевы оставили Завет Господень, уклонились от него к богам языческим. Однако Господь открыл Своему пророку что еще целых семь тысяч среди израильтян не преклоняли колен перед Ваалом (см. 3 Цар. 19). Без сомнения, и теперь есть истинные последователи Христовы. Даже и нам приходилось встречать сынов Церкви, послушных и покорных велениям ее, почитающих пастырей духовных, любящих храм Божий и благолепие его, усердно посещающих богослужения, стремящихся проводить жизнь добрую, сознающих свои немощи человеческие и искренно раскаивающихся в прегрешениях своих. Однако много ли таких среди нас? Не больше ли тех, у которых терние суеты и страстей творит евангельское благовестие малоплодно, в неких же и бесплодно, и кои по умножению беззаконий противятся евангельской истине, отступают от достояния Господня…

Свое отступление они начинают с вещей, по их мнению, малозначительных. Они почитают «стариною», «не принятым среди образованных людей» помолиться перед обедом и после, даже утром и вечером, носить на себе крест, иметь в доме иконы, соблюдать праздники церковные и посты. На этом не останавливаются, а идут и дальше: редко, а то и совсем не посещают храма Божия, так как в воскресенье нужно отдохнуть от работы. В оправдание приводят наивное суждение о том, что «здесь не старый край, а Америка, и потому нельзя соблюдать всего, что требует Церковь». Как будто слово Христово пригодно только для старого края, а не для всего света… Если уж не храните веры православной и заповедей Божиих, то по крайней мере не уклоняйте сердца своего в словеса лукавствия придумывать извинения во своих грехах…

Свято сохраняя православную веру, любя ее от всего сердца и дорожа ею, православные люди должны заботиться о распространении ее среди иноверцев. Христос Спаситель сказал, что, зажегши свечу, не ставят ее под спудом, но на свечнике, чтобы всем светила (см. Мф. 5: 15). Не для того возжжен и свет православной веры, чтобы светить малому кружку людей. Нет, Православная Церковь кафолична: она памятует заповедь Своего Основателя: идите в мир весь, проповедуйте Евангелие всей твари (см. Мк. 16: 15), научите вся языки (Мф. 28: 19). Своим духовным достоянием, истиною, светом, радостью мы должны поделиться с другими, лишенными этих благ, но нередко ищущими, алчущими их. Некогда апостолу Павлу было видение: предстал муж македонянин, прося его и говоря: «Приди в Македонию и помоги нам», после чего апостол тотчас отправился туда с проповедью о Христе (см. Деян. 16: 9-10). Подобный глас слышится и у нас. Мы живем окруженные инославными; среди моря иноверия наша Церковь есть небольшой спасительный остров, к которому и устремляются иные из плавающих по морю житейскому…

Но кто должен заботиться о распространении православной веры, об умножении чад Православной Церкви? Пастыри и миссионеры, скажете вы. Да, конечно, они; но только ли они одни? Церковь Христову апостол Павел мудро сравнивает с телом, а в жизни тела принимает участие всякий член. Так должно быть и в церковной жизни: при посредстве взаимно скрепляющих связей, при действии в свою меру каждого члена великое Тело церковное получает приращение для созидания себя (см. Еф. 4: 16). В первые времена за веру Христову были мучимы не одни только пастыри, а и миряне – мужчины, женщины, даже дети, с ересями боролись и мирские люди. Так и распространение веры Христовой должно быть делом родным, близким и дорогим для каждого христианина: в нем всякий член Церкви должен принимать живое и сердечное участие…

Конечно, не у всякого из нас найдется возможность и способность к личному подвигу благовестничества… Мы свое сочувствие делу благовести можем выражать молитвой ко Господу о том, чтобы Он принял сие дело под Свой всемогущий покров, дал проповедникам силы достойно проходить служение их, помог им преодолеть трудности и опасности, с сим делом связанные, не попустил их впасть в уныние и ослабеть в святой ревности; чтобы отверз сердца неверующих к слышанию и принятию благовестия Христова, огласил их словом истины, открыл им Евангелие правды, соединил их в Святой Своей Соборной и Апостольской Церкви; чтобы Церковь Свою утвердил, умножил, умирил и непреобориму во веки сохранил. О сем мы молимся, но больше устами своими, а сердцем редко когда. Разве не приходится слышать: «К чему эти ектеньи об оглашенных? Ведь теперь нет таких, кроме глухих углов Азии да Америки; пусть там и молятся, где они есть, а у нас только затягивается из-за этого и без того не короткая служба». Оле, неразумия нашего! Оле, беспечности и нерадения!..

Православия день празднующе, православные люди, возлюбите веру православную не словом или языком, но делом и истиною.

Из беседы в первый день новолетия

Приветствую вас, братия, с наступившим новолетием. Почти для каждого из нас встреча нового года сопровождается ожиданием чего-то нового. И да благословит Бог сердце наше, если чаяние это – жажда обновления нашего внутреннего существа, если этой надеждой мы ободряем себя к отвержению нашего ветхого человека! Но если не сии благороднейшие стремления, а простая жажда новизны и разнообразия руководит нами в новогодний момент, то да вспомним мы, что не условная перемена времени обновляет жизнепрепровождение наше, но от Господа стопы человека исправляются, от воли вечного Бога зависит новое в жизни нашей…

Будем и дальше молиться, трудиться и творить спасение свое, друг друга тяготы носяще! Не к поддержке ли прежнего, старого строя церковной жизни, этого, так сказать, духовного «консерватизма» призывают и глубоко назидательные слова нынешнего апостольского чтения: Ты же пребывай в нихже научен ecu и яже вверена суть тебе, ведый, от кого научился ecu (2 Тим. 3: 14).

Так писал святой апостол Павел своему ученику Тимофею, убеждая его оставаться непреклонным в благовествовании Христовой истины. Уже тогда появились лжеучители и обманщики, но их красивые новые слова не должны были обольщать Тимофея: он должен был оставаться всегда верен тому, чему был сначала научен апостолом Павлом. Апостольский завет хранит и святая Церковь Православная. Сокрушив брани, воздвигавшиеся против нее в течение долгих столетий ее врагами, она соблюдает и доселе содержит веру в том виде, в каком передали ее дальнейшим поколениям святые апостолы и учители. За это любители нововведений нередко обвиняют ее в косности и безжизненности. Кто из нас не слыхивал подобных упреков? Но не возвращаются ли они на голову обвинителей? Не приходится ли нам, здесь пребывающим, видеть зачастую, как инославные люди, пресытившиеся постоянными новшествами в вере, тяготеют к Православной Восточной Церкви и в ней стремятся найти прочные и недвижимые устои, на которых бы мог успокоиться их мятущийся дух?..

Беседа в храме города Майфилда, 18 февраля 1907 года

Вы слышали, братья, слова святого апостола Павла, читанные днесь на Литургии: Вся ми леть суть, но не вся на пользу; вся ми леть суть, но не аз обладан буду от чего (1 Кор. 6: 12). Все позволительно христианину, но не все полезно; все позволительно, но и позволенным он должен пользоваться так, чтобы оно не возобладало им, не сделало его покорным рабом своим. Сегодняшнее евангельское чтение и показывает на примере блудного сына, к каким печальным последствиям приводит человека неправильное пользование дозволенным и неумелое употребление свободы…

Чистые радости и невинные удовольствия вполне позволены христианину, ими скрашивается горечь житейская; но если кто в них полагает весь смысл жизни, делает их целью своею, живет только для того, чтобы есть, пить и веселиться, во все дни предается им, тогда такой – раб своих страстей и погибший человек; его ожидает та же печальная участь, что и блудного сына.

И вот Святая Церковь и Христовой притчей о блудном сыне, и словами святого апостола Павла желает предостеречь нас и научить правильному пользованию удовольствиями и правильному употреблению свободы. К свободе призваны вы, братия, но да не будет у вас места своеволию и произволу. Помните, что свобода ваша не должна быть поводом к угождению себе, но любовью служите друг другу (Гал. 5: 13).

Пользуюсь также настоящим нашим молитвенным собранием, для того чтобы сказать вам и прощальное слово свое. Вам, конечно, ведомо, что я отхожу от вас и со многими вижусь в последний раз. При таких обстоятельствах приходит мне на мысль трогательная первосвященническая молитва Христа Спасителя к Небесному Отцу…

И вот настоящая, при отшествии моем от вас, молитва моя к Небесному Отцу та, чтобы Он соблюл вас в истинной вере и уберег от неприязни вражьей. Как нам не опасаться за малое стадо наше?! Мы сильны здесь только истиною, правою верой, но и сие не от вас, Божий дар (Еф. 2: 8), об умножении которого в нас и надлежит просить Господа.

Послания, слова и обращения

Новогоднее слово 1 января 1918 года

Минувший год был годом строительства Российской Державы. Но, увы! Не напоминает ли он нам печальный опыт Вавилонского строительства?

На всей земле был один язык и одно наречие. И сказали люди: построим себе город и башню высотою до небес, и сделаем себе имя, прежде, нежели рассеемся по лицу всей земли. И сошел Господь посмотреть город, и башню, которую строили сыны человеческие. И сказал Господь… сойдем же и смешаем там язык их так, чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле (Быт. 11: 1, 4–5, 7–8)…

Аще не Господь созиждет дом, всуе трудишася зиждущии его, напрасно рано встают и поздно просиживают (см. Пс. 126: 1–2). Это исполнилось в древности на вавилонских строителях. Сбывается днесь и воочею нашею. И наши строители желают сотворить себе имя, своими реформами и декретами облагодетельствовать не только несчастный русский народ, но и весь мир, и даже народы гораздо более нас культурные. И эту высокомерную затею их постигает та же участь, что и замыслы вавилонян: вместо блага приносится горькое разочарование. Желая сделать нас богатыми и ни в чем не имеющими нужды, они на самом деле превращают нас в несчастных, жалких, нищих и нагих (см. Откр. 3: 17). Вместо так еще недавно великой, могучей, страшной врагам и сильной России, они сделали из нее одно жалкое имя, пустое место, разбив ее на части, пожирающие в междоусобной войне одна другую. Когда читаешь «Плачь Иеремии», невольно оплакиваешь словами пророка и нашу дорогую Родину…

И вся эта разруха и недостатки оттого, что без Бога строится ныне Русское Государство. Разве слышали мы из уст наших правителей святое имя Господне в наших многочисленных советах, парламентах, предпарламентах? Нет, они полагаются только на свои силы, желают сделать имя себе, а не так, как наши благочестивые предки, которые не себе, а имени Господню воздавали славу. Оттого Вышний посмеется планам нашим и разрушит советы наши. Подлинно праведен Ты, Господи, ибо мы не покорны были Слову Его (см. Плач. 1: 18).

Забыли мы Господа! Бросились за новым счастьем, стали бегать за обманчивыми тенями, прильнули к земле, хлебу, к деньгам, упились вином свободы, – и так, чтобы всего этого достать как можно больше, взяли именно себе, чтобы другим не оставалось. Заботимся о том, что преходит, – прилежати же о душе вещи безсмертней совсем забываем. Оттого и наши заботы о создании «храмин и житниц» постигает неудача. Церковь осуждает такое наше строительство, и мы решительно предупреждаем, что успеха у нас не будет никакого до тех пор, пока не вспомним о Боге, без Которого ничего доброго не может быть сделано (см. Ин. 15: 5), пока не обратимся к Нему всем сердцем и всем помышлением своим (см. Мф. 22: 37)…

Россия в проказе

…Мучительные переживания прокаженных невольно напоминают собою то ужасное состояние, в котором находится ныне наша дорогая Родина, страдалица Россия.

Все тело ее покрыто язвами и струпьями, чахнет она от голода, истекает кровью от междоусобной брани. И, как у прокаженного, отпадают части ее: Малороссия, Польша, Литва, Финляндия – и скоро от великой и могучей России останется только одна тень, жалкое имя. Как сокрушен жезл силы, посох славы (Иер. 48: 17). Великий между народами, князь над областями становится данником. Горько плачет он ночью, и слезы его на ланитах его. Нет у него утешителя из всех, любивших его (Плач. 1: 1–2). Как прокаженный, Родина наша покрылась стыдом и стала посмеянием и ужасом для всех окружающих ее (см. Иер. 48: 39). И мы сами у себя дома нередко отмежевываемся от тех, кого еще недавно считали своими защитниками и на кого взирали с гордостью и упованием. Так происходит «переоценка ценностей», столь для нас плачевная!

Где же выход из современного печального положения нашего? Все чаще и чаще раздаются голоса благомыслящих людей, что «только чудо может спасти Россию». Верно слово и всякого приятия достойно, что силен Бог спасти погибающую Родину нашу. Но достойны ли мы этой милости Божьей, – того, чтобы над нами было сотворено чудо? Из Святого Евангелия мы знаем, что Христос Спаситель в иных местах не творил чудес за неверствие жителей (см. Мф. 13: 3-58) и, с другой стороны, Господь, предсказуя ученикам Своим грядущая бедствия – войны, глады, моры, землетрясения, изрек, что избранных ради прекратятся эти тяжелые дни (см. Мф. 24: 22). Есть ли среди нас, братие, хотя бы немногие праведные мужи, ради коих Господь милует народы. То ведает один Бог! А мы, подобно евангельским прокаженным, ставши издалеча, вознесем глас, глаголюще: Иисусе наставниче, помилуй ны (Лк. 17: 12–13). Да не взыщеши дел, оправдающих нас, аще бо праведника спасеши, ничтоже велие; и аще чистаго помилуеши, ничтоже дивно: достойно бо суть милости Твоея, но на нас, грешных, удиви милость Твою и спаси ны, прежде даже до конца не погибнем.

Смиренный Тихон, Божией милостию Патриарх Московский и всея России, возлюбленным о Господе архипастырям, пастырям и всем верным чадам Православной Церкви Российской.

Послание по случаю заключения Брестского мира

Посрамились мудрецы, смутились и запутались в сеть: вот, они отвергли слово Господне; в чем же мудрость их?…говоря: «мир, мир!», а мира нет

Иер. 8: 9, 11.

Благословен мир между народами, ибо… всех призывает Господь мирно трудиться на земле, для всех уготовал Он Свои неисчислимые блага. И Святая Церковь непрестанно возносит молитвы о мире всего мира, уповая, что восторжествует на земле правда Христова и соединит враждующих братьев в единое стадо под водительством единого небесного Пастыря. И несчастный русский народ, вовлеченный в братоубийственную кровавую войну, нестерпимо жаждет мира, как некогда народ Божий жаждал воды в палящей зноем пустыне. Но не было у нас Моисея, который бы напоил свой народ чудодейственной водой, и не ко Господу своему Благодетелю воззвал народ о помощи – явились люди, отрекшиеся от веры, гонители Церкви Божией, и они дали народу мир.

Но тот ли это мир, о котором молится Церковь, которого жаждет народ?

Заключенный ныне мир, по которому отторгаются от нас целые области, населенные православным народом, и отдаются на волю чуждого по вере врага, а десятки миллионов православных людей попадают в условия великого духовного соблазна для их веры, мир, по которому даже искони православная Украина отделяется от братской России и стольный град Киев, мать городов русских, колыбель нашего крещения, хранилище святынь, перестает быть городом державы Российской, мир, отдающий наш народ и русскую землю в тяжкую кабалу, – такой мир не даст народу желанного отдыха и успокоения, Церкви же Православной принесет великий урон и горе, а отечеству неисчислимые потери.

А между тем у нас продолжается все та же распря, губящая наше Отечество. Внутренняя междоусобная война не только не прекратилась, а ожесточается с каждым днем. Голод усиливается, и, чтобы ослабить его, грозят даже изгонять из столиц мирных жителей, не знающих, где им приклонить голову. Рабочим угрожает лишение заработка, возвращающиеся из полков воины не находят работы. Умножаются грабежи и убийства, и для борьбы с ними часто прибегают к ужасному самосуду.

Устранит ли объявленный мир эти вопиющие к небу нестроения? Увы, оправдываются слова пророка: «Они говорят: «мир, мир!», а мира нет». Нет мира и нет радости, спутницы мира…

Этот мир, принужденно подписанный от имени русского народа, не приведет к братскому сожительству народов. В нем нет залогов успокоения и примирения, в нем посеяны семена злобы и человеконенавистничества. В нем зародыши новых войн и зол для всего человечества…

К тебе же, обольщенный, несчастный русский народ, сердце мое горит жалостью до смерти… Не радоваться и торжествовать по поводу мира призываем мы вас, православные люди, а горько каяться и молиться пред Господом.

Братие! Настало время покаяния; наступили святые дни Великого поста. Очиститесь от грехов своих, опомнитесь, перестаньте смотреть друг на друга как на врагов и разделять родную страну на враждующие станы. Все мы – братья, и у всех нас одна мать – родная Русская земля, и все мы чада одного Отца Небесного, Которого молим: «Отче наш, остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим…»

Взываю ко всем вам, архипастыри, пастыри, сыны мои и дщери о Христе: спешите с проповедью покаяния, с призывом к прекращению братоубийственных распрей и раздоров, с призывом к миру, тишине, к труду, любви и единению.

Убеждайте всех усердно молиться Господу, да отвратит Он праведный гнев Свой, грех наших ради на ны движимый, да укрепит наш расслабленный дух и да восставит нас от тяжкого уныния и крайнего падения. И милосердый Господь сжалится над грешной Русской землей и помилует ее ради святых угодников Божьих, наипаче же Заступницы усердной рода христианского, молитвами коих да снизойдет на вас благословение Божие. Аминь.

Послание Патриарха Тихона с предостережением против мщения

…Господь не перестает являть милости Свои Православной Русской Церкви. Он дал ей испытать себя и проверить свою преданность Христу и Его заветам не во дни только внешнего ее благополучия, а и во дни гонений. День от дня прилагаются ей новые испытания. День от дня все ярче сияет ее венец. Многажды беспощадно опускается на ее озаренный смирением лик бич от враждебной Христу руки, и клеветнические уста поносят ее безумными хулами, а она по-апостольски – в тщету вменяет горечь своих страданий, вводит в сонм небожителей новых мучеников и находит утеху для себя в благословении своего небесного Жениха: Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня. Радуйтесь и веселитесь (Мф. 5: 11).

Чадца мои! Пусть слабостью кажется иным эта святая незлобливость Церкви, эти призывы наши к терпеливому перенесению антихристианской вражды и злобы, это противопоставление испытаниям и обычной человеческой привязанности к благам земли и удобствам мирской жизни христианских идеалов; пусть «невместимо» и «жестоко» кажется омирщенному пониманию радость, черпающая себе источник в страданиях за Христа, – но мы умоляем вас, умоляем всех наших православных чад не отходить от этой единственно спасительной настроенности христианина, не сходить с пути крестного, ниспосланного Нам Богом, на путь восхищения мирской силы или мщения. Не омрачайте подвига своего христианского возвращением к такому пониманию защиты благополучия, которое бы унизило ее и принизило бы вас до уровня действий ее хулителей. Убереги, Господи, нашу Православную Русь от такого ужаса.

Трудная, но и какая высокая задача для христианина сохранить в себе великое счастье незлобия и любви и тогда, когда ниспровергнут твой враг, и когда угнетенный страдалец призывается изречь свой суд над недавним своим угнетателем и гонителем. И Промысел Божий уже ставит пред некоторыми из чад Русской Православной Церкви это испытание. Зажигаются страсти. Вспыхивают мятежи. Создаются новые и новые лагери. Разрастается пожар сведения счетов…

Православная Русь, да идет мимо тебя этот позор. Да не постигнет тебя это проклятие. Да не обагрится твоя рука в крови, вопиющей к Небу. Не дай врагу Христа, диаволу, увлечь тебя страстию отмщения и посрамить подвиг твоего исповедничества, посрамить цену твоих страданий от руки насильников и гонителей Христа… Для христианина идеал – Христос, не извлекавший меча в Свою защиту, утихомиривший Сынов Грома, на Кресте молившийся за Своих врагов. Для христианина путеводный светоч – завет св. апостола, много претерпевшего за своего Спасителя и смертью запечатлевшего преданность Ему: не мстите за себя, возлюбленные. Но дайте место гневу Божию. Ибо сказано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь. Итак, если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его: ибо делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья. (Рим. 12: 19).

Мы не говорим уже о том, что пролитая кровь всегда взывает к новой крови. И отмщение – к новому возмездию. Строительство на вражде – строительство на вулкане. Взрыв – и снова царство смерти и разрушения. Наша боль – боль за светлость и счастье нашей святой Церкви, наших чад. Наши опасения – что некоторых из них может прельстить этот новый, уже показывающий зияющую пасть зверь, исходящий из бездны клокочущего страстями сердца человеческого. Одним порывом мщения навсегда запятнаешь себя, христианин, и вся светлая радость нынешнего твоего подвига – страдания за Христа – померкнет, ибо где тогда дашь ты место Христу…

Даже если бы сердца наши разрывались от горя и утеснений, наносимых нашим религиозным чувствам, нашей любви к родной земле, нашему временному благополучию. Даже если бы чувство наше безошибочно подсказывало нам, кто и где наш обидчик. Нет, пусть лучше нам наносят кровоточащие раны, чем нам обратиться к мщению, тем более погромному, против наших врагов или тех, кто кажется нам источником наших бед. Следуйте за Христом! Не изменяйте Ему. Не поддавайтесь искушению. Не губите в крови отмщения и свою душу. Не будь побежден злом, но побеждай зло добром. (Рим. 12: 21).

Чадца мои! Все Православные русские люди! Все христиане! Когда многие страдания, обиды и огорчения стали бы навевать вам жажду мщения, стали бы проталкивать в твои, Православная Русь, руки меч для кровавой расправы с теми, кого считала бы ты своим врагом, – отбрось далеко так, чтобы ни в минуты самых тяжких для тебя испытаний и пыток, ни в минуты твоего торжества, никогда-никогда рука твоя не потянулась бы к этому мечу, не умела бы и не хотела бы нести его.

О, тогда воистину подвиг твой за Христа в нынешние лукавые дни перейдет в наследие и научение грядущим поколениям как лучший завет и благословение: что только на камени сем – врачевания зла добром – созиждется нерушимая слава и величие нашей Святой Православной Церкви в Русской земле, и неуловимо даже для врагов будет святое имя ее и чистота подвига ее чад и служителей.

Тем, которые поступают по сему правилу, мир им и милость. Благодать Господа нашего Иисуса Христа со духом вашим, братия. Аминь. (Гал. 6: 18).

21 июля 1919 года.

Послание Патриарха Тихона о невмешательстве в политическую борьбу

Молю же вы, братие, блюдитеся от творящих распри и раздоры… и уклонитеся от них.

Рим. 16: 17

Многократно с церковной кафедры обращались мы к верующим со словом пастырского назидания и прекращении распрей и раздоров, породивших на Руси кровавую междоусобную брань, но и доныне эта брань не прекращается…

Не мимо идут эти ужасы и нас, служителей Церкви Христовой, и много уже архипастырей, и пастырей, и просто клириков сделались жертвами кровавой политической борьбы. И все это, за весьма, быть может, немногими исключениями, только потому, что мы, служители и глашатаи Христовой Истины, подпали под подозрение у носителей современной власти в скрытой контрреволюции, направленной якобы к ниспровержению советского строя. Но Мы с решительностью заявляем, что такие подозрения несправедливы: установление той или иной формы правления не дело Церкви, а самого народа. Церковь не связывает себя ни с каким определенным образом правления, ибо таковое имеет лишь относительное историческое значение…

Мы убеждены, что никакое иноземное вмешательство, да и вообще никто и ничто не спасет России от нестроения и разрухи, пока Праведный Господь не преложит гнева Своего на милосердие, пока сам народ не очистится в купели покаяния от многолетних язв своих, а через то не возродится духовно в нового человека, созданного по Богу, в праведности и святости истины (Еф. 4: 24)…

Памятуйте же, отцы и братие, и канонические правила, и завет святого апостола: «Блюдите себя от творящих распри и раздоры», уклоняйтесь от участия в политических партиях и выступлениях…

Посвящайте все свои силы на проповедь слова Божия, истины Христовой, особенно в наши дни, когда неверие и безбожие дерзновенно ополчились на Церковь Христову: и Бог любви и мира да будет со всеми вами. Аминь (2 Кор. 13: 11).

Смиренный Тихон, Божией милостию Патриарх Московский и всея России всем верным чадам Православной Российской Церкви

Возлюбленные о Господе братие и чада!

Долг архипастырской любви, объемлющей болезни и скорби всего православного народа русского, повелевает нам снова обратить к вам наше отеческое слово…

Еще продолжается на Руси эта страшная и томительная ночь, и не видно в ней радостного рассвета. Изнемогает наша Родина в тяжких муках, и нет врача, исцеляющего ее. Где же причина этой длительной болезни, повергающей одних в уныние, других – в отчаяние? Вопросите вашу православную совесть, и в ней найдете ответ на этот мучительный вопрос.

Грех, тяготеющий над нами, – скажет она вам, – вот сокровенный корень нашей болезни, вот источник всех наших бед и злоключений. Грех растлил нашу землю, расслабил духовную и телесную мощь русских людей. Грех сделал то, что Господь, по слову пророка, отнял у нас и посох, и трость, и всякое подкрепление хлебом, храброго вождя и воина, судью и пророка, и прозорливого и старца (см. Ис. 3: 1–3). Грех помрачил наш народный разум, и вот мы ощупью ходим во тьме, без света, и шатаемся, как пьяные (см. Иов: 12: 25). Грех разжег всюду пламень страстей, вражду и злобу, и брат восстал на брата, тюрьмы наполнились узниками, земля упивается неповинной кровью, проливаемой братской рукою, оскверняется насилием, грабежами, блудом и всякою нечистотою.

Из того же ядовитого источника греха вышел великий соблазн чувственных земных благ, которыми и прельстился наш народ, забыв о едином на потребу. Мы не отвергли этого искушения, как отверг его Христос Спаситель в пустыне. Мы захотели создать рай на земле, но без Бога и Его святых заветов. Бог же поругаем не бывает. И вот мы алчем, жаждем и наготуем на земле, благословенной обильными дарами природы, и печать проклятия легла на самый народный труд и на все начинания рук наших…

Плачьте о самих себе и о тех, кто по ожесточению сердца не имеет благодати слез… Наступающие дни святого Успенского поста особенно благоприятны для этого… Когда услышите печальный звон церковных колоколов, знайте, что настало время для покаяния. Отложите тогда житейские заботы и попечения и спишите в Божие храмы, чтобы восплакать перед Господом о грехах своих, чтобы восскорбеть печалью вашею перед ликом Заступницы Усердной и всем очистить свою совесть перед духовным отцом и укрепиться приобщением Животворящего Тела и Крови Христовых…

Молитва святителя Тихона, Патриарха Московского и всея России о спасении Державы Российской и утолении в ней раздоров и нестроений

Господи Боже, Спасителю наш! К Тебе припадаем сокрушенным сердцем и исповедуем грехи и беззакония наша, имиже раздражихом Твое благоутробие и затворихом щедроты Твоя. Отступихом бо от Тебе, Владыко, и заповедей Твоих не соблюдохом, ниже сотворихом, якоже заповедал еси нам. Сего ради нестроением поразил еси нас, и дал еси нас на попрание врагом нашим, и умалихомся паче всех язык, и быхом в притчу и поношение соседом нашим. Боже великий и дивный, каяйся о злобах человеческих, возводяй низверженныя и утверждаяй низпадающия! Небесную Твою силу с небесе низпосли, уврачуй язвы душ наших и воздвигни нас от одра болезни, яко наполнишася разслабления чресла наши, яко болим неправдою и рождаем беззаконие. Утоли шатания и раздоры в земли нашей, отжени от нас зависти и рвения, убийства и пианства, разжжения и соблазны, попали в сердцах наших всяку нечистоту, вражду и злобу, да паки вей возлюбим друг друга и едино пребудем в Тебе, Господи и Владыце нашем, якоже повелел еси и заповедал еси нам. Помилуй нас, Господи, помилуй нас, яко исполнихомся уничижения и несмы достойни взвести очеса наша на небо. Помяни милости, яже показал еси отцем нашим, преложи гнев Твой на милосердие и даждь нам помощь от скорби. Молит Тя Твоя Церковь, представляющи Тебе ходатайство другов Твоих, преподобных и богоносных отцев наших Сергия Радонежского и Серафима Саровского, Петра, Алексия, Ионы, Иова, Филиппа, святителей Московских, священномученика Ермогена, и всех святых, в земли нашей просиявших, изряднее же Пресвятыя Богородицы и Приснодевы Марии, от лет древних покрывавшия и заступавшия страну нашу. Вразуми всех, иже во власти суть, и возглаголи в них благая о Церкви Твоей и о всех людех Твоих. Силою Креста Твоего укрепи воинство наше и избави их от всякого навета вражия. Воздвигни нам мужей силы и разума, и даждь всем нам духа премудрости и страха Божия, духа крепости и благочестия.

Господи, к Тебе прибегаем, научи нас творити волю Твою, яко Ты еси Бог наш, яко у Тебе источник живота, во свете Твоем узрим свет. Пробави милость Твою ведущим Тя во веки веков. Аминь.

Часть VI. Донской монастырь

История Донской обители

Ставропигиальный мужской монастырь во имя Донской иконы Божьей Матери – один из древнейших монастырей Москвы. Он был основан в 1591 году, по повелению царя Федора Иоанновича, в память чудесного избавления Москвы от нашествия крымского хана Казы-Гирея, вторгшегося в Московские пределы и уже стоявшего на Воробьевых горах.

Монастырь построен вблизи старой Калужской дороги, на том месте, где стояли русские полки, готовившиеся вступить в бой с полчищами крымцев. Посреди стана, в особо устроенной палатке – походной церкви во имя Преподобного Сергия Радонежского, находилась сопровождавшая царя Донская икона Божьей Матери. Эта икона Божьей Матери, по преданию, была написана Феофаном Греком. Согласно одному преданию она была принесена донскими казаками, прибывшими на помощь к великому князю Дмитрию Иоанновичу Донскому во время сражения его с Мамаем. Согласно другому – этой иконой Преподобный Сергий Радонежский благословил великого князя Дмитрия Ивановича и его воинов на Куликовскую битву. В любом случае Донская икона Богородицы была утверждена на древке, как хоругвь, и во все продолжение войны оставалась при русском войске. В день Куликовской битвы (21 сентября по н. ст. 1380 года) икону носили среди православных воинов для ободрения и помощи. После победы икона была перенесена в Москву и поставлена сначала в Успенском соборе, а потом в Благовещенском. В память победы, одержанной заступлением Пресвятой Богородицы на берегах Дона, икона названа Донскою.

Поэтому, когда в 1591 году крымский хан был уже на подступах к первопрестольной, царь Федор Иоаннович повелел совершить крестный ход с Донской иконой вокруг городских стен и затем поместить ее в походной Сергиевской церкви посреди русского стана. Всю ночь царь Федор Иоаннович провел в молитвах перед иконой, и в видении ему было открыто, что он одержит победу «силою Христа и предстательством Его Матери».

На следующий день, 4 июля, началось сражение. Жестокая битва длилась почти целые сутки, и в самый ее разгар татары вдруг обратились в паническое бегство, бросив на поле сражения убитых, и раненых, и весь свой скарб, или, как тогда говорили, «обоз». Из-за этого сразу после основания монастырь называли монастырем Пресвятой Богородицы Донской, «что в Обозе».

Деятельное участие в построении новой обители принимал и правитель царства – «государев шурин и слуга, боярин, и конюший, и наместник Казанский и Астраханский» Борис Годунов. В частности, он нанял зодчих для строительства Малого Донского собора. По преданию, это была артель под руководством «государева мастера» Федора Коня.

Небольшая в то время обитель стала одним из форпостов на рубежах столицы. Несколько лет спустя, в Смутное время, монастырь подвергся разорению. Его осаждал гетман Хоткевич, которому противостояло ополчение под руководством князя Дмитрия Трубецкого. Донская обитель была взята и полностью разграблена. Несколько лет спустя, в 1618 году, у стен разоренной Донской обители русские полки дали отпор казакам гетмана Сагайдачного, действовавшего на стороне польского королевича Владислава.

После Смуты восстановление Донского монастыря шло очень медленно. Даже пожертвования из казны, сделанные царем Михаилом Федоровичем – первым государем из династии Романовых, не смогли исправить положения: Донская обитель была бедной и захудалой. Но, несмотря на это, известно, что и царь Михаил Федорович, и его сын царь Алексей Михайлович несколько раз ходили в Донской монастырь на богомолье.

В 1650 году при царе Алексее Михайловиче и Патриархе Иосифе, захудалый Донской монастырь приписали к процветающей Андреевской обители. В таком положении Донской монастырь пробыл два десятилетия, пока на него ни обратила внимание подросшая дочь царя Алексея Михайловича царевна Екатерина Алексеевна.

Благодаря ее вниманию при царе Федоре Алексеевиче обитель вновь обрела независимый статус. В это время на обитель, помимо царевны Екатерины, начинают щедро жертвовать вельможи. Также с конца XVII века Донской монастырь становится центром русско-грузинских связей.

Впоследствии, уже в правление царевны Софьи, в конце XVII века, Донской монастырь стал одним из главных столичных монастырей. Попечением царевны Екатерины, благодаря ее пожертвованиям «из царских сокровищ», в обители был выстроен новый собор Донской иконы Божьей Матери, позже прозванный Большим, и отстроены монастырские стены.

В начале XVIII века настоятелем монастыря назначается глава Имеретинской Грузинской Церкви архимандрит Лаврентий, и с этого времени Сретенская церковь Большого Донского собора становится усыпальницей грузинских царей и князей.

Конец XVII – начало XVIII века вообще были благоприятны для Донской обители. Даже в царствование Петра I, не благоволившего к монастырям, в Донском монастыре продолжалось строительство храмов и их благоукрашение. Впоследствии, уже в середине XVIII века, в Донской обители были отстроены каменные келейные корпуса. В это же время кладбище Донской обители становится очень популярным среди столичной аристократии.

В 1745 году Донской монастырь был причислен к ставропигиальным, то есть подчинявшимся непосредственно Святейшему Синоду и имеющим право самостоятельного выбора архимандрита. Несколько лет спустя, в 1747 году в Донской монастырь из Заиконоспасской обители была переведена Славяно-греко-латинская академия.

Несмотря на процветание, общественные потрясения также не обошли стороной Донскую обитель. В 1771 году в воротах монастыря был убит Московский архипастырь, архиепископ Амвросий (Зертис-Каменский).

Архиепископ Амвросий (в миру Андрей Степанович Зертис-Каменский) родился 17 октября 1708 года в городе Нежине. Рано лишившись отца, остался на попечении своего дяди по матери, старца Киево-Печерской Лавры Владимира (Каменского), фамилию которого он присоединил к своей при поступлении в Киевскую духовную академию. В 1728 году переехал для продолжения образования в Польшу, в Львовскую духовную академию, в которой он обучался риторике и философии. С 1733 года начал слушать богословие в Московской Славяно-греко-латинской академии у известного сперва префекта, а потом ректора академии Стефана Калиновского, который и убедил своего ученика принять монашеский постриг. С переходом Стефана из Москвы в Петербург, в архимандриты Александро-Невского монастыря, переезжает туда, в 1736 году, и Андрей Каменский. Он поселяется «для восприятия монашеского пострижения» в Невском монастыре. Пострижение это, впрочем, несколько замедлилось, так как Каменский получил разрешение Св. Синода принять монашество только в конце 1738 года. Вместе с тем он состоял преподавателем Александро-Невской духовной семинарии, а с 1742 года – и ее префектом. В 1743 году Амвросий назначается, как опытный строитель и знаток церковной архитектуры, архимандритом Воскресенского Новоиерусалимского монастыря с целью восстановления его запущенных зданий. Ознаменовал свою деятельность в этом монастыре рядом величественных построек. В 1753 году архимандрит Амвросий был хиротонисан во епископа Переславль-Залесского и Дмитровского с оставлением в должности архимандрита Новоиерусалимского монастыря до окончательного восстановления обители. 7 марта 1761 года переведен на Сарскую и Подонскую кафедру (с 1764 года Крутицкая и Можайская). 7 октября 1764 года возведен в сан архиепископа. С 18 января 1768 года архиепископ Московский и Калужский. Императрица Екатерина II поручила ему возобновление трех кремлевских соборов: Успенского, Благовещенского и Архангельского. Отличаясь незаурядными административными и хозяйственными способностями, начал обновление соборов Кремля, запретил нанимать так называемых крестцовых (бесприходных) попов, был опекуном московского Воспитательного дома, на содержание которого тратил личные и епархиальные средства. С духовенством обходился жестко, поэтому имел много недоброжелателей. Состоял в дружбе и переписывался со святителем Арсением (Мацеевичем), в том числе по вопросу о церковных имениях. Впоследствии архиепископ Амвросий был участником суда, на котором был лишен сана митрополит Арсений (Мацеевич). По преданию, митрополит Арсений предсказал архиепископу Амвросию мученическую кончину, сказав: «Ядый хлеб со мною, ты возвеличил на меня запинание и как вол ножом заклан будешь». Предсказание это исполнилось следующим образом. В 1771 году в Москве началась эпидемия чумы. Многие больные приходили на поклонение к чудотворному образу Боголюбской иконы Божией Матери на Варварских воротах и жертвовали много денег. Боясь распространения заразы, архиепископ Амвросий попытался прекратить паломничество и опечатал денежный ящик, чтобы затем деньги употребить для благотворительных целей, а икону временно велел тайно скрыть. Его действия были поняты превратно, ему приписали желание ограбить кассу. В разъяренной толпе раздались крики: «Архиерей хочет грабить казну Богоматери, надо его убить». Толпа с криками направилась в Чудов монастырь – резиденцию архиепископа. Архиепископу Амвросию удалось уехать в Донской монастырь; пьяная толпа бросилась за ним. Монастырские ворота были взломаны, архипастыря схватили в алтаре, вытащили за ворота и убили. Он был погребен в Малом соборе Донского монастыря.

В 1799 году в Донской обители был помещен Духовно-цензурный комитет, пополнивший своим архивом богатейший архив Донского монастыря, где, помимо собственно монастырских документов и библиотеки, находилась и часть архива Славяно-греко-латинской академии (часть этого же архива отошла к Московскому университету). К сожалению, десятилетие спустя все архивные документы были безвозвратно утрачены. Во время войны 1812 года, после взятий французами и пожара Москвы, архив Донской обители сгорел. Также захватчиками были похищены оклады с икон и церковная утварь, но каменные строения обители серьезно не пострадали.

В отличие от Смутного времени, после наполеоновского нашествия Донской монастырь вскоре был возрожден в былом великолепии. А кладбище Донской обители по-прежнему считалось самым известным в первопрестольной. Но в XIX веке не только аристократия, но и богатые купеческие фамилии устраивали свои усыпальницы в Донском монастыре.

В 1827 году из Донской обители был выведен Духовно-цензурный комитет и переведен в Троице-Сергиеву Лавру. А в 1835 году в Донском монастыре были открыты Донское духовное училище и иконописная школа. Также монастырь славился высокой музыкальной культурой. Хоры Донской обители высоко ценили прихожане и даже отмечал царский двор.

В целом, не считая наполеоновского нашествия, XIX век для Донской обители был временем благополучия и процветания. Без каких-либо внутренних и внешних потрясений. В Донском монастыре часто жили на покое архиереи. Ризница монастыря содержала богатые вклады русских царей XVII–XVIII веков, а также вклады грузинского царя Арчила Имеретинского. В архиве монастыря хранились грамоты и акты XVII–XVIII веков (в настоящее время документы монастырского архива находятся в фондах Российского государственного архива древних актов и Центрального исторического архива Москвы). По штату в монастыре к 1907 году состояли наместник-архимандрит, 30 монахов, 5 послушников.

После революции духовная жизнь обители продержалась до середины 20-х годов. Более того, Донской монастырь превратился в духовный центр Русской Православной Церкви. Весной 1922 года сюда был привезен в качестве узника Патриарх Тихон. Впоследствии, после освобождения из заключения в 1923 году, святитель остался в Донской обители, поскольку место традиционного пребывания Московских иерархов, Троицкое подворье, было захвачено обновленцами и затем закрыто. Из Донского монастыря Патриарх управлял Русской Церковью в самый тяжелый период ее истории. В начале 1925 года Патриарх тяжело заболел, а на Благовещенье скончался. На погребении святителя, которое состоялось в Малом соборе Донской обители, присутствовало великое множество народу.

Вскоре после кончины святителя Тихона Донской монастырь был полностью закрыт, часть его помещений была занята детской трудовой колонией, а часть – подотделом по борьбе с огородными вредителями. С 1934 года на территории монастыря разместился Государственный научно-исследовательский музей архитектуры им. А. В. Щусева. В него привозили фрагменты уничтоженных памятников старины, чтобы сохранить хотя бы напоминание о разрушенном. Здесь сохранялись горельефы храма Христа Спасителя, наличники Сухаревой башни и церкви Успения Божьей Матери на Покровке, памятники работы Ж.-А. Гудона из Богоявленского монастыря, скульптура Ангела Радости из домовой церкви св. мученицы Татьяны Московского университета. В 1936 году в Донской монастырь привезли разобранные Триумфальные ворота, стоявшие на площади Брестского (Белорусского) вокзала. Только через тридцать лет их собрали и установили на Кутузовском проспекте.

После Великой Отечественной войны Церкви был возвращен Малый собор Донского монастыря. После ремонта в нем были возобновлены богослужения и устроена мироварня.

В конце 40-х-начале 60-х годов в этом храме служил протоиерей Николай Голубцов, которого называли последним московским духовником, последним московским старцем. «Это был действительно пастырь добрый, отдавший всего себя заботе о своих многочисленных церковных детях. Их было множество со всех концов Москвы… А он был со всеми ровен, со всеми тих, каждого принимал так, как будто только и ждал его прихода, чтобы отдать ему со всею щедростью свое драгоценное время и все душевные силы». Такие слова сказал об удивительном московском батюшке отце Николае Голубцове церковный писатель С. И. Фудель.

Протоиерей Николай Голубцов родился 12 декабря 1900 года в Сергиевом Посаде. Отец – профессор Московской духовной академии Александр Петрович Голубцов (1860–1911), специалист в области литургики и церковной археологии. Мать – Ольга Сергеевна, урожденная Смирнова (1867–1920), дочь протоиерея, ректора Московской духовной академии. В семье Голубцовых было 12 детей.

Детство о. Николая прошло в Сергиевом Посаде, после смерти родителей перебрался в Москву. Еще в юности он хотел стать священником. Но духовные отцы – старец Алексий Зосимовский и настоятель храма в честь иконы Божией Матери «Неопалимая Купина» о. Сергий Успенский (расстрелян в 1937 году) – удерживали его и говорили: «Сейчас есть другие, а придет время, когда их не будет, и тогда будешь ты». По благословению духовников он окончил Тимирязевскую академию, получив диплом агронома-полевода.

С 1929 года Николай Голубцов работал на Московской семенной контрольной станции. Здесь познакомился он с Марией Францевной Гринкевич, дочерью агронома. 24 июля 1932 года молодые вступили в брак. Жили вначале в крохотной комнатке на Остоженке, а после смерти родителей Марии Францевны переехали в их дом дачного типа на Лесной улице в Измайлове (теперь – продолжение Измайловского проспекта). В 1937 году Николай Александрович перешел на работу в научную библиотеку Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. Ленина (ВАСХНИЛ), где работал в должности библиографа до 1949 года.

Всюду, где бы этот человек ни работал, неизменно проявлялась его огромная душевная щедрость, его любовь к людям, доброта, готовность помочь. Почти о каждом сотруднике он все знал и многим старался помочь, облегчить жизнь. В годы войны Николай Александрович умудрялся до работы утром привезти на санках мелко наколотых дров тем, кто был болен или стар и одинок.

Священником он стал в годы, когда на церковь поднималась новая волна гонений. С точки зрения одних это было поступком безумным, другие видели в этом акт великого мужества, а для самого Николая Александровича священничество являлось естественным завершением того пути, по которому шла его внутренняя, невидимая для других жизнь.

1 сентября 1949 года Николая Александровича рукоположили в диаконы; 2 и 3 сентября он служил в Измайловском Христорождественском храме с отцом Иоанном Крестьянкиным. Позже он говорил, что даже огорчился, когда ему сказали, что 4 сентября его будут рукополагать во священники, – он хотел подольше послужить диаконом. Но это рукоположение состоялось, и с 4 сентября он стал отцом Николаем, – и перед ним открылось море людских страданий, и немощей, и греха. Он служил (кроме последнего года, когда расписание на каждую неделю составлялось по-разному в понедельник и вторник, в храме Ризоположения на Донской улице, а в среду и четверг – в малом соборе Донского монастыря, по воскресеньям и праздникам попеременно в этих храмах, имевших тогда общий штат духовенства. Легче и свободнее чувствовал себя батюшка в Донском, туда он обычно и назначал приходить обращавшимся к нему людям.

В будние дни отец Николай служил утреню и литургию, молебны и панихиды, принимал людей в храме и всюду – во дворе, в транспорте, на улице, а затем начинался его великий подвиг – хождения по требам, как он это называл. Если нужно было причастить тяжелобольного, живущего очень далеко, а иногда приготовить его к исповеди и причастию после нескольких бесед, отец Николай делал это с готовностью. Он посещал больных и в больницах, хотя в то, «хрущевское», время это было делом сложным.

В ночь на 19 сентября 1963 года у него произошел инфаркт – второй по счету. Днем 19 сентября его исповедал и причастил отец Виктор Жуков. А 20 сентября отец Николай скончался.

Вскоре после его кончины в связи с «хрущевскими гонениями» регулярное богослужение в Малом соборе было прекращено. Вплоть до середины 80-х в соборе служили лишь по большим праздникам. И только с ослаблением советского режима в соборе стало возобновляться регулярное богослужение. К празднованию тысячелетия Крещения Руси встал вопрос о возможности возвращения Донской обители Церкви.

Это произошло в мае 1991 года. И началась работа по его возрождению: реставрировались и освящались храмы, восстанавливалось монастырское хозяйство. Одним из первых был освящен Большой собор.

В настоящее время возрождены все храмы Донского монастыря и отстроены новые храмы обители. Но главное, что монастырь возрожден во всей полноте духовной жизни. Ежегодно в праздник Донской иконы Божьей Матери – 1 сентября (19 августа ст. ст.) в монастырь из Третьяковской галереи доставляют Донскую икону, написанную, по преданию, в XIV веке иконописцем Феофаном Греком. В этот день в Донской обители традиционно проходит патриаршее богослужение.

Патриаршее служение в Донском монастыре также проходит и на праздник Благовещения, когда Предстоятель Русской Церкви совершает богослужение у раки святителя Тихона в память дня его кончины.

После возрождения обители при Донском монастыре была устроена воскресная школа. Уже более десяти лет братия и прихожане ведут в ней занятия с детьми. Также монастырская братия опекает подшефную воинскую часть.

Святыни Донской обители

Главными святынями Донской обители являются мощи святителя Патриарха Тихона и Донская икона Божьей Матери.

Иконографичесская композиция Донской иконы – Богородица Умиление. Отличительная особенность – обнаженные до колен ножки Богомладенца. Золото фона и полей практически полностью утрачено. Отсутствуют и надписи и перекрестие нимба Младенца.

Мафорий Богородицы украшен золотым орнаментом, в который вплетены буквы (распространенная практика в византийском и древнерусском искусстве).

Также в Донском монастыре весьма почитаются иконы Богородицы Федоровская и «Знамение» и образ преподобного Серафима с частицей его мощей.

Храмы и другие сооружения Донского монастыря

Малый собор Донского монастыря

Старый, или Малый, собор Донского монастыря строился в 1591–1593 годах, зодчими Бориса Годунова под руководством зодчего Федора Коня – строителя стены Белого города. Несмотря на небольшие размеры, собор обладает теми качествами, которые отличают монументальные сооружения XVI века.

За годы существования храма его архитектура и внутреннее убранство претерпели значительные изменения. В 1678–1679 годах к храму были пристроены два придела – Преподобного Сергия Радонежского и великомученика Феодора Стратилата, а также трапезная и шатровая колокольня. Их строительство было связано с победами над турками под градом Чигирином. Эти постройки обогатили композицию соборного храма, не нарушив единства ансамбля. Первоначально храм был расписан фресками, которые были уничтожены в начале XVII века. Фрески, восстановленные во время реставрационных работ 1946–1949 годов, относятся уже к концу XVIII века.

После закрытия храма в конце 1920-х годов в нем находился музей. После Великой Отечественной войны Малый собор был возвращен Церкви. С 1949 года и до наших дней в храме ведутся богослужения. Также здесь была устроена мироваренная печь, и в течение последующего времени на Страстной неделе Великого поста совершалось мироварение.

В 1992 году несчастье обрушилось на Малый собор: по злому умыслу храм был подожжен, и выгорела почти вся трапезная. Лишь по промыслу Божию уцелели иконы в иконостасе и трапезной. Во время проведения реставрационных работ были обретены мощи святителя Тихона. После пожара были заново расписаны стены трапезной части храма, где находится Донская икона Божией Матери, восстановлены иконы, киоты и все остальное. Реконструированы и обновлены мироваренная печь и чаша.

Большой собор Донского монастыря

В 1668–1698 годах по обету дочери царя Алексея Михайловича царевны Екатерины Алексеевны был построен новый собор Донской иконы Божией Матери, гораздо больший по размерам и оттого прозванный Большим. Средства на строительство Большого собора были даны «из царских сокровищ».

Согласно исследованиям И. Е. Забелина, строительство храма велось в два этапа. Первоначально, в 1684–1686 годах, храм был возведен до сводов. В подклете храма была устроена крипта, которая впоследствии была превращена в храм-усыпальницу.

Второй этап строительства начался в 1688 году, когда по царскому указу от 8 июня продолжили возведение собора и изготовление иконостаса. Резной иконостас и иконы создавали лучшие резчики и иконописцы Оружейной палаты и Посольского приказа.

21 августа 1698 года новый собор был освящен Преосвященным Тихоном, митрополитом Сарским и Подонским.

Новый храм был поставлен на высоком подклете и окружен галереями-гульбищами. В середине XVIII века заложили и пристроили к ним паперти. В начале XVIII века собор был великолепно украшен. Вот как в описи 1729 года характеризуется внутреннее убранство храма: «Церковь соборна Пресвятыя Богородицы Донския. А в церкви двери царские резные, столбы и сени рези доброй вызолочены красным золотом. Сверх царских дверей сени на образ Нерукотворного Спаса семилистовой, венец и оклад серебряной чеканки вызолочен. Образ Пресвятыя Богородицы Донския чудотворная икона, оклад серебряный гладкий вызолочен, в венце же Богородицына образа изумруд в золотом гнезде».

В 1712 году под алтарем Большого Донского собора освятили церковь Сретения Господня. По-видимому средства для ее основания дал царь Имеретии Арчил, который позже и был здесь похоронен вместе с сыновьями. Позднее Сретенская церковь становится усыпальницей многих грузинских политических и культурных деятелей.

В течение всего XVIII века наместники монастыря благоукрашали собор. В 1752 году на вклады купца Кузьмы Замятина были устроены чугунные полы, которые сохранились до настоящего времени. Также сохранилось малое паникадило, изготовленное на средства атамана Войска Донского Даниила Ефремовича.

В 1748 году к южной стене храма по проекту архитектора В. Обухова была пристроена ризница.

А в 1782 году при наместнике Аввакуме (Миланковиче) началась роспись храма сюжетами Ветхого и Нового Заветов. Настенные росписи выполнил художник Антонио Клаудо по эскизам В. И. Баженова.

Стены алтаря на протяжении почти двух веков украшала роспись под мрамор. Сейчас, после реставрации, роспись алтаря выполнена в традициях древнерусской живописи, сюжет ее традиционно связан с Таинством Евхаристии.

До настоящего времени в Большом соборе сохранился семиярусный резной иконостас, выполненный в стиле «московского барокко» мастерами К. Золотаревым, А. Андреевым, И. Федотовым. Несмотря на то что иконостас неоднократно поновляли и реставрировали, он почти полностью сохранил свой первоначальный облик. Большинство икон принадлежат концу XVII века. Многие из них были отреставрированы к юбилею монастыря в 1991 году.

В местном ряду иконостаса установлена Донская икона Божьей Матери, написанная в XVI веке. Ныне над ней сделана нарядная сень.

Храм Михаила Архангела

Недалеко от южной стены находится храм Архангела Михаила. Он построен на месте старой больничной церкви святого Евфимия. Больничный храм известен по изображениям начала XVIII века, его фрагменты был обнаружены в 1999 году при реставрации фасадов Михайловской церкви. Первоначально Михайло-Архангельский храм также называли больничным.

Храм Михаила Архангела был построен по заказу вдовы М. М. Голицына Анны Александровны Голицыной, урожденной баронессы Строгановой (похоронена в этом храме). Вклад на строительство фамильной усыпальницы сделал и князь Сергей Михайлович Голицын. В 1806–1809 годах архитектором И. В. Еготовым была построена Михайло-Архангельская церковь, а 26 сентября 1809 года она была освящена наместником Донского монастыря архимандритом Виктором.

Храм-усыпальница характерен для эпохи позднего классицизма: его фасад украшен дорическим портиком и изображениями военных трофеев. Мощная апсида и низкий барабан с уплощенным куполом придают весомость этому сооружению.

В подклете храма были устроены склепы князей Голицыных, некоторые представители этого славного рода захоронены и в самом храме – эти захоронения сохранились до наших дней. Из них чаще всего вспоминают княгиню Наталью Петровну Голицыну, которая послужила прототипом старой графини в «Пиковой даме» А. С. Пушкина.

В 1894 году храм был поновлен: по прошению архимандрита Власия, наместника обители, были отремонтированы фасады, сделаны новые росписи, переделан иконостас, который впоследствии, после революции, был утрачен.

В 1996 году во время реставрации, росписи храма были раскрыты. В настоящее время для Михайло-Архангельского храма устроен новый иконостас, своим обликом напоминающий иконостас конца XIX века. В алтаре храма установлена отреставрированная в 1996 году сень конца XVII века, которая ранее находилась в Большом соборе.

Храм Тихвинской иконы Божией Матери над южными вратами

Напротив Большого собора, с северной стороны ограды, находится главный вход в монастырь – Святые ворота, построенные в 1693 году. Над воротами в 1713–1714 годах, на средства царицы Прасковьи Федоровны – вдовы царя Ивана Алексеевича, старшего брата Петра I – был поставлен храм во имя Тихвинской иконы Божьей Матери.

Архитектура этого храма воплотила взлет петровских преобразований. Причудливый силуэт сооружения, хорошо прорисованные декоративные ордерные элементы свидетельствуют об участии в строительстве большого мастера. Многие исследователи считают, что им мог быть зодчий Иван Зарудный, который также строил храм Иоанна Воина на Якиманке.

Первоначально Тихвинский храм был богато украшен: в нем находился Тихвинский образ Божьей матери, выполненный царскими изографами на шелке. К сожалению, от убранства храма ничего не сохранилось, поэтому при его возобновлении, после возвращения Донской обители Церкви, был сделан новый иконостас, а также вся церковная утварь. Тихвинский храм был вновь освящен 9 июля 1993 года, и с этого времени в нем идут богослужения.

В 1730-е году к Тихвинскому храму была пристроена новая лестница и кельи. Они возводились на средства императрицы Анны Иоанновны и использовались для пребывания высокопоставленных особ, в том числе и царского рода. Впоследствии в этих кельях проживали на покое настоятели крупнейших московских монастырей.

В 1920-х годах в этих кельях под домашним арестом находился святитель Тихон, Патриарх Московский. Сейчас в этих кельях открыт мемориальный музей, где представлены подлинные вещи и облачения святителя Тихона.

Храм праведных Захарии и Елизаветы над западными вратами в колокольне

Надвратный храм во праведных Захарии и Елизаветы был построен одновременно с западными воротами около 1730 года, по проекту архитектора Д. Трезини. В конце XVIII века по указу Екатерины II храм был закрыт, а впоследствии в нем разместились монастырская библиотека и архив.

После революции помещения храма были приспособлены под жилье, а весь объем храма разделен на этажи. В конце XX века реставрационные работы, начатые еще музеем архитектуры, вернули храму первоначальный облик. С Пасхи 1996 года в храме возобновлены богослужения.

Храм преподобного Александра Свирского

С восточной стороны от Большого собора расположена церковь преподобного Александра Свирского, построенная в 1796–1798 годах в честь небесного покровителя графа А. Н. Зубова, над его могилой. Строительство было осуществлено по инициативе и на средства графа Н. А. Зубова.

Небольшой храм-ротонда поставлен на невысоком белокаменном цоколе и завершен строгим антаблементом.

В 1812 году храм был разграблен и поврежден, его восстановили в 1820 году. Храм просуществовал около ста лет – до начала 1920-х годов. Позже его интерьер был разграблен, а надгробные доски разбиты. В 1952 году зданию был нанесен значительный урон, когда при его приспособлении под библиотеку сделали межэтажные перекрытия, полностью исказившие интерьер. Лишь в конце 1960-х годов реставраторы смогли возвратить первоначальный облик храму преподобного Александра Свирского, но внутреннее убранство было утрачено навсегда.

После возвращения Донской обители Церкви храм был вновь отремонтирован в 1996 году. А чуть позже была выполнена роспись и установлен новый иконостас.

Храм преподобного Иоанна Лествичника

Южнее храма преподобного Александра Свирского находится храм преподобного Иоанна Лествичника, выстроенный на средства генерала Терещенко. Пятиглавое строение с шатровым завершением имеет причудливый декор фасадов, выдержанный в «псевдорусском стиле» конца XIX века.

В 1991–1992 годах в храме были проведены реставрационные работы, которые вернули ему первозданный облик. К освящению храма был выполнен новый иконостас, вновь засияли краски росписей. В храме также возобновлены богослужения.

Храм святителя Иоанна Златоуста и великомученицы Екатерины

Недалеко от северных ворот расположен храм во имя святителя Иоанна Златоуста и великомученицы Екатерины. Он был построен архитектором А. Венсном в 1891 году на средства купцов Первушиных. Храм был сооружен над могилой И. А. Первушина, который жертвовал на монастырь значительные суммы, а перед кончиной был пострижен и стал монахом Донского монастыря. Впоследствии стал усыпальницей купеческого рода Первушиных.

Первоначально нижний храм был освящен во имя святителя Иоанна Златоуста, а верхний – во имя великомученицы Екатерины. В настоящее время наоборот – верхний храм святителя Иоанна Златоуста, а нижний – великомученицы Екатерины.

После революции в храме размещались различные учреждения: курсы пчеловодов, клуб, а с конца 1940-х годов – фонды Музея архитектуры. В это время в храме были сделаны межэтажные перекрытия, разрушен иконостас, выкопан подвал, при строительстве которого были уничтожены склепы усыпальницы.

В 1991–1993 годах храм отреставрировали. Была восстановлена сложная лепнина на фасаде, заново сделана кровля, над которой установили кресты. Внутри разрушены поздние перекрытия и восстановлен нижний храм. Художники-реставраторы воссоздали первоначальные росписи храма. Алтарь был заново расписан архимандритом Зеноном (Теодором). За современным иконостасом бережно сохраняются остатки мраморного иконостаса XIX века.

Храм преподобного Серафима Саровского и благоверной княгини Анны Кашинской на новом кладбище Донского монастыря

Неотъемлемой частью монастыря является территория нового кладбища с храмом преподобного Серафима Саровского и благоверной княгини Анны Кашинской. В 1904 году было принято решение о прирезке к Донскому монастырю участка земли для устройства на нем кладбища, так как ресурсы старого кладбища были исчерпаны. На новом кладбище начали строительство храма-усыпальницы для размещения в нем 49 склепов. Проект подготовил И. С. Кузнецов, но строительство велось очень долго; монастырские власти неоднократно обращались за консультациями к различным инженерам, так как не были уверены в конструктивной прочности возводимого храма. Из-за этого храм был освящен лишь через десять лет. В нем установили великолепные фарфоровые расписные иконостасы и киоты.

Впоследствии его судьба оказалась трагической – в нем разместили первый крематорий. Все внутреннее убранство храма было уничтожено. Шатровое завершение – разобрано, а на его месте воздвигли кубический объем. В нижнем храме были размещены печи, а в верхнем до 1998 года находился ритуальный зал.

После возвращения храма Церкви он был отреставрирован, вновь освящен. После этого в нем возобновлены богослужения.

Храм святителя Тихона, Патриарха Всероссийского, и нижний храм благоверного Вячеслава Чешского

После обретения мощей святителя Тихона в 1997 году был построен храм во имя святителя Тихона. Он представляет собой образец нового храмового строительства. Росписи храма повествуют о жизненном пути Патриарха-исповедника и его подвижничестве. Также в храме помещены иконы царственных страстотерпцев и других новомучеников и исповедников российских.

Нижний храм во имя святого благоверного князя Вячеслава Чешского освящен в честь небесного покровителя жертвователя, на чьи средства возведен храм. Иконостас этого храма выполнен в традициях древнерусского искусства.

Храм великомученика Георгия Победоносца

Рядом с храмом святителя Тихона в 2000 году возведен храм во имя великомученика Георгия Победоносца. Он основан в память празднования 2000-летия Рождества Христова и 10-летия возвращения Донского монастыря Русской Православной Церкви.

Надкладезная часовня

Помимо двух храмов, возведенных после возвращения Донского монастыря Церкви, в 1997 году в обители был восстановлен святой колодец, возведенный по образцу существовавшего в XIX веке. Над колодцем была построена надкладезная часовня, удачно вписавшаяся в архитектурный ансамбль монастыря.

Монастырские стены

Строительство каменных монастырских стен было начато почти одновременно со строительством Большого собора, в 1686 году. Это строительство затянулось и закончилось только в 1711 году. Массивные крепостные стены с двенадцатью башнями и двумя проездными воротами сооружались на средства вдовы думного дьяка Кириллова, да «рода болярина князя Василия Васильевича Голицына дал вкладу пятьдесят червонных золотых».

Монастырская ограда была построена по типу крепостных сооружений Древней Руси. Архитектура монастырских стен одновременно нарядна и празднична: верхи стен и башен украшены белокаменными резными деталями, боевые площадки завершены широкими аркадами, что лишает крепостную ограду суровости, характерной для оборонительных сооружений.

Братские кельи

Братские кельи, построенные в 1758–1760 годах, окончательно сформировали парадную часть монастыря. В 1891 году над кельями был надстроен второй этаж по проекту архитектора Попова.

В конце XIX века в здании братского корпуса размещались не только монашеские кельи, но и монастырская гостиница, трапезная которой была расписана сюжетами из истории монастыря. Эти росписи были найдены и отреставрированы при проведении восстановительных работ. Сейчас здесь находятся библиотека и воскресная школа. Также здесь по-прежнему проживают монахи.

На хозяйственном дворе монастыря, расположенном за фасадом братских келий, сохранились до наших дней здания квасоварни, каретного сарая и конюшни. Эти строения ныне отреставрированы и используются для хозяйственных нужд.

Некрополь Донского монастыря

Донской монастырь – один из немногих, где сохранился уникальный некрополь с храмами и усыпальницами. С конца XVII века монастырь стал местом погребения московской знати. Здесь похоронены многие выдающиеся люди, оставившие след в отечественной истории: генерал-фельмаршал Николай Репнин, участнрик русско-турецкой войны и дипломат; герои Отечественной войны 1812 года – генерал Александр Тормасов, полковник Александр Воейков; деятели отечественной культуры – выдающийся историк В. О. Ключевский, архитектор О. Бове, философ П. Я. Чаадаев; писатели А. П. Сумароков, М. М. Херасков, В. Ф. Одоевский, А. Н. Аксаков, А. И. Солженицын.

Приложение 1

Протопресвитер Василий Виноградов

О некоторых важнейших моментах последнего периода в жизни и деятельности Патриарха Тихона

В русских журналах и газетах появилось уже немало статей, посвященных жизни и деятельности Святейшего Патриарха Тихона. Так как все статьи написаны лицами, которые сами не были непосредственными очевидцами тех или других событий из жизни Святейшего Патриарха последнего периода его жизнедеятельности и лишь пользовались слухами, шедшими через десятки и сотни лиц от анонимных авторов или псевдонимов, а также сообщениями советских газет, то неудивительно, что в эти статьи вкрались сведения, отчасти или даже вовсе не соответствующие действительности. И я считаю долгом, в интересах исторической правды и науки, поделиться тем, что происходило на моих глазах, и внести необходимые разъяснения и дополнения к появившимся в русской прессе иногда не совсем точным сообщениям об отдельных моментах жизнедеятельности Святейшего Патриарха Тихона последнего периода, то есть после освобождения его из заключения в середине 1923 года.

Момент освобождения из заключения

Отец Кирилл Зайцев в своей книге «Православная Церковь в Советской России» (Часть первая. Шанхай, 1947) помещает такое описание этого момента, происходящее якобы от «очевидца»:

«Многотысячная толпа залила всю площадь около тюрьмы. Вдали стоял экипаж. Большой отряд чекистов по обе стороны толпы образовал коридор от ворот тюрьмы к экипажу. После долгого ожидания раскрылись ворота и показался Патриарх. Длинные всклокоченные седые волосы, спутанная борода, глубоко впавшие глаза на осунувшемся лице, ветхая солдатская шинель, надетая на голое тело. Патриарх был бос. Потрясенная многотысячная толпа, как один человек, опустилась на колени и пала ниц. Медленно шел Патриарх к экипажу, обеими руками благословляя толпу, и слезы катились по его измученному лицу. И такова была сила момента, что даже головы опричников на мгновение опустились благоговейно перед страдальцем».

Все это описание, однако, от первого слова до последнего является плодом чистейшей фантазии. Для всякого, кто жил в большевистской России, является совершенно несомненным, что автор этого описания не только не был «очевидцем» момента освобождения Патриарха Тихона из заключения, но и никогда не видел Советской России с ее советскими порядками: несомненно, он все это фантазировал, находясь на почве свободной Европы и исходя из представления европейских порядков общественной жизни и тюремного быта. Прежде всего, в советских тюрьмах о предстоящем освобождении политического заключенного никто и никому не может сообщить по той простой причине, что никто из тюремной администрации, кроме самого высшего начальства тюрьмы, и не знает этого до самого момента освобождения. Это правило соблюдается строжайшим образом. Поэтому никакой экипаж никем не мог быть заблаговременно поданным освобождаемому, и никакая, тем более многотысячная, толпа не могла собраться у ворот тюрьмы к моменту освобождения Патриарха. Далее, если бы и оказался у ворот тюрьмы к этому моменту отряд чекистов и в то же время собралась многотысячная толпа почитателей освобождаемого, то этот отряд чекистов вовсе не стал бы «образовывать коридор по обе стороны толпы от ворот тюрьмы к экипажу» (что мыслимо только в европейских порядках в отношении европейской полиции), но просто разогнал бы эту толпу, переарестовав из нее сотни людей. Затем, «очевидец» не знает, что большевистское ГПУ все ужасы любит творить в тайниках тюремных стен и не любит, чтобы следы этих ужасов проявлялись за стенами пред общественностью. Оно редко отпускает арестованных на свободу, но если выпускает, то непременно в их собственной одежде, которая и носится ими во все время пребывания в тюрьме. Выпустить же Патриарха голым, в одной «ветхой солдатской шинели и босым» пред многотысячной толпой народу и, таким образом, нарочито изобразить его мучеником и тем привлечь к нему еще больше сочувствия – это, конечно, никак не было в интересах ГПУ. Что касается «длинных» волос, то Патриарх никогда таких не имел. Но самое главное то, что Патриарх был в 1923 году освобожден вовсе не из какой-либо тюрьмы, а из-под домашнего ареста, под которым он в это время находился в бывших казначейских покоях Донского монастыря. Здесь он жил в это время со всем своим скромным имуществом и со своим верным келейником Яковом. Сюда верующие могли передавать и передавали все, что хотели, но только через стражу ГПУ, которая день и ночь дежурила внутри помещения и не допускала к Патриарху ни единого человека. Патриарх, однако, при получении передачи (через стражу) мог в любой момент дня выходить на примыкавший к его помещению отрезок монастырской стены (тоже строго охраняемой), показываться издали принесшим и благословлять их. При этом попутно я должен заметить, что заявление покойного митрополита Американского Феофила в американской газете «Экзаминер» (Сан-Франциско), что будто бы он, будучи тогда в сане священника в Москве «тайно посещал Патриарха» и беседовал с ним в этом его домашнем заключении, является плодом какого-то, с его стороны, недоразумения: ни с какого конца, ни тайно, ни явно, проникнуть к Патриарху и беседовать с ним было невозможно. Освобождение Патриарха состояло в том, что в его помещение явился начальник церковного отдела ГПУ Тучков, в ведении которого находился Патриарх, снял стражу и объявил Патриарху, что теперь он может куда угодно выходить и выезжать и кого угодно принимать. И Патриарх тотчас же воспользовался предоставленной ему свободой. Он узнал, что в этот день на московском Лазаревском кладбище совершалось погребение одного популярнейшего по своему духовному влиянию на народ московского пастыря – протоиерея о. Алексея Мечева и там собралась громадная масса верующих. Патриарх очень уважал и ценил о. Алексея и потому решил и сам поехать на кладбище. Он взял частного извозчика и в обычном своем внешнем патриаршем одеянии, в белом патриаршем клобуке неожиданно для всех появился среди этого множества верующих. Трудно описать тот взрыв восторга, который охватил тогда всю массу народа. Почти все плакали от радости, подходя к нему под благословение. В заключение толпа выпрягла лошадь из экипажа и сама некоторое время везла этот экипаж с сидящим в нем Патриархом, со всех сторон экипаж засыпали цветами. При этом первом после ареста соприкосновении с народом патриарх живо почувствовал и понял то, что ему так важно было теперь чувствовать и сознавать: церковный народ остался неизменно ему преданным.

Ближайший Помощник Святейшего Патриарха – епископ Иларион (Троицкий)

Промыслу Божию было угодно, чтобы освобождение Патриарха совпало с приездом в Москву только что отбывшего срок своей ссылки викария Московской епархии епископа Илариона (Троицкого). Это была выдающаяся личность – человек высокого роста, чрезвычайно представительной внешности, выдающегося ума, богословской эрудиции, ораторского таланта, магистр богословия, бывший профессор и инспектор Московской духовной академии. Он стал как бы правой рукой Патриарха Тихона во всех отношениях. Это был церковный деятель, безгранично преданный Патриарху, пламенный борец против врагов Патриарха и Церкви – обновленцев.

В отношении епископа Илариона в русской прессе имеют место две ошибки. Первая – приписывание ему звания, которого он за свои выдающиеся свойства и деятельность был вполне достоин, но которого в действительности, насколько мне известно, он не имел именно звания архиепископа. Это достоинство, ввиду его выдающегося при Патриархе положения, ошибочно предполагали за ним почти все рядовые многочисленные посетители Патриаршего Управления, величая его обращением «Ваше Высокопреосвященство». И так как поправлять каждого посетителя и указывать на ошибочность этого обращения не было никакой возможности, то посетители, не встречая возражений, утверждались в представлении, что Преосвященный Иларион действительно архиепископ, и это представление распространялось таким образом по всем концам России. В момент его последнего ареста, осенью 1923 года, преосвященный Иларион был, несомненно, только епископом, а арестованным лицам, пока они находились в тюрьме или ссылке, ни Патриарх, ни другие епископы (чтобы не раздражать советской власти) никаких награждений или повышений обычно не давали.

Другая ошибка, крайне для памяти Преосвященного Илариона обидная, к сожалению, нашла себе место в очень почтенной книге протопресвитера о. М. Польского «Новые Российские мученики».

В этой книге я с крайним удивлением прочел следующие строки: «Его (то есть Патриарха Тихона) уговаривали ради пользы Церкви и упорядочения отношений государства и Церкви отречься от власти и уже успели склонить на эту точку зрения одного-двух ближайших к нему архиереев»… «Он (епископ Иларион) именно был один (из двух) сторонников отречения патриарха от власти. Но столь кратко, хотя и остро занимал этот вопрос церковное управление и настолько быстро и сам архиепископ Иларион сознал свою ошибку, что об этой его позиции далеко не все и среди епископата знали».

Думаю, что эти строки вызвали немалое смущение и скорбь у всех почитателей памяти епископа Илариона. Но в утешение их я могу решительно заявить: «Никогда ни на один момент и ни в какой форме вопрос об отречении Патриарха от власти «не занимал Патриаршее церковное Управление» и преданных Патриарху епископов; никто никогда здесь «не уговаривал Патриарха ради пользы Церкви и упорядочения отношений государства и Церкви отречься от власти». Это была как раз точка зрения, или, точнее сказать, боевой лозунг врагов Патриарха – обновленцев и обновленческого самозванного церковного управления. Никаких «одного-двух ближайших к Патриарху архиереев, которые бы усиленно склонились на эту точку зрения», никогда не существовало и не могло существовать в силу той психологической обстановки, которая тогда окружала Патриарха. Весь народ и все окружающие Патриарха были проникнуты тогда таким несокрушимым порывом любви и преданности к Патриарху и радостью о его возвращении к власти, а через то об освобождении от самозванной обновленческой церковной власти, что тут ни одному патриаршему церковному деятелю не могло и в голову прийти выступить с предложением отречения Патриарха от власти; а если бы такой и нашелся, он моментально бы потерял всякий авторитет и уважение и все бы навсегда отвернулись от него как от тайного обновленца. Главным же вдохновителем и вождем так пламенно настроенного патриаршего окружения и народных масс был именно епископ Иларион с его огненным словом, неутомимый обличитель обновленческой неправды. Для почитателей же памяти покойного владыки эти строки книги отца Польского тем особо прискорбны, что, ввиду устанавливаемого книгой факта непосредственного и продолжительного знакомства автора с епископом Иларионом по Соловецкому концентрационному лагерю, у почитателей книги невольно создается ложное впечатление, что автор что-либо подобное слышал от самого епископа Илариона.

Для меня несомненно, что автор этого сообщения был введен в крайне досадное заблуждение со стороны лиц, питавших излишнее доверие к сообщениям советских газет. Помещенное в этой книге фантастическое и глубоко обидное для памяти епископа Илариона сообщение есть именно плод такого доверия.

В действительности же все это – чистейшая, крайне недобросовестная провокационная выдумка возглавлявшего тогда самозванное обновленческое церковное управление архиепископа (у обновленцев – митрополита)

Евдокима (Мещерского). Пытаясь всякими способами подорвать авторитет Патриарха и его ближайших сотрудников в глазах народа, он прибег к своеобразному провокационному приему. Он уведомил Патриарха, что он, глубоко скорбя о происшедшем церковном разделении, продолжает искренно почитать Патриарха и, не признавая законным происшедшего на последнем (1923 года) обновленческом «соборе» акта низложения Патриарха, желает войти в переговоры о примирении его – Евдокима и всей обновленческой Церкви – с Патриархом. Было условлено создание смешанной комиссии из представителей Патриаршего и обновленческого управления. С патриаршей стороны были назначены Патриархом в эту комиссию два члена Синода, архиепископ Серафим (Александров) и епископ Иларион, и председатель Московского Епархиального Совета профессор протоиерей В. Виноградов. Заседание комиссии состоялось на нейтральной территории, в помещении бывшей часовни Преп. Сергия у Ильинских ворот. С обновленческой стороны явился сам архиепископ Евдоким и секретарь обновленческого церковного управления – светское лицо, являвшееся фактически при этом управлении «оком» ГПУ. На этом заседании архиепископ Евдоким, к изумлению патриаршей депутации, повел речь совсем не о «примирении» его и обновленцев с Патриархом, а о том, что Патриарх ради мира и блага Церкви должен отречься от власти и что члены патриаршей депутации должны сделать Патриарху в этом смысле предложение. Депутация, выслушав длинную речь архиепископа Евдокима, с трудом подавляя свое негодование, ответила, что ей поручено вести переговоры о примирении Евдокима и обновленцев с Патриархом, обсуждать же вопрос об отречении Патриарха она никак не уполномочена и не может; единственное, что она может и обязана сделать, это с возможной точностью передать Патриарху содержание выслушанной речи и таким образом информировать Патриарха о действительных взглядах и настроении архиепископа Евдокима и возглавляемого им управления.

С глубоким возмущением возвратились члены депутации к Патриарху и доложили ему о провокационном образе действий архиепископа Евдокима. Патриарх с обычной своей добродушной улыбкой сказал: «Так я и предполагал обман; от Евдокима другого и ожидать было нельзя». Но провокация пошла гораздо далее, чем можно было предполагать.

Через ряд дней в советских газетах появилось «интервью» архиепископа Евдокима, в котором он, в связи с указанным заседанием смешанной комиссии, заявил, что будто бы теперь «даже такие ближайшие сотрудники Патриарха, как епископ Иларион, пришли к убеждению необходимости, ради пользы Церкви, отречения Патриарха от власти и что они уже уговаривали Патриарха согласиться на это отречение». Конечно, возмущению этою клеветою архиепископа Евдокима среди участников комиссии и Патриаршего церковного Управления не было конца. Предпринят был ряд попыток поместить в советских газетах опровержение, но так как этот провокационный акт был сделан в контакте с ГПУ, то все попытки эти остались безрезультатными. Заметка же об этом «интервью» стала известна, конечно, не только по Москве, но и по всей России. В Москве, где очень хорошо знали истинное положение дела, никто в церковном мире этой заметке не поверил, но в провинции, где привыкли верить печатному слову и где епископа Илариона близко не знали, нашлось немало простодушных людей, которые не могли допустить, чтобы архиепископ говорил чистую ложь, и сами поверили этой лжи и стали невольными распространителями якобы достоверных слухов о мнимой неустойчивости незабвенного, неустрашимого и твердого, как скала, духом архипастыря – беспредельно преданного Святейшему Патриарху Тихону ближайшего его помощника.

Правовое положение Патриарха Тихона и Патриаршего управления этого периода

Освобождение Святейшего Патриарха из заключения было происшествием совершенно неожиданным не только для всей Советской России, но даже и для самих советских властителей. Последние три-четыре месяца перед этим событием предвещали совсем другое. Были налицо все признаки, что советская власть энергично подготовляет общественное мнение к предстоящей смертной казни Патриарха. Верховный Суд уже объявил о предстоящем вскоре судебном процессе против Патриарха, и вслед за этим центральные советские газеты «Известия» и «Правда», а также и провинциальная пресса начали изо дня в день помещать статьи и заметки с самой яростной клеветой на Патриарха, представляя его как самого злостного и опасного государственного преступника. Среди этих статей и заметок особенно злобны были статьи главарей самозванного обновленческого церковного управления: Красницкого, Введенского, епископа Антонина. От лица всевозможных рабочих организаций начали печататься резолюции против Патриарха такого же злобно-клеветнического характера. По аналогии с предшествующими политическими показательными судебными процессами для всех было ясно, что готовится в самом близком времени показательный судебный процесс – инсценировка для кровавой расправы с Патриархом. Не довольствуясь политической дискриминацией Патриарха, советская власть задумала дискриминировать Патриарха еще в чисто церковном порядке. Она хотела, чтобы на предстоящем судебном процессе был приговорен к смертной казни не Патриарх Всероссийский, а просто отвергнутый и осужденный как бы всею официальною Русскою Церковью, лишенный ею, во мнимо каноническом порядке, Патриаршего сана и монашеского чина рядовой гражданин Беллавин. С этой целью, по поручению советской власти, самозванное обновленческое церковное управление созывает в мае 1923 года большое сборище, наименованное им «Вторым Поместным Собором Русской Церкви», на котором обновленческие главари, угрожая собравшимся репрессиями ГПУ, добиваются провозглашения Патриарха лишенным патриаршего сана и монашеского чина. Один из бывших на этом «соборе» молодых епископов – Иоасаф (Шишковский) рассказывал мне лично, как произошел этот акт. Главари «собора» Красницкий и Введенский собрали для сего совещания всех присутствовавших на «соборе» епископов, и, когда начались было многочисленные прямые и непрямые возражения против предложенной этими главарями резолюции о низложении Патриарха, Красницкий совершенно открыто заявил всем присутствующим: «Кто сейчас же не подпишет этой резолюции, не выйдет из этой комнаты никуда, кроме как прямо в тюрьму». Терроризованные епископы (в том числе и сам Иоасаф) не нашли в себе мужества устоять перед перспективой нового тюремного заключения и каторжных работ концентрационного лагеря и… подписали, хотя почти все они в душе были против этой резолюции. Ни для кого из церковных людей не было сомнения, что этот приговор «собора» был сделан по прямому заданию советской власти и что теперь нужно со дня на день ожидать судебного процесса и кровавой расправы над Патриархом. Однако неожиданно вместо этого появляется официальное сообщение Верховного Трибунала о временной отсрочке предположенного судебного процесса. Но и это было понято в церковных кругах как знамение особо тщательной подготовки большевиков к этому процессу. На самом деле это было следствием совершенно внезапного переворота в планах советских властей. Под влиянием западноевропейского общественного мнения, с которым тогда большевики были принуждены еще считаться, кремлевские властители нашли необходимым отказаться от намерения учинить над Патриархом смертную казнь и даже от мысли осудить его на длительное тюремное заключение. Принят был другой план действий. Решено было окончательно дискриминировать Патриарха политически, так чтобы он лишился всякой притягательной силы для противников советской власти, а затем выпустить его на свободу, но на таком положении, чтобы его на законном основании можно было снова в любой момент лишить свободы – именно как сознавшегося преступника, ожидающего суда, и только временно и условно, до суда, выпущенного на свободу. С этой целью они добились от Патриарха того, чтобы он подписал заявление Верховному Трибуналу с признанием всех возведенных на него в обвинительном акте обвинений, «с покаянием в них и с отречением от сочувствия монархическим идеям и стремлениям», завершавшееся указанием, «что он отныне не враг советской власти».

По каким психологическим мотивам и в каких условиях подписал Патриарх Тихон это заявление? Он, насколько я знаю, никогда и никому об этом ничего не говорил (а спрашивать его об этом было бы крайне неделикатно), но никогда он и не отрицал, что действительно подписал его, но только не раз разъяснял буквально следующее: «Я написал там, что я отныне – не враг советской власти, но я не писал, что я друг советской власти» (как потом, замечу мимоходом, это должен был сделать впоследствии митрополит Сергий).

Большевикам казалось, что главная притягательная сила Патриарха для русского народа заключалась не в церковной области, а в политической: именно в том, что Патриарх был для него носителем и идейным вдохновителем монархических идей и стремлений. И они посему были убеждены, что после такого публичного отречения от этих идей и от враждебного отношения к советской власти все противники советской власти (а таковыми были, по их убеждению, все искренно верующие люди) увидят здесь полную измену их идеалам и стремлениям и решительно отвернутся от Патриарха и в церковном отношении – и Патриарх, выйдя из заключения, не сможет найти себе среди верующих и духовенства сколько-нибудь значительного количества приверженцев. Тем более, что этим приверженцам угрожала бы суровая кара за связь и сношения с находящимся под судом, сознавшимся в своих преступлениях и ожидающим сурового приговора государственным преступником. В церковном же отношении всякая притягательная сила Патриарха, по расчетам советской власти, была в корне уничтожена авторитетом «собора» 1923 года, так что и с этой точки зрения, казалось им, нельзя было ожидать, чтобы Патриарх после своего условного освобождения нашел себе сколько-нибудь значительное количество приверженцев.

Выпуская Патриарха на свободу с такими именно перспективами, советская власть не сочла нужным при освобождении обусловить ему какие-либо ограничения для его дальнейшей церковной деятельности. Наоборот, в полной уверенности, что теперь Патриарх и политически, и церковно умер для народа, что он теперь окончательно бессилен создать вокруг себя какую-либо церковную организацию, советская власть устно (устами представителя ГПУ Тучкова) объявила ему, что он по освобождении свободен в области церковной жизни предпринимать все, что найдет нужным.

Однако советская власть просчиталась в своих расчетах, ибо не учитывала, как безбожная, одного, и решающего, фактора в церковной жизни – именно того, что Дух Божий правит Церковью. Случилось совсем не то, что советские властители ожидали по чисто человеческим расчетам.

«Покаянное заявление» Патриарха, напечатанное в советских газетах, не произвело на верующий народ ни малейшего впечатления. Без малейшей пропаганды весь верующий народ, как один человек, каким-то чудом Божиим, так формулировал свое отношение к этому «покаянному заявлению»: «Это Патриарх написал не для нас, а для большевиков». «Собор» же 1923 года ни на один момент не имел для верующего народа ни малейшего авторитета: все хорошо понимали, что вся затея этого «собора» – просто проделка советской власти, никакой церковной значимости не имеющая.

В результате своего просчета советская власть очутилась перед совершенно неожиданным для нее фактом: подавляющая масса верующего народа открыто приняла освобожденного Патриарха как своего единственного законного главу и руководителя, и Патриарх предстал пред глазами советской власти не как возглавитель какой-то незначительной кучки верующих, а в полном ореоле фактического духовного вождя верующих народных масс. Опираясь на данное ему, хотя и устно, разрешение свободной церковной деятельности, Патриарх начал организовывать Церковное Управление: созвал временный Святейший Синод из трех архиереев: епископа Илариона, архиепископа Серафима Тверского (Александрова) и Тихона Уральского – и восстановил деятельность прежнего состава Московского Епархиального Совета под председательством профессора протоиерея В. Виноградова, принимавшего также участие и в некоторых важнейших заседаниях Святейшего Синода. Но так как советская власть уже признала законным церковным управлением всей Русской Православной Церкви самозванное обновленческое церковное управление, то это Патриаршее Управление, с точки зрения советской власти, являлось нелегальным контруправлением, не имеющим права на существование, а сам Патриарх в официальных советских органах печати «Известия» и «Правда» именовался уже «бывшим Патриархом». Это «нелегальное» Патриаршее управление советская власть не решилась ликвидировать, с одной стороны, в силу данного Патриарху устного обещания свободы церковной деятельности, а с другой стороны, чтобы не скомпрометировать себя в глазах Западной Европы, внимательно следившей за той свободой, которую советская власть дала Патриарху в угоду общественному мнению европейских народов. Однако и примириться с фактом возрождения и укрепления патриаршей власти Патриарха Тихона советская власть никак не хотела и потому начала в лице начальника церковного отдела центрального ГПУ Тучкова скрытую закулисную, но беспрерывную подрывную работу, с целью взорвать патриарший авторитет и Патриаршее Управление изнутри. Отношение Тучкова к Патриаршему Управлению – это было нечто вроде игры кошки с мышкой. С одной стороны, он дает постоянно чувствовать Патриаршему Управлению то, что оно и без того хорошо чувствовало и сознавало, а именно: что оно – нелегальная организация, не имеющая в Советской России права на существование, и потому в любой момент ГПУ при малейшем неудовольствии может это управление закрыть и всех членов его переарестовать. А с другой стороны, тот же Тучков ультимативно предъявляет к нему требования о проведении в церковную жизнь различных мероприятий, и притом таких, проведение которых равносильно было актам сознательного саморазвала, самоуничтожения. Каждое такое требование сопровождалось обещанием дарования легализации в случае исполнения и угрозами разгона, уничтожения органов Церковного Управления и ареста всех его членов – в случае неисполнения. Под постоянным гнетом таких неприемлемых к исполнению требований ни один член Патриаршего Управления, идя утром в Управление, не мог быть уверен, что он не будет там арестован за участие в нелегальном учреждении или что он не найдет патриаршее помещение уже запечатанным. Под таким же страхом находились и все посетители Патриаршего Управления. Помимо того, Тучков время от времени вызывал к себе в помещение ГПУ то одного, то другого члена Управления, а прежде всего архиереев, и требовал от них согласия на проведение того или другого его требования, и в случаях несогласия арестовывал на одну, две или три ночи. И такая игра «кошки с мышкой» с Патриаршим Управлением продолжалась до самой кончины Патриарха.

Среди длинного ряда намеренно разрушительных для церковной жизни патриаршей церкви требований Тучкова должно отметить прежде всего требование введения «поминовения властей» за богослужениями и требование введения в церковную жизнь нового стиля.

Поминовение «властей» за богослужением

Ультимативное требование о введении в богослужение поминовения советской власти было предъявлено Святейшему Патриарху со стороны ГПУ и, в частности, со стороны тогдашнего вершителя судеб Русской Церкви Тучкова почти тотчас же по освобождении Патриарха, с мотивировкой, что так как организованное Патриархом Церковное Управление и вся связанная с ним организация патриаршей церкви является нелегальной, то она может быть до некоторой степени еще терпима при непременном условии формального признания Патриархом советской власти de jure, а не de facto лишь (каковой позиции Патриарх почти открыто держался до его ареста в мае 1922 года). Актом такого формального, открытого и прямого признания советской власти de jure и должен был быть, по мысли Тучкова, акт издания патриаршего указа о введении поминовения властей за богослужением. Конечно, в таком акте признания советской власти de jure со стороны Патриарха эта власть не имела ни малейшей внутренней нужды (в смысле ее устойчивости), но она хотела этим актом самым решительным и окончательным образом скомпрометировать Патриарха политически – как на внешнем фронте, среди русской эмиграции, так, особенно и прежде всего, среди того церковного народа, который теперь снова встал под церковное водительство Патриарха. Этот акт, по расчетам ГПУ, должен был решительно отпугнуть, оторвать народ от Патриарха политически, а через то, как оно было убеждено, и религиозно-церковно.

В свою очередь, Патриаршее Управление хорошо понимало не только эту сторону дела, но еще и другую, не менее опасную – ту крайнюю остроту горечи оскорбленного религиозного чувства верующих, которое не могло примириться с упоминанием за богослужением, и тем самым с церковным санкционированием, безбожной советской власти. К тому же этим упоминанием у богослужения отнималось еще нечто дорогое для угнетенного народного сердца: здесь, в стенах храма, за богослужением, где все оставалось неизменно по старине, русский человек чувствовал себя доселе как бы на блаженном острове (единственном только во всем царстве советского режима), на который еще не проник вовсе этот режим. Здесь русский человек отдыхал душою не только религиозно, но и от всех кошмарных условий и впечатлений жизни под коммунистическим режимом. Здесь для него был драгоценный остаток другого мира – мира Святой Руси. Введение в богослужение упоминания советской власти означало «ложку дегтя в бочку меда». Таким образом, введение этого поминовения в богослужение угрожало Патриаршей Церкви глубоким потрясением как чувства народной привязанности к Патриарху (а на нем-то главным образом держалась внутренняя незыблемая спайка всего организма Патриаршей Церкви), так и особенно тяготения верующих людей этой эпохи русской жизни к богослужению вообще и, в частности, к богослужениям именно в храмах Патриаршей Церкви, где, в противоположность обновленческим храмам, религиозное чувство не было доселе оскорбляемо каким-либо проявлением общности с безбожной властью.

Но требование об издании указа о поминовении советской власти было поставлено Патриаршему Управлению ультимативно и настойчиво-решительно. Положение для Патриаршего Управления создалось крайне критическое. Отказаться от исполнения этого требования ГПУ означало в глазах советской власти открытый отказ от признания советской власти de jure, в то время как такое признание, хотя и подневольное, было уже дано всеми слоями русского народа и западноевропейскими державами. А с таким отказом Патриаршее Церковное Управление и вся патриаршая церковная организация, как нелегальная, теряли всякое право на какую-либо терпимость со стороны советской власти. Не было никакого сомнения, что в результате этого отказа должен неминуемо последовать полный разгром Патриаршего Управления в центре и на местах и насильственное возвращение всей церковной организации – большевистским кровавым террором – под ненавистное иго обновленческого церковного управления, от которого только что избавились приходы и епархии с освобождением Патриарха и организацией им своего законного Церковного Управления. Нужно было спасать Церковь от нового обновленческого ига, сохранить ее под управлением Патриарха. В такой критической ситуации Патриарх вынужден был дать ГПУ принципиальное согласие на издание указа о поминовении советской власти за богослужением.

Патриаршему Управлению теперь выпала трудная задача – выработать такую формулу поминовения, которая бы менее всего претила религиозным и политическим чувствам молящегося народа, и в то же время была приемлема и для советской власти. Над этим особенно много потрудился епископ Иларион. Форма поминовения царской власти имела личный характер (имя Государя). Формуле поминовения советской власти решено было дать характер безличный: поминовение «власти» вообще, без имен ее носителей. Формула поминовения царской власти заключала в себе поминовение именно верховной власти. В новую формулу вносится поминовение просто «властей», каковое понятие обнимает не верховную лишь власть, но все вообще «власти» в государстве сверху донизу, носителями которых были не только безбожные коммунисты, но и тайные верующие христиане (подобно как в евхаристической молитве Василия Великого – «помяни, Господи, всякое начало и власть, и иже в палате братию нашу»). Но самое главное – в формуле царского поминовения ясно выражалось моление о благоденствии власти: «о еже покорити под нози его всякого врага и супостата». В новой же формуле не было никакого дополнительного выражения, которое бы указывало, о чем, собственно, нужно молиться при поминовении «властей» – об их ли благоденствии, или же их вразумлении и обращении на путь истины (подобно как в евхаристической молитве Василия Великого: «возглаголи в сердца их благая о Церкви Твоей и всех людей Твоих благия во благости соблюди, лукавыя – благи сотвори»), или же, наконец, об избавлении от нее. На сугубой ектении в формулу поминовения внесены были слова евхаристической молитвы св. Василия: «да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте». Но и это дополнение нисколько не определяло, о чем, собственно, нужно молиться в отношении «властей», чтобы верующие имели «тихое и безмолвное житие». Одним словом, выработана была формула поминовения «властей» без выражения какого-либо – положительного или отрицательного – отношения к ним: «о стране Российской и о властех ее».

К счастью, этих внутренних тенденций новой формулы Тучков не заметил, но зато он заподозрил здесь другую тенденцию, в которой епископ Иларион и Патриаршее Управление здесь были вовсе неповинны. Ознакомившись с формулой, Тучков в самой резкой форме поставил Патриаршему Управлению вопрос: «А почему здесь не отмечено, что дело идет именно о советских властях?! А может быть, вы здесь разумеете и приглашаете молиться о ваших белогвардейских властях… о (Вел. Князе) Николае Николаевиче и его приспешниках?!» Тучков категорически потребовал вставить в формулу слово «советских»… «о стране Российской и о советских властях ее». Требование это было решительно неприемлемо для Патриаршего Управления, так как более одиозного и нетерпимого для слуха молящихся слова трудно было и придумать. Но в то же время нелегко было и придумать достаточно убедительные для Тучкова возражения против вставки этого слова. Однако после длинных переговоров такое возражение было найдено: епископу Илариону удалось наконец убедить Тучкова, что слово «советский» никак нельзя вставить в богослужебную формулу потому, что это слово «русское», а все богослужение в Патриаршей Церкви, согласно нерушимому закону (который дерзнули нарушить обновленцы) Русской Церкви, совершается на славянском языке. На этот довод Тучков в конце концов сдался. «Ну так и быть, – заявил он патриаршей делегации, – пусть будет по-вашему: мы во внутренние порядки ваших культовых отправлений вмешиваться не желаем».

Согласованная таким образом с Тучковым формула поминовения властей была принята особым постановлением Святейшего Синода и разослана указами к исполнению по всем епархиям и приходам, а также была обнародована Тучковым и через советские газеты.

Добившись этого акта, Тучков считал свою цель дискриминации Патриарха уже достигнутой и мало интересовался, насколько разосланные Патриаршим Управлением об этом указы в действительности исполняются на местах, в приходах. Видимо, он интересовался и до некоторой степени следил за исполнением этих указов только при патриаршем и отчасти архиерейских служениях, за которыми, как правило, всегда присутствовали специальные агенты ГПУ. И, видимо, также никаких инструкций от него в этом направлении органы ГПУ на местах не получали. Во всяком случае, не было известно ни одного случая, чтобы где-либо органы ГПУ привлекли кого-либо из духовенства к ответственности за непоминовение властей. В свою очередь, Патриаршее Управление, конечно, не имело никакого желания следить за исполнением этих указов. Вследствие этого акт введения поминовения властей за богослужением прошел для верующего народа совершенно безболезненным образом. Народ отнесся к этому акту совершенно спокойно, понимая, что Патриарх принужден был здесь уступить только ради бытия патриаршей Церкви. Но, конечно, слышать за богослужением эту формулу с напоминанием о безбожной власти всем было крайне неприятно. Остроумные приходские диаконы нашли исход – вместо выражения: «О стране Российской и властех ее» они стали употреблять созвучное выражение – «и областех ее». В других местах стали употреблять эту формулу только однажды за богослужением, и именно на начальной великой ектении, когда в храме бывает налицо еще очень мало богомольцев. В иных местах стали употреблять эту формулу не каждый день и не за каждым богослужением. А затем постепенно поминовение властей в приходских храмах, по крайней мере в Московской епархии, незаметно почти совсем прекратилось и сохранилось только при патриарших и отчасти архиерейских служениях. Так кончилось дело только потому, что в этот момент ГПУ заинтересовано было только самым актом постановления о введении в богослужения поминовения советской власти как актом, который должен политически дискриминировать Патриарха и Патриаршее Управление в глазах церковных русских людей и тем взорвать единство Патриаршей Церкви. Не добившись же этой цели путем указанного акта, советская власть тотчас делает новую попытку взорвать Патриаршую Церковь изнутри: она предъявляет требование о введении в церковную жизнь нового стиля.

Новый стиль

Введение Святейшим Патриархом нового стиля в церковную жизнь и быстрая его отмена представляют собою для Запада крайне загадочный факт. Было немало попыток его объяснения, но все они представляют собою лишь теоретические предположения, исходящие из европейских условий церковной жизни и вовсе не соответствующие тому, что в действительности было и представимо только в советских условиях жизни Церкви.

Новый стиль – это чисто большевистское нововведение на Руси и для народного сознания как бы большевистская печать или эмблема большевистского режима на всем течении русской земли. Поэтому новый стиль был воспринят русским народом как столь же одиозное явление, как и самый большевистский режим. Но в гражданской жизни введение этого стиля было малочувствительно для народных масс: для них это было только переименование одних чисел месяца в другие и, таким образом, некоторое, так сказать, арифметическое затруднение. Совсем другое означало для народа введение нового стиля в церковную жизнь. Здесь это означало коренную ломку всего его исторически сложившегося церковного быта и бытового мировоззрения. Поэтому если бы введение нового стиля в церковную жизнь последовало даже в царское время и за авторитетом священной власти Государя, то и тогда это вызвало бы в народных массах весьма настойчивую оппозицию и, быть может, новый раскол «старостильников». Но в данный момент новый стиль являлся для верующего русского народа как бы «антихристовой печатью», печатью безбожной тирании большевизма, и введение его в церковную жизнь воспринималось верующим сердцем как большевизация церковной богослужебной жизни. Мало того, так как после ареста Патриарха введение нового стиля в церковную жизнь учинило самозванное обновленческое церковное управление, которое справедливо рассматривалось всеми как церковное разветвление, или, так сказать, alter ego ненавистного большевистского ГПУ, то новый стиль стал для народного сознания столь же ненавистной эмблемой ненавистных обновленцев, и введение его в церковную жизнь Патриаршей Церкви должно было неминуемо быть воспринято верующим сердцем как оскорбительная для него «обновленизация» Патриаршей Церкви, как потрясающий знак того, что и Патриаршая Церковь пошла по пути обновленчества.

Ввиду этого введение нового стиля для Патриаршей Церкви означало не что иное, как мероприятие неминуемого саморазвала, и поэтому на настойчивое требование советской власти введения в церковную жизнь нового стиля Патриарх в течение двух-трех месяцев отвечал категорическим отказом. Советская власть для своего требования представляла довольно сильную мотивировку государственно-хозяйственного характера: рабочие-де фабрик и заводов празднуют и не работают в великие церковные праздники по новому стилю (тогда большевики еще сохраняли эти праздники в своем законодательстве), но когда эти праздники наступают и по старому стилю, они массовым образом самовольно уклоняются от работы в эти дни: для государства получается громадный хозяйственный ущерб. Но и Патриарх имел со своей стороны не менее сильный аргумент для своего отказа: введение нового стиля означало откол Русской Церкви от всей Восточной Православной Церкви, от единства церковной жизни со всеми восточными патриархами и поместными церквами. И пред силой этого аргумента советская власть сочла за нужное отступить. Но ненадолго.

В том же 1923 году произошло в жизни Восточной Православной Церкви событие, которое дало советской власти возможность устранить в сознании Патриарха и Патриаршего Управления этот, казалось, непреодолимый против нового стиля аргумент, именно: «Всеправославный церковный конгресс» в Константинополе под председательством тогдашнего Константинопольского Патриарха Василия. На этом конгрессе, как известно, большинством было принято решение ввести новый стиль в богослужебную жизнь Православной Церкви. Советская власть постаралась заполучить от Патриарха Василия официальную копию этого постановления и вручила его Патриарху Тихону, но, конечно, намеренно не сообщила, что это постановление конгресса фактически было принято не всеми Восточными Патриархами и Патриархатами. Патриаршее же Управление, оторванное от каких-либо прямых сношений с прочими поместными Церквами, не имея возможности получения каких-либо и каким-либо образом известий о церковной жизни за пределами Советской России, ничего вообще об обстоятельствах, связанных с этим конгрессом, не знало. Вследствие этого и Патриарх, и Патриаршее Управление, получив официальную копию означенного постановления, почувствовали себя перед угрозой двух чрезвычайных опасностей. С одной стороны, они лишились единственного веского в глазах советской власти аргумента против нового стиля – ссылки на православный Восток и всю Православную Церковь – и теперь остались безоружными против обвинения, что они отказываются от введения нового стиля исключительно по «контрреволюционным» мотивам. С другой стороны, встала другая, и еще более грозная, опасность – и уже чисто церковного характера: опасность отрыва Русской Церкви от единства церковной и богослужебной жизни со всей остальной Православной Церковью, которая, как вытекало для Патриаршего Управления из текста постановления Всеправославного Конгресса, уже приняла новый стиль, и этот стиль теперь мог быть законно представлен и верующему русскому народу не как безбожный и обновленческий, а как освященный авторитетом всей Православной Церкви. Под угрозой этих двух серьезнейших опасностей и опираясь на мнимо общецерковный авторитет конгресса, Патриарх и Патриарший Синод в сентябре 1923 года постановили неотложно принять новый стиль в церковную жизнь, но ввести его так, чтобы предстоящий Рождественский пост фактически обнимал полностью законный срок – 40 дней и поэтому фактически начался 15 ноября уже по новому стилю (2 ноября по старому).

По поручению Патриарха епископ Иларион составил соответствующее патриаршее послание, где введение нового стиля мотивировалось ссылкой на постановление Всеправославного Конгресса, возглавленного Константинопольским Патриархом, и необходимостью сохранять единство богослужебной жизни со всей Православной Церковью, уже принявшей новый стиль. Опубликование этого патриаршего послания последовало 1 октября ст. ст., в праздник Покрова Божией Матери при патриаршем служении в Московском Покровском монастыре. До самого момента «запричастного стиха» никто из сослуживших Патриарху не знал, кому он поручит прочтение своего послания. Все полагали, что громогласному протодиакону. Но вот Патриарх вдруг подозвал старейшего по положению из сослуживших ему иереев – председателя Епархиального Совета проф. протоиерея Виноградова и, вручив ему рукописный (единственный в этот момент) текст послания, предложил ему тотчас прочесть послание перед народом. Обладая слабым голосом, отец Виноградов пытался отказаться, ссылаясь на то, что при слабости голоса и плохой акустике громадного храма мало кто услышит его чтение. Но Патриарх с обычной ему улыбкой возразил: «Ну это ничего, ничего, прочитайте вы, прочитайте». В результате недостаточно громкого чтения отца Виноградова только передние ряды богомольцев могли, и только частично, расслышать кое-что из послания; до подавляющей же массы богомольцев долетали только отдельные слова, из которых она могла лишь понять, что речь идет о новом стиле; а что именно о нем здесь возвещалось – осталось для нее неясным. Может быть, и даже вернее всего, благодаря именно этому народная масса, переполнявшая храм, никак не реагировала на послание ни в храме, ни около него. Но некоторые из духовенства за последовавшей после богослужения торжественной трапезой шутя говорили отцу Виноградову: «Ну, хорошо, что вы так читали, что трудно было расслышать и понять, а то нашлось бы немало ревнителей старого стиля, которые вас непременно побили бы, считая, что вы от себя это читали». После, в частной беседе, он спрашивал Патриарха: «Почему вы настаивали, чтобы я именно читал ваше послание, тогда как вы хорошо знаете, что у меня голос слишком мало подходит для такого всенародного чтения?» Патриарх с улыбкой ответил: «Это ничего, ничего… Вы не беспокойтесь об этом». Впечатление было такое, что и сам Патриарх опасался нежелательной реакции на послание из среды присутствовавшей в храме народной массы.

Итак, патриаршее послание о новом стиле было в Покровском монастыре таким образом торжественно оглашено, но до народа, собственно, не дошло, а оно имелось и осталось только в Патриаршем Управлении, и то только в одном, единственном рукописном экземпляре. Чтобы фактически ввести новый стиль в церковную жизнь, возможно менее безболезненно, необходимо было, чтобы послание было напечатано и разослано епархиальным архиереям при указах Святейшего Синода, и по всем приходам всех епархий – при указах соответствующих Епархиальных управлений, и притом с таким расчетом времени, чтобы экземпляры послания и сопроводительные указы дошли всюду своевременно, то есть не позже, по крайне мере, 1 ноября ст. ст. – 14 ноября н. ст.; иначе Рождественский пост не мог бы фактически начаться 15 ноября по н. ст. Патриаршее Управление имело все основания опасаться, что верующие народные массы решительно откажутся праздновать праздник Рождества Христова, прежде чем исполнится законное число (40) дней Рождественского поста. Так как для прохождения указов Святейшего Синода до архиереев, а от архиереев епархиальных указов до благочинных, от благочинных по приходам требовалось времени не менее 10 дней, то рассылка указов Святейшего Синода должна была быть произведена не позже как за десять дней до 14 ноября н. ст. – самого позднего дня своевременного объявления в приходах начала Рождественского поста. Ввиду этого Патриаршее Управление должно было уже к 1–3 ноября иметь в своем распоряжении все печатные экземпляры патриаршего послания. Но этого-то как раз и не случилось. И это обстоятельство повлекло отмену нового стиля.

После того как патриаршее послание о новом стиле было торжественно оглашено за богослужением в присутствии самого Патриарха перед массой народу и об этом факте оповещено было во всех советских газетах, как центральных, так и на местах, и в московских церквах везде начали служить по новому стилю, Тучков решил, что теперь Патриархом сделан шаг бесповоротный, такой шаг, которым он уже окончательно обязал себя перед русским народом и всем миром фактически ввести новый стиль. Тучков решил поставить дело так, чтобы народ оказал, на почве введения нового стиля, возможно большую оппозицию Патриарху. А так как все основания к такой оппозиции очень убедительно устранялись содержанием патриаршего послания, то Тучков решил лишить Патриаршее Управление возможности разослать вместе с указами о введении нового стиля и объясняющее весь вопрос патриаршее послание. По его указанию типография задерживала печатание со дня на день на неопределенное время, оправдываясь недостатком времени. По просьбе Патриаршего Управления Тучков обещал ускорить печатание послания, но не исполнил обещания. Послание не было напечатано и в советских газетах. А вместо того в центральных советских газетах, по инспирации Тучкова, была в это время напечатана заметка, единственной целью которой могло быть только настроить верующий народ Патриаршей Церкви против принятия нового стиля. В этой заметке сообщалось, что так называемый Всеправославный Конгресс, вынесший решение о введении в церковную жизнь нового стиля, был обновленческого характера, а созвавший его патриарх Константинопольский Василий – обновленцем. Таким образом народу внушалось, что введением нового стиля Патриарх Тихон и сам переходит на сторону обновленцев и туда же ведет весь доверяющийся ему народ. Более действенной агитации среди верующего народа против принятия нового стиля трудно было и придумать. Хорошо зная, что без разрешения Тучкова ни одна заметка о церковных делах не может быть напечатана в центральных советских газетах, Патриаршее Управление посылает к Тучкову делегацию с протестом против помещения такой заметки, пытающейся сорвать такое важное для государства, по мнению Тучкова, мероприятие, как введение нового стиля в церковную жизнь. Тучков, благодушно улыбаясь, отвечает, что он будто бы ничего об этой заметке не слыхал и не знает. А на вопрос, почему послание до сих пор не печатается, следует равнодушный ответ: «Да, я говорил, но они почему-то меня не послушали; поговорите сами с типографией». Делегация спросила, почему он сам относится к этому теперь так равнодушно, тогда как все время настойчиво требовал от Патриархии немедленного введения нового стиля, обещая даже за это легализацию Патриаршего Управления? Тучков ответил: «Раньше я все же думал, что вы перестанете быть контрреволюционерами, но теперь я не имею на это надежд». Делегация указала, что если в течение ближайших дней послание не будет напечатано, будет уже поздно и придется возвратиться на старый стиль. Будучи вполне убежден, что возвращение к старому стилю для Патриарха теперь уже совершенно невозможно, Тучков ответил тем же равнодушно-холодным тоном:

«Ну уж вы там как хотите… дело ваше».

Но Тучков весьма ошибался в действительном положении дела с введением нового стиля. Святейший Синод решил указов о введении нового стиля епархиальным архиереям не посылать, пока не будет возможности получить из типографии экземпляры послания и приложить послания к указам. Таким образом епархии указов в это время еще не получили и посему нового стиля у себя официально не объявляли и не вводили. Что касается Московской епархии, то, заранее предполагая возможность провокации со стороны Тучкова и заранее приготовляясь к возможности в этом случае безболезненного «отступления на старые позиции», епископ Иларион совместно с председателем Епархиального Совета проф. протоиереем В. Виноградовым испросили у Патриарха разрешения указы о введении нового стиля разослать тотчас же только по церквам одного города Москвы (духовенство и народ которой были непосредственными свидетелями оглашения патриаршего послания в храме Покровского монастыря в присутствии самого Патриарха) и таким образом фактически ввести новый стиль только в городе Москве. В отношении же прочих церквей всей Московской епархии испрошено было разрешение таких указов не посылать до напечатания и рассылки объясняющего дело патриаршего послания, и таким образом в этих церквах нового стиля официально тоже не объявлять и не вводить.

Таким образом, новый стиль был официально объявлен и введен исключительно только в церквах города Москвы, и нигде больше. При такой ситуации можно было, чего Тучков не подозревал, легко, в случае нужды, возвратиться на старый стиль. Так и пришлось сделать. Когда оказалось, что и к 5 ноября нового стиля послание еще не напечатано, то Патриаршее Управление, упираясь на брошенную Тучковым делегации неосторожную фразу – делайте, как хотите – сочло себя вправе возвратиться на старый стиль. С согласия Патриарха, по распоряжению епископа Илариона (как управляющего Московской епархией) Московский Епархиальный Совет около означенного числа разослал по московским церквам указы, в которых сообщалось, что, вследствие задержки с печатанием патриаршего послания, введение нового стиля откладывается на неопределенное время. Получив такие указы, все московские приходы, три недели тому назад, хотя и вполне спокойно и покорно воле Патриарха, но с большим прискорбием перешедшие на новый стиль, теперь тотчас же с большой радостью возвратились на старый. На другой же день от нового стиля в церковной жизни патриаршей Москвы не осталось и следа. Такой оборот дела был совершенно неожиданным для Тучкова. Но он попытался поправить дело своеобразной своевольной дерзкой выходкой. Он приказал типографии наконец напечатать патриаршее послание и, хотя он знал, что оно уже отменено, распорядился расклеить его на всех афишных столбах Москвы. Этим путем он хотел явно ввести в заблуждение церковных людей, приезжающих из провинции, чтобы те, читая расклеенные везде экземпляры послания, думали, что новый стиль действительно введен и действует в московских церквах. Но и здесь Тучков имел мало успеха: все приезжающие в Москву церковные люди, смущенные тем, что они читали в послании, спешили обратиться за справками в ближайшую московскую церковь, а там им с торжеством объясняли, что «это было, да прошло». Раздраженный неудачей этой новой своей попытки взорвать изнутри Патриаршее Управление и Патриаршую Церковь, Тучков обрушил свой гнев на двух лиц, которых он считал главными виновниками своей неудачи, – епископа Илариона и протоиерея Виноградова. Епископа Илариона он вскоре арестовал и отправил в концентрационный лагерь, а отцу Виноградову запретил появляться в Патриаршем Управлении и принимать в нем какое-либо участие на два месяца, угрожая в противном случае и ему судьбою епископа Илариона. За это время, в декабре месяце Тучков опубликовал в советских газетах новое «патриаршее послание», в котором сообщалось, что Патриарх объявленного им нового стиля не отменял, но что разрешается на местах, с согласия местных советских властей, праздновать наступающий праздник Рождества Христова и по старому стилю. Какого происхождения был тот «документ», мне не удалось выяснить, так как он через Патриаршее Управление вовсе не проходил, никому он не рассылался и дальше советских газет не пошел; ни оригинала его, ни копии не имелось, и, главное, никакого применения он в церковной жизни не имел. Везде и всюду в Патриаршей Церкви, беспрепятственно со стороны советских властей, служили по старому стилю. Видимо, этот документ, кстати сказать, составленный кем-то и как-то наспех, понадобился Тучкову, чтобы затушевать перед какими-то высшими советскими властями полную неудачу своих махинаций при попытке навязать Патриаршей Церкви новый стиль.

После этого вопрос о введении нового стиля в Патриаршей Церкви не поднимался со стороны советской власти до осени 1924 года. В это время при ЦИКе образовался особый комитет по церковным делам. Председателем этого комитета был Смидович, который, в противоположность Тучкову, производил впечатление серьезного государственного человека. Он пригласил к себе на совещание по вопросу о новом стиле представителей от Патриаршей Церкви и обновленческого управления. Со стороны Патриаршей Церкви явились: епископ Николай (Добронравов) – выдающийся представитель старого ученого московского духовенства, магистр богословия, автор магистерской диссертации об обете Иеффая, архиепископ Серафим (Александров) и проф. протоиерей Виноградов. Со стороны обновленцев – протоиерей Красотин. Совещание состоялось в присутствии Тучкова во втором доме Советов на углу Никитской улицы, где принимал просителей и сам Калинин. Совещание открылось вступительной речью председателя Смидовича, имевшей чисто деловой тон и характер и вскрывавшей серьезные хозяйственные государственные трудности, возникавшие из наличия в церкви старого стиля при узаконенном в гражданском быту новом стиле, и именно из факта, что рабочие фабрик и заводов празднуют и не работают каждый праздник дважды: и по новому стилю – в законном порядке, и по старому – в своевольном порядке, или, лучше сказать, беспорядке. Смидович обращался к патриотическому чувству и государственному разуму собравшихся и просил прийти на помощь государству установлением единого стиля, а именно нового. От делегации первым говорил протоиерей Красотин, речь которого представляла собой грязный поток самой бесцеремонной клеветы на «тихонцев», которые будто бы исключительно из контрреволюционных побуждений отказываются от принятия нового стиля и тем затрудняют и обновленцам повсеместное введение у себя этого стиля. Во время этой совершенно неделовой речи Смидович углубился в разбор каких-то лежавших перед ним бумаг и явно показывал, что от представителя обновленцев он ничего нового и значительного не ожидает. Но зато он сразу превратился в слух и внимание, когда заговорил представитель Патриаршей Церкви епископ Николай, который, совершенно игнорируя легкомысленные клеветнические выпады Красотина, спокойно и деловито стал разъяснять, что при всем сочувствии к хозяйственным нуждам советского государства, Патриаршая Церковь, по целому ряду канонических и церковно-бытовых причин, никак не может принять новый стиль. Длинная обстоятельная речь епископа Николая охватывала вопрос всесторонне и исчерпывающе. Архиепископу Серафиму оставалось только заявить о своем полном единомыслии с епископом Николаем. Но это решительное и безусловное отклонение нового стиля не удовлетворило Смидовича, и он попытался еще раз, и, по-видимому, совершенно искренно, апеллировать к патриотическому чувству, обрисовывая в ярких красках крайне затруднительное положение, создаваемое массовым прогулом рабочих в церковные праздники по старому стилю. На эту, в своем роде весьма убедительную, речь третий представитель Патриаршей Церкви проф. протоиерей Виноградов ответил еще более убедительным даже, как оказалось, для самого Смидовича аргументом против введения нового стиля. «Государственная власть, – ответил он, – требуя от нас введения нового стиля, требует тем от патриаршей Церкви, во имя хозяйственных интересов государства, чрезвычайной жертвы, затрагивающей коренные основы ее организации и долженствующей неминуемо вызвать в ней крайне опасное внутреннее потрясение. Но мы хотели бы знать, может ли государственная власть гарантировать нам, что эта крайне рискованная для нас жертва не окажется вскоре же совершенно ненужной и бесполезной для советского государства, стоящего на почве самой резкой антирелигиозной идеологической позиции коммунизма? Мы хотели бы именно получить от вас, как от авторитетного представителя власти, авторитетный ответ на следующий вопрос: может ли советская государственная власть дать нам твердую гарантию в том, что она через тот или другой период времени, через несколько месяцев или год-два, из чисто антирелигиозных побуждений, не отменит вовсе празднование церковных праздников и по новому стилю, перейдя на какие-либо другие праздники чисто гражданского характера? Ведь без этой твердой гарантии Церковь рискует рано или поздно оказаться в самом невозможном, трагическом положении: ради угождения государству она, положим, перейдет, вопреки воле верующего своего народа, на празднование праздников по новому стилю, чтобы праздновать их вместе с государством, а государство вдруг, исходя из антирелигиозных мотивов, вовсе перестанет признавать и праздновать церковные праздники даже и по новому стилю. Что же тогда останется делать Церкви? Продолжать держаться нового стиля, когда это уже совсем не нужно для государства, а для верующего народа останется по-прежнему крайне отталкивающим нововведением, было бы совершенно бесцельно и безрассудно, а возвратиться к старому стилю невозможно без неминуемого нового и еще более опасного для Церкви внутреннего потрясения и даже хаоса».

Эта новая постановка вопроса о новом стиле, видимо, была для Смидовича совершенно неожиданной и при явной ее основательности привела Смидовича в некоторую растерянность. В явном смущении он вполголоса как-то невнятно почти пробормотал в том смысле, что он на этот вопрос дать решительного и определенного ответа не может. И тотчас, ссылаясь на необходимость для него сейчас же отправиться на какое-то другое правительственное заседание, объявил настоящее совещание оконченным, причем распрощался со всеми делегатами самым любезным образом.

С тех пор вопрос о новом стиле, насколько мне известно, уже более не возбуждался в Патриаршем Управлении ни Тучковым, ни какой-либо административной советской инстанцией.

«Покаяние» протоиерея Красницкого

В книге протопресвитера М. Польского «Каноническое положение высшей церковной власти в СССР и за границей» (1948 год) имеется сообщение чрезвычайного интереса: «24 мая 1924 года Патриарх учредил при себе Высшее Церковное Управление, приняв в его состав «покаявшегося» лидера живоцерковников прот. Красницкого… Ввиду всеобщего церковного протеста Патриарх закрыл его (резолюция 24 июня 1924 г., № 523), отстранив прот. Красницкого». Все это сообщение основано на излишнем доверии к сообщениям советских газет. Я считаю долгом решительно заверить, что в действительности никакого «Высшего Церковного Управления» с участием Красницкого Патриарх вовсе никогда не учреждал. Такового вовсе при Патриархе не существовало и потому «закрывать» его с отстранением Красницкого Патриарху не пришлось. В действительности существовал лишь мертворожденный проект учреждения такого «Высшего Церковного Управления» с участием в нем «покаявшегося» Красницкого. Но этот проект так и остался только проектом, не получившим ни малейшего осуществления. Своим происхождением этот проект обязан новой попытке Тучкова взорвать Патриаршую Церковь изнутри путем возбуждения церковного народа против Патриарха и Патриаршего Церковного Управления как якобы изменивших своей непримиримости в отношении ненавистного народу обновленчества и вставших на путь усвоения обновленческих принципов и даже принявших в свой состав ненавистных церковному народу главарей обновленчества. А ведь Патриарх тем именно и дорог был церковному народу, что он освободил этот народ от ига обновленческих самозванцев, орудовавших в Церкви всеми приемами и средствами ГПУ и рвавших священные традиции Русской Церкви.

Эта новая подрывная попытка Тучкова на этот раз начинается не с «требования», а с «доброжелательного» предложения. Патриаршее Управление с самого начала своего существования не переставало со дня на день добиваться у ГПУ, а точнее сказать, у Тучкова, согласия на легализацию, без какого-либо согласия которого обращаться за этим к высшим административным инстанциям было бесполезно: там без этого согласия ГПУ и разговаривать о легализации было невозможно. Тучков ставил разные неисполнимые или трудноисполнимые условия, среди которых самое непременное и в то же время самое неприемлемое было требование заочного суда и лишения сана всех архиереев, бежавших от большевиков за границу и образовавших в Карловцах новый церковно-административный центр Заграничной Церкви. На это требование Патриарх отвечал самым решительным отказом. Таким образом, вопрос о легализации, так крайне необходимой для сколько-нибудь сносного функционирования центральных и местных органов Патриаршего Управления, вплоть до приходских священников и Приходских Советов, безнадежно застревал на мертвой точке. Но весною 1924 года Тучков вдруг занял в вопросе легализации как будто самую доброжелательную позицию и сам указал, как обойти этот мертвый пункт. Он объяснил Патриаршему Управлению, что главное препятствие к легализации Патриаршего Управления лежит, собственно, не в вопросе о лишении сана заграничных архиереев, а в том, что в Патриаршем Управлении сидят исключительно все люди, которым советская власть доверять не может, а вот если бы Патриаршее Управление включило бы в свой состав хоть одного такого члена, к которому советская власть имеет полное доверие, то для легализации Патриаршего Управления не будет никаких препятствий, и в этом случае советская власть согласна на существование при Патриархе в полном составе обоих органов высшего церковного управления, предусмотренных собором 1918 года Святейшего Синода и Высшего Церковного Совета. Предложение Тучкова, конечно, было крайне соблазнительное: обещалась легализация без неисполнимого и никак не приемлемого условия в отношении заграничных иерархов! На запрос Патриаршего Управления Тучкову: кого же, собственно, он имеет в виду как лицо, пользующееся полным доверием власти, не обновленца ли какого? – Тучков ответил: «Да, обновленца, но он… готов покаяться». И назвал совершенно неожиданно имя Красницкого. Этот протоиерей, один из трех главных вождей обновленчества, в это время разошелся со своими остальными двумя сотоварищами Введенским и епископом Антонином и отказался состоять в подчинении обновленческому центру – вновь образованному (после освобождения Патриарха) «Священному Синоду», возглавленному архиепископом (у обновленцев – митрополитом) Евдокимом (Мещерским). Ввиду этого казалось вероятным, что, оказавшись, так сказать, на распутье, Красницкий может пойти на примирение, путем покаяния, с Патриархом. По инструкции Тучкова Красницкий действительно явился к Патриарху и выразил согласие принести письменное покаяние, но при условии включения его в Патриаршее Управление. Тучков, в свою очередь, подтвердил свое согласие на учреждение при Патриархе обоих органов высшего церковного управления и предложил составить проект личного состава обоих этих органов с непременным включением сюда Красницкого. Такой проект и был выработан в Св. Синоде, причем Красницкий был включен членом Высшего Церковного Совета, в состав которого включены были, между прочим, три профессора Московской духовной академии: И. В. Попов, протоиерей В. Н. Страхов и протоиерей В. Виноградов – председатель Епархиального Совета. Дело оставалось только за представлением протоиереем Красницким письменного покаяния. Но тут и начались со стороны Красницкого поступки, которые давали Патриаршему Управлению основание подозревать, что здесь оно имеет дело не с чем другим, как с новой провокацией Тучкова при посредстве Красницкого.

Прежде всего, Красницкий самовольно, не спрашивая согласия Патриарха, поселился в Донском монастыре, местопребывании Патриарха и всего Патриаршего Управления, – всего в двух десятках шагов от патриарших покоев. Этим самовольным поступком Красницкий засвидетельствовал Патриарху и Патриаршему Управлению, что он с их желаниями или нежеланиями считаться не хочет. Между тем самовольное вселение Красницкого в монастырь и проживание его в непосредственной близости к Патриаршему Управлению создавало для последних две опасности: во-первых, Патриарх и Патриаршее Управление оказывались под непосредственным наблюдением Красницкого, а через него и самого Тучкова, и во-вторых, что особенно было опасно, создавалось у многих впечатление, что главарь обновленчества Красницкий (который на самом деле доселе, кроме единственного личного посещения Патриарха, ни разу в Патриаршем Управлении не появлялся и ни с кем из его членов никаких переговоров не вел) уже находится в столь близких отношениях с Патриаршим Управлением, что счел нужным даже и поселиться в непосредственной близости к нему. Между тем о каком-либо состоявшемся его покаянии не было даже и слуху. Но этого Красницкому оказалось мало. Вскоре после своего переселения в Донской монастырь он, в качестве члена будущего при Патриархе Высшего Церковного Совета и от лица этого Совета, опубликовал в советских газетах интервью, из которого следовало, что дело идет не о присоединении Красницкого к Патриарху путем покаяния, а, наоборот, о присоединении Патриарха к личности и планам Красницкого. Такое интервью означало для читающих советские газеты не что иное, как возвещение о предстоящей решительной обновленизации Патриарха и Патриаршего Управления. Конечно, если бы церковные люди имели полное доверие к сообщениям советских газет о Патриархе и Патриаршей Церкви, то это сообщение должно было вызвать в церковной среде бурю негодования против Патриаршего Управления. А так как церковный народ такого доверия к советской прессе, а тем более к словам Красницкого, не имел, то газетная заметка произвела здесь лишь крайнее недоумение: что же, собственно, случилось?! Патриаршему Управлению пришлось отвечать на бесконечные устные и письменные запросы церковных людей из разных епархий. Между тем никакого письменного покаяния от Красницкого к Патриарху все еще не поступало, и проект создания обоих органов высшего церковного управления с участием Красницкого оставался только на бумаге. Наконец, для окончательного решения дела было созвано под председательством Патриарха специальное заседание Св. Синода, на которое были приглашены для переговоров как Красницкий, так и сам Тучков, в руках которого Красницкий являлся только орудием выполнения задуманного подрывного в отношении Патриаршей Церкви акта. Св. Синод в это время уже лишился своего незаменимого вдохновителя и водителя – епископа Илариона, находившегося уже тогда в концентрационном лагере. Вместо него вошел в состав Синода иерарх совсем другого склада ума, эрудиции и воли – митрополит Петр (Полянский). В заседании, кроме этих трех иерархов, участвовал, по особому приглашению Патриарха, и председатель Епархиального Совета проф. протоиерей В. Виноградов. Почти все заседание было занято резкой словесной дуэлью между Красницким и о. Виноградовым, который, по поручению Патриарха, выступил как представитель вышеназванной профессорской группы членов предположенного Высшего Церковного Совета. Дело началось с заявления Красницкого, что он согласен подать письменное покаяние только при выполнении двух его новых условий: во-первых, чтобы он был принят в том своеобразном сане, который дан был ему обновленческим «собором» в 1923 году, а именно: в сане «Протопресвитера всея России», и, во-вторых, чтобы он был включен в состав предположенного Высшего Церковного Совета не в качестве рядового члена лишь (как было намечено в проекте), а в качестве заместителя председателя. В ответ на первое требование Красницкого о. Виноградов горячо возразил, что, помимо крайней странности и даже смехотворности такого титула, сохранить его за Красницким в Патриаршей Церкви совершенно невозможно, так как это звание дано ему постановлением того «собора», который был возглавлен и руководим им, Красницким, и который вынес постановление о низложении Патриарха. Если признать законную силу хотя бы одного постановления этого «собора» – возведение Красницкого в сан «Протопресвитера всея России», мы должны тогда признать и законную силу и значение и самого этого «собора» вообще и, значит, его постановление о низвержении Патриарха. Единственное, что здесь было бы возможно, это чтобы Красницкий был принят в сане протоиерея, а потом, по истечении некоторого времени, Патриарх сам от себя мог бы даровать ему этот странный титул. Красницкий в самом резком тоне, при одобрительных взглядах Тучкова, решительно настаивал, чтобы с этим титулом, так сказать, в сущем сане «Протопресвитера всея России» он был уже и принят в Патриаршую Церковь, а не так, чтобы он был дарован Патриархом после. Претензию Красницкого на пост заместителя председателя Высшего Церковного Совета и, таким образом, руководителя этого высокого церковно-административного органа отец Виноградов признал прежде всего оскорбительной для прочих включенных в этот предположенный орган членов, среди которых находятся такие выдающиеся, всегда бывшие верными Патриарху и несравнимо превосходящие Красницкого во всех отношениях церковные деятели, как проф. И. В. Попов и другие. А главное, и сам Красницкий не может не понимать, что поставление во главе Патриаршего Управления лица, только что бывшего главным организатором и вождем обновленческого движения, должно означать в глазах церковного народа обновленизацию Патриарха и Патриаршего Управления и не может не вызвать возмущения верующих народных масс Патриаршей Церкви, для которых обновленчество стало символом произвола и насилия в церковной жизни. При явном, хотя и безмолвном сочувствии Тучкова, Красницкий снова настаивал на своем требовании. Хорошо понимая, что устами Красницкого говорит сам Тучков, и не желая слишком обострять его явное недовольство отрицательной позицией о. Виноградова, все три члена Синода сохраняли безмолвие. Но и это безмолвие не понравилось Тучкову, и он, прервав рассуждения о. Виноградова, обратился к членам Синода с репликой: «Я все слышу рассуждения Виноградова, но я хотел бы знать мнение прочих присутствующих». Патриарх и члены Синода хорошо поняли, что Красницкий вовсе не желает принести покаяние, а только по заказу Тучкова имеет целью провоцировать Патриаршее Управление. Однако, не желая решительным отказом сразу обострить отношения с Тучковым, они дали уклончивый ответ. Они ответили в том смысле, что новые неожиданные требования Красницкого и серьезные возражения против них, сделанные на заседании, требуют нового обсуждения дела в новом закрытом заседании Синода, и посему решение вопроса о покаянии Красницкого и в связи с этим о его включении в состав Патриаршего Управления нужно на некоторое время отложить. Тучков попытался было настаивать на немедленном решении. Тогда о. Виноградов от имени профессорской группы членов проектированного Высшего Церковного Совета сделал заявление, что эта группа крайне возмущена тем интервью, которое позволил себе сделать Красницкий в газетах от имени этого проектируемого Совета, не спросив однако согласия прочих членов Совета и высказав там взгляды, для них неприемлемые; эта группа решительно протестует против своевольного печатного выступления Красницкого и требует, чтобы он, во-первых, принес письменное извинение в этом и, во-вторых, письменно же дал обещание никогда в будущем таких словесных, от имени всего Совета, публичных выступлений не допускать; если же Красницкий откажется дать такое извинение и обещание, эта профессорская группа отказывается от участия в составе проектированного Высшего Церковного Совета. Красницкий в самом резком тоне заявил, что такого извинения и обещания он ни в коем случае не даст. На это о. Виноградов ответил, что в таком случае он и вся профессорская группа отказываются иметь что-либо общее с Красницким, и с разрешения Патриарха оставил тотчас же заседание. А так как за выходом этой группы из состава Высшего Церковного Совета необходимо требовалась полная реконструкция личного состава Совета, то и Тучков согласился, что дело надо отложить. Этим и окончилось заседание.

После этого заседания ни у кого не осталось ни малейшего сомнения, что ни Красницкий ни о каком «покаянии», ни Тучков ни о какой легализации Патриаршего Управления, а тем более в полном составе его обоих установленных Собором 1918 года, органов вовсе не помышляют, а помышляют лишь скомпрометировать Патриарха и Патриаршее Управление в глазах церковного народа патриаршей Церкви. Патриаршее Управление тогда окончательно пришло к решению, что переговоры с Тучковым и Красницким по этому делу нужно прекратить, и в этом смысле оно представило Патриарху свое решение. Патриарх согласился, но из предосторожности, ввиду возможных репрессий со стороны Тучкова, некоторое время медлил, пока не явился в Москву митрополит Кирилл и окончательно не убедил Патриарха формально объявить о прекращении всяких переговоров с Красницким, что Патриарх и сделал упомянутой протопресвитером Польским резолюцией. Что же касается Св. Синода, то, вопреки категорическому здесь же утверждению о. Польского, ни тогда, ни после, до самой своей смерти, Патриарх Св. Синода не закрывал, и он в том же составе существовал и после смерти Патриарха при местоблюстителе митрополите Петре.

Таким образом, и эта провокационная затея Тучкова с «покаянием» Красницкого потерпела полную неудачу, как и с «новым стилем». Но он решил поправить дело такой же дерзкой выходкой, как и в деле с «новым стилем». Тогда он самовольно напечатал уже отмененное патриаршее послание и расклеил его по всей Москве, а теперь он самовольно напечатал текст никогда не входившего в силу «проекта» в советских газетах, не оговорив, что это только несостоявшийся проект, а вовсе не действительность. Неудивительно, что большинство читателей, кроме хорошо знавших истинное положение дела московских церковников, приняли, хотя с удивлением, все сообщение за «чистую монету». Но желанного Тучковым эффекта – возмущения против Патриаршего Управления – в церковном народе не получилось, потому что все серьезные люди спешили справиться у своего духовенства, а то у своего епископа и, осведомившись, что ни духовенство, ни епископ о такой новой структуре Патриаршего Управления ничего не знают, успокаивались на заключении, что все напечатанное – очередная ложь советских газет.

Не обошлось, однако же, дело и без очень серьезной репрессии со стороны Тучкова. Из выступления председателя Епархиального Совета о. Виноградова на заседании Синода он заключил, что оппозиция против принятия Красницкого в состав Патриаршего Управления гнездилась именно в Епархиальном Совете и что последний является очень серьезным фактором, препятствующим осуществлению его разрушительных планов и предложений. Поэтому он после ликвидации у Патриарха дела Красницкого потребовал от Патриарха в ультимативной форме немедленного закрытия Московского Епархиального Совета как нелегально существующего, а в то же время оказывающего «вредное для нас» (большевиков), как он выразился, влияние и на Патриарха, и на митрополита Петра. Патриарху пришлось уступить, т. к. в противном случае все члены Епарх. Совета все равно немедленно были бы арестованы и отправлены в концентрационные лагеря.

«Завещательное Послание»

На последние часы жизни и деятельности Святейшего Патриарха Тихона падает темная и скорбная тень от напечатанного в советских газетах через неделю после его кончины документа с наименованием «Завещательное послание патриарха Тихона», помеченное днем его кончины – 7 апреля 1925 года.

В этом документе Патриарх делает новый и на этот раз уже крайний шаг на пути примирения с советской властью: если в «покаянном обращении» к Верховному трибуналу при своем освобождении из заключения в 1923 году он объявил, что отныне он уже «не враг советской власти», то теперь всем содержанием «послания» он объявляет себя уже положительно другом и сторонником этой власти и призывает быть такими же друзьями и сторонниками советской власти и всех архипастырей, пастырей и пасомых Русской Церкви в пределах Советского Союза, убеждая их подчиняться этой власти «не за страх, а за совесть» и угрожая в противном случае архипастырям и пастырям устранением «в каноническом порядке от управления и преданием церковному суду». Если Святейший Патриарх решительно отказывал советской власти в ее постоянном, настойчивом требовании предпринять какие-либо репрессивные меры против заграничных русских иерархов и духовенства, а тем более с возмущением отвергал всякую мысль о заочном осуждении их церковным судом и был настолько тверд в этом своем настроении, что его ни в малейшей степени не прельщало обещание дарования за это легализации патриаршей Церкви и Патриаршего Управления, то теперь в этом «послании» Патриарх объявляет заграничных иерархов «чуждыми» себе, осуждает их деятельность как вредную, призывает их прекратить ее и даже вернуться на родину, угрожая заочным расследованием их деятельности и заочным осуждением церковным судом.

Но все, кто, как и я, имели счастье часто вести с Патриархом личные беседы по разным церковно-общественным вопросам, могут свидетельствовать, что Патриарх никогда ни единым словом не высказывал ни малейшего осуждения заграничным иерархам и духовенству, равно как не проявлял ни малейшей тени симпатии к советской власти или хотя какого-либо одобрения какого-нибудь из ее мероприятий. При всех беседах с Патриархом до последнего дня его жизни Патриарх исходил всегда из молчаливого, но совершенно определенного и нескрываемого представления, что советская власть есть чуждая для русского народа.

Неудивительно поэтому, что первой реакцией на появление этого «послания» через неделю после смерти Патриарха, и притом только именно в советских газетах, и внутри Советской России – в кругах, близких Патриарху, и за границей, и прежде всего в Св. Синоде Зарубежной Русской Церкви – было признание полной подложности этого «послания», мнение, что большевики полностью сочинили это послание, и притом после смерти Патриарха.

Но против такого предположения решительно говорит все построение послания. «Послание» названо в газетах «завещательным», а между тем поводом к написанию этого послания Патриарх здесь объявляет не ожидание своей кончины, а, наоборот, свое выздоровление и намерение снова вступить в непосредственное управление Церковью; и далее в послании говорится о планах Патриарха, собирающегося жить и действовать, а не умирать. Если бы большевики полностью сочинили это «послание» после смерти Патриарха и именно как завещательное, предсмертное, то ставить в нем Патриарха в такой ситуации было бы, с советской стороны, совершенно бессмысленно и даже шло бы прямо вразрез с даваемым «посланию» назначением «завещания». Поэтому, как более естественное, явилось другое предположение, что большевики сочинили полностью это «послание» и принудили Патриарха подписать его в больнице в последние часы его жизни, причем принуждение это было не физическое, а моральное, и даже при посредстве митрополита Петра. Такого мнения держится автор книги «Каноническое положение Высшей Церковной власти в СССР и за границей» прот. М. Польский и подавляющее большинство авторов различных статей, посвященных памяти Патриарха Тихона (за исключением предположения о. Польского о причастности к этому митрополита Петра). Если первое предположение имеет против себя вышеуказанное сильное возражение во всем построении послания, то второе оставляет все же темную тень на нравственном облике Патриарха: находясь в совершенно спокойных внешних условиях больничного режима, он не нашел в себе достаточно силы воли, чтобы противостоять только простому психическому давлению на него и за несколько часов до смерти в полном сознании подписал документ, совершенно чуждый его убеждениям.

К утешению всех почитателей памяти Святейшего Патриарха я могу представить некоторые данные и соображения, которые, по моему мнению, окончательно снимают эту скорбную тень с последних часов жизни Святейшего Патриарха.

По напечатании «послания» в официальном советском органе «Известия» митрополит Петр на обращаемые к нему недоуменные вопросы не только никогда не отрицал подлинности патриаршего послания, но положительно это утверждал, отвечая, что послание он «сам лично получил из рук Патриарха» и сам лично, с согласия остальных двух членов Патриаршего Синода (митрополитов Тихона Уральского и Серафима Тверского) направил в редакцию «Известий» для напечатания, конечно, с ведома и разрешения начальника церковного отдела ГПУ Тучкова. Оба члена Синода подтверждали это заявление. Но это заявление митрополита Петра и двух других митрополитов требовало непременного объяснения: почему же они не опубликовали это послание Патриарха вместе с опубликованием завещательного распоряжения Патриарха о местоблюстительстве, а главное, почему они не опубликовали это послание на состоявшемся в день погребения Патриарха вечером грандиозном совещании около 60 епископов, участвовавших в погребении Патриарха и собравшихся для соборного утверждения завещательного распоряжения Патриарха о местоблюстительстве?! Ведь в «послании» даются от имени Патриарха чрезвычайно важные директивы, именно всей русской иерархии, и где, как не на этом чрезвычайном собрании почти всего наличного епископата патриаршей Церкви, было для митрополита Петра и Синода самое подходящее место ознакомить епископат с этими директивами и получить, в свою очередь, от епископата указания о порядке выполнения этих директив? Между тем митрополит Петр и Синод совершенно умолчали на этом совещании о существовании столь важного и касающегося всей иерархии документа и только после совещания объявили о его существовании и притом таким необычайным путем – напечатанием в «Известиях». От разъяснения этого недоумения все три митрополита под разными предлогами уклонялись, да и редко кто решался ставить такой неделикатный вопрос митрополиту Петру, догадываясь, что здесь так или иначе замешано ГПУ, о закулисных действиях которого сообщать что-либо со стороны митрополитов было бы делом крайне опасным. Но лет через пять после смерти Патриарха, когда митрполит Петр давно был в далекой ссылке, в период управления уже митрополита Сергия, в Москву, в Патриархию, явился из-за границы чрезвычайно важный гость, на вопросы которого не дать ответа уже было нельзя. То был высокопочтенный митрополит Литовский Елевферий. С разрешения советской власти он пробыл в гостях в Патриархии целую неделю (больше недели сов. власть решительно не дозволила). Свои впечатления митрполит Елевферий изложил в небольшой книжке (в двух частях) под заглавием «Неделя в Патриархии». Книга эта поражает той наивной, почти детской доверчивостью, с какой заграничный иерарх, незнакомый с условиями советской жизни и психологией подсоветских церковных деятелей, и к тому же человек чистой и открытой души, взирал на искусственно, специально для показа ему, созданные фикции свободной жизни и свободного Церковного Управления. Ему и на мысль не приходит, чтобы так гостеприимно принимающие его члены Синода, русские иерархи, могли почему-либо на его вопросы об условиях и обстоятельствах церковной и их личной жизни давать ответы не те, которые они хотели бы ему дать, а те, которые угодны ГПУ (агенты которого, как они хорошо знали, в той или другой форме, непременны всюду и везде в Патриархии). И вот, не подозревая всей крайней щепетильности своего вопроса, митрополит Елевферий просит у членов Синода объяснить ему происхождение послания 7 апреля 1925 года и, конечно, причину его столь позднего появления. Ему отвечает митрополит Серафим (Александров), как единственный оставшийся член Синода того состава, который был в момент смерти Патриарха. Он сообщает митрополиту Елевферию приблизительно следующее: митрополит Петр при своем последнем посещении Патриарха получил от него два запечатанных пакета, из которых в одном, как оказалось, находилось завещательное распоряжение о местоблюстительстве, а в другом – это самое «послание». Возвратившись домой, митрополит Петр вскрыл один из этих пакетов, как раз именно тот, в котором находилось завещательное распоряжение о местоблюстительстве, а другой пакет, в котором находилось «послание», случайно в этот момент не вскрыл, а затем, вследствие многоразличных хлопот, обрушившихся на него в связи с неожиданной смертью Патриарха и его погребением, и вовсе забыл о нем, а вспомнил уже только через несколько дней после погребения, освободившись от связанных с ним трудов и забот. И только теперь, вскрыв пакет и найдя неожиданную находку – патриаршее «послание», и притом чрезвычайной и церковной, и политической важности, немедленно предъявил его в ГПУ Тучкову, а тот предложил митрополиту Петру это «послание» немедленно отправить в редакцию «Известий», что митрополит Петр, после совещания с другими членами Синода и с их согласия, и сделал». Митрополит Елевферий отнесся к этому повествованию с полным доверием и вполне им удовлетворился. Но достаточно было с его стороны только немного критического подхода, чтобы почувствовать крайнюю неправдоподобность этого повествования.

Прежде всего, совершенно невозможная вещь, чтобы Патриарх, передавая митроплиту Петру два запечатанных пакета с документами чрезвычайной важности, не сообщил ему, что именно в этих пакетах находится, а митрополит Петр, зная о чрезвычайной важности этих обоих документов, об одном из них забыл. Далее, совершенно невозможная вещь, чтобы оба пакета Патриарх передал митрополиту Петру в запечатанном виде. Ведь если Патриарх и имел основание передать в запечатанном конверте свое завещательное распоряжение о местоблюстительстве (с тем чтобы этот конверт был вскрыт только после его кончины, немедленного наступления которой Патриарх в тот момент совсем не ожидал), то передавать митрополиту Петру в запечатанном конверте и без всякого объяснения, что в нем находится послание, которое надлежало митрополиту Петру немедленно опубликовать, Патриарх не имел ни малейшего основания: это был бы акт совершенно бессмысленный, а Патриарх, как известно, до самой кончины сохранял ясность ума и рассудка. Затем, крайне изумительно, что из двух запечатанных пакетов неизвестного содержания митрополит Петр «случайно» вскрыл именно тот, который был ему неотложно необходим (с завещательным распоряжением о местоблюстительстве), а не тот, где находилось послание. И, наконец, крайне невероятно, чтобы митрополит Петр, вскрыв первый пакет и увидев там документ, дающий директивы на случай смерти Патриарха, нисколько не заинтересовался: а не находится ли в другом пакете что-либо дополнительное и разъяснительное к этому документу?! А в таком случае он, конечно, никак бы не «забыл» немедленно вскрыть и второй пакет.

Все повествование митрополита Серафима имеет совершенно откровенный характер малоправдоподобной сказки. Но, рассказывая митроплиту Елевферию эту сказку, такой опытный дипломат, как митрополит Серафим, рассчитывал вовсе не на простодушную доверчивость своего собеседника, а, наоборот, на его дипломатическую прозорливость и догадливость: явная неправдоподобность рассказа должна была дать почувствовать митроплиту Елевферию, что его собеседник, при всем своем желании, не считает для себя возможным даже прямо сознаться, что он не в состоянии правдиво ответить на поставленный ему заграничным гостем вопрос и поведать настоящее происхождение и цену послания. Зная психологию митроплита Серафима, можно быть уверенным, что в настоящую историю происхождения послания митроплит Серафим не посвятил полностью ни других членов составленного митроплитом Сергием Синода, ни самого митрполита Сергия. Но для них всех внутренний смысл неправдоподобного рассказа митрополита Серафима был совершенно ясен: «дело с посланием происходило при непосредственном участии ГПУ – Тучкова, а как именно – отвечать на этот вопрос митрополит Серафим правдиво не может, не рискуя своей жизнью. Да для них этот вопрос и не имел особой практической жизненной важности, т. к. каждый из них, равно как и весь епископат, и духовенство, и верующий народ, не имели ни малейшего сомнения в том, что «послание» ни в какой степени не выражает истинной воли и взглядов покойного Патриарха.

Митрополит Петр, если бы действительно получил из рук Патриарха в предсмертные часы последнего подписанное Патриархом «завещательное послание», ни в коем случае не мог бы тотчас же о нем «забыть»; а если бы и сознательно хотел бы забыть, то этого не дозволил бы ему сделать тот же вершитель судеб русской церкви того времени – Тучков. Ведь это «послание» являлось как раз тем актом, которого Тучков, то решительно и ультимативно, то, отвлеченный проведением той или другой новой в отношении Патриаршего Управления провокации, менее настойчиво, но непрестанно добивался от Патриарха с самого момента его освобождения из заключения – актом объявления себя положительно другом и сторонником советской власти – с одной стороны, и согласия на заочный суд и осуждения заграничной русской иерархии – с другой.

Исчерпав все возможные другие способы и приемы провокации, Тучков в последние месяцы жизни Патриарха снова с самой решительной настойчивостью повел атаки на Священный Синод, с целью заставить его добиться у Патриарха этого желательного ему акта в форме соответствующего послания. Насколько ультимативно и настойчиво немедленно требовал этого Тучков в последние дни жизни Патриарха, достаточно свидетельствует тот малоизвестный факт, что больной Патриарх в самый день своей смерти, и притом в великий праздник Благовещения, был принужден поехать на экстренное заседание Священного Синода, созванное именно, специально для выработки проекта соответствующего послания. Выработанный таким образом проект послания митрополит Петр поспешил немедленно свезти для согласования к Тучкову и именно от последнего и явился с этим «исправленным» проектом в больницу к Патриарху в последние часы его жизни. Я имею сведения из самого достоверного источника, что Патриарх встретил этот «исправленный» Тучковым проект решительным неодобрением.

Дело в том, что во время этой последней беседы митрополита Петра с Патриархом в соседнем с больничной комнатой Патриарха помещении находилось одно очень близкое к Патриарху и патриаршему окружению лицо (кто именно это был и по какой причине, я здесь не могу сообщить, так как это лицо, возможно, еще живо и находится в пределах досягаемости советской власти). От него я непосредственно, лично слышал приблизительно следующее: «Находясь в соседнем помещении, я слышал, как вошел в комнату Патриарха митроплит Петр и затем что-то обычным своим голосом или читал, или докладывал Патриарху. О чем читал или докладывал митрополит Петр, я не слыхал, да и не старался вслушиваться, т. к. ничего необычного в этом визите митроплита Петра к больному Патриарху не представлялось для меня. Но только я слышал, как Патриарх несколько раз, и притом в несколько раздраженном, повышенном тоне прерывал доклад митрополита Петра замечанием – «я этого не могу». И из этого я заключил только, что то, что читал или докладывал митрополит Петр Патриарху, встречено было последним решительно неодобрительно. Когда митрополит Петр вышел из комнаты Патриарха, с Патриархом вскоре сделалось дурно и началось предсмертное состояние».

Это повествование очевидца, которого я хорошо знал и которому, безусловно, доверяю, прежде всего снимает с митрополита Петра всякую тень возводимого на него без всякого основания тяжелого обвинения, что он будто бы «в бурной предсмертной беседе с назойливостью вырвал у Патриарха подпись под указанным документом». В зарубежной печати выдвигалось это обвинение и даже сообщалось, что будто бы епископат знал об этой бурной предсмертной беседе митрополита Петра и не одобрил за его «назойливость». Спрашивается: если и допустить, что митрополит Петр действительно вел эту «бурную, назойливую беседу», «вырывая» у Патриарха подпись, то можно ли допустить, что сам митрополит Петр стал бы рассказывать архиереям или кому-либо об этом крайне предосудительном характере своего последнего объяснения с Патриархом?! Конечно, нет. А ведь никаких свидетелей этой беседы (кроме вышеупомянутого мною лица), которые бы могли сообщить об этом, не было! Откуда же мог бы узнать о «бурном, назойливом характере» последней беседы митрополита Петра с Патриархом «русский епископат»? Ниоткуда! Несомненно, если кто-либо из епископата и приписывал митрополиту Петру этот ужасный акт, но только разве введенный в заблуждение со стороны лиц, решивших, что Патриарх действительно подписал послание в свои предсмертные часы в присутствии митрополита Петра, и не придумавших никакого иного лучшего объяснения поступку Патриарха, как приписать его «бурному и назойливому» требованию митрополита Петра. Но тот, кому пришло в голову это объяснение, не учел одного очень серьезного препятствия к его допущению, а именно: все, кто хорошо знал характер митрополита Петра, могут свидетельствовать, что он был (во всяком случае, в период своего управления епархией) настолько благородным, мягким и деликатным человеком, что не мог допустить какого-либо «бурного» объяснения даже с последним служащим Епархиального Управления или сельским псаломщиком, как бы грубо тот ему ни отвечал. Представить же себе митрополита Петра в «бурном» объяснении с кем-либо из архиереев, а тем более с самим Патриархом, с которым никто никогда не дерзал на что-либо подобное, это совершенно невозможная вещь. И потому есть полное основание доверять вышеприведенному сообщению упомянутого мною лица, что беседа митрополита Петра с Патриархом имела характер обычного разговора, доклада или чтения, прерываемого репликами Патриарха. И если, как сообщило это лицо, реплики Патриарха – «я этого не могу» – были в несколько «повышенном и раздраженном тоне», то этот тон раздражения относился отнюдь не к митрополиту Петру. Я могу засвидетельствовать, что именно в этом несколько раздраженном тоне и именно этой фразой Патриарх всегда реагировал, когда Патриаршее Управление докладывало Патриарху о новых провокационных требованиях, предъявляемых ему через Патриаршее Управление, и этот тон, конечно, относился не к докладчикам, а к Тучкову.

Очевидно, что Тучков так проредактировал составленный на заседании Синода под председательством самого Патриарха проект послания, что он оказался для Патриарха неприемлемым. Но, может быть, в конце концов митрополит Петр представил Патриарху настолько веские аргументы, вернее сказать, доложил о наличии настолько чрезвычайно угрожающей со стороны Тучкова опасности для бытия Патриаршей Церкви, что Патриарх наконец согласился подписать проредактированный Тучковым текст послания?! Что митрополит Петр доложил Патриарху о чрезвычайно опасных для Церкви угрозах Тучкова и что эти угрозы Тучкова (а не настояния митрополита Петра), переданные митрополитом Петром, произвели на Патриарха крайне тяжелое впечатление, это, несомненно, явствует из того, что тотчас с Патриархом сделалось плохо и начался предсмертный процесс. Но что Патриарх все же не подписал представленного ему текста послания, это, по моему мнению, с несомненностью доказывает одно обстоятельство, на которое почему-то мало обращают внимание. Тотчас после погребения Патриарха в том же Донском монастыре в помещении Патриарха, с разрешения Тучкова, состоялось совещание всех участвовавших в отпевании Патриарха архиереев в количестве 60 человек. На этом совещании митрополит Петр огласил завещательное распоряжение Патриарха о местоблюстительстве и предложил его на утверждение совещания. Если бы митрополит Петр при этом имел в руках также подписанное Патриархом «послание», так важное для руководства Местоблюстителя и епископата, как бы и почему бы он мог решиться скрыть от собравшихся епископов существование столь важного патриаршего «послания»? Объяснения «забыл» или «не захотел» здесь никак не подходят. Ни «забыть», ни «не захотеть» здесь ему ни в коем случае не позволил бы Тучков. Опубликование послания на этом совещании как нельзя больше требовалось интересами Тучкова. Здесь ему представлялся как нельзя более удобный случай выявить самым решительным образом отношение русской иерархии к советской власти: кто из епископов высказался бы против директив послания, тот оказался бы сразу и противником воли Патриарха и противником советской власти и подлежал бы непременному аресту и уничтожению; высказавшиеся же за принятие директив послания тем самым официально обязывались бы эти директивы проводить в жизнь. Кто знавал Тучкова и его методы действия, для того не может быть сомнения в том, что, если бы Тучков располагал подписанным Патриархом текстом, он такого случая никогда бы не упустил и непременно обязал бы митрополита Петра уже при выдаче разрешения на это совещание епископов, непременно огласить это послание и запросить собравшихся епископов об их отношении к содержанию этого послания. Если бы митрополит Петр такого обязательства не дал, то и разрешения на собрание не получил бы. Если же бы, дав обязательство, он его не исполнил, то на него и на всех епископов немедленно бы обрушились гнев и решительные репрессии ГПУ. Между тем все епископы разъехались с совещания в полном мире и безопасности, и сам митрополит Петр, в течение по крайней мере двух первых месяцев своего местоблюстительства, явно чувствовал за собой положительное к нему отношение ГПУ и Тучкова. Поэтому можно считать за несомненное: если митрополит Петр на совещании епископов этого послания не огласил, то, значит, Тучков ему такого требования об оглашении не предъявлял; а если Тучков такого требования не предъявлял, то он мог поступить так только по одной-единственной причине: подписи Патриарха под текстом «послания» не было: митрополит Петр этой подписи не получил.

Но Тучков был человеком, способным для достижения поставленной цели не останавливаться и перед обманом; как он поступил в свое время с уже отмененным посланием о новом стиле, как он поступил с неутвержденным проектом Высшего Церковного Управления, так он решается поступить и в данном случае: он решается не подписанный Патриархом проект послания объявить подписанным. На самом совещании епископов этого сделать было, конечно, нельзя; епископы непременно потребовали бы предъявить им оригинал послания с подписью Патриарха. Но у Тучкова было для этого в распоряжении и другое средство – монопольная советская печать. Выждав время, когда архиерейское совещание прошло и почти все участвовавшие на нем епископы разъехались из Москвы, Тучков отправляет текст «послания» в редакцию «Известий» и печатает его в качестве подлинного послания Патриарха Тихона. И вот вся Россия и заграница читают новое «послание Патриарха Тихона», опубликованное самым официальным образом в официальном правительственном органе и объявленное в качестве как бы «завещания»!

Все вышеизложенное, полагаю, позволяет считать за несомненный факт, что митрополит Петр при своем последнем посещении Патриарха подписи под «завещательным посланием» не получил. Есть основания полагать, что митрополит Петр и приезжал-то тогда к Патриарху вовсе не с окончательно приготовленным и оформленным для подписания текстом «послания», а лишь с предварительным черновым его наброском, который мог подлежать только предварительному просмотру и обсуждению на предмет установления и одобрения окончательного и оформленного для подписания текста. Св. Синод мог собраться в спешном порядке в праздник Благовещения только после богослужения и потому не раньше как к вечеру изготовить текст послания. Так как этот текст должен был быть еще согласован с Тучковым, от которого ожидалась возможность и даже неизбежность предложения ряда дополнений и изменений, то этот текст мыслился не как окончательный, а только как предварительный, черновой, и посему не имел официального оформленного вида послания. Он не имел не только никаких подписей, но и даже официального заголовка патриарших посланий:

«Божьей милостью, Тихон, Патриарх Московский и всея России». Об этом самым красноречивым образом свидетельствует одна интересная подробность напечатанного в советских газетах текста «послания». Здесь заголовок «послания» имеет особенность, которая как нельзя ярче проявляет, что эта формулировка заголовка сделана не Синодом, а посторонней рукою: «Божьей милостью, Тихон, Патриарх Московский и всея Российской Церкви». Такой формулировки заголовка Св. Синод в своем тексте никак уже не мог допустить; ее мог допустить только Тучков, но, конечно, только в том случае, если в синодальном тексте не было никакого заголовка (ибо сознательно изменить уже имевшуюся над текстом обычную формулировку заголовка на свою собственную значило бы для Тучкова дать прямой повод к сомнениям в подлинности «послания»). Итак, представленный Тучкову митрополитом Петром синодский текст «послания» имел вид предварительного чернового наброска. Предложенные Тучковым поправки и дополнения к этому тексту митрополит Петр мог сделать во время беседы с Тучковым только на полях рукописи или, вернее всего, в виде нового чернового наброска «послания» и только в таком виде, ввиду краткости позднего вечера времени, представить Патриарху для одобрения или неодобрения. Так как митрополит Петр ездил к Тучкову по поручению Синода и Патриарха, то, наверное, Патриарх с нетерпением ожидал появления к нему митрополита Петра с сообщением о той или другой реакции Тучкова на синодский текст послания. Реакция, по-видимому была крайне резкая и угрожающая, и поправки были предложены самым ультимативным образом. Доклад об этом митрополита Петра произвел на Патриарха, видимо, крайне тяжелое впечатление. Но с поправками Тучкова он решительно не согласился и, надо полагать, возвратил текст «послания» с этими поправками митрополиту Петру для дальнейших переговоров с Тучковым. митрополит же Петр должен был немедленно поехать к ожидавшему его с нетерпением Тучкову и возвратить ему текст послания на предмет этих переговоров. Неожиданная – ночью – кончина Патриарха сорвала план Тучкова. Но синодский текст послания остался у него на руках, и он использовал этот факт для самого беззастенчивого обмана митрополита Петра и прочих членов Синода. Он заявил им, что хочет одобренный Патриархом синодский текст послания напечатать в газетах, и предложил им подписать сопроводительное к этому синодскому тексту послания письмо в редакцию «Известий». Не подозревая обмана и не имея решительного основания возражать против напечатания хотя и не подписанного Патриархом, но, во всяком случае, всецело им на заседании Синода одобренного текста послания, митрополит Петр с другими членами Синода предпочли не вступать в конфликт с Тучковым и подписали это сопроводительное письмо. А Тучков с этим сопроводительным письмом отправил в редакцию уже текст с внесенными сюда собственными поправками. И тут-то наступает для митрополита Петра трагический момент. Тучков требует от него, как и от других членов Синода, согласия не отрицать подлинности напечатанного «послания», угрожая иначе немедленным их арестом и полным разгромом Патриаршего Управления. Перед лицом этих угроз митрополит Петр счел за лучшее уступить, а на вопросы о подлинности послания по большей части отмалчивался и только в редких и крайних случаях (подозревая провокацию) решался и положительно утверждать, что будто бы он сам послал «послание» в редакцию. Между тем та же неправильность в заголовке послания свидетельствует, что митрополит Петр того текста «послания», который был напечатан в «Известиях», не имел в руках: иначе бы он не допустил отправить в редакцию текст с таким явно бросающимся в глаза искаженным заголовком. Что митрополит Петр в действительности не считал напечатанное в «Известиях» «послание» подлинным, это он совершенно ясно проявил уже тем, что это «послание» не было разослано им по епархиям и приходам. Но всего красноречивее проявил он это тем, что в своем первом в качестве местоблюстителя послании от 25 июля 1925 года, касаясь вопроса об отношении Церкви к советской власти и заявляя, что в этом отношении он будет следовать по стопам почившего Патриарха, митрополит Петр, насколько я помню, ни одним словом не сослался прямо, как это было естественно и нужно, на последнее предсмертное послание Патриарха, где как раз и даются директивы по этому вопросу. Это он мог сделать только по той причине, что такого предсмертного патриаршего послания для него не существовало. Конечно, это можно бы было объяснить и тем, что митрополит Петр, признавая содержание «послания» по существу для церковного народа неприемлемым, не хотел скомпрометировать себя перед народом выражением своего с ним согласия. Но если бы «послание» было подлинным, Тучков, конечно, усмотрел бы здесь открытое «контрреволюционное» направление митрополита Петра и ни в коем случае не дозволил бы митрополиту Петру выпустить это свое послание со столь явным игнорированием столь важного для большевистской власти патриаршего «послания». В этом случае, несомненно, и послание митрополита Петра не увидело бы света, и сам митрополит Петр, если бы не был тотчас арестован, то во всяком случае подвергся бы опале со стороны ГПУ; между тем и после опубликования этого послания отношение к нему некоторое время оставалось неизменно положительным. Ясно, что и уклонение митрополита Петра от рассылки «послания» Патриарха Тихона по епархиям и приходам, и прямое умолчание об этом «послании» митрополита Петра было сделано митрополитом Петром с согласия Тучкова, который, ошеломив заграничное общественное мнение дерзкой и крайне рискованной выходкой – опубликованием сфабрикованного им предсмертного «патриаршего послания», считал свое дело уже сделанным и предпочитал теперь более полезным для себя и для дела умолчание. Носились даже слухи, что слишком дерзкая выходка Тучкова не встретила достаточного одобрения со стороны высших кругов советской власти, почему и советские газеты, опубликовав «послание», тотчас приняли тактику полного о нем молчания.

Но еще доказательнее, в смысле неподлинности «послания», является отношение к нему митрополита Сергия. В качестве непременного условия для легализации Патриаршего Управления Тучков потребовал от митрополита Сергия особого послания с ясным, определенным заявлением о его полном признании советской власти и об искреннем расположении к ней. Все это как нельзя более сильно выражено в предсмертном «патриаршем послании». И если бы оно было подлинным, то первое, что должен был бы Тучков потребовать от митрополита Сергия, это то, чтобы он выразил в своем послании свое полное признание этого «патриаршего послания» и изъявление своей верности всем тем директивам в отношении советской власти, какие там даются русской иерархии. Мало того, прямой ссылки на это «послание» и на данные там как бы «патриаршие» директивы безусловно требовало от митрополита Сергия и наличное настроение иерархии и церковного народа. Издавая такое послание, митрополит Сергий хорошо знал, что с мыслями его послания крайне трудно будет примириться и иерархии, и церковному народу и что с их стороны в том или другом объеме, но непременно должны обрушиться на него негодование и создаться резкая оппозиция. И как бы ему было легко отвратить от себя лично это негодование самым решительным образом – ссылкой и прямыми выдержками из «послания» Патриарха, указать, что это, собственно, не его лишь мысли, а мысли самого почившего Патриарха, против авторитета которого должна умолкнуть всякая оппозиция. Но митрополит Сергий в своем известном послании от 29 июля 1927 года явно и решительно уклоняется от какого-либо упоминания об этом «послании» и от ссылок на него, даже в тех случаях, в которых такие ссылки повелительно требовались существом дела. Укажу на несколько мест послания митрополита Сергия.

а) Свое послание митрополит Сергий начинает такими словами: «Одной из забот почившего Святейшего отца нашего Патриарха Тихона перед его кончиной было поставить нашу Православную Церковь в правильные отношения к советскому правительству». Сделав такое заявление, митрополит Сергий, естественно, чувствует безусловную необходимость подтвердить его какими-либо словами самого Патриарха. И, конечно, для этого ему не было ничего проще и доказательней, как сослаться прямо на существование такого предсмертного волеизъявления почившего Патриарха, как предсмертное «послание», где желание «правильных отношений к советскому правительству» в духе митрополита Сергия выражено как нельзя более сильно. Но, вместо того чтобы сослаться на какие-либо слова Патриарха, находящиеся в его предсмертном «послании», митрополит Сергий не находит ничего лучшего, как сослаться на слышанную им когда-то из уст Патриарха в частной, домашней беседе фразу: «Нужно бы пожить еще годика три». Фраза эта сама по себе, конечно, не содержит ничего другого, кроме желания Патриарха «пожить еще годика три». А для чего «пожить» – она не говорит. Митрополит Сергий совершенно произвольно дает этой фразе смысл надежды Патриарха в эти «годика три» установить «правильные отношения к советскому правительству», и так же произвольно утверждает, что эту фразу Патриарх высказал, «умирая». Что эта фраза действительно принадлежит Патриарху, это правда. Но все, кто близко стоял к Патриарху, могут засвидетельствовать, что они эту фразу не раз слышали из уст Патриарха задолго до смерти и совсем в другом, обратном, смысле: этой фразой Патриарх выражал надежду, которой жили все тогда в Советской России, – надежду на скорое падение советской власти, скорое восстановление мирной, нормальной жизни для всех, и прежде всего для Русской Церкви, и желание дожить именно до этого момента. Если бы митрополит Сергий признавал подлинность предсмертного послания Патриарха Тихона, то, конечно, он воспользовался бы соответствующими сильными и вполне доказательными словами этого «послания» и не был бы вынужден ссылаться на не имеющуюся никакого отношения к делу устную фразу Патриарха из области его частных домашних разговоров, выискивая в них смысл совершенно обратный тому, который они в действительности имели в устах Патриарха.

б) В середине послания митрополит Сергий снова ссылается на волю почившего Патриарха: «Теперь, когда наша Патриархия, исполняя волю почившего Патриарха, решительно и безоговорочно становится на путь»… и опять явно уклоняется от ссылки на предсмертное послание, хотя так естественно и необходимо бы было ему к выражению «исполняя волю почившего Патриарха» добавить: «выраженную в предсмертном послании».

в) Возражая против убеждения (которое, как митрополит Сергий хорошо знал, разделялось почти всем народом), что утверждение советской власти является каким-то недоразумением случайным и потому недолговечным, митрополит Сергий имел для себя в предсмертном патриаршем «послании» авторитетнейший аргумент в решительных словах этого документа: «Советская власть – действительно народная, рабочая, крестьянская власть, а потому прочная и непоколебимая»; и если он не счел для себя возможным сослаться на эти как бы патриаршие слова, то, конечно, только потому, что не признавал этого «послания» подлинным.

г) К фразе послания митрополита Сергия – «мы помним свой долг быть гражданами Союза не только из страха, но и по совести, как учит нас апостол» – как бы нужно было для убедительности сделать добавление: как и почивший Патриарх в своем предсмертном послании «молил нас подчиниться советской власти не за страх, а за совесть». Если бы «предсмертное послание» было подлинным, митрополит Сергий едва ли бы упустил сделать такого рода авторитетное для русских людей патриаршее подтверждение своих мыслей.

При более подробном анализе послания митрополита Сергия можно бы сделать еще ряд такого рода сопоставлений с «предсмертным посланием», которые с решительной убедительностью говорят, что митрополит Сергий решительно отрицал подлинность этого «послания» и явно и сознательно игнорировал его. Мог ли допустить это Тучков, если бы патриаршее «послание» было подлинным, если бы он мог предъявить митрополиту Сергию подлинный оригинал послания с подлинною подписью Патриарха? Конечно, нет. В этом случае, конечно, и соглашение с митрополитом Сергием о легализации Патриаршего Управления не состоялось бы, и самое послание митрополита Сергия не увидело бы света. Требовать же и настаивать, чтобы митрополит Сергий оперся в своем послании на документе фальшивом, было уже не в интересах Тучкова. Если бы митрополит Сергий в своем послании обосновал свой новый курс церковной, в отношении советской власти, политики, на директивах этого «послания», то вся энергия церковной оппозиции против этого курса неминуемо сосредоточилась бы на дебатах по вопросу о подлинности этого послания, что было теперь не только не в интересах, но, наверное, и опасно для дальнейшей карьеры слишком смелого большевистского фальсификатора из ГПУ.

Возвращаясь, в заключение, к священному моменту кончины Святейшего Патриарха Тихона, на основании всего вышеизложенного, должно с решительностью отрицать правдивость пущенного народной молвой и нашедшего веру у ряда зарубежных биографов Патриарха Тихона слуха, что будто бы Патриарх Тихон был отравлен агентами ГПУ, а не скончался естественной смертью. Как совершенно очевидно из представленной мною истории происхождения подложного «завещательного послания», ГПУ в лице Тучкова в данный момент было как нельзя более сильно заинтересовано не в смерти Патриарха, а как раз в обратном, в том, чтобы Патриарх был еще хотя бы несколько времени жив, чтобы его еще можно было бы так или иначе принудить подписать желанное советской власти послание. Святейший Патриарх умер естественной смертью, но в то же время и поистине мученической. В течение всего своего семилетнего управления Церковью он постепенно сгорал в огне непрерывных внутренних забот, волнений, мук и страданий за гонимую Церковь. В последний же период его жизнедеятельности, начиная с освобождения из заключения, эти внутренние муки и страдания достигли крайней степени; удар за ударом, которые наносились в этот период его сердцу бесконечными и непрерывными провокационными требованиями и угрозами Церковному Управлению со стороны ГПУ, медленно, но верно сокращали дни его жизни. Последним и окончательным ударом по его многострадальному сердцу было покушение Тучкова самыми настойчивыми угрозами взрыва всего Церковного Управления принудить его согласиться на издание послания в той редакции, которую Патриарх считал для себя решительно неприемлемой. В крайне тяжелом сознании страшной опасности, непосредственно нависшей над Церковью, Святейшему Патриарху понадобилось крайнее напряжение всех душевных сил, чтобы решительно отклонить предъявленное ему требование. Но этого последнего напряжения уже не выдержало осложненное в своей деятельности, больное грудной жабой сердце, и он скончался блаженной кончиной великого страдальца за Русскую Церковь.

Приложение 2

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин)

Слово в день памяти Иоанна Богослова и святителя Тихона

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто… А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше

(1 Кор. 13: 1–2, 13).

Други наши, сегодня день преставления святого апостола и евангелиста Иоанна Богослова, и сегодня же день прославления святителя Тихона – Патриарха Московского и всея России.

Святая Церковь празднует память апостола и евангелиста Иоанна Богослова три раза в году, и память о нем всегда неизменно согревает души наши.

Долго, очень долго он один был властителем нашего внимания и любви в этот день, 26 сентября. Но вот три года назад Промысел Божий властно поставляет рядом с апостолом любви еще одного своего избранника – Первосвятителя, Патриарха Московского и всея России Тихона. Прославление Первосвятителя, состоявшееся именно в этот день, и память о нем, ожившая обретением нетленных его мощей, вливаются в мощный поток церковной памяти, хранящей волей Божией предания о каждом человеке, жившем Богом, жившем Церковью, и особо поставляющей на свещнице праздников церковных имена тех, кто во всей полноте исполнили жизнью своей волю Божию и учение Божие.

Итак, две свечи горят ныне в Церкви нетленным Фаворским светом, освещая и нам своей жизнью путь к небу.

Святой апостол и евангелист Иоанн Богослов – первое звено в неразрывной цепи благодатного преемства от Самого Господа Иисуса Христа в I веке христианства, и звено последнее – святитель-мученик Тихон, на двадцать столетий удаленный от дней пребывания Христа Спасителя на земле.

И не возникнет ли у нас вопрос, почему так соединил Господь двух избранников Своих здесь, на земле? Не единым ли сердцем, не единым ли умом жили они, хотя в разное время и в разных условиях, не единое ли дело исполнили, живя на земле, чтобы соединиться и в вечности и на земле в памяти людей. Посмотрим пристальнее на жизнь их и почерпнем из источника приснотекущего живую воду, дающую бессмертие душе.

Апостол Иоанн чистотой девственной души своей так возлюбил Господа, что никакие земные привязанности не отяготили его в жизни. Он отдал Богу сердце свое, полное ароматов чистой и святой любви только к Нему. Совсем юным он оставил дом отца своего, рыбаря Зеведея, и откликнулся на проповедь Предтечи Христова, призывающего людей Божиих приготовить путь Господу:

…прямыми сделайте стези Ему… (Лк. 3: 4). Юный Иоанн сам встал на этот путь в ожидании Грядущего за Крестителем, Который …будет крестить вас [людей] Духом Святым и огнем… (Мф. 3: 11).

И вот святой Иоанн Предтеча указывает ученикам своим Некоего и говорит им: …вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира… (Ин. 1: 29). И, послушный слову девственника-учителя, девственник-ученик оставляет Иоанна Предтечу, чтобы идти за Величайшим Девственником и Учителем и Спасителем своим.

Последовал Иоанн за Христом, все оставив ради Него: и дом родной, и отца, и мать, и тихую, спокойную жизнь рыбаря, – он пошел по бурному житейскому морю неведомым доселе путем в неведомую обетованную землю – в Царство Небесное. Так в I веке в присутствии Христа загорелось сердце Иоанна.

Но не так же ли загорелось сердце юного Василия Беллавина в далекой от Израиля стране, холодной России, через девятнадцать столетий, прошедших со времени подвига Спасителя и трудов Иоанна Богослова. Тринадцати лет Василий оставляет отчий дом ради учебы в духовной семинарии, ибо уже в родительском доме уязвилось юное сердце любовию ко Христу, к заповедям Его, к Его Церкви. И шутливо-уважительное прозвище – Архиерей, данное ему семинаристами, пророчески зрит жизненный путь праведника в самом его начале.

И как Иоанн отдал Богу сокровище нерасхищенное – девственное сердце свое, так и Василий принес тот же дар Богу. И с любовью, как дар святой, принял Христос преданность юных сердец. От полноты Своей любви Господь излил в их сердца неиссякаемый источник живой, действенной любви. А они, достигнув в любви совершенства, смогли освещать и согревать ею и дальних, и ближних. Любовь Иоанна Богослова прошла сквозь века, а любовь святителя Тихона воссияла нам от гроба.

В свое время возлюбил Иоанн Христа всею душою, всецело прилепился к Нему и неотступен был от Него до конца пребывания Христа на земле. Это были три года его «академии», где преподавателем стал Сам Божественный Учитель, где живое слово Нового Завета являлось видимым образом.

Иоанн Богослов – один из трех – стал свидетелем воскрешения Иисусом дочери Иаира. Иоанн – один из трех великих – узрел славу преобразившегося Христа. Иоанн лежит на персях Спасителя на последней вечери в Сионской горнице, где снедается пасхальный агнец Ветхого Завета, законополагая навеки Христом – Агнцем Божиим – Новый Завет с людьми в Его Крови.

Это было время, когда краеугольный камень – Христос – закладывался в основание Святой Православной Церкви. А первые ученики Его стали первыми учителями и апостолами этой Церкви.

Сердце ученика, преисполненное любовью, сливается воедино с сердцем Божественного Учителя, и нет тайны, сокровенной от ученика. Вся жизнь Божественного Учителя, все Его дела, вся непостижимая глубина нового учения отверзаются любящему сердцу. И юноша Иоанн за три года пришел в меру возраста Христова, созрел до полного самоотвержения, чтобы жить только в Боге, созрел для служения Богу и людям, созрел для крестного апостольского пути, став для всех всем.

Прошел четыре года академии и будущий Патриарх Тихон, тогда еще юноша Василий. И его взросление прошло у ног Спасителя, в лоне Святой Православной Церкви, и он предзрел Господа …яко одесную мене есть (Пс. 15: 8). И новое уважительное прозвище – Патриарх, полученное им от академических друзей и оказавшееся провидческим, говорит нам об образе его жизни в то время.

И Василий воспринял своей чистою и свободною душою любовь Христову. И, согретый ее лучами, он, как и апостол Иоанн, созрел до полного предания себя в волю Божию, созрел до готовности идти туда, куда позовет его Господь, и испить до дна чашу, юже уготовал ему Бог. И он сделал первый свой шаг за Господом на крест, преклонив в двадцать шесть лет выю под три высоких монашеских обета: девства, нищеты и послушания. И родился монах Тихон, для которого началась новая жизнь, с первого и до последнего дня отданная служению Богу, служению Русской Православной Церкви.

И через шесть лет он стал уже епископом, и епископство было для него «не сила, почесть и власть, а дело, труд и подвиг».

В тридцать один год он стал отцем отцов, любящее Бога сердце его исполнилось любовью и чуткостью к людям, безошибочно увлекая в любовь Божию сердца пасомых. Таково свойство любви. Ведь и по слову апостола евангелиста Иоанна Богослова, Бог есть любовь (Ин. 4:8).

Приведу один на первый взгляд незначительный пример из жизни святителя Тихона, только год как вступившего тогда на высокое архиерейское служение. Всего год пробыл святитель Тихон на своей первой кафедре, но когда пришел указ о его переводе, город наполнился плачем: плакали православные, плакали униаты и католики, которых тоже было много на Холмщине. Город собрался на вокзал провожать так мало у них послужившего, но так много ими возлюбленного архипастыря. Народ силой пытался удержать отъезжающего владыку, сняв поездную обслугу, а многие и просто легли на полотно железной дороги, не давая возможности увезти от них драгоценную жемчужину – православного архиерея. И только сердечное обращение самого владыки успокоило народ.

И такие проводы сопровождали святителя Тихона во всю его жизнь. Плакала православная Америка, где и поныне его именуют апостолом Православия; плакал древний Ярославль, плакала Литва, расставаясь с архипастырем, ставшим для них родным отцом.

Оба угодника Божия – святой апостол и евангелист Иоанн Богослов и Первосвятитель Тихон – многими болезнями и трудами потрудились «во благовестии Христове». Любовь этих учеников к своему Божественному Учителю оказалась сильнее страха перед врагами. Они так возлюбили Господа, что прошли крестным путем, взошли на крест и распяли себя и жизнь свою. Они жили не для себя, но для Умершего за них и Воскресшего.

У Креста Спасителя состраждущим Ему был Иоанн. Только его беспредельно любящему сердцу вручил Спаситель Мать Свою, усыновив его Ей. Любимому ученику – любимую Мать вручает Господь на заботу о Ней и попечение до конца Ее дней.

У креста, предлежащего Русской Православной Церкви – Невесты Христовой на земле – поставляется святитель Тихон, принимая в грозные годы безвремения на Руси подвиг патриаршего служения. Любимому ученику – любимую Невесту Свою вручает Господь на заботу о ней и сохранение.

А время было такое, когда всё и всех охватила тревога за будущее, когда ожила и разрасталась злоба и смертельный голод заглянул в лицо трудовому люду, страх перед грабежом и насилием проник в дома и в храмы. Предчувствие всеобщего надвигающегося хаоса и царства антихриста объяло Русь.

И под гром орудий, под стрекот пулеметов поставляется Божией рукой на патриарший престол Первосвятитель Тихон, чтобы взойти на свою Голгофу и стать святым Патриархом-мучеником.

Как слезно плачет новый Патриарх пред Господом за народ свой, за Церковь Божию: «…Господи, сыны Российские оставили завет Твой, разрушили Твои жертвенники, стреляли по храмовым и кремлевским святыням, избивали священников Твоих…» И он же произнес ответ Господа, звучащий в скорбном его сердце в это тяжкое время восшествия на крест: «Иди и разыщи тех, ради коих еще пока стоит и держится Русская земля. Но не оставляй и заблудших овец, обреченных на погибель, на заклание… потерявшуюся – отыщи, угнанную – возврати, пораженную – перевяжи… паси их по правде». Пастыря доброго узрел Господь.

Да не хватит нам с вами времени, чтобы перечислить все труды и подвиги ныне вспоминаемых святых мужей. Оба они пронесли проповедь Евангелия Христова в самых жестких, страшных условиях, окруженные один – злобой языческого мира, другой – страшной, бесовской злобой отпавших от истины новых богоборцев.

Гонение Нерона на новую религию подвергло апостола многим мукам: он испивал яд, он горел в котле с кипящим маслом, но оставался невредим. Гонение новых богоборцев XX века подвергло Святейшего Патриарха Тихона мукам несравненным. Он горел в огне духовной муки ежечасно и терзался вопросами: доколе можно уступать безбожной власти? где грань, когда благо Церкви он обязан поставить выше благополучия своего народа, выше человеческой жизни, притом не своей, но жизни верных ему Православных чад? О своей жизни, о своем будущем он уже совсем не думал. Он сам был готов на гибель ежедневно.

Повторю слова Патриарха, которые мы все не раз слышали: «Пусть погибнет мое имя в истории, только бы Церкви была польза». Вот мера подвига, вот мера истинного служения. Он идет вослед за своим Божественным Учителем до конца.

Жизнь апостола Иоанна истощается. Уже написана изгнанником, созерцающим грозные видения на пустынных скалах Патмоса, последняя пророческая книга о будущих судьбах Церкви и мира. Ослабевший столетний старец, труженик Христов, говорит последнюю проповедь: «Дети, любите друг друга! Это заповедь Господня, если соблюдете ее, то и довольно». Вот все учение, которое преподает от полноты любви догорающий светильник Христов возлюбленный.

Подходит к концу подвиг Патриарха-мученика. Льется, льется на Руси кровь мучеников. Истощается и его жизнь. И звучит его завет: «Чадца мои! Все Православные русские люди! Все христиане!.. только на камени сем – врачевании зла добром – созиждется нерушимая слава и величие нашей Святой Православной Церкви… и неуловимо даже для врагов будет святое имя ее и чистота подвига ее чад и служителей». «Следуйте за Христом! Не изменяйте Ему! Не поддавайтесь искушению. Не губите в крови отмщения и свою душу. Не будьте побеждены злом. Побеждайте зло добром!» Христова любовь и незлобие к врагам – последняя проповедь Патриарха.

Послушные приказанию учителя Иоанновы ученики живым засыпали его земным прахом. Ближайшие сподвижники Патриарха хоронят своего Первосвятителя-мученика, отшедшего в радость вечности.

Проходит мало дней, и Иоанновы ученики, открыв могилу, не обнаружили тела Иоанна. Могила опустела. Торжество любви и девства: дыхание смерти не угасило пламеневшего любовью.

Прошло только шестьдесят семь лет, и могила Патриарха-мученика тоже опустела. Святые мощи его даровал Господь России в укрепление ее на предлежащие трудные времена. И как некогда в годину испытания воззвал Господь Спаситель святителя Тихона, так и ныне послал Он его в помощь земной воинствующей Церкви.

Вот, други наши! Надеюсь, мне удалось ответить вам на вопрос, почему в один день судил Господь праздновать память двух Своих чад избранных. И кто ныне, вникнув в жизнь двух Божиих людей, живших в I и XX веках, дерзнет теперь сказать, что закон Божий дан не для всех и не на все времена, если они – эти два примера – свидетельствуют нам сегодня, что все всегда возможно верующему и любящему сердцу. Ибо Господь и вчера, и днесь, и навеки Тот же. У ног Его никому не тесно от первого века Его пришествия на землю до последнего. И равные награды ждут работавших Ему в первый час и в последний.

Припадем же и мы с вами, возлюбленные мои, чадца Божии, ко Господу, припадем с любовию и мольбою, с верой и надеждой. И не посрамит Господь любви нашей, веру укрепит, надежду оправдает.

Не забывайте, дорогие мои, что «…теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше». Аминь.

26 сентября (9 октября) 1992 года

Список использованных источников

1. Послания святителя Тихона, Патриарха Московского и всея Руси: Сборник трудов патриарха Тихона. М.: Фонд славянской письменности и культуры, 1990.

2. Цыпин Владислав, прот. История Русской Церкви: 1917–1997 // История Русской Церкви. В 9 т. Т. 9. М.: Изд-во Спасо-Преображенского Валаамского мон-ря, 1997.

3. Современники о Патриархе Тихоне. В 2 т. М.: Изд-во ПСТГУ, 2007.

4. Святейший Патриарх Московский и всея России Тихон в воспоминаниях современников. М.: Крутицкое Патриаршее Подворье: Общество любителей церковной истории, 2000.

5. Вострышев М. И. Патриарх Тихон. М.: Молодая гвардия, 1997.

6. Лобанов В. В. Патриарх Тихон и советская власть (1917–1925). М.: Русская панорама, 2008.

7. Святитель Тихон, Патриарх Московский и всея Руси. Проповеди и поучения. М.: Сретенский мон-рь: Фонд патриарха Тихона, 1995.

8. Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни: Воспоминания. М.: Московский рабочий, 1994.

9. Святитель Афанасий (Сахаров), исповедник и песнописец. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2003.

10. Цветаева А. И. Воспоминания. М.: Буто-пресс, 1991.

11. Макаров М. И. Сокровенная память души: Записки старого москвича. М.: Даниловский благовестник, 2007.

12. Вешнева М. А. Это память о днях в Донском // Юность, 1990. № 9. С. 77–83.

13. Донской ставропигиальный монастырь: 410 лет со дня основания: 10 лет возрождения. М., 2001.

14. Донской ставропигиальный монастырь: История и современность. М., 2007.

15. Трубецкой Г. Н. Памяти св. Патриарха Тихона / Путь. Орган Русской мысли. Кн. 1. М., 1992.

16. Вениамин (Милов), еп. Дневник инока. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1999.

17. Свенцицкий А. Б. Невидимые нити: Церковь, события, люди. М.: Изд-во Московской Патриархии, 2009.

18. Польский Михаил, свящ. Положение Церкви в Советской России: Записки бежавшего из России священника / Священник Михаил. СПб, 1995.

19. Виноградов Василий, прот. О некоторых важнейших моментах последнего периода жизни и деятельности Святейшего Патриарха Тихона // Церковно-исторический вестник, 1998. № 1. С. 8–40.

20. Георгий (Шавельский), прот. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. В 2 т. М.: Крутицкое Патриаршее подворье, 1996.

21. Святитель Тихон – Патриарх Московский и всея России. М.: Сретенский мон-рь, 1995.

22. «Чертог Твой вижду, Спасе мой…»: Архим. Даниил (Сарычев): Жизнеописание. Воспоминания духовных чад. Избранные проповеди. М.: Техинвест, 2009.

23. Иоанн (Крестьянкин), архим. Проповеди. Размышления. Поздравления. М.: Правило веры, 2007.

24. Московский старец протоиерей Николай Голубцов. М.: Изд-во Московского Подворья Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 2008.

25. Василий (Кривошеин), архиеп. Воспоминания. Письма. Нижний Новгород: Изд-во братства во имя святого князя Александра Невского, 1996.

26. Акафист иже во святых отцу нашему святителю Тихону, Патриарху Московскому и всея России чудотворцу. М.: Изд. Донского мон-ря, 1993.

27. Донская икона Божией Матери. М.: Изд. Донского мон-ря, 1991.

28. Попов А. В. Православная Церковь Америки: От духовной миссии к Поместной Церкви // Макарьевские чтения, посвященные 210-летию со дня основателя Алтайской духовной Миссии Св. Макария: материалы первой международной конференции. Горно-Алтайск: Горно-Алтайский государственный университет. 2002. – С. 82–89.

29. Сайт Москва. – 2011 [Электронный ресурс] URL: http://moskvam.ru (дата обращения 11.02.2011).

30. Официальный сайт Московской Патриархии. – 2011 [Электронный ресурс] URL: http://patriarchia.ru (дата обращения 12. 06. 2011).

31. Сайт Православие. Ru. – 2011 [Электронный ресурс] URL: http://pravoslavie.ru (дата обращения 13.06.2011).

32. Сайт Русское небо. – 2011 [Электронный ресурс] URL: http://rus-sky.com (дата обращения 25.09.2011).

33. Сайт Полный Православный молитвослов. – 2011 [Электронный ресурс] URL: http:// molitvoslov.com (дата обращения 15. 03. 2011).

34. Сайт Биография. ру – 2011 [Электронный ресурс] URL: http://biografija.ru (дата обращения 15.10.2011).

Table of Contents

Предисловие

Часть I. Житие святителя Тихона

Род Беллавиных

Духовное образование

Выбор жизненного пути

Служение на Холмщине

Архиерейство

Миссионерство в Америке

Возвращение на родину – Ярославская кафедра

Служение в Прибалтике – Первая мировая война

В Святейшем Синоде

Московский митрополит

Собор

Избрание и поставление Патриарха

В начале первосвятительского служения: новая власть против Церкви (1917–1918)

Закрытие Собора и гонения на Церковь (1918)

Гонение на церковь: вскрытие мощей, закрытие обителей, дела церковные (1919–1920)

Русская Церковь за рубежами Советской России (1921–1923)

Голод: изъятие церковных ценностей (конец 1921–1922)

«Процессы церковников», арест Патриарха, начало обновленчества (1922–1923)

Освобождение Патриарха и укрепление церковной иерархии (1923)

Последние годы (1924–1925)

Кончина и погребение святителя (1925)

Часть II. Прославление святителя Тихона

Прославление новомучеников и исповедников Российских РПЦЗ. Определение Архиерейского Собора Русской Православной Церкви За границей

Прославление святителя Тихона в Русской Церкви. Архиерейский Собор Русской Православной Церкви 1989 года

Деяние Освященного Архиерейского Собора Русской Православной Церкви о канонизации святителей Иова и Тихона, Патриархов Московских и всея Руси

Часть III. Обретение мощей святителя Тихона

Рассказ архимандрита Тихона (Шевкунова)

Часть IV. Воспоминания о святителе Тихоне

Протоиерей Александр Рождественский

Святейший Тихон, Патриарх Московский и всея России (Воспоминания)

Митрополит Евлогий (Георгиевский)

Ректор Семинарии (1897–1902)

Церковный Собор (1917–1918)

Святитель Афанасий (Сахаров)

Воспоминания о Патриархе Тихоне

Епископ Вениамин (Милое)

Священномученик Кронид (Любимов)

Из жизни ныне здравствующего Святейшего Патриарха Тихона

Священник Д. Хвостов

Памяти Святейшего Патриарха Тихона

Протоиерей Михаил Польский

Положение Церкви в советской России

Карташев А. В

А. И. Кузнецов

Мои воспоминания о встречах с Патриархом Тихоном

1

2

3

Алексей Рогович

Святейший Тихон, Патриарх Московский и всея Руси

Князь Г. Н. Трубецкой

Памяти Святейшего Патриарха Тихона

Н. А. Верховцева

Святейший Патриарх у затворника старца Алексия

М. А. Вешнева (сотрудница ГПУ из охраны Патриарха во время заключения его в Донском монастыре)

Это память о днях в Донском

Михаил Макаров

У благодарственной службы

Патриаршее благословение

Анатолий Свенцицкий

Часть V. Труды святителя Тихона

Статьи

Вегетарианство и его отличие от христианского поста

Взгляд Святой Церкви на брак (по поводу ложных воззрений гр. Л. Толстого)

Проповеди и беседы

Поучение в праздник Рождества Христова, 25 декабря 1899 года

Слово к сербам в городе Джексон (штат Калифорния), 3 октября 1899 года

Поучение при благословении новобрачных, 18 (31) января 1902 года, Сан-Франциско

Речь к новорукоположенному иерею Венедикту Туркевичу, 30 марта 1902 года

Слово на встрече в миссионерской школе города Миннеаполиса, 26 сентября 1902 года

Слово в Неделю Православия. Кафедральный собор в Сан-Франциско, 23 февраля 1903 года

Из беседы в первый день новолетия

Беседа в храме города Майфилда, 18 февраля 1907 года

Послания, слова и обращения

Новогоднее слово 1 января 1918 года

Россия в проказе

Послание по случаю заключения Брестского мира

Послание Патриарха Тихона с предостережением против мщения

Послание Патриарха Тихона о невмешательстве в политическую борьбу

Смиренный Тихон, Божией милостию Патриарх Московский и всея России всем верным чадам Православной Российской Церкви

Молитва святителя Тихона, Патриарха Московского и всея России о спасении Державы Российской и утолении в ней раздоров и нестроений

Часть VI. Донской монастырь

История Донской обители

Святыни Донской обители

Храмы и другие сооружения Донского монастыря

Малый собор Донского монастыря

Большой собор Донского монастыря

Храм Михаила Архангела

Храм Тихвинской иконы Божией Матери над южными вратами

Храм праведных Захарии и Елизаветы над западными вратами в колокольне

Храм преподобного Александра Свирского

Храм преподобного Иоанна Лествичника

Храм святителя Иоанна Златоуста и великомученицы Екатерины

Храм преподобного Серафима Саровского и благоверной княгини Анны Кашинской на новом кладбище Донского монастыря

Храм святителя Тихона, Патриарха Всероссийского, и нижний храм благоверного Вячеслава Чешского

Храм великомученика Георгия Победоносца

Надкладезная часовня

Монастырские стены

Братские кельи

Некрополь Донского монастыря

Приложение 1

Протопресвитер Василий Виноградов

О некоторых важнейших моментах последнего периода в жизни и деятельности Патриарха Тихона

Момент освобождения из заключения

Ближайший Помощник Святейшего Патриарха – епископ Иларион (Троицкий)

Правовое положение Патриарха Тихона и Патриаршего управления этого периода

Поминовение «властей» за богослужением

Новый стиль

«Покаяние» протоиерея Красницкого

«Завещательное Послание»

Приложение 2

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин)

Слово в день памяти Иоанна Богослова и святителя Тихона

Список использованных источников