# Вступление в Церковь

Протопресвитер Николай Афанасьев

## ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Настоящий мой труд является первым в серии задуманных работ, которые должны охватить почти полностью курс моих лекций по церковному праву.

Издавая этот мой труд, я имею в виду главным образом моих слушательниц и слушателей. Но я надеюсь, что моя работа возбудит интерес и в более широких кругах церковного общества, так как вопросы, которые я в ней трактую, имеют прямое отношение к нашей современной жизни.

Цель и характер моей работы определяется тем, что она возникла из моих чтений в Богословском Институте и на Женских Богословских Курсах. Я не претендую на то, что моя работа представляет из себя научное исследование. Каждый лектор в своих чтениях в учебном заведении имеет прежде всего учебные задачи. Он должен дать общее содержание научной дисциплины, которую он излагает. Тем не менее, учебные задачи могут быть только тогда вполне достигнуты, когда в основе чтений лежат научные исследования. Чтения не являются только изложением того, что достигнуто в этой области другими, но и того, что научно переработано самим лектором. Поэтому они должны быть результатом научной работы самого лектора, если не. во всех вопросах, что фактически невозможно, то по крайней мере в главных. ,Поэтому я считал возможным в ряде глав более или менее точно воспроизвести мои статьи по вопросам, имеющим отношение к моей главной задаче.

Всякая научная работа требует объективности от автора, но эта объективность не исключает личной установки автора и его личных взглядов на трактуемые им вопросы. Без этой личной установки невозможно овладеть изучаемым материалом. В связи с этим я чувствую потребность сказать несколько слов. Чтение моей работы может поднять вопрос, какое имеет отношение моя работа к церковному устройству и церковному управлению. Моя работа далеко выходит за пределы этого определения. Поэтому либо я неправильно отношу мою работу к области церковного права, либо общепринятое определение церковного права не вполне точно.

Церковные правила появились рано. Уже в апостольских писаниях мы находим ряд правил, регулирующих церковную жизнь. В IV веке церковное сознание начинает сближать их с правовыми нормами. Однако это сближение не стирает границы между канонами и законами. Отождествление церковных правил с правовыми нормами произошло на Западе в XII веке, в Болонской школе, где возникает каноническое право как отдельная научная дисциплина. Отсюда правовое понимание церковных правил постепенно распространяется на Восток и прочно утверждается. Во второй половине XIX века на Западе происходит обратное движение. Правовой характер церковных норм берется под сомнение с юридической точки зрения. В конце того же века Рудольф Зом поставил вопрос о допустимости и законности существования права в Церкви с .богословской точки зрения. Он не отрицал правового характера церковных норм, но считал, что появление права в церковной жизни знаменовало начало ее упадка и даже искажения.

Мне нет необходимости обсуждать здесь эти вопросы. К тому же они касаются понимания церковных норм, а не самого факта их существования. Последнее для меня наиболее существенно. Церковные правила не были выявлением воли отдельных лиц или церковного народа, но проистекали из природы Церкви. В момент своего возникновения Церковь не была собранием кучки энтузиастов, ожидающих пришествия своего Господа. Церковь установлена Христом и реализована Духом в день Пятидесятницы. Дух; через которого она начала существовать и через которого продолжает–существовать, является в ней организующим началом. Дух не противоположен традиции, и традиция — духу, так как в Церкви традиция создается Духом. Апостол Павел был уже человеком традиции, хотя он был, употребляя излюбленный в настоящее время термин, одним из самых величайших харизматиков. Церковь и все, что она в себе заключает, одновременно имеет институционный и харизматический характер. В Церкви все установлено и все всегда устанавливается, так как Церковь есть место действия Духа [1]

Дух есть начало и принцип жизни и действования в Церкви. Без Духа нет действования в Церкви, а, следовательно, нет и жизни. Где нет Духа, там умирание и омертвение. Отымеши дух их, и исчезнут и в персть свою возвратятся. Послеши ДухаТвоего, и созиждутся, и обновиши лице земли. Жизнь предполагает строй и порядок. Бог не есть Бог неустройства, но мира (I Кор.14,33), а потому Дух не может быть началом анархии. Церковь вступает в историю как упорядоченный организм, живущий Духом и в Духе имеющий свое устройство. Церковные правила являются свидетельством жизни Церкви, а жизнь Церкви оправдывает существование церковных правил.

Сохраняя установившееся наименование, мы бы могли сказать, что церковное право как наука представляет из себя особый вид экклезиологии. Она изучает жизнь Церкви как живого и живущего организма. Как всякий организм, Церковь имеет два начала: статическое — свое устройство и динамическое — свои жизненные функции. Оба эти начала неотделимы друг от друга и не могут быть изучаемы в отдельности, так как нет жизни без устройства и нет устройства без жизни. Изучение жизни в Церкви имеет ие только описательный, но и нормативный характер, так как оно должно показать не только, как мы живем в Церкви, но и как мы должны в ней жить. В течение истории в жизнь Церкви врывалась человеческая воля, желающая себя в ней утвердить. С константиновского периода в церковное сознание проникает мысль, что начало организации церковной жизни лежит в праве. Это было в известной степени недоверием к Духу. Большею частью нормы человеческого характера были чужды Церкви и ее началам. Они могли иметь свое относительное значение в истории Церкви. Мы должны осознать их временный и преходящий характер, что мы можем сделать только в исторической перспективе.

Когда мы говорим Церковь, мы говорим история, так как Церковь начала свое существование в истории и пребывает в ней. Поэтому настоящее в Церкви неотделимо от ее прошлого. Но прошлое и настоящее в свою очередь неотделимы от предельного будущего, к которому стремиться Церковь. В каждом моменте жизни Церкви–заключается вся полнота времени. Церковь, пребывая в нашем эоне, ему уже не принадлежит. Eschaton не только есть предельная цель жизни Церкви на земле,. но оно уже осуществляется в Церкви.

Поэтому изучение жизни Церкви в определенный момоент ее жизни включает в себя ее историю и ее предельное будущее.

Заканчивая на этом мое краткое предисловие, я бы хотел сделать еще одно замечание.

Я сознательно упустил то, что называется научным аппаратом. Для обычного читателя этот аппарат только затрудняет чтение, а специалисты сами легко его восстановят когда они в этом почувствуют нужду.

5/18 июля 1951 года.

День преп. Сергия Радонежского.

## ТАИНСТВО ВСТУПЛЕНИЯ В ЦЕРКОВЬ

1. Прием в Церковь не совершается через простую декларацию желающего в нее вступить. Церковь не есть общество людей, объединенных одной верою. Церковь есть народ Божий, образованный Богом для Себя, с которым Бог заключил Завет на Голгофе, собранный Богом в теле Христа. Основанная Христом на Тайной Вечери, Церковь актуализировалась в день Пятидесятницы через сошествие Духа. Пребывая в старом эоне, она принадлежит новому эону, залогом которого является Дух. По своей природе она — эсхатологична, так как она уже есть на земле начало «последних дней». И будет в последние дни [ en tais eschatais emeras ], говорит Бог, излию от Духа Моего на всякую плоть; и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши… (Деян.2, 17). Это древнее пророчество напомнил апостол Петр в своей первой проповеди после Пятидесятницы. В тот же день на вопрос слушавших первую проповедь апостола, что им делать, Петр, ответил: Покайтесь, и да крестится каждый из вас во имя Иисуса Христа для прощения грехов, и получите дар Святого Духа (2,38). Мессианское царство наступило, но войти в него можно лишь через отложение прежних грехов, через дар духа. Надо умереть для прежней жизни и возродиться духом для жизни нового эона. Истинно говорю тебе: если кто не родится от воды и Духа, не может войти в царствие Божие (Ин.3,5). Вступление в Церковь есть вступление «в тело Христово». Ибо все мы одним Духом крестились в одно тело [ eis en soma] (1 Кор. 12,13). Как новое рождение и как рождение сверху (Ин.3,7) [2] вступление в Церковь есть творческий акт, совершаемый Духом, а потому вступающий в Церковь становится новой тварью во Христе. Духовно родившийся в «крещении водою и Духом» вступает «в тело» и становится членом народа Божьего.

«Крещение водою и Духом», через которое совершается прием в Церковь, есть таинство, то есть церковный акт, совершаемый Церковью, в котором крещаемому преподаются дары Духа. С самого начала церковное сознание содержало мысль, что без «крещения водою и Духом» нет принадлежности к Церкви. Он сказал им: во что же вы крестились? Они отвечали: во Иоанново крещение. Павел сказал: Иоанн крестил крещением покаяния, говоря людям, чтобы веровали в грядущего по нем, то есть во Христа Иисуса. Услышавши это, она крестились во имя Господа Иисуса. И, когда Павел возложил на них руки, нисшел на них Дух Святый, и они стали говорить языками и пророчествовать (Деян. 19,3–6). Древняя Церковь знала так называемое «крещение кровию (baptisma sanguinis). Это было исключение из общего правила, вызванное особо трагическими временами в жизни Церкви — во время гонения перед лицом неминуемой смерти. Но это исключение обусловливалось содержанием учения о крещении как аналогии смерти. Поэтому, если гонимый и пострадавший (martys), заявивший себя христианином в момент страдания, оставался в живых, то крещение кровию соответственно восполнялось. Другими словами, крещение кровию заменяло таинство крещения водою и Духом только во время гонения и перед смертью: «Если он, — по словам Ипполита Римского, — потерпит насилие и будет убит до крещения, он будет оправдан, будучи крещен в своей собственной крови» [3]. Только кровь, пролитая во время мученичества во имя Христа, рассматривалась как таинство крещения.

2. «Крещение водою и Духом» составляло в древней Церкви единый сакраментальный акт. Позднее догматическое богословие разделило два момента этого акта на два таинства: крещение и миропомазание. Тем не менее, за крайне редким исключениями эти таинства в литургической жизни неотделимы и настолько связаны друг с другом, что в литургическом последовании одно таинство непосредственно переходит в другое. Католическая Церковь отделила таинство крещения от конфирмации, которая совершается епископом над детьми в возрасте около 12 лет. Надо заметить, что конфирмация только отчасти соответствует миропомазанию. Последнее частично входит в католическое таинство крещения. При определении таинства миропомазания современное православное догматическое учение находится под влиянием средневекового католического учения о конфирмации.

Таким образом, исходя из современного догматического учения, вступление в Церковь совершается через два благодатных момента: крещение и миропомазание. Оба этих благодатных момента являются единственной дверью, через которую уверовавший вступает в Церковь. При вступлении в нее он получает «печать» (sphragis) своей принадлежности к избранному народу Божьему, печать Завета, заключенного Христом в Своей крови. Сия чаша есть новый Завет в Моей крови (1 Кор. 11,25). Как запечатленный, он становится овцой в стаде Божьем. Церковь всякий раз, совершая таинство «крещения водою и Духом», молится о том, чтобы крещаемый принял почесть горняго звания и был причтен к перворожденным, написанным на небеси.

3. Принадлежность к Церкви не есть некоторое статическое состояние. Она означает жизнь в новом эоне, которому принадлежит сама Церковь. Жизнь в Церкви осуществляется через участие в Евхаристическом собрании, без которого не может быть Церкви. К ней принадлежит только тот, кто, вступив в нее, участвует в Евхаристическом собрании. Поэтому новокрещенный и запечатленный непосредственно вводится в Евхаристическое собрание. Псевдо—Ареопагит называет Евхаристию «таинством таинств», которое совершенно завершает вступление в Церковь:

«Ибо едва ли может быть совершено какое–либо из иерархических совершительных священнодействий, доколе Божественная Евхаристия, во главе того, что совершается по чину каждого [другого священнодействия] не священносовершит приведения [ христианина], уже просвещенного, к единому и не утвердит совершенно, богопреданным даром совершительных таин, общение его с Богом» [4]. Во всех самых древних описаниях приема в Церковь после «крещения водою и Духом» идет сразу же описание Евхаристии, к которой допускается крещенный. Это мы находим у Иустина Мученика в его Апологии и в Апостольском Преданиа Ипполита Римского. Последний говорит: «После этого [ крещения и возложения рук епископа] пусть они [ то есть новокрещенные] молятся с верными, ноо пусть они не молятся раньше, чем получат все это» [5]. Затем после молитв епископ начинает совершение крещальной Евхаристии. Имея сами по себе абсолютное значение, в порядке приема в Церковь крещение и миропомазание служат подготовительными моментами для вступления в Евхаристическое собрание. Вступление в него открывает возможность жизни в Церкви без которой нет активной принадлежности к ней. Поэтому сами по себе крещение и миропомазание создают только пассивную принадлежность. Таким образом, таинство приема в Церковь содержит три момента: крещение, миропомазание и Евхаристию.

4. «Горнее звание», которое приобретается в таинстве «крещения водою и Духом», есть звание члена народа Божьего: лаика, или, по теперешней терминологии, мирянина. Вы род избранный, царственное священство [ basileion ierateuma ], народ святой, люди взятые в удел… (I Пет.2,9; ср.Отк.1,6;5,10;20,6). В Новом Завете исполнилось ветхозаветное пророчество: Вы будете у Меня царством священников и народом святым (Исх. 19,6). Весь народ Божий стал царством священников или царственным священством. Поэтому «горнее звание» есть звание царственного священства. Каждый вступающий в Церковь поставляется в это звание, в котором он служит Богу. Каждый верный в Церкви является священником Богу и Отцу Своему (Отк. 1,6), но служит Богу в этом своем звании не отдельно, а когда служит весь народ Божий.

Несмотря на то, что чин крещения и миропомазания претерпел значительные изменения, тем не менее он сохранил следы поставления крещаемого в «горнее звание». В древних чинах это поставление выступало гораздо яснее: в них во всех имелось помазание с возложением рук епископа. Это последнее выпало из современного чина, но осталось помазание. Вы имеете помазание от Святого и знаете все (1 Ин.2,20). Помазание в Ветхом Завете имели цари и священники, а в Новом Завете его имеют все. Все облекаются в таивстве крещения в белую одежду, подобно тому как в Ветхом Завете в белую одежду облекались первосвященники и цари. Все постригаются в знак полной отдачи Богу. Наконец, современный чин говорит в «молитве на измовение» о возложении державной руки. Поставленный в это горнее звание, новокрещенный вступает в Евхаристическое собрание, как свой и близкий Богу (Еф.2,19).

## УНИВЕРСАЛЬНОСТЬ ХРИСТИАНСКОЙ ПРОПОВЕДИ

1. Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари (Мк.16,15). Покайтесь и да крестится каждый из вас во имя Иисуса Христа для прощения грехов, — и получите, дар Святого Духа (Деян.2,38). Христианская проповедь обращена ко всем языкам. После некоторого колебания относительно способа приема язычников в Церковь, христианская миссия получила универсальный характер. Преодолев национально–религиозный момент древнего иудейства, христианство стало сверх–национальным явлением. Как в самом начале, так и в течение всей истории христианской Церкви, не существует вопроса о национальности при приеме в Церковь. Нет различия между иудеем и эллином, потому что один Господь у всех, богатый для всех призывающих Его ( Рим. 10,12). В Церкви не имеется ни эллина, ни иудея, ни варвара, ни скифа. Идея Народа Божьего не включает в себя эмпирического национального момента. Совлекаясь от ветхого человека, христиане в Церкви совлекаются и от своей ветхой национальности. Они не принадлежат миру в том смысле, в каком они раньше ему принадлежали. «Христиане, — говорится в Послании к Диогнету, — не различаются от прочих людей ни страною, ни языком, ни житейскими обычаями. Они не населяют где–либо особенных городов, не употребляют какого–либо необыкновенного наречия и ведут жизнь ничем не отличную от других… Но обитая в эллинских и варварских городах, где кому досталось, и следуя обычаю тех жителей в одежде, в пище и во всем прочем, они представляют удивительный и поистине невероятный образ жизни. Живут они в своем отечестве, но как пришельцы; имеют участие во всем как граждане и все терпят, как чужестранцы. Для них всякая чужая страна есть отечество и всякое отечество — чужая страна… Они во плоти, но живут не по плоти. Находятся на земле, но суть граждане небесные» [6]. Эта особенность жизни христиан является результатом особой напряженности Церкви, которая, пребывая в миру, не принадлежит ему. В силу этого принадлежность к народу Божьему не является отречением от национальности, но преодолением ее в Церкви ради высшей ценности «горнего звания», получаемого при вступлении в Церковь. Народ Божий построен не по этническому принципу, а по принципу принадлежности к Богу. По словам Оригена, христиане не составляют из себя отдельного народа, подобно иудеям или египтянам, но составлены из многих народов [7]. Вместе с тем, они единый и единственный народ Божий, в котором многоязычность является преодоленной, но не уничтоженной.

Призывая все языки вступить в Церковь, Церковь обращается ко всем через каждого в отдельности. К человеку обращен призыв Божий, и крещеный входит в Церковь как человек, сохраняя свое неповторимое и единственное лицо. Человеческая личность не растворяется в Церкви, но Церковью охраняется, точнее сказать, человек, вступая в Церковь, становится в ней личностью. Национальные особенности входят в личность как один из ее конструктивных моментов, а потому они продолжают сохраняться в Церкви. Апостол Павел, которому христианство — по человеческому разумению — больше всего обязано универсальностью своего характера, до конца своих дней оставался иудеем из иудеев. Сохраняясь в Церкви, национальные особенности ее членов создают разного рода типы христианской жизни. Та или иная местная церковь может приобретать в силу национальных черт своих членов некоторые особенности, которые отличают ее от другой местной церкви.

Однако национальные особенности не могут и не должны создавать национальных церквей. Понятие национальности не было известно древнему миру в том понимании, в каком оно сейчас существует. Эллинство, о котором говорил апостол Павел, не было в его время национальностью, а обозначало принадлежность к культурному единству. Даже иудейство, включая в себя очень сильно развитый национальный момент, представляло из себя религиозное единство.

Апостол Павел не создавал ни эллинской, ни иудейской Церкви. Если даже в его время намечалось уже различие между христианами из язычников и христианами из иудеев, то это различие было основано, главным образом, не на национальном признаке, а на психологических особенностях религиозной жизни. Национальный момент, как было сказано выше, не входит в понятие Церкви и является по существу ему чуждым. Национальные особенности принадлежат человеческой природе отдельных членов Церкви, как и особенности характера и особенности принадлежности к той или иной культуре, но они не входят в самую природу Церкви. По своей природе Церковь универсальна, так как она включает в себя не один язык, а все человечество. Местная Церковь, составленная из лиц, принадлежащих к одной эмпирической национальности, не становится национальной, а продолжает быть универсальной, так как в каждой церкви проявляется вся полнота Христовой Церкви. Если рассматривать местную церковь как национальную, то надо было бы рассматривать как национальное и ее Евхаристическое собрание. Понятие национальной церкви — продукт нового времени, появившийся в результате ослабления кафолической природы отдельных церквей. Это произошло, когда в церковном сознании понятие кафоличности Церкви оказалось замененным понятием универсальности. Национальные церкви рассматриваются как части универсальной Церкви. Однако от этой замены понятий универсальная природа Церкви не усилилась, но ослабела. Конкретно существующими оказались только национальные церкви, а универсальная Церковь стала понятием отвлеченным и ничем себя реально не проявляющим. Универсальность Церкви есть следствие ее кафолической природы, а не наоборот. Кафолическая же природа Церкви исключает понятие национальной церкви. Наименование греческая, русская, болгарская и т. д. церковь должно рассматриваться как указание на пребывание Церкви в эмпирической действительности, подобно тому, как наименования Иерусалимская, Антиохийская, Александрийская и другие церкви, хотя последние наименования более правильны, чем первые. В силу кафолической природы Церкви христианство должно быть проповедано всем народам. Это неизменный закон жизни Церкви, вытекающий из ее существа. Христианская проповедь обращена ко всем без исключения языкам.

2. Основой древнего общества, к которому обращена была, христианская проповедь, было рабство [8]. Различие между свободным и рабом переходило границы социальных различий и было различием по природе. В глазах древнего человека раб был вещью, не имеющей по своей природе никаких прав [9]. Вступление в Церковь было одинаково открыто для свободных и рабов. В апостольское время к рабам не предъявлялось никаких особых требований и им не ставилось никаких условий по сравнению со свободными.

Чтобы вполне оценить этот факт, надо вспомнить, что рабам в виде особого снисхождения разрешалось образовывать collegia религиозного характера, но им не разрешалось участвовать вместе со свободными в религиозных культах, а особенно в традиционных [10]. Отношение Церкви к институту рабства не раз критиковалось. Если упреки, которые делались христианству, частично справедливы, то они могут быть отнесены не к самой Церкви, а к тем или иным христианским деятелям, особенно начиная с константиновской эпохи. Правда, первоначальное христианство не выступило с открытым протестом против рабства. Оно этого не сделало потому, что не было по своей природе социальным движением. Церковь не протестовала против рабства еще потому, что такой протест не дал бы никаких положительных результатов, но только ухудшил бы положение Церкви в Римском государстве. Церковь считалась де факто с рабством, как она считалась с правовыми институтами Римской империи, но из этого не следовало, что она принимала эти институты и их одобряла. Она считалась с ними, так как сама пребывала в Римской империи, но, пребывая в ней, она не составляла часть ее. По отношению к римскому миру она была paroikia, некая колония чужестранцев, существующих в государстве, но ему не принадлежащих. Рабство, как и все правовые институты Римского государства, существовали не в ней, а вне ее. По отношению к институту рабства Церковь должна была быть особенно осторожной, чтобы не создавать дополнительных причин для обращения в христианство рабов и тем самым не обратить христианство в социальное движение. С самого начала христианство было подозрительно по многим причинам для римской власти. Она могла считать христианство опасным как некое социальное движение, подрывающее основы государства. Избегая открытого протеста против рабства, Церковь сделала больше: внутри себя она с самого начала уничтожила различие между своими членами — свободными и рабами. Нет уже ни иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе (Гал.3,28). В Церкви все, водимые Духом Божиим, суть сыны Божий. Потому что вы не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления, Которым взываем; «Авва, Отче!». Сей самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы — дети Божий. А если дети, то и наследники, наследники Божии, сонаследники же Христу, если только с Ним страдаем, чтобы с Ним и прославиться (Рим.8,14–17). Дети Божьи и сонаследники Христу не могут быть рабами других детей и других сонаследников Христу. Все куплены дорогой ценою (1 Кор.6,20), а потому никто не должен делаться рабом другого человека [11]. Раб, ставший христианином, остается рабом для римской власти и в глазах римского общества, но внутри Церкви он брат других членов: Может быть он [Онисим] для того на время отлучился, чтобы тебе принять его навсегда, не как уже раба, но выше раба, брата возлюбленного, особенно мне, а тем больше тебе, и по плоти, и в Господе (Филим.1,15–16). Считать раба братом для римского сознания означало не только полное уничтожение рабства, но и признание за рабом человеческой природы, равноценной природе всех свободных людей. Для Церкви иного отношения не могло быть, так как каждый вступающий одинаково получал печать избранничества и поставлялся на служение в ней в звание царя и священника. В этом звании он допускался вместе со свободными к участию в Евхаристическом собрании. В этом последнем не существовало никаких особых мест для рабов, а тем более не существовало для них отдельных Евхаристических собраний. Как и все участвующие в Евхаристическом, собрании рабы обменивались «поцелуем мира», как все, они получали вместе со всеми Евхаристические дары.

Если мы желаем определить отношение Церкви к рабам, то мы не должны его искать ни в писаниях отцов, ни в канонических постановлениях, а в порядке Евхаристического собрания. Раб, участвующий в нем, был братом, возлюбленным, верным для всех остальных его членов. В Евхаристическом собрании не было различия между свободными и рабами эмпирического мира. В нем существовали различия между его членами, но это различие проистекало из различия служений. Из апостольского времени y нас нет сведений о том, что рабы исполняли особые служения Церкви, но у нас нет никаких оснований отрицать эту возможность, так как нам пришлось бы, иначе, признать, что Дух Святой связан был человеческими социальными различиями. Из более позднего времени мы знаем, что к епископскому служению призывались рабы, которых Церковь выкупала. Рабы и свободные одинаково проливали свою кровь за Христа, и мученики–рабы пользовались тем же уважением и почитанием, что и мученики–свободные (Бландина и Филицитата).

Не освобождение обещала Церковь рабам, принявшим христианство, но свободу сынов Божьих, одинаково равных перед Господом со свободными. Если она не могла освободить раба, ставшего христианином, то она советовала рабам, если они могут, «делаться свободными». Рабом ли ты призван, — писал апостол Павел, — не смущайся [me soi meleto]; но если и можешь сделаться свободным, то лучшим воспользуйся (1 Кор,7,21) [12]. Эти слова должны были звучать если не как приказание, то как настоятельный совет для тех христиан, кто владел рабами. Из указаний апостола Павла относительно взаимоотношений господ и рабов следует, что Церковь не требовала от господ при их вступлении в Церковь формального отказа от их рабовладельческих прав, но она требовала от них, как и от всех остальных своих членов, чтобы их отношение к рабам проистекало из братского чувства любви во Христе.

Фактически, вероятно, в большинстве случаев, владеющие рабами при переходе в христианство отказывались от своих рабовладельческих прав, хотя это и могло не всегда находить свое правовое выражение. Во многих случаях местные церкви сами выкупали рабов [13]. По–видимому, это было настолько распространено, что Игнатий Богоносец счел нужным предостерегать рабов, чтобы они специально не добивались выкупа за счет Церкви. Предписания апостола Павла (Кол.3,22; Еф.6,5; Ним.6,1–3; Тит. 11,9–10; ср. 1 Пет. 11,18) относительно поведения рабов по отношению к их господам и господ по отношению к их рабам имеют в виду эмпирическую жизнь вне Церкви, а не отношения между ними в Церкви. В дальнейшем они стали общей основой для отношения к рабам не только вне Церкви, но и внутри нее [14]. Эти предписания не выражали отношения самого апостола Павла, но очень скоро как раз они были восприняты как норма и как оправдание рабства. Таким образом, отношение первоначальной Церкви к рабству было внешне лояльное с отрицанием его в самой Церкви. Естественно, что такого рода отношение подрывало самые основы рабства больше, чем открытое выступление против него, так как оно отнимало у рабства всякое моральное и религиозное значение.

Первое указание относительно приема в Церковь рабов мы находим у Ипполита Римского. Рабы, принадлежащие язычникам, допускались к крещению после того, как будут научены «угождать своим господам, чтобы не было соблазна [blasphemia [15]]» [16]. Упоминание о соблазне несомненно навеяно Посланием к Титу: Да не порицается слово Божье . По этому Посланию , старцы и старицы должны быть образцом жизни, чтобы не вызывать порицание не столько среди своих, сколько среди внешних. Рабов должно убеждать повиноваться господам, чтобы они во всем были украшением учению Спасителя нашего Бога (Тит.2,9–10). Пред писание Ипполита находится еще в сфере идей Посланий апостола Павла. Исходил ли Ипполит в этом своем предписании из желания не давать поводов язычникам рассматривать христиан как социально–опасный элемент для Римского государства, или он исходил из внутреннего признания для себя института рабства? Последнее предположение не вполне исключено, судя по отношению Ипполита к конкубинату. [17] Что касается приема в Церковь рабов, принадлежащих христианам, то Ипполит предписывал их принимать только по согласию их господ. Если их господин не свидетельствовал в их пользу, то они не должны быть допускаемы к приему в Церковь [18]. У Ипполита согласие господина на прием в Церковь его раба еще не носит характер свидетельства, что он достоин быть принятым в Церковь. Апостольские постановления [19] в этом отношении следуют Ипполиту: «Если кто будет раб верующего, то пусть спросят господина его, свидетельствует ли о нем, и если не свидетельствует, да будет отринут, пока явится господину достойным, а если свидетельствует о нем, да будет принят. Если же слуга язычника, то да учится благоугождать господину, чтобы не хулилось слово Божие» [20]. Согласно тому же Ипполиту свидетельство требовалось не только для рабов, но для каждого вступающего в Церковь. Для раба свидетелем должен быть обязательно его господин, тогда как свободный сам выбирал себе своего свидетеля. Это незаметное различие, по Ипполиту, в приеме свободных и рабов в Церковь говорит о некотором начинающемся изменении отношения к институту рабства. Когда, апостол Павел крестил Онисима, то он не спрашивал согласия Филимона. Апостол Павел, конечно, не делал бы различия между приемом в Церковь рабов и господ. Требование согласия господ было первым шагом к признанию рабовладельческих прав в самой Церкви со стороны некоторых ее деятелей. У Ипполита никаких требований не предъявляется к тем, кто, имея рабов, желает вступить в Церковь.

В константиновскую эпоху правила приема рабов не изменились. В этот период Церкви нечего было бояться обвинений со стороны государственной власти, но, получив свободу, государственная Церковь принуждена была считаться с правовыми институтами государства больше, чем гонимая Церковь. Государственная власть, ставшая христианской, не думала даже об уничтожении рабства. В оправдание ее надо сказать, что уничтожение рабства было бы огромным потрясением, которое могла бы не выдержать Римская империя, так как вся экономическая жизнь древнего мира была построена на рабском труде. Вслед за государством и Церковь официально не выступала с требованием уничтожения рабства. Когда огромные массы язычников хлынули за императором в Церковь без всякого внутреннего убеждения, то они начали создавать известный тон христианской жизни «христианского государства». Общественное мнение было враждебно всяким разговорам против рабства. Иоанн Златоуст свидетельствует, что еще в его время раздавались упреки в том, что христианство пришло в мир, чтобы все разрушить вплоть до того, чтобы лишить господ их рабов [21]. Опираясь на государственную власть, огромная масса христиан считала рабство вполне законным и оправданным явлением. Чтобы понять, каковы были настроения, достаточно напомнить слова того же Иоанна Златоуста: «Я владею, говорите вы, — обращался Иоанн к своим слушателям, — рабами и рабынями; они рождены в моем доме. Какая гордость и дерзость! Эти слова — крик возмущения против Бога… Я владею рабами и рабынями! За сколько вы их купили? Что вы нашли в мире, что могло бы стоить человека? В какую цену вы оцениваете разум? Сколько оболов [22] вы заплатили за образ Божий?» [23] Григорий Назианзин свидетельствует, что среди язычников, принимающих христианство, существовало противление против крещения вместе с рабами: «Не считай недостойным для себя, о богатый, быть крещенным с бедными, патриций — с низкими людьми, господин — с теми, кто был твоим рабом. Ты не унижаешь себя больше, чем Христос, во имя Которого ты сегодня крещаешься, и Который для тебя принял образ раба». [24] При таких настроениях положение христианских деятелей было трудное. Не имея возможности добиться освобождения рабов, они большею частью переводили вопрос в духовную область, указывая, что действительным рабством является рабство греху. Если часть из них обличали рабство и решались даже ободрять тех рабов, которые посещают богослужения с риском вызвать неудовольствие своих господ, то другие исходили всецело из факта рабства и приспосабливали к нему требования Церкви. В самой Церкви появляется различие положения свободных и рабов. Так, например, Василий Великий рассматривал браки, заключенные несвободными, действительными только в том случае, если имелось согласие господ. В противном случае брачное сожитие рассматривалось как блудодеяние: «Против воли господина своего, предавшая себя мужу, блудодействует. Аще после сего, по дозволению, пользуется браком, признается вступившей в законное супружество. Посему первое есть блуд, а последнее брак» [25]. Василий Великий рассуждает не как христианин, а как римский юрист. Действительность браков рабов создается согласием господ, а Церковь должна принять этот принцип права и послушно, как верноподданная государству, следовать ему.

Игнатий Богоносец требовал, чтобы браки заключались с согласия епископа, то есть Церкви, так как брак должен быть в Господе , а не в римском праве. Особенно ясно сказалось признание рабства в вопросе допущения рабов в клир: «Не позволяем в клир приводити рабов без согласия господ к огорчению владетелей их. Ибо от сего происходит расстройство в домах. Аще же когда раб и достоин явится поставления в степень церковную, каким явился и наш Онисим, и господие соизволят и освободят, и из дому отпустят: да будет произведен». Требование предварительного освобождения при посвящении рабов в клир является вполне естественным. Клирик — раб продолжал бы находиться в полном распоряжении своего господина, а это могло бы препятствовать исполнению его церковного служения. Выкуп рабов при их поставлении в клир практиковался на Востоке и на Западе. Согласно постановлению Орлеанского собора 511 года, владельцу раба, поставленного в клир без его согласия, полагалась двойная цена.

Тем не менее, в приведенном Апостольском правиле нас поражает, что освобождение раба, призываемого к церковному служению, рассматривается как добровольный акт его владельца, через который выражается его согласие. Это условие всецело ставит вступление раба в клир в зависимость от желания или нежелания его господина, причем нежелание может быть продиктовано чисто экономическими соображениями. В последней четверти IV века Василий Великий и Григории Назианзин поставили в епископа раба одной богатой женщины, не спрашивая ее согласия. Когда она протестовала, ссылаясь на свои права, Василий Великий пригрозил ей адом. После смерти Василия Великого она вновь подняла дело об аннуляции хиротонии. Григорий предложил ей выкуп.

Составитель Апостольских правил закрепляет права владельцев рабов. Церковная власть, вероятно, могла бы добиться принудительного освобождения рабов, призываемых в клир, за счет государства или Церкви, тем более, что такого рода случаи, несомненно, бывали очень редко. Мы не знаем, делала ли церковная власть какие–либо попытки в этом направлении, но мы знаем, что Трулльский собор (691), приняв как обязательные Апостольские правила , принял и 82–е правило. Мы знаем, что государственная власть также не предпринимала в этом направлении никаких шагов, она только запрещала поставление рабов без предварительного их освобождения [26], но избегала брать на свой счет расходы по выкупу их. Настаивая на согласии господ, 82–е правило приводит в качестве основания этого требования соображение, что поставление рабов в клир без согласия господ вызвало бы их огорчение и привело бы к расстройству в их домах. Как это далеко от духа апостольского времени, хотя составитель Апостольских правил ссылается на Послание к Филимону ! Он больше заботился об интересах рабовладельцев, чем об интересах Церкви. Для апостольского времени немыслимо было ставить харизму служения в зависимость от правового римского института. Следуя этому правилу, Халкидонский собор (451) предписал не принимать в монашество рабов без согласия господ [27]. Единственное объяснение этому предписанию можно искать в боязни, при некотором расстройстве церковной жизни в эту эпоху, чтобы монашество не стало бы средством для освобождения от рабства. Интересно отметить, что Юстиниан [28] значительно смягчил это постановление собора, разрешив постригать в монашество тех рабов, которые провели три года в монастыре в качестве послушников и, не были требуемы в течение этого времени их господами [29]. Состояние в клире не могло быть использовано рабами как способ освобождения от рабства, так как поставление в клир всецело зависело от самой церковной власти. Правда, симония [30] была очень распространена, но сомнительно, чтобы рабы имели возможность за деньги покупать поставление в клир. Если бы раб имел средства, то, скорее всего, он предпочел бы выкупиться, чем искать за деньги церковного поставления. Для составителя Апостольских правил институт рабства был законным явлением, а потому он стремился не подрывать его, если даже этого требовали интересы Церкви. Насколько церковная власть не противилась рабству видно из того, что епископы, клир и церковные учреждения владели рабами. Если бы мы попытались резюмировать отношение церковной власти к рабству в константиновскую эпоху, то мы должны были бы признать, что она, приняв этот институт, стремилась только по возможности смягчить его и ограничить права рабовладельцев. Она действовала главным образом силою убеждения на господ, чтобы побудить их к освобождению их рабов, когда материальные возможности допускали это. Поэтому можно сказать, что в большинстве случаев не институт рабства как таковой вызывал осуждение церковной власти, а злоупотребление им. Церковная власть не только не решалась открыто осудить рабство, но в некоторых случаях осуждала тех, кто высказывался против него и стремился к его уничтожению. Свидетельством этого служит 3–е правило Гангрского собора (ок.340): «Аще кто учит раба, под предлогом благочестия, презирать господина, уклоняться от служения и не с усердием и всякою честию служить господину своему: да будет под клятвою». Мы сравнительно мало знаем об учении евстафиан, но судя по приведенному правилу Гангрского собора, который специально был занят этим учением, по–видимому, оно заключало решительный протест против рабства как несовместимого с христианством. Если расшифровать это правило, то евстафиане, по–видимому, призывали рабов к неповиновению и к открытому отказу от служения их господам. Это был путь прямо противоположный тому, который избрала церковная власть в вопросе рабства, а потому неудивительно, что она осудила отношение евстафиан к рабству. Однако, какова бы ни была степень принятия рабства в константиновскую эпоху, основное отношение Церкви к рабству не изменилось. Требование согласия господ на прием рабов в Церковь исчезает, когда Римская империя официально становится христианской. На владельцах рабов лежит обязанность привести их в Церковь. В самой Церкви положение рабов в основном остается прежним: никаких ограничений в этом отношении в константиновскую эпоху не вводится. Рабы остаются полноправными членами Церкви. Если церковная власть не выступала с открытым протестом против рабства, то она и не выступала в его защиту. В конечном счете, уничтожение рабства было делом Церкви [31].

3. Христианская проповедь была обращена как к бедным, так и к богатым, как к знатным, так и к незнатным. Все эти социальные различия теряли свое значение в Церкви . Посмотрите, братия, кто вы призванные: не много из вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных; но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное, и ничего не значущее избрал Бог, чтобы упразднить значущее, — для того, чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом — (1 Кор. 1,26–29). По своему положению в римском обществе первые христиане принадлежали, главным образом, к неимущим классам, но не потому, что к ним специально обращена была христианская проповедь, а потому, что для них легче было обращение в христианство. Однако мы не должны преуменьшать количество богатых и знатных христиан в доникейский период. «Plerique pauperes dicimur», — говорил Тертуллиан [32], но это не значит, что все были бедными. Тот же Тертуллиан сообщает, что для знатных и богатых женщин в его время остро стоял вопрос о заключении брака, так как они не всегда могли в среде христиан заключить justae nuptiae (законный брак) [33]. Никаких особых условий не ставила Церковь для богатых и знатных при их приеме в Церковь. Она не требовала от богатых предварительного и обязательного отказа от их богатства, предоставляя каждому распоряжаться своим имуществом по его усмотрению. Однако не редки бывали случаи добровольного отказа от богатства вступающих в Церковь, которые передавали в распоряжение Церкви все или часть своего имущества или раздавали его бедным. Горе вам, богатые (Лк.6,24). Эти слова Христа не могли пройти мимо христианского сознания. Оно переживало остро проблему богатства, пытаясь разрешить ее в рамках существующего социального строя. Оставаясь верной идеалу бедности, Церковь не осуждала богатство как таковое. Основное отношение Церкви к богатству было лучше всего выражено Амвросием Медиоланским, который считал, что не те подвергаются суду Божьему, которые владеют богатством, а те, которые не знают, как пользоваться им [34]. Это та же проблема, которую ставил раньше его Климент Александрийский: может ли богатый спастись? (Quis divis salvetur?) Если богатый может спастись, то богатство не есть легкий путь спасения: оно не облегчает, но затрудняет его. Ориген в своем Exhortatio ad martyrium {Увещании к мученичеству) по поводу ареста во время гонения его мецената Амвросия, убеждая его быть стойким, говорил, что его заслуги больше, чем заслуги мучеников из бедных. Киприан, вероятно, был того же мнения, когда указывал, что богатство является часто причиной падения во время гонения [35]. Ерм шел гораздо дальше на этом пути: «Кто же, госпожа, белые и круглые камни, но не идущие в здание башни? Она отвечала: доколе ты будешь глуп, и несмыслен, обо всем спрашиваешь и ничего не понимаешь. Это те, которые имеют веру, но имеют богатство века сего; и когда придет гонение, то ради богатств своих и попечений отрицаются Господа. Я на это говорю ей: когда же они будут угодны Господу? — Когда обсечены будут, говорит она, богатства их, которые их утешают, тогда они будут полезны Господу для здания. Ибо как круглый камень, если не будет обсечен и не откинет от себя кое–что, не сможет быть квадратным: так и богатые в нынешнем веке, если не будут обсечены богатства их, не могут быть угодны Господу. Прежде всего ты должен знать это по себе самому: когда ты был богат, был безполезен; а теперь ты полезен и годен для жизни: и ты сам был из числа тех камней» [36].

Церковь не шла так далеко и не отказывалась ценить богатство даже внутри себя, если оно являлось источником вспомоществования для братьев, но решительно противилась вначале, чтобы оно давало какие–либо преимущества для богатых, не желая, чтобы эмпирические социальные различия проникали в нее саму. Если в собрание ваше войдет человек с золотым перстнем, в богатой одежде, войдет же и бедный в скудной одежде, и вы, смотря на одетого в богатую одежду, скажете ему: «тебе хорошо сесть здесь», а бедному скажете «ты стань там» или «садись здесь у ног моих», то не пересуживаете ли вы в себе и не становитесь ли судьями с худыми мыслями? Послушайте, братия мои возлюбленные, не бедных ли мира избрал Бог быть богатыми верою и наследниками Царствия, которое Он обещал любящим Его? А вы презрели бедного. Не богатые ли притесняют вас, и не они ли влекут вас в суды? Не они ли бесславят доброе имя, которым, вы называетесь? (Иак.2,2–7). Смотрение на лица недопустимо для христиан, и богатство в Церкви не может дать никаких преимуществ. Христиане отлично отдавали себе отчет в том, что социальные различия, существующие в эмпирическом мире, были причиной социальной неправды. В том же послании несколько ниже мы находим следующие строки: Послушайте вы, богатые: плачьте и рыдайте о бедствиях ваших, находящих на вас. Богатство ваше сгнило, и одежды ваши изъедены молью. Золото ваше и серебро изоржавело, ржавчина их будет свидетельствовать против вас и съест плоть вашу, как огонь: вы собрали себе сокровище на последние дни. Вот, плата, удержанная вами у работников, пожавших поля ваши, вопиет; и вопли жнецов дошли до слуха Господа Саваофа. Вы роскошествовали на земле и наслаждались; напитали сердца ваши, как бы на день заклания. Вы осудили, убили праведника; он не противился вам ( Иак.5,1–6). Здесь перед нами открытый острый социальный протест, но тем не менее первоначальное христианство было очень далеко от мысли устраивать социальную революцию. Не об этом думало оно, а о том, чтобы устранить из Церкви социальную неправду. Последняя принадлежит тому эмпирическому миру, который оставили христиане и от неправды которого они отреклись. Социальный протест, о котором была речь выше, был протестом против возможного социального неравенства среди членов Церкви, но вместе с тем это было, конечно, осуждением вообще социальной неправды. Первые христиане были очень чутки к этой неправде, откуда проистекало их стремление уменьшить ее не только между своими, но и среди «внешних». Отсюда же проистекало и их уважение к личному труду, который один должен дать необходимые средства для существования. Когда мы были у вас, то завещали вам сие: если кто не хочет трудиться, тот и не ешь ( 2 Фес. 3,10) [37]. И это завещание хранит Церковь.

В константиновскую эпоху церковная власть становится более глухой к социальным различиям. Эта была та дань, которую заплатила Церковь за признание ее со стороны государства. Это началось уже раньше. III век представляет из себя любопытное сочетание противоположностей. С одной стороны, исчезает простота жизни первоначального христианства. Среди христиан появляется немалое количество богатых и зажиточных людей, которые не проявляют особого желания отказываться от привычного образа жизни. Стремление к земным благам захватывает не только рядовых христиан, но и епископов. Уже Тертуллиан обвинял последних, что они смотрят на свое служение как на средство обогащения. Не менее суров был и Ориген, который обвинял епископов, что они ведут себя подобно сильным мира сего и совершенно недоступны для бедных и обиженных. С другой стороны, усиливаются ригористические тенденции к полному отказу от всяких земных благ. Аскетические тенденции поддерживаются целой литературой, которая появляется в этом веке или в конце предыдущего. На конец этого века падает появление монашества, которое, по крайней мере с одной своей стороны, являлось протестом против начинающегося обмирщения Церкви. Эти противоположные тенденции еще с большей силою проявляются в константиновскую эпоху. Государственная Церковь не могла уже позволить себе роскошь протеста против социальной неправды. Начиная с этого времени, церковная власть поддерживает существующий государственный строй и связанный с ним социальный порядок, стремясь, по возможности, смягчить его социальную неправду. Она по–прежнему ведет большую социальную и благотворительную работу. Вдовы, сироты, дети, бедные, вольноотпущенники и рабы являются предметом особой заботы Церкви. Достаточно напомнить имя Василия Великого и все то, что им было сделано в этой области. Большинство христианских деятелей в благотворительной работе искало для себя выхода из тех противоречий, которые появились в церковной жизни, когда Церковь оказалась в «христианском государстве». В самую Церковь помимо ее воли вползают социальные различия. Богатство и знатность начинают играть роль в самой церковной жизни. Епископство становится более доступным богатым и знатным, чем бедным, особенно при очень распространенной симонии. Церковная власть отдает себе отчет в ненормальности этого положения и стремится ограничить преимущества, которые давало богатство. Сардикийский собор (347) запрещает поспешно поставлять новообращенных богатых, знатных и ученых. «Ибо неприлично, дерзновенно и легкомысленно приступати к тому, чтобы поспешно поставляти или епископа, или пресвитера, или диакона: и ни знание, ни поведение не дает на сие права» [38]. Однако тот же самый Сардикийский собор разрешает епископам, имеющим собственность вне пределов их церквей, отлучаться в течение трех недель для «собирания плодов» на том основании, что они могут из своих средств «вспомоществовать бедным» [39]. Собор отлично знал, что в действительности это происходит далеко не всегда так, но тем не менее он решился пожертвовать интересами церквей ради заботы о личном имуществе епископов. 10–е правило Сардикийского собора на практике имело очень мало значения. В лучшем случае, оно несколько ограничило возможность для неофитов в силу их знатности и богатства сразу же быть рукоположенными во епископов, пресвитеров и диаконов, но оно не уничтожило преимуществ, которые давало богатство. Каковы бы ни были эти преимущества, было бы недолжным преувеличением считать, что епископское служение стало монополией богатых и знатных. Не только в Византии, но и на Западе в средние века личные качества не были вытеснены социальными преимуществами. В церковном сознании продолжал жить идеал бедности. «Обручение с бедностью» было совершеннейшим путем христианской жизни. Как и в первые дни христианства, так и в наше время, Церковь несет свое благовестие всем — и бедным больше, чем богатым.

4. Брачное или внебрачное состояние не является препятствием к приему в Церковь. Как во время апостольской проповеди, так и в последующие века, одинаково принимались в Церковь лица, состоящие в браке и не состоящие в браке. Основное отношение Церкви в этом вопросе можно найти у Ипполита Римского: от состоящих в браке требовалось сохранение святости брака, а на лиц, не состоящих в браке, возлагалась обязанность воздержания с предоставлением возможности вступить в брак kata потоп — по закону [40]. Христианам предлагалась целомудренность вне брака или брачный союз. Правда, Тертуллиан высказывал пожелание, чтобы молодые люди, не состоящие в браке, не торопились с вступлением в Церковь: «Даже есть причины отлагать крещение и для взрослых молодых людей, потому что они подвержены слишком сильным страстям: пусть прежде или женятся, или укрепятся в веровании и воздержании» [41]. Однако это мнение не было воспринято: Церковь не возлагала на вступающих в нее ни обязанности вступить в брак, ни обещания сохранять девство. Несмотря на сильную струю энкратизма, [42] которая вливается в церковную жизнь приблизительно с конца II века и которая получает уродливые формы в разных гностических сектах, Церковь не требовала энкратизма от вновь вступающих в нее. Изобильная апокрифическая литература прививала вкус к девству за счет брака, но энкратизм, при всей склонности к нему значительного ряда церковных деятелей, не стал общепринятым учением Церкви. Девство оставалось добровольным подвигом, а не обязательством, налагаемым на всех. Переход одной брачной стороны в христианство не влек за собою, согласно заповеди апостола Павла (1 Кор.7,12–13), обязательства расторжения брака, если языческая сторона не препятствовала христианской выполнению ее обязанностей перед Церковью. Наиболее трудно решался вопрос относительно лиц, состоящих в конкубинате. Последний был не только незаконной связью, но для социально–неравных лиц, которым не было возможности заключить justae nuptiae , единственной формой брачной жизни. Вопрос о конкубинате не только ставился при приеме в Церковь, но он ставился и в самой Церкви. Как было уже указано, законный брак для многих христиан был крайне затруднен ввиду социального неравенства самих христиан. Как обстояло дело в апостольское время, мы точно не знаем. Мы знаем, что папа Каллист признавал конкубинат как брак в Церкви. Наиболее резкую оппозицию это признание встретило со стороны его противника Ипполита Римского. В протесте против признания конкубината Ипполит был прав только в том, что практические последствия конкубината были иногда плачевными, так как знатные христианки должны были скрывать его от общества, но несомненно, что правда по существу была на стороне Каллиста, так как для Церкви римские предписания, вызванные существовавшим в то время социальным неравенством, не могли иметь значения. Что касается приема лиц, состоящих в конкубинате, то Ипполит предписывал принимать в Церковь конкубину, если она раба, при условии, что она воспитывает своих детей и не имеет отношения с другими мужчинами. Мужчина, имеющий конкубину, должен прекратить свое сожительство с нею и вступить в законный брак [43]. Аналогичное предписание находится и в Апостольских Постановлениях : «Если верующий имеет наложницею рабу, то пусть перестанет ее иметь наложницею и женится по закону, если же свободную, то пусть женится на ней по закону, а если не так, да будет отринут» [44]. Ипполит Римский, а вслед за ним и составитель Апостольских Постановлений , исходили не из христианского понимания брака, а из римских правовых понятий о рабстве и о конкубинате. Как фактически было на деле, трудно сказать, но, вероятно, было гораздо проще, чем Ипполитовы предписания. Церковные деятели, вероятно, руководствовались не нормою, которой собственно не существовало, а решали вопрос относительно приема в Церковь лиц, состоящих в конкубинате, применительно к конкретным случаям.

## ПОРЯДОК СОВЕРШЕНИЯ ТАИНСТВА ПРИЕМА В ЦЕРКОВЬ

1. Христос послал меня не крестить, а благовествовать (1 Кор. 1,17). На основании этих слов было бы неправильно считать, что апостол Павел недостаточно высоко ценил крещение. Учение Павла о крещении находится в противоречии с такого рода выводом. Апостол Павел призван был к апостольству, которое состояло в «созидании» местных церквей через «благовестие».

Эти слова Павла важны в том отношении, что дают некоторые указания, как совершался прием в Церковь в апостольское время. Павел, а также, вероятно, и другие апостолы, крестили начатки верующих, которые составляли ядро местной церкви. Дальнейший прием в Церковь совершался, как общее правило, не апостолами, а самой местной церковью. Этот порядок вступления в Церковь вполне отвечает природе самого таинства «крещения водою и Духом». Как всякое таинство, так и таинство приема совершается Церковью в Церкви. Казалось бы, что около этого основного положения меньше всего может быть разногласий. Современное школьное богословие решительно отрицает возможность приема в Церковь помимо Церкви, понимая под этим совершение таинства крещения лицом, уполномоченным на это церковной властью. С точки зрения школьного богословия, совершение крещения и миропомазания священником служит полной гарантией того, что прием в Церковь совершается в Церкви. В действительности эта точка зрения свидетельствует о глубоких переменах, происшедших в церковном сознании, и о значительной утере правильного понимания церковности.

Первоначальная и древняя Церковь не знала абсолютной принадлежности к Церкви, а только конкретную принадлежность к ней через одну какую–нибудь местную церковь. Состояние в местной церкви не является принадлежностью только к ней, так как в каждой местной церкви пребывает Церковь Божия. Без конкретного состояния в местной церкви невозможно участие в Евхаристическом собрании, а без участия в Евхаристическом собрании невозможна принадлежность к Церкви. Участие в определенном Евхаристическом собрании открывает возможность участия в Евхаристических собраниях всех остальных местных церквей, находящихся между собою в братском общении. В эмпирической жизни полнота и единство «Церкви Божией во Христе» проявляется во множественности местных церквей, так как нет разных Евхаристических собраний, а во всех них совершается одна и та же Евхаристия. Поэтому нельзя состоять в Церкви без определенной принадлежности к одной определенной местной церкви и участия в одном определенном Евхаристическом собрании. Эта конкретная принадлежность есть подлинная принадлежность к единой Церкви Божией.

Если принадлежность к Церкви имеет конкретный характер, то и прием в Церковь должен иметь тот же характер, то есть он должен совершаться в местной церкви и в местную церковь. Прием в Церковь не является индивидуальным актом, совершаемым лицом, имеющим способность совершить таинство крещения. Вступление в Церковь имеет отношение не только к лицу, которое принимается в Церковь, но и ко всей Церкви Божьей. Это есть один из самых знаменательных моментов в жизни самой местной церкви, так как в ней и через нее рождается новый член Церкви Божьей. Начиная с апостольского времени, в древней Церкви церковный характер приема в Церковь выражался в том, что таинство крещения водою и Духом совершалось в церковном собрании местной церкви, которое объединяло всех ее членов под возглавлением ее предстоятеля. Это было общим правилом, соблюдающимся во всех местных церквах Востока и Запада. Исключением из этого правила была миссионерская проповедь, как апостольская, так и последующая.

2. Совершение приема в Церковь в церковном собрании местной церкви под предстоятельством ее епископа засвидетельствовано почти всеми ранними памятниками христианской письменности. Первое описание приема в Церковь мы находим в Апологии Иустина Мученика, Он пишет: «Кто убедится и поверит, что это учение и слова наши истинны, и обещается, что может жить сообразно с ним, тех учат, чтобы они с молитвой и постом просили у Бога отпущения грехов, и мы молимся и постимся с ними. Потом мы приводим их туда, где есть вода, и они возрождаются таким образом, как мы сами возродились, то есть омываются тогда водою во имя Бога Отца и Владыки всего и Спасителя нашего Иисуса Христа, и Духа Святого… После того, как омоется таким образом уверовавший и давший свое согласие, мы ведем его к так называемым братьям в общее собрание для того, чтобы со всем усердием совершить общие молитвы как о себе, так и о просвещенном, и о всех других, дабы удостоиться нам, познавши истину, явиться и по делам добрыми гражданами и исполнителями заповедей, для получения вечного спасения. По окончании молитв мы приветствуем друг друга лобзанием. Потом к предстоятелю братии приносится хлеб и чаша воды и вина…» [45] Из этого описания Иустина выступает достаточно ясно та сторона приема в Церковь, которая нас интересует. Само собою разумеется, что «мы» у Иустина не означает его самого. Оно также не означает и тогдашних римских пресвитеров, так как Иустин, насколько нам известно, не состоял в их числе. «Мы» — это церковный народ, который участвует в совершении священнодействий приема в Церковь. По совершении крещения он приводит новокрещенного в церковное собрание, в котором заканчивается таинство приема в Церковь. «Собрание братьев», о котором говорит Иустин, отличается от «мы» — церковного народа. «Собрание братьев» — Евхаристическое собрание римской церкви, что ясно из непосредственно идущего затем описания Евхаристии, в которой впервые вступившие в Церковь принимают участие. Таинство крещения совершается вне того помещения, где собираются верные на Евхаристическое собрание, так как оно могло по техническим сображениям совершаться только там, где имеется вода — баптистерия в это время римская церковь не знала. Второй акт приема в Церковь, что мы сейчас называем миропомазанием, совершается в церковном собрании. Он заканчивается «поцелуем мира», который является не только выражением радости членов Церкви о новом ее члене, но и свидетельством Церкви о состоявшемся принятии в нее нового члена.

В описании Иустина мы не находим прямых указаний, кто фактически совершает таинство приема в Церковь, но это умолчание только относительное. Когда Иустин говорил «мы», то оно У него означало церковный народ, который включает в себя предстоятеля церкви, так как без последнего не могло быть самого Церковного народа. Это было основное положение древней экклезиологии. В таинствах священнодействует вся Церковь во всей полноте, в которой каждый ее член служит в своем царственно–священническом звании. Церковное собрание, где проявляется это общее служение народа, не может быть без предстоятеля. Эти соображения общего порядка подтверждаются самим Иустином. В описании Евхаристии он упоминает о предстоятеле. Было бы совершенно невероятно предположить, что он появляется только при совершении таинства Евхаристии, а все остальное происходит без него. Предстоятельствующий на Евхаристии предстоятельствовал и в остальном. Он же предстоятельствовал и при совершении таинства крещения, хотя, может быть, лично его не совершал. По Иустину, прием в Церковь совершался предстоятелем на церковном собрании, то есть он совершался Церковью и в Церкви.

Показание Учения двенадцати апостолов нисколько не подрывает свидетельства Иустина. Когда в этом памятнике предписывается: «вы крестите» [46], то составитель его не мог думать, что его предписание может быть понято как указание на то, что каждый верующий может сам по себе крестить. Предписание относится ко всему народу, который включает в себя епископа. Это ясно еще из того, что после предписания относительно крещения в Учении следует описание Евхаристии, или «трапезы любви», но ни одно, ни другое не могло совершаться без предстоятеля. Совершение приема в Церковь епископом подтверждается посланиями Игнатия, которые являются более древними, чем писания Иустина и Учение двенадцати апостолов. Без епископа не позволено ни крестить, ни совершать агапы [47] [48]. Без епископа невозможно крещение, что, несомненно, означало не одно крещение, а все таинство приема в Церковь. Если даже оно означало одно крещение, то это не меняет дела, так как совершение Евхаристии не могло быть без епископа. «Только та Евхаристия тверда [bebaia], которая совершается епископом или тем, кому он поручит.» [49] Нет никаких оснований рассматривать эти предписания Игнатия как некое новшество, им вводимое. Это было древней практикой Церкви, восходящей к апостолам, согласно которой все, имеющее отношение к Церкви, совершается на церковном собрании.

«Без епископа не должно крестить» — этим еще не говорится, что епископ обязательно должен лично крестить. Возможно, что не только при Иустине, но уже в эпоху Игнатия само крещение совершали другие лица, а епископ возлагал руки на новокрещенного. Если этот порядок не существовал ни при Игнатии, ни при Иустине, то он постепенно входит в практику после них. Тертуллиан говорил, что пресвитеры и диаконы могут совершать крещение, но non sine episcopi auctoritate [50], что должно понимать в том смысле, что епископ предстоятельствует при совершении приема в Церковь, когда пресвитеры совершают крещение. С полной определенностью впервые это засвидетельствовано Ипполитом Римским.

Апостольское Предание Ипполита указывает, что в начале III века порядок приема в Церковь оставался тем же, что у Иустина. В Великую Субботу епископ собирает всех имеющих быть крещенными в одно место и проводит с ними целую ночь, подготовляя их непосредственно к крещению. Где происходит это ночное собрание, не указано точно. Наиболее вероятно предположить, что оно происходит там, где имеется вода. После крещения все входят в церковное помещение, где епископ возлагает на них руки, помазывает освященным маслом и дает им поцелуй мира. После общих молитв, в которых впервые участвуют новокрещенные, все остальные верные также дают им поцелуй мира [51]. Из описания Ипполита следует, что все таинство приема в Церковь совершается епископом в церковном собрании, которое заканчивается таинством Евхаристии. Крещение совершается епископом или пресвитером, а диаконы погружаются в воду вместе с крещаемыми. Если мы примем во внимание, какое широкое распространение имело Апостольское Предание Ипполита и что оно породило целый ряд аналогичных памятников, то нам станет ясно, что порядок приема в Церковь, описанный Ипполитом, не был исключительной практикой римской церкви, но был практикой как Западной, так и Восточной Церкви. Не имея в виду излагать историю таинства приема в Церковь, мы ограничимся одним свидетельством из гораздо более позднего времени, когда практика приема в Церковь подверглась уже значительным изменениям: это описание порядка совершения таинства приема в Церковь, имеющееся в De ecclesiastica hierarchia: «Потом [иерарх], созвав в священное собрание весь священный чин для содействия себе и для сопразднования спасению человека, а вместе и для возблагодарения Божественной благости, он сначала священнословит вместе со всем церковным собранием какую–нибудь песнь, находящуюся в слове [Божием], а потом, облобызав священную трапезу, идет к пришедшему мужу и спрашивает у него, — чего желая, пришел он… Потом… повелевает иереям записать имя этого мужа и его восприемника. Когда их запишут, он совершает священную молитву и, по заключении ее, от всей церкви через священнослужащих разрешает [просвещаемого] и снимает с него верхние одежды… Когда один из иереев возгласит по записи имя крещаемого и восприемника [его]: то крещаемый вводится иереями в воду… Возложив на него приличную одежду, опять приводят к иерарху, который, запечатлев его богодейственнейшим миром, объявляет, наконец, достойным причащения священносовершительной Евхаристии» [52]. В V веке в Сирии или, по крайней мере, в одной ее части прием в Церковь совершался так же, как он совершался в Риме при Ипполите. Епископ продолжает предстоятельствовать при приеме в Церковь, поручая пресвитерам совершение таинства крещения. О том же говорится и в Апостольских Постановлениях: «Мы не даем власти крестить другим клирикам, как чтецам, певцам и привратникам, но только епископам и пресвитерам с помощью диаконов» [53]. В конце IV века на Востоке, вероятно в Сирии, диаконы были отстранены от совершения таинства крещения. Оно усваивается только епископам и пресвитерам. Само по себе запрещение, которое мы находим в Апостольских Постановлениях, показывает, что на Востоке диаконы и даже другие клирики допускались к совершению таинства крещения, но, конечно, при предстоятельстве епископа. В Египте, по–видимому, был обычай, чтобы пресвитер крестил детей, а епископ взрослых. [54]

Таким образом, в течение всего доникейского периода прием в Церковь повсюду совершался в местных церквах на их церковных собраниях под предстоятельством епископа. Пресвитеры и диаконы могли совершать первый момент приема в Церковь — таинство крещения, но не сами по себе, а в присутствии епископа. Мы закончим вопрос о порядке приема в Церковь в доникейский период словами Киприана: «У нас соблюдается обычай, чтобы крещаемые представлялись предстоятелям церкви и через нашу молитву и возложение рук получали Духа Святого и восполнялись Господним знамением» [55]. Это была древняя норма, соблюдаемая всей древней Церковью. Это не было некоторой случайностью, которая могла возникнуть или не возникнуть. Эта норма проистекала из учения о Церкви. В эмпирической действительности Церковь Божья проявлялась в каждой местной церкви, а потому прием в Церковь мог совершаться только местной церковью, то есть в ее собрании под предстоятельством епископа.

3. Со II века прием в Церковь был приурочен к наиболее торжественным временам в жизни Церкви, наиболее отвечающим самому акту приема. С одной стороны, это проистекало из желания отметить особым образом один из знаменательнейших актов жизни самой Церкви, а с другой стороны, это диктовалось устанавливающейся в Церкви дисциплиной оглашения. [56] Церковная власть стремилась закончить подготовку оглашенных к определенному сроку, чтобы наиболее торжественно обставить прием в Церковь тех, кто оказался достойным просвещения. Лучше всего отвечала моменту приема в Церковь Пасха, точнее пасхальная ночь. Первое упоминание об этом находится у папы Виктора (195—197) [57]. Очень скоро к Пасхе была присоединена Пятидесятница. Тертуллиан указывал эти два срока. «Торжественный день для крещения есть день Пасхи, когда страсти Господни, в которые мы крестились, уже совершены. Можно считать как бы преобразованием крещения данное Иисусом Христом ученикам Своим повеление касательно приготовления к Пасхе: срящет вас, говорит Он, человек в скудельнице воду нося. Он указал им на воду для обозначения места, где праздновать Пасху. Другой торжественный день для крещения есть Пятидесятница, когда протекло довольно долгое время для расположения и научения долженствующих креститься» [58]. «Впрочем, — указывал он, — каждый день есть день Господень: всякое время, всякий час удобны для крещения. Какое бы ни имели мы уважение к празднествам, благодать таинства в них не нуждается» [59]. Не следует рассматривать эти последние слова Тертуллиана как свидетельство начинающегося процесса индивидуализации приема в Церковь. Тертуллиан помнил о первоначальной практике приема в Церковь, когда еще не существовало никаких заранее установленных дат совершения крещения. По–видимому, об этих датах ничего не знал Иустин Мученик. Вероятно, прием в Церковь в его время совершался в один из воскресных дней, когда верующие собирались на Евхаристическое собрание. Надо отметить, что у Иустина речь идет не об отдельных лицах, а о некоторой группе лиц, которые предварительно подготовлялись к приему в Церковь. Это указывает, что и в его время прием в Церковь имел характер церковного торжества.

Указание Тертуллиана, что крещение совершается в страсти Господни, по–видимому, содержит намек на то, что прием в Церковь в некоторых местах совершался в Страстную Пятницу. Действительно, мы имеем сведения, что в Александрийской церкви первоначально прием в Церковь совершался один раз в год в Великую Пятницу [60]. Трудно предположить, что практика крещения в Великую Пятницу была связана с вопросом о праздновании Пасхи. Нам известно, что в эпоху пасхальных споров Александрийская церковь придерживалась уже воскресной практики. Однако несомненно, что там, где праздновали страстную Пасху, [61] как это было в Малой Азии, прием в Церковь совершался в Великую Пятницу.

У Ипполита Римского упоминается только пасхальная Ночь как время для приема в Церковь [62]. Это указывает, что Римская церковь еще в начале III века придерживалась практики, установленной во II веке. Затем она приняла Пятидесятницу как дополнительное время для совершения приема в Церковь и долгое время в силу своего консерватизма придерживалась этих сроков. Начиная с IV века, количество дат для приема в Церковь увеличивается в связи с сильным возрастанием числа вступающих в Церковь. Как велико было количество принимаемых в Церковь в установленные для приема сроки, свидетельствует Иоанн Златоуст, который рассказывал, что в момент своего ареста он не успел еще крестить всех допущенных к приему в Церковь, хотя уже окрестил больше 3000 человек. К Пасхе и Пятидесятнице стало присоединяться Богоявление, затем, когда устанавливается празднование Рождества, и Рождество, наконец, праздники в честь апостолов и мучеников [63]. На Востоке к концу XI века, а на Западе в XIII веке установленные даты для совершения приема в Церковь исчезают из церковной практики, которая таким образом возвращается к практике первоначальной Церкви, когда «каждый день есть день Господень». Постепенное уничтожение установленного времени для совершения приема в Церковь было вызвано падением дисциплины оглашения ввиду того, что главным и почти исключительным контингентом крещающихся были младенцы. Литургическая практика до сих пор сохранила память о совершении приема в Церковь в праздники. На Рождество, Богоявление, в Страстную Субботу и Пасхальную седмицу, на Пятидесятницу и в праздники Креста Господня вместо Трисвятого на литургии поется Елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся. Сейчас это утеряло первоначальный смысл того торжества, о котором Церковь напоминала впервые присутствующим на Евхаристии: что они соделались членами Церкви.

4. Возможен ли был в древней Церкви прием в Церковь помимо церковного собрания? Если исходить из современной практики, то ответ на этот вопрос должен был бы быть утвердительным, но в действительности ответ на него не так прост, как это представляется в настоящее время, когда почти каждый прием в Церковь совершается вне церковного собрания. Мы точно знаем, что в древней Церкви бывали случаи крещения тяжко больных, которые получили уже в эпоху Киприана специальное наименование клиников. [64] Относительно них в Церкви ставился вопрос о действительности их крещения. Отчасти эти сомнения были вызваны тем, что такое крещение совершалось не через погружение, а через обливание, а также и тем, что оно совершалось в частном порядке. Киприан решительно отклонил сомнение относительно действительности крещения клиников [65], но тем не менее крещение на «одре болезни» продолжало рассматриваться как дефектное. 12–е правило Неокесарийского собора (315) запрещает производить клиников в пресвитеры на том основании, что их вера «не по произволению, а от нужды». Если Церковь признала возможным совершение крещения на «одре болезни», то она рассматривала такого рода крещение, вызванное исключительными обстоятельствами, как отклонение от общего порядка приема в Церковь.

Термин крещение, как в настоящее время, так и в древней Церкви, употреблялся часто для обозначения не только таинства крещения, но и всего акта приема в Церковь. Что собственно совершалось над тяжко больными, то есть совершался ли над ними весь акт приема в Церковь, или только одно крещение? Киприан в своем 69 письме, в котором он говорит о крещении клиников, не разрешает нам этого вопроса. Скорее всего нужно думать, что над ними совершалось одно крещение, которое затем, если больной оставался в живых, дополнялось остальными таинствами, входящими в состав акта приема в Церковь. Подтверждение этому мы находим в письме папы Корнилия (250—253) к Фабию Антиохийскому относительно Новациана: «Получив помощь от заклинателей, — пишет папа, — он [Новациан] впал в тяжкую болезнь и, признаваемый едва ли не мертвым, на этой же кровати, где лежал, принял крещение посредством окропления, если только можно сказать, что такой человек принял его. Потом, выздоровевши, он не сподобился прочего, чего по уставу Церкви сподобиться должен был, то есть не запечатлен епископом. Не получив же этого, мог ли получить Святого Духа?» [66]. Если можно основываться на показании папы Корнилия, данном в порядке полемики, клиники получали только одно крещение, которое потом восполнялось епископом. Рассматривая крещение на «одре болезни» как отклонение от нормы, Церковь преподавала клиникам только самое необходимое, исходя из того, что без крещения не может быть спасения. Правда, в показании Корнилия заключается неразрешимый для нас вопрос: каким образом Новациан, не будучи «запечатлен епископом», мог по выздоровлении принимать участие в Евхаристическом собрании и даже (правильно или неправильно — это другой вопрос) быть рукоположенным в пресвитеры? Единственное предположение, которое мы можем сделать, заключается в том, что наряду с наиболее общепринятой практикой преподания клиникам одного крещения существовала другая практика совершения над ними всего таинства приема в Церковь. Вероятно, на основании письма Корнилия возникло мнение, которое мы находим у некоторых отцов Церкви, что новациане у себя вообще не совершали таинства миропомазания.

Участвовала ли Церковь в совершении крещения над клиниками, или мы должны считать, что это крещение совершалось лично епископом или пресвитером без участия церковного народа? Вероятно, такого вопроса в древней Церкви не существовало. При интенсивности тогдашней церковной жизни почти недопустимо, чтобы церковь не знала о крещении клиников. Это крещение, или прием в Церковь, совершалось с ведома церковного народа, за исключением случаев крайней срочности. Во всяком случае, церковь ставилась в известность о совершенном крещении. Древняя Церковь твердо и точно держалась правила совершения крещения в церковном собрании и отступала от него только в случае необходимости. Крещение клиников было исключением, которое только подтверждало норму.

5. В V веке начинается процесс изменения порядка совершения приема в Церковь. Это было связано с изменениями церковного устройства, которые в свою очередь были вызваны изменениями самого учения о Церкви. С увеличением количества членов местных церквей, особенно в больших городах, единство Евхаристического собрания было крайне трудно удержать. Наряду с главным епископским собранием постепенно образуются вспомогательные богослужебные центры, в которых пресвитерами совершается Евхаристия. Раньше всего, по–видимому, это происходит в Риме, где мы можем констатировать существование отдельных церквей в начале IV века, возглавляемых пресвитерами титулов. Когда эти центры возникли, то епископская церковь продолжала оставаться «крещальной церковью», то есть церковью, в которой совершался прием в Церковь, а, следовательно, совершителем приема по–прежнему оставался епископ. Так было не только в Риме, но и на Востоке. Выше было приведено свидетельство автора О церковной иерархии о том, что совершителем приема в Церковь является епископ. Из актов IV Вселенского собора мы знаем, что в Эдессе в середине V века совершителем приема в Церковь считался епископ. Эдесские клирики обратились к собору с просьбой об освобождении Ивы Эдесского, так как, ввиду близости Пасхи, необходимо было совершить прием в Церковь. Появление вспомогательных богослужебных центров в епископской церкви было началом очень крупных изменений в учении о Церкви: пресвитер получает возможность, не будучи самостоятельным предстоятелем местной церкви, совершать литургию. Естественно, что, в порядке этих идей, пресвитеру могло быть поручено совершение приема в Церковь или, по крайней мере, одного таинства крещения, тем более что фактически крещение совершалось пресвитерами при предстоятельстве епископа. При пространственном увеличении епископской церкви за счет сельской местности, зависящей от города, совершение приема в Церковь епископом создавало практические неудобства. Григорий Назианзин указывал, что многие оглашенные откладывали крещение, так как им приходилось отправляться в епископскую церковь [67].

Передача пресвитерам, возглавляющим отдельные богослужебные центры, совершения крещения произошла в течение V и VI веков. На Западе это случилось раньше. В Риме пресвитеры титулов, а также пресвитеры базилик получили возможность в V веке совершать в своих церквах крещение, но совершение миропомазания было задержано епископом за собою. Эта практика удержалась в Католической Церкви до настоящего времени, хотя ее смысл почти утерян. На Востоке эта перемена в порядке приема в Церковь произошла позднее, но она была более радикальной: пресвитерам передано было совершение всего акта приема в Церковь. Мы можем считать, что в эпоху Трулльского собора (691) это было уже совершившимся фактом церковной жизни.

Мы должны поставить вопрос: что означает эта перемена в порядке приема в Церковь? Прежде всего, мы должны более точно определить, в чем состоит эта перемена. Прием в Церковь перестал в точном смысле совершаться Церковью, так как пресвитер, его совершающий, не является предстоятелем местной церкви. Он возглавляет отдельные церковные собрания некоторой группы лиц, принадлежащих епископской церкви. Местная церковь в целом не участвует в приеме ее новых членов, а только одна ее часть. От этого церковный характер таинства приема в Церковь оказался значительно ослабленным, и само таинство начинает приобретать характер частного акта крещаемого и крещающего. Пресвитер совершает его не как предстоятель церкви, а в силу своего священства, а потому участие церковного народа становится необязательным. Участие группы членов этого народа, которое продолжает некоторое время сохраняться, не может создать участие народа Божьего, так как народ в Церкви участвует в священнодействиях как целое совместно со своим предстоятелем. Прием в Церковь совершается не церковью, а пресвитером — таков парадокс устанавливающейся практики приема в Церковь. Это указывает на то, что претерпело изменение само понятие акта приема в Церковь. Из него выпала, под влиянием происшедшего к этому времени изменения учения о Церкви, идея поставления вновь вступающих в звание лаиков (членов народа Божия). Епископу не было необходимости на Востоке лично совершать прием в Церковь, так как ему некого было поставлять. Все внимание сосредоточивается на таинстве крещения, которое не требует при таком понимании непосредственного участия епископа. Поэтому нельзя отнести перемену приема в Церковь только на счет практических удобств. Церковь могла преодолеть неудобства совершения приема в Церковь епископом в ином порядке, если бы в церковном сознании ясно сохранилась идея поставления лаиков. Католическая Церковь отчасти сохранила старый порядок, хотя те же самые практические неудобства существовали в ней. Правда, это не доказывает, что она сохранила идею поставления лаиков. Во многих случаях Католическая Церковь была более консервативной, чем Православная.

6. Предоставление возможности пресвитерам самостоятельно совершать прием в Церковь открывало путь к дальнейшим изменениям в порядке этого приема. Эти изменения шли в направлении еще большей утери характера церковности. В церковной жизни начинают появляться тенденции к совершению приема в Церковь в так называемых домовых церквах, если к этому представлялась возможность. Церковная власть пыталась некоторое время бороться с этим явлением, но безуспешно, так как это явление косвенно было создано ею же самой через обесценение значения лаиков в церковной жизни.

Первое каноническое постановление относительно совершенния крещения в домовых церквах принадлежит Трулльскому собору. «Крещение да не совершается в молитвеннице [en eukterio oikoi], внутри дома обретающейся: но хотящий удостоиться пречистого просвещения к кафолическим церквам да приходят и тамо сего дара да сподобятся» [68]. Надо думать, что практика совершения крещения в домовых церквах появилась незадолго до Трулльского собора, так как об этом мы не находим никаких упоминаний из более раннего времени. Отцы собора запрещают совершение просвещения в домовых церквах, а обязывают всех обращаться в кафолические церкви, под которыми следует понимать не только епископские церкви, но и филиальные, существующие в пределах епископской области. Содержание этого правила не вызывало бы никаких сомнений, если бы от того же собора не имелось другого постановления, затрагивающего тот же предмет: «Определяем, чтобы священнослужители, священнодействующие или крещающие в молитвенных храминах, находящихся внутри домов, творили сие не иначе, как по изволению местного епископа» [69]. Поэтому мы вправе спросить себя, запретил или разрешил собор совершение крещения в домовых церквах, или же он постановил и то, и другое?

Обычно принято считать, что Трулльский собор разрешил совершение крещения в домовых церквах при условии разрешения от местного епископа. Это толкование основано на тексте 31–го правила и не принимает во внимание 59–го правила. Если бы отцы собора имели в виду в 31–м правиле разрешить совершение крещения в молитвенных домах, то издание 59–го правила было бы совершенно излишне. Зачем, в самом деле, после 31–го правила понадобилось отцам собора в специальном правиле в категорической форме, не допускающей исключения, предписать, что никоим образом [medamos] крещение не может совершаться в домовых церквах? Если бы дело шло только о разрешении епископа, то отцы собора сделали бы эту оговорку и в 31–м правиле. Поэтому вряд ли можно признать удовлетворительным толкование, которое центр тяжести переносит на разрешение епископа. Вероятно, дело на соборе обстояло следующим образом. В 31–м правиле отцы собора не имели в виду заниматься вопросом о крещении в домовых церквах. Предметом законодательства в 31–м правиле было не крещение, а клирики, священнодействующие в домовых церквах. Большое количество домовых церквей, особенно в Константинополе, где почти каждый знатный и богатый человек желал иметь у себя домовую церковь, вызывало ослабление церковной дисциплины. Владельцы поместий не считались с правящим епископом и приглашали к себе священников помимо епископов. С другой стороны, сами клирики считали себя, будучи фактически зависимыми от владельцев домов, свободными от контроля епископа. Так именно понимал это правило Двукратный собор (861), который дал следующее объяснение этому правилу: «Ибо тогда, когда святая Церковь право правит слово истины и оное защищает, и соблюдает честность жития, и поучает оной, преступно и неприлично было бы попустити живущим в безначалии и ненаказанности поныряти в домы, и разрушати благочиние Церкви, и исполняти оную многим смущением и соблазнами» [70].

Отцы Трулльского собора исходили из фактов современной им церковной жизни: клирики в домовых церквах совершали священнодействия и, в частности, крещение. Не имея возможности запретить существование домовых церквей, отцы собора ограничились тем, что подчинили клириков, состоящих при домовых церквах, местному епископу. Когда отцы собора занялись вопросом о крещении в домовых церквах, то они категорически его запретили. Цитированное выше правило 12–ое Двукратного собора, подтверждая 31–ое правило Трулльского собора, не упоминает о крещении: «Того ради настоящий священный и богосодействующий собор, согласно с святым Вселенским шестым собором, определил: да будут назначаемы литургисующие в молитвенных храминах, в доме находящихся, явно же есть, яко сие назначение дается им от епископа того места». Тем не менее 59–ое правило Трулльского собора должно было остаться мертвой буквой. Все усиливающаяся тенденция к совершению крещения в домовых церквах получила опору в 31–м правиле по вине самого же Трулльского собора, недостаточно ясно формулировавшего это правило. Кроме того, Трулльский собор косвенно способствовал этому в ином направлении. 58–ое правило Лаодикийского собора (между 345 и 381) запретило «епископам и пресвитерам совершать приношения [prosphoras genisthai] в домах» [71].

Первоначально в домовых церквах не совершалось таинство Евхаристии. Совершение Евхаристии в них было бы признаком либо отделения, либо раскола, так как Евхаристическое собрание по своей природе должно быть собранием epi to auto (на одно и то же) всех членов местной церкви. Однако постепенно под влиянием общего направления церковной жизни владельцы домовых церквей начали стремиться к совершению Евхаристии в своих домах. Трулльский собор сделал уступку этим требованиям церковной жизни. Он признал за клириками право leitourgein (литургисать, то есть совершать литургию) в домовых церквах. Если даже отцы собора не включали в термин leitourgein совершение Евхаристии, что мало вероятно, то общее церковное сознание понимало этот термин как совершение Евхаристии. Признание возможности, прямое или косвенное, совершения Евхаристии в домовых церквах было знаком разрушения подлинного характера церковной жизни и утери истинного смысла Евхаристии: она становилась частным делом некоторой группы верующих, а не выражением служения (leitourgia) всей Церкви. Не все вместе как члены единого Тела Христова, а отдельные группы для себя совершают Евхаристию. Признание возможности совершения Евхаристии в домовых церквах рано или поздно должно было привести к признанию возможности совершения в них и приема в Церковь. Аналогичный процесс, как мы знаем уже, привел к признанию возможности совершения приема в Церковь пресвитерами во вспомогательных богослужебных центрах. Таинство приема в Церковь включает как завершительный момент Евхаристию, а поэтому где совершается Евхаристия, там возможно при известных обстоятельствах и совершение приема в Церковь. Церковная власть, разрешив совершение Евхаристии в домовых церквах, желала в порядке дисциплинарном запретить совершение в них крещения, но логика церковной жизни обрекала на неудачу эту попытку. Пока церковная власть колебалась, государственная власть самостоятельно разрешила совершение крещения в домовых церквах. В XII веке практика крещения в домовых церквах настолько упрочилась, что больше не вызывала никаких сомнений. «Это правило [59–е Трулльского собора], — говорил Зонара, [72]— кажется, решительно запрещает быть крещению в молитвеннице, находящейся внутри дома, а дерзнувшего это сделать посвященного извергает, а мирянина отлучает. А 12–е правило Двукратного собора требует, чтобы литургисующие в молитвеннице были избраны, то есть определены и особо назначены епископом. Итак, из обоих сих правил выводится то заключение, что и не совершенно запрещено совершать священнодействия и крестить, и не всякому дозволено. Отцы хотели, чтобы имеющие священнодействовать в молитвеннице были определены и известны, и чтобы кроме них другому не дозволено было это сделать.» [73] Вальсамон [74] просто объявляет, что это правило отменено Львом Мудрым: «Заметь написанное в настоящем правиле, но следуй более новелле Философа, а не настоящему правилу о крещениях, совершаемых в молитвенных домах» [75]. «Ты прочти IV новеллу императора Льва Мудрого, в которой после вступления содержится следующее: «Итак определяем, что не только священники каждой соборной церкви, но и священники каждого дома имеют право священнодействовать и тайнодействовать, если их захочет позвать господин каждого дома». Прочти и XV новеллу, содержащую между прочим следующее: «Итак определяем как относительно жертв, так и относительно спасительного крещения, что дозволяется совершать оные для желающих во всяком молитвенном доме благочестивых». Верно, и при этих дозволениях если кому местным архиереем запрещено крестить в молитвенном доме, а он совершает что–нибудь таковое, то должен быть извержен, не имея защиты от новеллы. А кому прямо не запрещено, тот, кажется, совершает сие по согласию епископскому, выраженному молчанием. Ибо для того, вероятно, придуманы и антиминсы и уготовляются от местных архиереев в то время, когда они совершают освящение церквей, чтобы полагать оные на святые трапезы молитвенных храмин и дабы они вполне заменяли принадлежности святого жертвенника и доски святой трапезы, то есть совершение освящения, и вместе с тем дабы свидетельствовать, что с епископского дозволения в молитвенном доме совершаются священнодействия» [76]. Из этих толкований следует, что во времена Зонары и Вальсамона ни 31–е, ни 59–е правила Трулльского собора не соблюдались на практике. Византийский император отменил постановления «святого, великого и вселенского собора» и oriphomen (определяем) императора оказался выше oriphomen собора. Надо отметить, что домовые церкви, о которых была речь выше, были отдельными зданиями, находящимися внутри городских или сельских поместий.

Следующим шагом было разрешение совершения крещения в молельных комнатах, а затем вообще в частных квартирах. Современная практика крещения является антиподом древней практики. Когда церковная власть отказалась от требования совершения приема в Церковь в церковном собрании, прием в Церковь стал частным делом, церковной требой. В современной церковной жизни прием в Церковь проходит совершенно незаметно. Если он совершается в храме, то он может совершаться в присутствии одних восприемников, так как современный обычай запрещает родителям присутствовать при крещении их детей. Церковь, особенно в больших городах, обычно ничего не знает о принятии ее новых членов. Если некоторым членам церкви известно о совершающемся крещении, то это им известно в бытовом, а не в церковном отношении.

7. «Тайно же да не бывает рукоположения» [77]. Это предписание относительно таинства священства в полной мере должно быть прилагаемо к таинству приема в Церковь, так как через него верные поставляются в священное звание членов народа Божьего — лаиков. Из обычного сознания это поставление настолько выпало, что таинство миропомазания остается малозаметным и догматически неясным. Допустимо задать недопустимый вопрос: много ли мирян в настоящее время знает, что над ними совершено таинство миропомазания? Принятие новых членов совершается не в церковном собрании, без предстоятеля церкви и без участия церковного народа. Это относится не только к крещению младенцев, но и к крещению взрослых. Если даже последнее совершается в церкви — на этом продолжают настаивать церковные правила, — то обычно в такое время, когда в ней народ не присутствует. Даже в обычном человеческом обществе о приеме его новых членов оповещается общество, а о вступлении в Церковь ее новых членов народ Божий не знает. Это знамение времени, знамение того крайнего индивидуализма, которым проникнута современная жизнь, особенно жизнь больших городов. В скоплении огромных человеческих масс человек чувствует себя совершенно одиноким. Это одиночество перешло и в церковную жизнь. Современный человек и в Церкви остается одиноким. Этот крайний индивидуализм пришел в Церковь извне, но встретился в ней с течениями, направленными к ослаблению церковной природы. Поэтому внешний индивидуализм современной жизни в Церкви не преодолевается. Христианин стоит одиноко перед Богом со священником как посредником между ним и Богом и совершителем таинств над ним.

Требование совершения приема в Церковь в церковном собрании и совершения его предстоятелем церкви взаимно связаны друг с другом. Нарушение одного рано или поздно должно привести к нарушению другого. Если прием в Церковь может быть совершен не предстоятелем церкви, а его клириками, имеющими право совершать таинства, то он может быть совершен помимо церковного собрания. Возможность совершения приема в Церковь вне церковного собрания открывает возможность совершения его не предстоятелем церкви. Когда прием в Церковь совершается пресвитером, который не является предстоятелем местной церкви, то в этом кроется глубокое противоречие с самим существом таинства приема в Церковь. В Церкви и через Церковь рождается ее новый член, а потому вся Церковь во всей полноте своего единства принимает участие в приеме ее новых членов. В древней Церкви эта основная сущность таинства приема в Церковь находила полное конкретное выражение. Каждая местная церковь обладала всей полнотой кафолической природы. Поэтому каждый прием в Церковь носил вполне конкретный характер. Эмпирически это был прием в определенную местную церковь. Когда при современном церковном устройстве епископ, а тем более пресвитер, совершает таинство крещения, то прием в Церковь может иметь только абстрактный характер. Прием, как и раньше, совершается в кафолическую Церковь, но это не находит своего эмпирического выражения. В приеме новых членов Церкви участвует — фактически даже и этого не бывает — не вся кафолическая Церковь, а только ее часть, которая вверена управлению епископа. Это нашло свое выражение в обычном словоупотреблении относительно приема в Церковь. В древнее время о приеме говорилось, что он совершается в Римскую, Антиохийскую или Коринфскую, или Александрийскую церковь и т. д. Это было вполне оправдано, так как в каждой из них пребывала в полноте кафолическая Церковь. Принятый в Антиохийскую церковь принимался в кафолическую Церковь. Сейчас мы не можем этого сказать. В самом деле, нельзя сказать, что прием совершается в Киевскую или Тамбовскую епархию, а тем более в какой–нибудь приход епархии. Ни епархия, ни приход не могут представлять кафолическую Церковь. Мы обычно говорим о приеме в Православную Церковь, или Русскую, Греческую и т. д. В первом случае это выражает идею о приеме в кафолическую Церковь, но в абстрактной форме. В остальных случаях это не имеет ни абстрактного, ни конкретного характера. Национальная церковь, как и епархия, не представляет кафолической Церкви, а только ее часть. Конкретно не существует национальных церквей, а только епархии, из которых складываются национальные церкви, точнее даже — только приходы, на которые разделяются епархии, так как только в последних Евхаристическое собрание является собранием epi to auto (на одно и то же) всех ее членов. Когда мы, поэтому, говорим о приеме в Русскую Церковь, то в сущности это ничего не означает. Абстрактный характер приема в Церковь в современной церковной жизни превалирует над конкретным. В самой начальной точке, откуда начинается церковная жизнь, она сразу же получает абстрактный характер. Неудивительно, что вся церковная жизнь носит этот абстрактный характер, а конкретно не находит большею частью своего выражения. Понятие абстрактной принадлежности к Церкви вообще есть неправильное понятие. Оно есть результат разрыва исторического развития церковного устройства и основных догматических положений учения о Церкви.

Древняя норма остается нормою: прием в Церковь есть церковный, а не частный акт. Он должен совершаться в церковном собрании предстоятелем церкви. Это хранится в церковных глубинах, и сама Церковь восполняет то, чего недостает современному церковному акту приема в Церковь. Мы должны вспомнить здесь известное слово Киприана Карфагенского, что «обычай без истины есть только старое заблуждение». Таким заблуждением является современная практика приема в Церковь. Она — без истины, так как находится в явном противоречии с природой самого таинства приема в Церковь и с многовековой практикой приема в Церковь. Возрождение подлинной церковной жизни должно начинаться с той исходной точки, с которой начинается для верного церковная жизнь, — с момента вступления в Церковь. Трудно говорить об активной церковной жизни, если современный порядок вступления в Церковь свидетельствует о полном отсутствии активности у мирян.

## «МИРЯНСКОЕ КРЕЩЕНИЕ»

1. Православная Церковь, как и Католическая, признает, что каждый верный не только может, но и должен в случае отсутствия священника совершить таинство крещения над тем, кто находится в смертельной опасности. В настоящее время речь идет в этом случае почти исключительно о младенцах.

Дозволение мирянам совершать крещение при современном понимании таинств является совершенно неожиданным. Оно ставит сложный догматический вопрос: каким образом допускаются к совершению таинств, хотя бы даже одного крещения, миряне, которые, согласно догматическому богословию, абсолютно отстранены от совершения священнодействий? Современные догматические системы не дают ясного ответа на этот вопрос. Nemini sine baptismo comptere salutem [78], а потому во имя спасения человеческой души мирянин должен совершить крещение. Первая посылка, что без крещения нет спасения, бесспорна, но вывод, что мирянин должен совершить таинство крещения, только в том случае верен, если признать наличие второй посылки: что миряне имеют способность к совершению священнодействий. Без этой второй посылки совершение мирянами таинства никак не может способствовать вечному спасению человека, так как совершенное ими священнодействие не может дать того, что дает таинство. Современное догматическое богословие не признает этой второй посылки. Согласно современному учению, миряне не имеют способности к совершению священнодействий. Действительность таинств вытекает из самого факта совершения их законно поставленным священником, который правомочен совершать их и помимо церковного собрания, и без участия народа. Каким образом при таком понимании таинств может быть мирянам придана, ради спасения человека, способность к совершению таинства крещения? Если же миряне способны совершать таинство крещения, то, значит, основное положение школьного богословия о полной неспособности мирян к совершению таинств неправильно. Современное богословие, требуя, чтобы таинство крещения, совершенное мирянином, было дополнено священником, не объясняет, к чему должны быть приложены дополнительные акты: к таинству крещения действительному или условному. Если таинство действительно, то каким образом оно действительно? А если оно условно, то может ли быть условным таинство?

Единственный ответ на все недоуменные вопросы относительно «мирянского крещения» как будто нужно искать в учении о священническом достоинстве лаиков, утерянном догматическим богословием, но сохраняющемся в церковной жизни. Обладая священническим достоинством, лаики имеют способность совершать священнодействия, а потому, при некоторых условиях, совершенное ими крещение благодатно–действительно. Однако и этот ответ, хотя и наиболее естественный, не вполне соответствует древнему пониманию таинств и практике Восточной Церкви.

2. Царственно–священническое служение лежало в основе всей жизни древней Церкви, но это служение исполнялось не отдельно каждым членом Церкви, а совместно с остальными под предстоятельством епископа. Оно выполнялось на церковном собрании, которое всегда включало в себе его предстоятеля, который был «устами церкви». Мы видели, что прием в Церковь совершался епископом на церковном собрании, а не в индивидуальном порядке. При совершении приема в Церковь епископ мог поручить совершение таинства крещения в его точном смысле — как одного из благодатных актов приема в Церковь — пресвитеру или диакону, но «печать» накладывалась обязательно епископом. Трудно предположить, что епископ мог поручить — при наличии пресвитеров — совершение крещения лаику. Что касается совершения крещения вне церковного собрания, то оно, если имело место, совершалось в исключительных случаях. При установившейся дисциплине оглашения почти невозможно представить себе случая, когда лаик самостоятельно мог совершить крещение. Очень мало вероятности, чтобы лаик совершал крещение раньше установления дисциплины оглашения, так как для принятия в Церковь с самого начала требовалось согласие местной церкви.

В случае внезапной болезни оглашенного крещение совершалось на одре болезни епископом или пресвитером. Впервые о крещении, совершаемом лаиками, упоминает Тертуллиан: «Право исполнения его [то есть крещения] принадлежит прежде всего первосвященнику, то есть епископу. Совершать его могут также священники и диаконы, но не без дозволения епископа, дабы сохранить уважение к Церкви в ее начальнике и соблюсти мир чрез сию подчиненность. Впрочем, даже и мирянам в крайнем случае дозволено крестить. Таким образом, когда нет ни епископа, ни священника, ни диакона то никто не должен отрекаться от сообщения дара Господня» [79]. Из указания Тертуллиана следует, что лаик мог совершить крещение в отсутствие епископа, пресвитера или диакона в случае неотложной необходимости. Слова Тертуллиана оставляют впечатление, что он говорил теоретически, а не исходил из фактов церковной жизни. Конечно, мы не можем совершенно отстранить возможности такого положения, что лаик принужден был совершить крещение оглашенного, но такого рода случаи при тогдашнем строе церковной жизни были совершенно исключительны. Действительность такого крещения не подвергалась, по–видимому, сомнению, но тем не менее оно считалось дефектным, так как не было совершено в церковном собраний. Если крещенный лаиком оставался в живых, то он «запечатлевался» епископом на церковном собрании.

Первое каноническое постановление о допущении лаиков к совершению крещения содержится в постановлении Эльвирского собора (305). Церковная жизнь к этому времени уже значительно изменилась по сравнению с предыдущим временем. Среди оглашенных появляется стремление откладывать крещение по собственному желанию. В силу этого время пребывания в разряде оглашенных могло оказаться весьма продолжительным, а потому и случаи экстренного крещения могли представляться гораздо чаще. Эльвирский собор в своем постановлении, по–видимому, исходил из принципиальной возможности совершения лаиками крещения. Его 38–ое правило указывает, что оглашенный в случае болезни, находясь в пути или вдали от церкви, может быть крещен лаиком, который lavacrum suum integrum habet nec sit bigamus. [80]

Необходимо отметить, что речь идет об оглашенном, то есть о том, кого церковь допустила к приготовлению к приему в Церковь. Этим указанием как–будто исключается возможность крещения того, кто не является оглашенным. Из этого следует, что собор стремился по возможности сохранить церковный характер крещения. Такого рода крещение должно быть восполнено возложением рук епископа, если бы крещенный лаиком поправился. Это постановление стало общей практикой для Западной Церкви, хотя некоторое время еще раздавались отдельные голоса против действительности такого крещения.

На Востоке возможность совершения мирянами крещения подвергалась большому сомнению. Восточные соборы этим вопросом не занимались и нигде не упоминают о том, что мирянам разрешено кого бы то ни было крестить. При сложившемся в IV веке учении о священстве это молчание соборов указывает скорее на отрицательное, чем на положительное отношение соборов по этому вопросу.

Среди крупных церковных деятелей Василий Великий отрицал возможность совершения крещения мирянами. Это следует из того, что он рассматривал крещение еретиков как крещение мирян, которое подлежит церковному очищению [81]. Нам известно, что он принципиально считал крещение еретиков недействительным. Сторонников крещения мирян на Востоке было мало, и они не имели решающего влияния на этот вопрос. Даже в XII веке в Византии этот вопрос вызывал сомнение. В толковании 18–го правила Сардикийского собора (344) Вальсамон пишет следующее: «Итак, как нам определено 83 (72) правилом Карфагенского собора без предосуждения крестить тех, о которых есть сомнение, крещены ли они, хотя бы и поистине они получили крещение, так безопасно и без всякого сомнения мы должны крестить и того, кто крещен человеком, не получившим власти крестить и через крещение отпускать грехи [ибо крещение, говорит, очищает от грехов], дабы такое сомнение не лишало его очищения, получаемого от святого крещения. А если кто говорит, что это крещение должно считаться истинным по причине совершенного мирянином чтения святых молитв и помазания святым миром, таковой, конечно, скажет и то, что посвященные в клир епископами, ложно и не по истине поставленными, должны считаться клириками и по дознанию о сем зле, что несообразно и противно правилу 4–му святого и вселенского Второго собора… и 18–му правилу Сардикийского собора, которое определяет, что принятые в клир Мусеем и Евтихианом могут быть приняты только как миряне, но как с клириками — с ними не должно иметь общения, потому что Мусей и Евтихиан суть не рукоположенные. Итак, как не суть клирики рукоположенные непосвященными Максимом и Евтихианом, и Мусеем, так не должен считаться крещеным и тот, о котором говорят, что крещен от непосвященного; почему таковой и должен без предосуждения удостоен быть истинного крещения… Если же кто захотел бы противопоставить мне случившееся во дни святого Афанасия Великого — ибо написано, что крещенные им в детской игре в песке морском были приняты как крещенные, — и то, что совершилось на св. Порфирии, когда он крещен был лицедеем в виде шутки и вследствие этого удостоился мученического венца потому, что тотчас увидел ангелов, предходящих ему со светильниками и взывающих: елицы во Христа крестистеся, — то я противопоставлю этому законное правило, в котором говорится: что не по правилу, то в пример не приводится. Итак, если непосвященный, совершивший крещение, удостоен такой же Божественной благодати, как и Афанасий Великий и св. Порфирии, то примем и мы совершенное им крещение; если же этого нет, и мы необходимо будем следовать Божественным и священным правилам» [82].

Мы выписали это несколько длинное рассуждение Вальсамона, так как оно во многих отношениях, очень показательно. Вальсамон выступает как решительный противник признания действительности крещения, совершенного мирянами, но сам свидетельствует, что в его время это мнение не было единственным. Вальсамон полемизирует с теми, кто склонялся к признанию крещения, совершенного мирянами. Как видно из его рассуждений, они приводили в качестве доказательств не только богословские мнения авторитетных отцов, но и разные случаи из церковной практики. С точки зрения установившегося в Византии богословия, аргументация Вальсамона бесспорна. Мирянин как непосвященный (это основной его аргумент) не может совершать крещения. Если он может совершить крещение, то он может в случае необходимости совершать и все остальные таинства, в том числе и таинство рукоположения. Это неизбежное следствие из факта признания крещения, совершаемого мирянами, которое так старательно и безуспешно обходит современное школьное богословие. Только тот, кто получил благодать совершать таинства, то есть посвященный, с точки зрения Вальсамона, может совершать крещение. Вальсамон готов признать действительными случаи крещения, приводимые им из житий святых, так как святые имели благодать помимо рукоположения, непосредственно полученную ими от Бога. Тем не менее окончательно возобладала на Востоке противоположная точка зрения [83] под несомненным влиянием практики Католической Церкви. По Православному исповеданию, [84] в случае крайней нужды, крещение может совершить каждый верный, мужчина или женщина [85].

3. Допущение женщин к совершению крещения является еще большим парадоксом современной жизни. В древней Церкви оно вызывало большие сомнения. Тертуллиан был противником того, чтобы женщины совершали крещение. «Некоторые жены, как выше примечено, — писал Тертуллиан, — присвоили себе право учить. Неужели будут они столь дерзки, что покусятся и крестить? С трудом могу тому поверить. Если те из них, которые читают послания Павловы без разбора, вздумают в сем случае сослаться к своему оправданию на пример св. Феклы [86], которой Павел будто бы дал власть учить и крестить: то да ведают, что книга, о сем упоминающая, писана не Павлом, но одним Азийским священником, выдавшим ее под именем Павла и наполнившим ее собственными бреднями. Сей священник, уличенный и сознавшийся в том, что он ее сочинил, был за то отрешен и изгнан из Церкви. Да и в самом деле, может ли быть малейшая вероятность, чтобы св. Павел, едва дозволивший женам присутствовать при публичном учении, стал уполномачивать их самих учить и крестить?» [87] Оставляя на ответственности Тертуллиана правильность его утверждения относительно точки зрения апостола Павла на церковную деятельность женщин, отметим, что, по–видимому, Тертуллиану лично неизвестны были случаи крещения, совершаемого женщинами, но Тертуллиан несомненно знал, что в некоторых гностических сектах они допускались к совершению крещения. Епифаний (ум.403) еще более решительно восставал против совершения крещения женщинами, указывая, что даже Божия Матерь не совершала крещений [88].

Составитель Апостольских постановлений запретил совершение крещения женщинам: «О крещении чрез женщин да будет вам ведомо, что покушающимся на него предлежит немалая опасность: почему не соизволяем на него, ибо опасно, даже беззаконно и нечестиво. Если глава жены муж, и если в священство избирается он, то несправедливо поступать вопреки закону творения и, оставив начало, обращаться к остальному телу… Если в предыдущем не позволили мы женщинам учить, то как позволит им кто, вопреки природе, священнодействовать? Поставлять при богинях женщин–священниц есть заблуждение эллинского безбожия, а не постановление Христово. Притом, если бы надлежало креститься от женщин, то, конечно, и Господь крестился бы от Матери Своей, а не от Иоанна, или, посылая нас крестить, Он вместе с нами послал бы на то же дело и женщин. Однако ничего такого Он никогда не повелевал и не предал в письмени; ибо знал и чин природы, и благоприличие дел как Творец и Законоположник постановлений» [89]. Тем не менее, уже в IX веке в Византии патриарх Константинопольский Никифор Исповедник высказывал мнение, что в случаях крайней нужды женщины могут совершать крещение. Когда признана была возможность совершения мирянами крещения в случаях смертельной опасности, то в их число были включены и женщины [90].

## ПОКАЯНИЕ И ВЕРА КАК УСЛОВИЯ ПРИЕМА В ЦЕРКОВЬ

1. Оскар Кульман впервые обратил внимание на то, что в новозаветных повествованиях о крещении регулярно упоминается глагол kolyein, что означает препятствовать [91]. И евнух сказал: вот, вода; что препятствует мне креститься? (Деян.8,36). Кто может запретить [kolysai] креститься водою тем, которые, как и мы, получили Святого Духа? (Деян.10,47). Если ставится вопрос о том, имеются или нет препятствия к крещению, то отсюда несомненно следует, что с самого начала существовали определенные условия приема в Церковь. Первоначальная христианская проповедь была обращена ко всем языкам без всякого исключения, но прием в Церковь совершался лишь после свидетельства, что к нему не существует препятствий.

После того, как предан был Иоанн, пришел Иисус в Галилею, проповедуя Евангелие Царствия Божия и говоря, что исполнилось время и приблизилось Царствие Божие: покайтесь и веруйте в Евангелие (Мк.1,14–15; ср.Мф.4,14–17). Это было и темой проповеди апостолов: Петр же сказал им: покайтесь и да крестится каждый из вас во имя Иисуса Христа для прощения грехов; и получите дар Святого Духа (Деян.2,38). Кто будет веровать и креститься, спасен будет, а кто не будет веровать, осужден будет (Мк.16,16). Вера и покаяние являются единственными условиями вступления в Церковь. Вера, которая требуется от вступающих в Церковь, включает в себя покаяние, а покаяние возможно на основе веры. Одно неотделимо от другого, но взаимоотношение между ними было неодинаково для иудеев и язычников, вступающих в Церковь.

Иудеи были избранным народом Божьим. Им принадлежал Завет, который Бог с

ними заключил, им принадлежала вера в Бога и обетования: Вы сыны пророков и завета, который завещавал Бог отцам вашим, говоря Аврааму: и в семени твоем благословятся все племена земные. Бог, воскресив Сына Своего Иисуса [ton paida autou], к вам первым послал Его благословить вас, отвращая каждого от злых дел ваших (Деян.3,25–26). Но они отпали от Завета через нарушение Закона. Они должны вновь через покаяние и отложение грехов стать членами народа Божьего, чтобы сделаться участниками Мессианского царства, и, покаявшись, веровать, что Христос есть Мессия. Итак твердо знай, весь дом Израилев, что Бог соделал Господом и Христом сего Иисуса, которого вы распяли (Деян.2,36).

Для язычников вера в домостроительство Божие должна предшествовать покаянию. Они должны на основе этой веры до некоторой степени быть уподобленными иудеям. Эта вера должна была родить в них покаяние и веру во Христа.

2. Вера является необходимым условием приема в Церковь. И евнух сказал: вот, вода, что препятствует мне креститься? Филипп же сказал ему: если веруешь от всего сердца, можно. Он сказал в ответ: верую, что Иисус Христос есть Сын Божий (Деян.8,36–37) [92]. В словах евнуха мы имеем, по–видимому, самое древнее крещальное исповедание веры. Только вера от всего сердца может открыть двери в Церковь. По Псевдо–Дионисию, епископ вопрошает крещаемого, чего он ищет. «Когда этот муж, по наставлению восприемника, боголюбезно осудит безбожие, неведение истинного добра, отчуждение от Божественной жизни и станет просить о приближении через священное >посредство его [то есть епископа] к Богу и вещам божественным: тогда иерарх внушает ему, что обращение его должно быть всесовершенное…» [93] Исповедание веры должно предшествовать крещению и сопровождать его. «После того, как омоется таким образом уверовавший и давший свое согласие…» [94] Эта вера была целью апостольской проповеди: Всякий, кто призовет имя Господне, спасется. Но как призывать Того, в Кого не уверовала? Как веровать в Того, о Ком не слышали? Как слышать без проповедующего?.. Итак, вера от слышания, а слышание от слова Божия (Рим. 10,13–14,17). Вера есть ответ на призыв Божий, но есть и дар Божий. Как ветхого Израиля, избранного народа Божия, была даром Бога, так и вера нового Израиля остается даром Божиим. Поэтому вера является необходимым условием вступления в Церковь. Она же является необходимым условием пребывания в Церкви. Вера до крещения есть предварительный ответ на призыв Божий, а вера после крещения есть совершенный ответ на этот призыв. Мы увидим ниже, что желающие вступить в Церковь подвергались особому обучению, которое не кончалось моментом крещения, но продолжалось и после крещения. Через раскрытие учения об Евхаристии и через участие в ней вера становилась совершенной, потому что вступление в Церковь есть «обращение к Богу всесовершенному и непорочному» [95]. Только в Евхаристическом собрании ответ на призыв Божий может быть полным и совершенным. Вера необходима для вступления в тело (1 Кор. 12,13), но она необходима и для пребывания в нем. Другими словами, вера не есть некий момент в жизни, а есть постоянное состояние.

3. Покаяние должно быть полным — действительной переменой всей внутренней жизни желающего вступить в Церковь. Эта внутренняя перестановка должна найти выражение и во внешней жизни. Крещение очерчивает границу, которая отделяет ветхого человека от нового, рожденного в Церкви. Покаяние как условие приема в Церковь проявляется не только в сознании своей греховности, но и как реальный отказ от прежней греховной жизни. Этот >отказ не влек за собою выхода из эмпирической жизни. Я писал вам в послании — не сообщаться с блудниками; впрочем, не вообще с блудниками мира сего или ихоимцами, или хищниками, или идолослужителями, ибо иначе надлежало бы, вам выйти из мира сего (IKop.5,9–10). Христиане живут в миру, в нем действуют и участвуют в исторической жизни. Отказ от греховной жизни есть свобода сынов Божиих от нее, от порабощения и служения ей. Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей (1 Ин.2,15). Христианин свободен от эмпирической жизни мира сего, так как она не должна быть предметом любви его. Он выше ее, так как духовно умер для нее; пребывая в ней, он вне ее, так как предмет любви его не она, а Церковь, в которой он духовно рождается. Не позднее III века этот отказ от греховной жизни выразился в дисциплине оглашения, как отречения от сатаны, от служения ему и от всех дел его [96]. По Псевдо–Ареопагиту, крещаемый должен исповедывать свое прежнее безбожие, неведение добра и отчуждение от Божественной жизни. «Потом поставив его лицом на Запад, с простертыми руками, обращенными к той же стороне, повелевает ему трижды дунуть на сатану и вслед затем произнести слова отречения. После этого трижды спросив его, отрицается ли он, когда тот трижды произнесет отрицание, — иерей обращает его к Востоку, и тогда, как он возводит к небу очи и простирает руки, [иерарх] повелевает ему сочетаться со Христом и со всеми богопреданными священнодействиями». [97] Современный чин «еже сотворити оглашенного» сохранил полностью отречение от «сатаны и всех дел его, и всех ангел его, и всего служения, и всей гордыни его». Каждый крещаемый берет на себя торжественное обязательство воздержания от всего того, что несовместимо со званием христианина. Каждый член Церкви обязан уклоняться от такого участия в эмпирической жизни, которое бы вступило в противоречие с его религиозным и моральным сознанием. Внешняя жизнь крещаемого должна соответствовать внутренней перемене, вызванной покаянием.

По свидетельству Послания к Диогнету, христиане не отличаются от прочих людей ни страною, ни языком, ни житейскими обычаями. Они не населяют где–либо особенных городов, не употребляют какого–либо необыкновенного наречия и ведут жизнь ничем не отличную от других. [98] Со своей стороны, Тертуллиан свидетельствует: «Мы живем с вами, питаемся той же пищей, носим те же одежды, имеем те же мебели, те же нужды. Мы не уподобляемся индийским брахманам и гимнософистам, не обитаем в лесах, не бегаем людей… Мы с вами бываем на площади, на рынках, в банях, в лавках, в гостиницах, на ярмарках, во всех местах, необходимых для сообщения с другими. Мы с вами плаваем по рекам и морям, носим оружие, обрабатываем землю, употребляем те же искусства…». [99] Мученические акты подтверждают эти свидетельства. Из них мы знаем, что христиане жили обычною жизнью со всем остальным населением, и в первые три века никто не убегал от нее в леса и пустыни. Однако это не означало, что христиане во всех отношениях вели тот же образ жизни, что и язычники. Естественно, что существовал ряд занятий, от которого крещаемый предварительно должен был отказаться, так как иначе его покаяние было бы неполным либо совсем недействительным.

К занятиям, от которых крещаемый должен был отказаться, чтобы быть допущенным в число членов Церкви, прежде всего относились все те, которые были несовместимы с моральным чувством христианина. У Ипполита Римского мы находим подробный перечень этих занятий, воспроизведенный затем VIII книгой Апостольских Постановлений. Так, допускались к крещению только при условии отказа от прежних занятий: публичные женщины, содержатели публичных домов, жрецы, комедианты,гладиаторы, астрологи и маги. [100] Отношение Церкви к этим занятиям было вполне определенным и не вызывающим сомнений, так как их антиморальный характер выступал сам по себе. Наряду с этими занятиями существовали другие, которые ценились в древнем мире и рассматривались как почетные, но были неприемлемы, по крайней мере полностью, для христианского сознания и совести. Весь уклад древнего языческого мира был религиозным и в той или иной степени связан с языческими культами. Естественно, что христиане отвращались от всего того, что имело связь с язычеством. Этим в значительной степени определялось отношение христиан к целому ряду занятий. Живя в государстве, которое было тесно связано с язычеством, христиане должны были, если не принципиально, то практически, определить свое отношение к нему, в частности к государственной, общественной и военной службе. Кроме того, если опять же не принципиально, то практически, христиане должны были определить свое отношение к науке и искусству, по крайней мере к тем лицам, которые, занимаясь этим, желали вступить в Церковь.

Здесь нет возможности обсуждать эти вопросы, крайне сложные, в полном объеме. Они являются частными вопросами общей проблемы отношения Церкви к государству в доконстантиновский период. Мы до сих пор не нашли формулы, которая бы выражала эти отношения, но и вряд ли можно надеяться найти ее. Эти отношения менялись в зависимости от положения Церкви в государстве и от отношения государства к ней. Кроме того, очень многое зависело от взглядов самих церковных деятелей. Самое главное, что нам трудно или даже почти невозможно объективно обсуждать, это проблема отношения Церкви и государства, так как мы всегда невольно вносим в нее наше личное отношение к государству. Оставляя в стороне общую проблему, я остановлюсь только на той стороне поставленных выше вопросов, которая имеет непосредственное отношение к приему в Церковь.

Ипполит Римский допускал художников и скульпторов к крещению при условии, что они не будут делать идолов, а учителям он рекомендовал оставить свои занятия, особенно, если у них имеются иные средства к существованию [101]. Ипполит был представителем ригористического течения, которое не только не верило, в возможность компромисса между Церковью и Империей, но принципиально его отрицало. Мелитон Сардинский утверждал солидарность Церкви и Империи: одна и другая появились в одно и то же время. «Наше любомудрие, — писал он Марку Аврелию, — первоначально процветало среди варваров; потом в могущественное владычество твоего предка, Августа, встретившись с подвластными тебе народами, было для твоего царства добрым предзнаменованием; потому что с тех пор римская держава возвеличилась и прославилась. Ты сделался вожделенным преемником престола и будешь владеть им вместе с сыном, если сохранишь то любомудрие, которое возрастало с твоим царствованием и началось с Августом и которое твои предки чтили наравне с другими верами. А что наше учение расцвело вместе с благополучным началом империи, именно к ее добру, — величайшим доказательством служит то, что с владычества Августа не случилось ничего худого, напротив, по общему желанию, все шло счастливо и славно». [102] Напротив, Ипполит рассматривал факт одновременного появления христианства и Империи как доказательство их несовместимости и противоположности [103]. Тем не менее, высказанные Ипполитом в Апостольском Предании взгляды относительно приема в Церковь художников и учителей не были выражением крайнего ригоризма, а скорее выявляли общее отношение христианства в этом вопросе. Умеренность точки зрения Ипполита выступает ясно, если мы сравним его отношение к науке и искусству с отношением Тертуллиана. Последний решительно осуждал и одно, и другое. По той страстности, которую он вкладывал в свои рассуждения по этому вопросу, можно предположить, что на практике отношение к ним было очень снисходительное. «Не горько ли видеть, — писал он, — как христианин, оставляя на время идолов, приходит в нашу Церковь; как он из мастерской демона является в дом Божий; как он подымает к Создателю Своему руки, недавно делавшие идолов, слагает пред Богом руки, оскверненные вне Церкви осязанием их, простирает к телу Господню руки, созидающие тело демонов. Но не довольно того, что сего рода люди оскверняют святые дары, приемля их от других: они осмеливаются осквернять их даже раздачею от себя народу. Делатели кумиров допускаются к исполнению священнических обязанностей. Какое преступление! Иудеи однажды только простерли руки на Иисуса Христа, а сии люди раздирают тело Его ежедневно. Надлежало бы отрезать святотатственные их руки…» [104] Тертуллиан вообще отрицал искусство и считал, что тех, кто им занимался, не следует допускать в Церковь: «По настоящему [их] не следовало бы принимать в недра Церкви Божией». [105]

Не менее категоричен был Тертуллиан относительно учителей. «Обратимся к школьным учителям и прочим профессорам словесности. При настоящем положении дел нельзя сомневаться, чтобы они не были близки к идолопоклонству… Когда верующий учит литературе, наполненной учением о ложных богах: то он, объясняя ее, должен хвалить ее и одобрять; приводя в пример басни, должен их утверждать; повествуя об истории богов, должен им благоприятствовать… Можете ли вы не усумниться, чтобы тот. кто проповедует об идолах, не был заражен идолопоклонством?» [106] Однако даже Тертуллиан не решался противиться занятиям светскими науками и даже допускал, чтобы христиане были учениками в языческих школах: «Гораздо легче воздержаться учить, нежели учиться, так как и отсутствовать от школьных языческих празднеств гораздо удобнее ученику, нежели учителю». [107]

Если увещания Тертуллиана находили среди христиан благоприятный отклик, то тем не менее его взгляды не были общепринятыми. На практике, особенно в III веке, жизнь допускала компромиссы, которые трудно оправдать даже с неригористической точки зрения. Так, нам известно, что противник Павла Самосатского пресвитер Мельхион был заведующим эллинской школой; Анатолий, заведующий аристотелевской школою в Александрии, был выбран во епископа. [108] Тертуллиан восставал против учительства в школах не только ввиду их связи с язычеством, но и потому, что для него не существовало никакой связи между Афинами и Иерусалимом, между стоей ( [109]) и Церковью. Обычные деятели Церкви, вероятно, не были так строги — не только как Тертуллиан, но даже как Ипполит. Другие, как Климент Александрийский и Ориген, сознательно искали синтеза между христианством и эллинизмом. Поэтому, вероятно, вопрос о приеме в Церковь лиц, причастных к языческому искусству и науке, решался не принципиально, а в зависимостим от разного рода обстоятельств.

Еще более неопределенным было отношение к общественным и государственным занятиям. Здесь прежде всего стоит вопрос об отношении Церкви к военной службе. Каково бы ни было количество христиан в войсках, их было несомненно больше, чем на государственной службе. Было ли в доконстантиновскую эпоху какое–либо принципиальное решение этого вопроса? Ответить на этот вопрос утвердительно не представляется возможным, или во всяком случае не представляется возможным дать категорический ответ. Нужно иметь в виду, что в большинстве случаев речь шла не о принципиальном отношении к военной службе вообще, а об отношении к ней языческой империи. Такого рода отношение к военной службе и к целому ряду других вопросов христианских деятелей этой эпохи нисколько не уменьшает значимости их высказываний. Они исходили из того, что действительно было, так как они не представляли себе возможности иного положения. Большею частью они даже не ставили себе вопроса, мог ли бы измениться «образ мира сего». Одни верили в возможность мирного симбиоза Церкви и Империи, другие отрицали эту возможность, но те и другие мыслили Империю такой, какой она была в их время. Когда Тертуллиан спросил себя, мог ли бы кесарь стать христианином, он даже испугался этой мысли. Для Тертуллиана кесарь, ставший христианином, перестал бы быть кесарем. Когда в истории кесарь стал христианином, оставаясь кесарем, то церковное сознание растерялось, так как оно осталось без ответа на целый ряд вопросов. Христиане жили в языческой Империи, которая была или явно враждебна Церкви, или равнодушна к ней; они смогли в той или иной степени приспособиться к ней, но они оказались совершенно неготовыми для жизни в «христианской империи». Неожиданность перемены «образа мира» не дала им возможность пересмотреть свое отношение к Империи. Они большею частью приняли точку зрения Империи на то, что в ней существовало. Так именно произошло с отношением церковных деятелей к военной службе.

Повествуя о крещении центуриона Корнилия, Лука ничего не сказал, оставался ли Корнилий после крещения в армии, или он отказался, при первой возможности, от военной службы. Мы не знаем даже, был ли поставлен такого рода вопрос Корнилию? Ставили ли вообще первые христиане этот вопрос? Мы должны ждать почти конца II века, чтобы найти указание на это. Во время Тертуллиана один из христиан–легионеров отказался при роздаче donativum ( [110]) надеть лавровый венок, считая, что это украшение недопустимо для христианина. Тертуллиан стал решительно на его сторону, хотя другие легионеры отнеслись к его поступку очень сдержанно. Через несколько месяцев после написания De corona militis, в котором Тертуллиан рассматривал этот случай, он выступил с принципиальным осуждением военной службы в произведении De idolatria: «Non convenit sacramento divino et humano, signo Christi et signo diaboli, castris lucis et castris tenebrarum; non potest una anima duobus, deberi, deo et caesari.» [111] ( [112]) Верный не может служить под военным знаменем, так как он не может принять на себя sacramentum, то есть посвящение в военную службу. Он не может быть одновременно в лагере света и в лагере тьмы, так как душа не может служить и Богу, и кесарю. Ответ Тертуллиана далеко выходил за рамки частного случая: Бог и кесарь несовместимы. Попытка отнести всецело взгляды Тертуллиана на военную службу на счет монтанизма является явно тенденциозной, проистекающей из желания оправдать военную службу. Мы не знаем, как относились монтанисты к военной службе. Конечно, отношение Тертуллиана к военной службе продиктовано было присущим ему ригоризмом, но был ли этот ригоризм только его особенностью? Сам Тертуллиан свидетельствует, что некоторое количество христиан было в его время в римских легионах. Они, по–видимому, не подвергались никаким церковным прещениям. Возможно, что их даже не осуждали, но это еще не означает, что церковное мнение принимало военную службу как вполне совместимую с состоянием в Церкви. Христианин–легионер не мог бы отказаться от лаврового венка, если бы в церковной среде не существовало сознания, что военная служба подвергает опасности веру.

Точка зрения Тертуллиана совсем не была исключительной. Она разделялась в той или иной мере людьми совершенно непричастными к монтанизму. Ориген не высказывался так определенно, а тем более так резко, как Тертуллиан, относительно военной службы, но для него военная служба была недопустима для христиан. [113] Он считал, что христиане должны быть освобождены от нее. Солдаты на поле брани служат государству, а христиане служат ему молитвами и добродетелями, сохраняя руки чистыми от крови как языческие жрецы. Веря в возможность синтеза христианства и эллинизма, Ориген тем самым допускал возможность, по–видимому, мирного сожительства Церкви и Империи. Но он чувствовал, может быть больше, чем Тертуллиан, трагизм вопроса о войне для христиан. Как священники своему Богу, христиане не должны проливать вообще крови.

В самом конце III века, почти накануне Pax Constantini, мы вновь встречаемся с отказами от военной службы. Это тем поразительнее, что в это время христианский ригоризм значительно ослабел. Юный Максимилиан, призванный на военную службу, решительно отказался принять на себя signaculum: [114] «Mihi non licet militare quia christianum sum». [115] [116] Максимилиан повторил слова Тертуллиана. Возможно, что он читал Тертуллиана, но более вероятно, что в христианской среде не изменилось отношение к военной службе. В 298 году ветеран Типасий, мобилизованный императором Максимианом, отказался принять из рук императора donativum, так как на золотых монетах было изображение кесаря–бога. [117] Другой ветеран Юлий после 27–летней военной службы отказался принять вознаграждение во время decennalia [118] кесарей [119]. Точка зрения Тертуллиана на военную службу дожила до последних дней преследования. Она, несомненно, выражала по крайней мере одно течение христианской мысли, которая до конца отказывалась принять военную службу.

Если Тертуллиан считал невозможным прием воина в Церковь, то Ипполит в Апостольском Предании допускал эту возможность при условии непринесения присяги. [120] Кроме того, воин–христианин не должен быть исполнителем смертной казни. Мы не знаем, конечно, точно условий жизни того времени, но мы не можем не спросить себя, как при таких условиях возможна была военная служба для христиан. Каноны Ипполита еще более решительны в этом вопросе. Не запрещая категорически военную службу, они обязывают каждого вступающего в Церковь не принимать на себя никаких обязанностей, которые так или иначе связаны с пролитием крови. [121] Христианин по своей воле не должен становиться воином. Трудно или даже невозможно предположить, что эти предписания исполнялись в точности на практике. В римских легионах были христиане, начиная с самой ранней эпохи, но определить их число невозможно. В конце III века число их было значительно, судя по «чистке», которая производилась в армии при Галерии. «Как скоро, — говорит Евсевий, — военачальник, кто бы он ни был, начал преследовать войска и делать разбор, отделяя принятых в полки христиан и предлагая каждому из них на выбор или повиноваться и сохранить принадлежащий себе чин, или воспротивиться царскому указу и лишиться военного достоинства, тотчас весьма многие воины царства Христова, ни мало не затрудняясь, предпочли исповедание [исповедничество] мнимой славе и выгодам, какие они до того имели». [122] Однако не следует преувеличивать число христиан в армии Диоклитиана, так как вряд ли при особо значительном количестве христиан императоры рискнули бы предпринять какие–либо меры против них.

Каково бы ни было количество христиан в римских легионах, оно свидетельствует о терпимом отношении к военной службе со стороны церковной власти. Она фактически не имела возможности усвоить ригористическую точку зрения, но и не могла отвергнуть ее целиком. Показательно, что Евсевий Кесарийский, деятель константиновской эпохи, употребил выражение воин Христа, когда христиане уже стали воинами кесаря. Он еще употреблял язык доникейской Церкви.

Крайне сдержанным, если не отрицательным, было отношение доникейской Церкви к государственной службе. Ипполит Римский категорически требовал от тех, кто носил пурпур, ( [123]) до вступления в Церковь отказаться от своих обязанностей. Число таких лиц было незначительно в первые века, а потому этот вопрос не мог играть особой роли при приеме в Церковь. Вероятно, церковная власть действовала применительно к конкретным обстоятельствам.

В константиновскую эпоху взгляд Церкви на некоторые занятия, которые составляли раньше препятствие к приему в Церковь, должен был претерпеть значительные изменения. Уже с конца III века начинается некоторое ослабление прежней строгой дисциплины. С одной стороны, это было выражением сознания своей силы, которое делало безбоязненным участие христиан в общественной жизни, а с другой, это было несомненным приспособлением к жизни в ущерб христианским взглядам. Эльвирский собор свидетельствует, до каких недопустимых компромиссов доходили на этом пути. Мы находим среди христиан не только муниципальных чиновников, но даже flamines — муниципальных или провинциальных жрецов. [124] С наступлением Pax Constantini государственная жизнь начинает постепенно освобождаться от связи с языческим культом, что сразу же открывает христианам участие в общественной и государственной жизни. С другой стороны, Церковь, признанная государством, должна была принять весь уклад государственной жизни, которая, несмотря на происходящий процесс ее христианизации, продолжала оставаться языческой.

Это неизбежно приводило церковную власть на путь разных компромиссов в ущерб Церкви, а не государства. В эмпирическом порядке задачи и цели государства превалировали над задачами Церкви. С константиновской эпохи Церковь признала целиком все виды государственного служения. Источник этих служений лежал в императоре. Кесарь стал христианином, и Церковь провозгласила его помазанником Божьим. Естественно, что все проистекающее от него, получило почти что Божественный характер. Поэтому в константиновскую эпоху не могло быть речи о том, что государственная или муниципальная служба, какова бы она ни была, является препятствием для вступления в Церковь. Изменилось также и отношение к военной службе. Если еще Лактанций, во многом деятель прошлой эпохи, считал военную службу несовместимой с христианством, [125] то в новую эпоху это мнение почти исчезает. Наиболее ясно новая точка зрения была высказана Афанасием Великим: «Непозволительно убивать, но убивать врагов на брани законно и похвалы достойно. Так великих почестей сподобляются доблестные в брани, и воздвигаются им столпы, возвещающие превосходные их деяния». [126] Трудно себе представить, чтобы Афанасий не чувствовал тяжкой для христианского сознания проблемы войны, но в его словах ее нет, как нет того конфликта, в котором христиане находились и будут находиться в вопросе войны. Еще труднее понять, как мог Афанасий в качестве критерия дозволительности или недозволительности поступков рассматривать факт того, воздвигают или не воздвигают лицам, совершившим эти поступки, памятники. Тем не менее, точка зрения Афанасия стала руководящей, хотя и не единственной, в оценке войны. По–видимому, она выражала более или менее общее мнение.

С изменением взгляда на войну должны были измениться и правила относительно допущения воинов к приему в Церковь. В Апостольских постановлениях правила Ипполита претерпели значительные изменения. Составитель ограничивается здесь указаниями относительно поведения воинов, которых он находит в Евангелии от Луки (3,14): «Если приходит воин, то пусть учится не обижать, не клеветать, но довольствоваться даваемым жалованием: если повинуется, да будет принят, а если прекословит, да будет отринут». [127] Что касается известного 12–го правила I Никейского собора, то оно нисколько не выражает взгляда отцов собора на военную службу. В этом правиле идет речь о воинах, которые во время гонения Ликиния отказались от военной службы, но затем вновь добились обратного приема в армию, что было сопряжено с отречением от христианства. Под лицами «благодатью призванными к исповеданию веры, и первый порыв явившими, и отложившими воинские пояса, то потом, как псы на свою блевотину возвратившимися», нет никаких оснований понимать воинов, которые в оглашении отказались от военной службы, но потом обратно к ней вернулись. Такого рода постановления отцы I Вселенского собора не могли, если даже хотели бы, издать. [128] Это означало бы искание конфликта с императорской властью сейчас же после примирения Церкви и государства. Однако некоторое более сдержанное отношение к войне продолжало существовать. Василий Великий предлагал лицам, совершившим убийство на брани, три года воздерживаться от приобщения святых Тайн как имеющим нечистые руки. «Убиение на брани отцы наши не вменяли в убийство, извиняя, как мнится мне, поборников целомудрия и благочестия. Но, может быть, добро было бы советовати, чтобы они, как имевшие нечистые руки, три года удерживались от приобщения только святых Тайн». [129] Правило составлено не в виде категорического предписания, а в виде совета, так как Василий знал, что он расходится в этом вопросе с более распространенным мнением. Зонара и Вальсамон указывали, что, по–видимому, совет Василия Великого нигде не исполнялся, а руководством служили приведенные выше слова Афанасия Великого.

Отношение к военной службе было только частным случаем, хотя и наиболее показательным, общего отношения церковной власти в константиновский период к государству. Примирение Церкви и государства при Константине должно было бы естественно привести к пересмотру их взаимных отношений, но фактически такого пересмотра не произошло, а вместо этого, как указано было выше, церковная власть целиком приняла весь уклад государственной жизни. Единственное исключение из этого общего отношения было сделано относительно клириков, которым по–прежнему запрещалось соединение каких–либо видов службы с клировым служением. Однако это запрещение исходило не из отрицательного отношения к государству, а диктовалось практическими соображениями, так как соединение разных служений препятствовало бы правильному исполнению и одного, и другого.

Другим частным примером общего отношения церковной власти к государству был вопрос о театральных представлениях. Первоначальная Церковь, как мы знаем, относилась к ним крайне отрицательно, считая участие в них в большинстве случаев недопустимым для христиан. Как раз именно в этом пункте церковная власть наименее была склонна делать уступки. Еще Трулльский собор возобновил все прежнее законодательство по этому вопросу, но жизнь шла обычно мимо этих постановлений. «Итак, — пишет Вальсамон, — по сему ристалища и зрелища и охота должны быть разделяемы, как сказано, на два вида: на совершенно недозволительные, на которые недозволительно ходить не только клирикам, но и мирянам под страхом отлучения, и на дозволительные, какие и совершаются ныне, на которые не только миряне, но и клирики могут ходить без предосуждения». [130] Нельзя отказать в правильности рассуждениям Вальсамона, так как отношение древней Церкви к тем или иным развлечениям главным образом определялось тогдашним характером этих развлечений. Однако само по себе изменение характера зрелищ было недостаточно для Вальсамона, чтобы оправдать участие в конских ристалищах клириков и мирян. В толковании 51–го правила Трулльского собора он пишет: «Может быть по причине епитимий, наложенной этим правилом, придуманы и царские игры [paignia], которые не возбуждают рассеяния и нескромного смеха». [131] Конечным аргументом Вальсамона является присутствие на них императора, который своей личностью освящает все происходящее. Вряд ли при таком взгляде на скачки и другие зрелища, лицам, принимающим в них участие, могло быть отказано в приеме в Церковь в эпоху Вальсамона, как этого требовал в свое время Ипполит Римский.

Когда главным контингентом крещающихся становятся младенцы, покаяния как предварительного условия вступления в Церковь для них не существует. Тем не менее, отказ от греховной жизни, произносимый устами восприемников, сохраняет свое значение и при крещении младенцев. Отречение совершается не только для момента, предшествующего крещению, но и на всю жизнь. Если некоторые занятия, несовместимые с христианским религиозным и моральным чувством, являются препятствием к приему в Церковь, то это означает, что христиане не могут принимать на себя этих занятий. Церковь принимала при условии покаяния в число своих членов тех, чей образ жизни она находила предосудительным, но не с тем, чтобы после вступления в Церковь они вновь возвращались к прежнему образу жизни. Однако отказ в приеме тех или иных лиц не был простым констатированием того, что лицо, не может быть принято. Если Церковь видела действительное покаяние, то она сама всячески способствовала перемене образа жизни желающего вступить в нее. Она часто брала на себя заботу о материальном содержании вновь принятого члена, если он оказывался в трудном положении, и подыскивала ему новое занятие. Церковь отказывала в приеме только тем, кто не желал переменять своего образа жизни, который Церковь находила предосудительным. Социальная взаимопомощь была естественным выражением любви как едиственной основы отношений между членами Церкви. Страдает ли один член, страдают с ним все члены (1 Кор. 12,26). Она распространялась не только на тех, кто вступал в Церковь, но и на тех, кто в ней пребывал. Материальная нужда — не бедность — была неизвестна древней Церкви.

## ОГЛАШЕНИЕ

1. В апостольское время крещение следовало непосредственно за исповеданием веры во Христа без предварительной подготовки. Для христиан из иудеев такая подготовка была ненужной, а что касается христиан из язычников, то ее заменяла апостольская проповедь. Когда прошло исключительное в истории Церкви время апостольской проповеди, от желающих вступить в Церковь стало требоваться предварительное обучение. Это обучение имело в виду не только научить желающих вступить в Церковь основным истинам веры, но и убедиться в искренности их веры и в действительности их покаяния. Необходимость предварительного испытания (dokimasia) стала особенно настоятельной со времени гонений, когда стали появляться в значительном количестве «падшие» (lapsi). Постепенно в Церкви возникла дисциплина оглашения, задачей которой была всесторонняя подготовка лиц, желающих вступить в Церковь.

Катехуменат возник в Церкви в силу естественной необходимости, вытекающей из ее миссионерских задач, но возможно, что на установление этой дисциплины до некоторой степени повлияла практика еврейского прозелитизма. А.Гарнак считает первую часть Учения двенадцати апостолов — «Учение о двух путях» — памятником еврейского оглашения, принятого и приспособленного для христианских задач оглашения. Оснований для такого предположения нет никаких, но «Учение о двух путях» действительно была предназначено для христианского оглашения. Вполне определенные указания на оглашение мы находим у Иустина Мученика. Он говорит о том, что всех тех, кто убежден, что «это учение и слова наши истинны, и обещается, что может жить сообразно с ними, тех учат, чтобы они с молитвой и постом просили у Бога отпущение грехов» [132]. Ерм в своем Пастыре упоминает о тех, кто слушает слово и желает принять крещение [133]. У Тертуллиана мы уже встречаемся с самим термином cathechumenus [134].

Насколько можно судить по разным свидетельствам, все обучающиеся образовывали одну группу: katechoumenoi или akroomenoi, audientes или auditores. Климент Александрийский именует оглашенных akroatai (слушатели) [135]. Ориген говорит о двух группах оглашенных: 1) те, кто еще не допускались на собрание и 2) те, кто допускались. Возможно, что оглашенными в собственном смысле признавались лишь те лица, которые принадлежали ко второй группе. У Ипполита Римского наряду с группой оглашенных мы находим вторую группу: это те же оглашенные, которые по окончании обучения признаны были достойными принятия крещения [136]. В Риме эти оглашенные назывались electi (избранные). В течение III века деление оглашенных на две группы вполне определяется [137]. Первая группа состоит из оглашенных в собственном смысле, то есть тех, кто обучался и подготовлялся к приему в Церковь, а вторая — из тех, кто по окончании этого предварительного обучения считался достойным совершения над ним таинства крещения. Обычно они носили наименование: baptizomenoi или photizomenoi, competenties или electi, и только в Иерусалиме их называли pistoi.

Срок пребывания в разряде оглашенных колебался в зависимости от эпохи, но с III века наиболее обычным сроком пребывания было два или три года [138]. Однако это время могло быть удлинено или сокращено, так как пребывание в разряде оглашенных, по выражению Ипполита Римского, определяется не временем (chronos), а поведением (tropos) [139]. Так, например, Эльвирский собор удлинил для жрецов время пребывания в разряде оглашенных до трех лет, вместо обычных двух лет. Наоборот, болезнь могла сократить срок пребывания в разряде оглашенных.

По Ипполиту Римскому, желающего вступить в Церковь приводил тот верный или те верные, которые за него могли поручиться. Епископ передавал его особым учителям, которые предварительно выясняли принципиальную возможность его приема в Церковь. По–видимому, окончательно вопрос о допущении его в разряд оглашенных решался на церковном собрании, как это следует из слов Ипполита: «Пусть новоприходящие, которые впервые представляются, чтобы слушать слово [в доме], будут приведены к учителям, прежде чем соберется народ» [140]. Из Ипполита не совсем ясно, участвуют ли оглашенные в церковных собраниях, или они участвуют только в собраниях у своих учителей. Во всяком случае, им не разрешалось молиться с верными, как это видно из следующих слов Ипполита: «После этого [возложения рук епископа] пусть они [новопросвещенные] молятся с народом, но пусть они не молятся с верными прежде, чем получат все это» [141]. Обучение производилось специально назначенными учителями, которые не обязательно должны были, по Ипполиту, принадлежать к клиру, но очень скоро порядок этот изменился, и для обучения назначались особые пресвитеры. Так было в Карфагене при Киприане, где эти учителя назывались doctores audientium. Позднее в Риме обязанность обучения лежала на пресвитерах титулов. В некоторых местах существовали настоящие школы, как это было, например, в Риме при Иустине, в Эдессе, Антиохии и Александрии.

По окончании установленного срока обучения оглашенные подвергались испытанию, которое касалось не только знания, которое ими было усвоено, но и всей их жизни. У Ипполита говорится, что должна быть исследована жизнь тех, кто избран к крещению: «Жили ли они благочестиво, когда они стали оглашенными, почитали ли вдов, посещали ли больных и совершали все добрые дела» [142]. Это испытание жизни производилось на основании свидетельств тех, кто их приводил в Церковь. В Риме оно происходило за три недели до Пасхи, а в других местах за шесть или семь недель [143]. Наименование, которое носили в Риме признанные достойными крещения — electi — показывает, что происходило настоящее избрание, в котором несомненно участвовал весь народ. Вероятно, так происходило и в других местах. Если при Ипполите оглашенные не допускались в церковное собрание, то в качестве electi они присутствовали на первой части Евхаристического собрания, которая состояла в чтении Писания и проповеди, которая в это время была главным образом обращена к ним. О содержании этих проповедей мы знаем из Огласительных слов Кирилла Иерусалимского, De cathechizandis rudibus бл.Августина, Большого огласительного слова Григория Нисского, из произведений св. Амвросия, Феодора Мопсуэстийского и др. [144]

После крещения обучение не прекращалось, а продолжалось и состояло главным образом в изложении учения о таинствах. «После же святого и спасительного дня Пасхи, а именно с понедельника в последующие дни седмицы ежедневно по окончании службы Божией приходя на сие святое место, если благоизволит Бог, будете слушать иные огласительные слова; и в них снова объяснены вам будут причины каждого совершаемого действия, представлены доказательства на сие из Ветхого и Нового Завета…» [145]. У Ипполита имеется указание, что епископ перед причащением новокрещенных дает им объяснение [146].

Церковная власть определяла минимальный срок пребывания в разряде оглашенных. Переход в разряд просвещаемых зависел от желания самих оглашенных принять крещение, при условии, конечно, если они признаны достойными этого таинства. Довольно рано среди оглашенных появляется тенденция откладывать крещение на более или менее продолжительный срок. Это стремление объясняется отчасти влиянием новацианства с его учением о невозможности покаяния после крещения. Особенно усилилось это стремление со времени объявления христианства государственной религией, когда в Церковь хлынули огромные массы населения Римской Империи. Состояние в разряде оглашенных давало этим людям, часто готовым принять христианство по соображениям житейского порядка, перед государственным законом все права христиан, тем более, что сама Церковь рассматривала оглашенных как уже принадлежащих к Церкви и присваивала даже им наименование христиан [147]. Они естественно предпочитали не брать на себя всех обязанностей действительных христиан, стараясь как можно дольше удлинить срок состояния в разряде оглашенных. Принятие крещения в зрелом возрасте стало почти обычаем. Так, например, Августин состоял в разряде оглашенных с малолетства, а принял крещение в 33 года. Церковная власть энергично, но часто безрезультатно, боролась с этим обычаем. В Канонах Ипполита мы находим предписание: «Cathecumenus qui dignus est lumine, non impediat eum tempus» [148] [149].

В никейскую эпоху устанавливается порядок, согласно которому оглашенные и желающие принять крещение сообщали епископу свои имена, которые вносились в особый список baptizomenoi (крещаемых). В проповедях мы находим часто призыв к оглашенным давать свои имена в список крещаемых. «Ессе Pascha da nomen ad baptismum», обращался Августин к оглашенным [150]. «Уже вы в преддверии царских чертогов, — говорил Кирилл Иерусалимский. — О, когда бы сам Царь и внутрь ввел вас! На древах теперь цветы; о, когда бы и плод на них видеть! Уже перепись имен ваших была, также и в воинство наречение, и брачные светильники, и желание небесного общежития, и намерение благое, и надежда последующая» [151]. Как и раньше, это внесение имен в списки крещаемых происходило в начале Великого поста. Отсюда следует, что нахождение в разряде просвещаемых длилось 40 дней. Когда стали крестить кроме Великой Субботы и в другие дни, переход из состояния оглашенных в разряд крещаемых допускался и в другие сроки.

Достигнув своего высшего расцвета в IV и в начале V века, катехуменат начинает постепенно приходить в упадок. При огромной массе желающих вступить в Церковь оглашение сводилось к обучению основным истинам веры. В силу этого оглашенных (katechoumenoi) в собственном смысле не оказалось, а остались только одни крещаемые (baptizomenoi). К полному упадку этого института привело то обстоятельство, что начиная с V века почти исключительным контингентом крещаемых были младенцы. По отношению к ним оглашение как предварительное подготовление к принятию христианства не могло быть применяемо. Случаи крещения взрослых становились все реже и реже, но даже по отношению к ним не было настоятельной необходимости проводить полностью дисциплину оглашения. В Византии весь уклад жизни становится христианским, так что сама жизнь до некоторой степени заменяла оглашение. Крещение языческих народов происходило в «государственном порядке» через решение глав этих народов. В настоящее время в Православной Церкви не имеется дисциплины оглашения, по крайней мере в том виде, в каком она существовала в IV веке. Несмотря на прекращение самой дисциплины оглашения, ее литургическое выражение сохраняется в Церкви в священнодействии во еже сотворити оглашеннаго, которое совершается одновременно с таинством крещения как его составная часть. Необходимость совершения этого священнодействия, которое потеряло свое реальное значение, обусловливается тем, что оно включает в себя отречение от прежней греховной жизни и служения сатане, хотя нет никаких препятствий перенести этот момент, как это было в древней Церкви, в само таинство крещения.

## ВОСПРИЕМНИКИ

1. Восприемничество возникло из порядка приема в Церковь, а следовательно, из практики крещения взрослых, а затем было перенесено на крещение младенцев. Желающий стать христианином должен был заявить об этом предстоятелю церкви через посредство какого–либо члена церкви, который становился поручителем за желающего вступить в Церковь: приводил его к епископу и принимал участие в таинстве крещения. По всей вероятности, такое лицо имелось уже в апостольское время. Литургическая формула, которую мы находим в новозаветных писаниях (ti kolyei — что препятствует?) и о которой мы уже говорили выше, произносилась перед крещением. Этот вопрос ставил предстоятель церкви или, может быть, то лицо, которое приводило кандидата к предстоятелю. Последнее предположение более вероятно. На его вопрос предстоятель церкви давал согласие: ouden kolyei, то есть нет препятствий. В Учении двенадцати апостолов имеется предписание, чтобы крещаемый, крещающий и некоторые еще (tines alloi) постились перед совершением крещения [152]. Возможно, что некоторые другие лица, о которых говорится в Дидахе, или по крайней мере одно из них, было тем лицом, которое приводило кандидата к предстоятелю. У Тертуллиана мы уже встречаемся с термином sponsores (греч. термин anadochoi), то есть поручители [153]. Описание роли поручителя при крещении мы находим в Апостольском Предании Ипполита Римского. Поручитель приводит кандидата в церковь и свидетельствует о нем, что он способен быть зачисленным в число оглашенных. Возможно, что он принимал участие в научении оглашенного, но главная его роль заключалась в руководстве жизнью оглашенного. По Ипполиту, поручитель должен был свидетельствовать перед церковью о жизни оглашенного во время его оглашения [154]. На основании этого свидетельства оглашенный объявляется достойным приема в Церковь. Таким образом, у Ипполита поручитель выступает как лицо, ответственное перед церковью за того, кого он приводил ко крещению. У Ипполита нет указаний, что поручитель исполнял какие–либо функции при самом крещении, но, несомненно, как об этом свидетельствует более поздняя практика, он должен был принимать в крещении более близкое участие, чем остальные члены церкви. После крещения функция поручителя прекращалась, во всяком случае после некоторого времени, когда крещенный достаточно осваивался с жизнью в церкви.Потребность в поручителе должна была особенно чувствоваться, когда при гонениях появилось большое количество падших. Институт восприемников должен был окрепнуть и развиться в это время.

Одно из наиболее полных описаний функций поручителя при крещении мы находим у автора книги О церковной иерархии. По его словам, желающий принять крещение должен был найти себе восприемника, который представлял его епископу и ходатайствовал перед последним о его принятии в Церковь. «Возлюбивший священное причастие этих истинно премирных [вещей], пришед к кому–нибудь из посвященных, просит его поруководствовать себя на пути к иерарху [то есть епископу]… Этот [то есть восприемник], пламенея священным желанием спасения обращающегося…, благосклонно, наконец, дает обещание исполнить просьбу и, взяв его, приводит к соименнику иерархии.» Имя восприемника записывается вместе с именем крещаемого. «Когда один из иереев возгласит по записи имя самого крещаемого и восприемника [его]: то крещаемый вводится иереями в воду и подводится под руку иерарха… После сего [крещения] иереи, взявши крещаемого, вручают восприемнику и руководителю его в обращении…» [155] Хотя это описание относится к V или VI веку, когда дисциплина оглашения начала приходить в упадок, функции восприемника остаются еще теми же, что и у Ипполита. Гораздо яснее выступает активная роль восприемника при совершении крещения: он воспринимает крещенного из купели. Поэтому он действительно является восприемником (anadochos).

Ходатайство и ручательство восприемника о том, кого он приводил к епископу для включения его в число оглашенных, не имело, конечно, в древней Церкви правового характера. Поэтому предположение Рудольфа Зома, что восприемничество имеет свои корни в пророческом служении, не может быть решительно отклонено, хотя прямых доказательств этого предположения нигде не находим. Оно не находится в противоречии с первоначальными функциями восприемников. По Зому, восприемник выполнял функцию пророка, который свидетельствовал перед церковью, что сам Бог призвал крещаемого в Церковь. Для совершения крещения, как для каждого церковного акта, необходимо откровение Духа. Восприемник, приводящий желающего вступить в Церковь к епископу, не мог это делать по своей личной инициативе, но делал это по откровению [156].

Таким образом, первоначально восприемник был тем, кто приводил в Церковь ее нового члена, свидетельствовал о нем перед церковью и воспринимал его из крещальной купели.

Функции восприемника, как уже упомянуто, оканчивались с крещением. Однако духовная связь между ним и тем, кого он привел к купели, не порывалась. Восприемник способствовал духовному рождению новокрещенного. Апостол Павел писал в Послании к Галатам: Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос (4,19). На этом основании легко могла появиться мысль, что между восприемником и тем, кого он привел в Церковь, появляется некоторая духовная связь. Апостол Павел духовно родил галатов, хотя неизвестно, кого из них он лично крестил. Восприемник способствовал рождению воспринятого им из купели, так как он его привел к епископу и засвидетельствовал, что тот достоин быть оглашенным. В известном смысле восприемник мог рассматривать себя как духовного родителя воспринятого им.

2. При крещении младенцев и детей в восприемнике не было необходимости. Сами родители приводили своих детей к епископу и им, естественно, поручалось воспитание их детей. Мы имеем свидетельство Августина, что в его время родители воспринимали своих детей из купели. Когда в V веке педобаптизм (крещение детей) стал обычным явлением, восприемничество уже вполне оформилось. Естественно, что явилось стремление перенести его на практику крещения детей. Возможно, что мысль о духовной связи, создаваемой крещением между восприемником и воспринятым им из купели, способствовала введению восприемников при крещении детей и их отделению от родителей. Если при крещении взрослых крещаемый приобретал духовного родителя, то могло показаться необходимым, чтобы и младенцы имели наряду с физическими родителями духовных родителей. Последние были необходимы при крещении сирот или детей неизвестных родителей и при крещении детей рабов. Восприемники детей рабов были не родители, а их господа.

При перенесении восприемничества с крещения взрослых на крещение детей функции восприемников претерпели изменение. Их роль не заканчивалась крещением, а начиналась с восприятия ими детей из купели. Они становились свидетелями и поручителями перед Церковью, что крещенные и воспринятые ими из купели будут воспитаны в христианской вере. Вместе с тем, перенесение восприемничества с крещения взрослых на крещение детей должно было способствовать окончательному формированию учения о духовном родстве, так как оно было главным основанием сохранения восприемничества при крещении детей. Вероятно, как и в настоящее время, обучение детей лежало главным образом на родителях, а не на восприемниках. Духовное родство, которое связывало восприемника с воспринятым, вытекало из участия в таинстве крещения, точнее, из восприятия младенца из крещальной купели. При крещении взрослых связь восприемника с тем, кого он воспринимал при крещении, рождалась из того, что он приводил его в Церковь, ходатайствовал о нем и свидетельствовал, что он достоин быть принятым в Церковь. Все эти функции отпали. Из этого ясно, что учение о духовном родстве, как оно окончательно сложилось, было не столько отражением действительного взаимоотношения между восприемниками и воспринятыми, сколько результатом богословской спекуляции.

Введение восприемников при крещении младенцев должно было привести к отстранению родителей от активного участия в крещении их детей, а учение о духовном родстве — к формальному запрещению родителям быть восприемниками своих детей. Уже папа Лев Великий (ум. 461) противился тому, чтобы родители были восприемниками своих детей, а Майнцский собор 813 года категорически запретил им воспринимать своих детей. На Востоке в эпоху Юстиниана уже прочно утвердился обычай иметь при крещении детей восприемников не из числа родителей. К этому времени окончательно оформилось учение о духовном родстве. Это видно из того, что в 530 году Юстиниан запретил брак между восприемником и воспринятой им [157]. По–видимому, этим своим законом Юстиниан только узаконил в гражданском законодательном порядке древнее церковное правило. Очень вероятно, что Церковь на основании учения о духовном родстве противилась подобного рода бракам, но давность церковного правила, если оно существовало, не должна была быть очень большой. Кроме того, при издании этого закона Юстиниан мог руководствоваться тем соображением, что в некоторых случаях восприемничество было связано с усыновлением, а существовавшее византийское законодательство запрещало браки между отцом и приемной дочерью. Позднее Трулльский собор торжественно провозгласил, что духовное родство важнее союза по телу. Одновременно с этим собор запретил браки восприемников с матерями ими воспринятых. Из постановления собора видно, что в VII веке в Византии случались браки между восприемниками и вдовствующими матерями их духовных детей.

53–е правило Трулльского собора окончательно закрепило в церковном законодательстве учение о духовном родстве, создаваемом крещением, и послужило основанием для развития византийского законодательства о духовном родстве как препятствии к заключению браков.

Как законодательство Юстиниана, так и 53–е правило Трулльского собора имеют в виду только одного восприемника мужского пола. Это вполне соответствует тому, что нам известно о церковной практике начиная с III века. Однако раньше VII века начало входить в обыкновение (по крайней мере на Западе, так как Трулльский собор об этом не упоминает) иметь двух восприемников разного пола. Несмотря на противодействие папы Льва Великого и на постановление Майнцского собора 888 года, обычай иметь несколько восприемников утвердился в Католической Церкви. Тридентский собор (1545—1563) решил этот вопрос в том смысле, что предписал иметь обязательно одного восприемника одного пола с крещаемым или двух разного пола. Из Католической Церкви этот обычай проник в Православную Церковь [158].

Восприемники при крещении младенцев, как духовные родители, являются поручателями перед церковью о воспринятых ими младенцах. Церковная власть возлагала на них моральное обязательство воспитания ими младенцев в духе христианской веры. Была ли действительно церковная потребность во всех случаях крещения младенцев в двойном ручательстве — родителей и восприемников — о крещаемых младенцах, или это было простым перенесением некоторых обязанностей восприемников при крещении взрослых людей на восприемников при крещении младенцев — ответить трудно. Несомненно, что при правильном понимании восприемниками своих обязанностей, это двойное ручательство давало церковной власти большую гарантию, чем одно ручательство родителей, которые не всегда были в состоянии заниматься религиозным воспитанием своих детей, особенно в то время, когда церковная власть этим специально не занималась. Однако, чтобы ручательство восприемников было действительным, необходимо, чтобы они удовлетворяли тем требованиям, которые к ним предъявлялись. Совершенно естественно, что восприемниками могут быть лишь лица, принадлежащие к Церкви и не состоящие в разряде кающихся. В самом деле, какое ручательство могут дать Церкви те, кто к ней не принадлежит или состоит в разряде кающихся, не имея тем самым возможности участвовать в таинстве Евхаристии? Чтобы ручательство имело действительное значение, оно должно быть дано лицом, способным к поручительству, то есть совершеннолетним. Последнее церковная власть определяла применительно к брачному совершеннолетию, то есть 15 лет для восприемника и 13 лет для восприемницы. Совершеннолетие является необходимым условием сознательности совершаемого акта и тех обязанностей, которые восприемник берет на себя. Это требование совершеннолетия распространяется в том смысле, что от самих восприемников требуется знание основных истин христианской Церкви. Другими словами, церковно несведущие не могут быть восприемниками. На этом условии в одинаковой мере настаивает как Православная, так и Католическая Церкви. К лицам, не могущим быть восприемниками, относятся также монашествующие, что вытекает из смысла монашеских обетов.

Какова бы ни была действительная церковная потребность, восприемничество в свое время было живым церковным институтом. В настоящее время оно потеряло свое значение и сохраняется как необходимый ритуал. Эта потеря значения вызывается тем, что утерян самый смысл восприемничества. Для большинства восприемников, как и для родителей, крайне неясны функции восприемников, особенно касающиеся поручительства перед Церковью. Неясность функций восприемников приводит к утере чувства ответственности, которую восприемник берет на себя перед им воспринятым. Поэтому нет ничего удивительного, что восприемники выбираются не по соображениям церковной пользы, а по чисто житейским соображениям. В силу этого иногда выбираются иноверцы и несовершеннолетние. Восприемники выбираются исключительно по желанию родителей, и церковная власть не имеет, а может быть даже больше не претендует иметь какое–нибудь влияние на их выбор.

Утеря смысла восприемничества особенно ясно сказывается в так называемом «заочном восприемничестве», которое не имеет никаких церковных оснований и находится в противоречии со всем смыслом института восприемничества. Духовная связь между восприемником и воспринятым им младенцем рождается из участия в таинстве крещения, и это участие, а не канцелярская запись в метрической книге, возлагает на него обязанности по отношению к воспринятому. При заочном восприемничестве «восприемник» в таинстве крещения не принимает участия и никого он не воспринимает из крещальной купели. Поэтому никакой духовной связи между ним и крещенным младенцем не может быть: фактически последний остается без восприемника.

Учитывая современное состояние института восприемничества, церковная власть либо должна совсем отказаться от него, что является более целесообразным, чем сохранять институт, потерявший свое значение, либо возродить его и придать ему то значение, какое он должен иметь в церковной жизни. Ни с догматической, ни с литургической точки зрения нет необходимости в восприемниках при крещении младенцев. Это соображение как–будто говорит за возможность уничтожения этого института, тем более, что сохранение в Церкви безжизненного института может иметь только отрицательное значение, так как оно вообще влечет за собою безответственное отношение к церковным актам, сохраняющим свою жизненность и значение. С другой стороны, в истории Церкви не было еще такого времени, когда Церковь с большей тревогой думала о будущности крещаемых ею младенцев. Почти во всех христианских странах всего мира среда, в которой растут дети, перестала быть христианской, а семья потеряла в огромном большинстве случаев свои христианские и церковные устои. В силу многочисленных причин, неодинаковых в разных странах, христианское воспитание подрастающего поколения стало исключительно трудным. В этих условиях современной жизни церковная власть не может оставлять неиспользованными никакие средства, которые могут способствовать христианскому воспитанию детей.

Институт восприемников, если только ему возможно придать его прежнее значение и возродить его истинный смысл, мог бы оказать огромную услугу в церковном воспитании детей. Восприемники должны выбираться Церковью или с согласия и одобрения Церкви, а не только по желанию родителей, из числа лиц, способных выполнить задачу, возлагаемую на них, и сознающих ответственность, которую они берут на себя. Для возрождения восприемничества в целом необходимо вернуть ему благодатный характер, который оно имело в древней Церкви при крещении взрослых. Определение восприемников при крещении младенцев должно получить характер церковного акта.

## СВОБОДНОЕ ПРОИЗВОЛЕНИЕ КРЕЩАЮЩИХСЯ

1. Покаяние и вера как непременные условия возможности приема в Церковь требуют свободного произволения желающего вступить в Церковь. Без свободного и личного решения не может быть ни веры, ни покаяния. Бог призывает в Церковь всех — шедше, научите вся языки, — но этот призыв не насилует человеческую природу и не уничтожает свободную волю как дар человеку от Бога. Поэтому Церковь с самого начала пользуется для привлечения новых членов теми средствами, которые дают возможность проявиться во всей полноте свободной воле как условию свободного и личного решения. Такими средствами является проповедь христианской веры и жизнь самих христиан в Церкви. К человеческому сердцу направлена проповедь истинной веры, и оно должно свободно решить, принять ему или отвергнуть истинную жизнь, которую Церковь исповедует. Принуждение и насилие не могут быть побуждающими средствами для принятия истины, так как принуждение, а тем более насилие, никогда не может создать покаяния и веры. Истина и свобода в Церкви тождественны, так как нет познания истины без свободы и нет свободы без истины, но и нет истины без жизни в ней. Когда, по заповеди своего Учителя, апостолы разошлись по всей римской вселенной, чтобы проповедовать Христа Распятого, они ничем не обладали, кроме слова об Истине. Я рассудил быть у вас не знающим ничего, кроме Иисуса Христа, и притом распятого: и был я у вас в немощи и в страхе, и в великом трепете. И слово мое, и проповедь моя не в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлении духа и силы (1 Кор.2,2–4). Доникейская Церковь, верная заветам Бога Слова, не могла даже подумать о насилии и принуждении как средстве распространения истинной веры между людьми. От насилия пострадал ее Учитель и от насилия она сама страдала, запечатлевая кровью своих мучеников, свидетелей (martyres) Христа, истину своей веры.

Для Церкви в это время насилие и принуждение воплощались в римском кесаре, а она утверждала свободу совести. Поэтому Церковь тщательно исследовала причины, которые побуждали человека просить о приеме в Цекровь. «Хотя Бог и щедр и долготерпелив, — предупреждал Кирилл Иерусалимский оглашенных, — однако же от каждого ожидает искреннего произволения… Но если телом ты здесь, но не мыслию, то нет в этом пользы… Мы, служители Христовы, приемлем всякого, и как бы исправляя должность придверников, оставляем двери незапертыми. Нет запрещения войти тебе, если у тебя и душа осквернена грехами, и намерение нечисто… Приимет тебя вода, но не восприимет Дух». Только свободная воля может, создать искреннее произволение. При принуждении крещаемого принимает только вода.

2. Начиная с константиновской эпохи церковная власть в некоторых случаях сходит с пути свободного привлечения новых членов Церкви и вступает на путь если не прямого, то косвенного принуждения. Сделавшись государственной религией, Церковь пожелала в лице своих официальных представителей использовать государственный аппарат для своих целей и широко ввела в церковную жизнь принципы права, чуждые ее природе. С другой стороны, и Римское государство желало поставить христианство в то самое положение, какое занимал культ императоров. Как раньше участие в императорском культе было свидетельством лояльности к Римской Империи, исповедание веры, которую содержал кесарь было свидетельством верности ему. Если гонимая Церковь отделяла себя от государства, то государство, признав Церковь, не осознавало границу, которая отделяет его от Церкви. В Византии до ее падения не было ясного сознания, Церковь ли в государстве или государство в Церкви, или Церковь и государство только разные аспекты империи ромеев. Поэтому государство считало возможным применять в Церкви те же самые способы воздействия, как и в гражданской жизни. В полном согласии церковная и государственная власть стала применять terror legum [страх перед законом] по отношению к нехристианам, желая принудить их к принятию христианства. Многочисленные представители церковной власти твердо верили в полезность этой политики принуждения. Они думали, что обратившиеся в христианство под влиянием страха впоследствии под влиянием жизни в Церкви искренне примкнут к ней. С наибольшей ясностью эта точка зрения была высказана бл. Августином в его знаменитом письме к Винцентию, в котором он оправдывал политику принуждения по отношению к донатистам словами Христа понуди войти (Лк. 14,23). Древняя Церковь устами своих апологетов требовала у римской власти свободы исповедания своей веры, а приблизительно через 100 лет после прекращения гонений церковная власть не смущалась применять принуждение ко всем, кто не принадлежал к Церкви, как к язычникам, так и к еретикам и схизматикам. «Помоги мне победить еретиков, а я помогу тебе победить варваров», — обратился Несторий к императору Феодосию. Несторий сам испытал на себе последствия политики принуждения, провозглашенной им в первой его проповеди в Константинополе. Больший контраст трудно себе представить: «кровь мучеников — семя христианства», а торжествующая Церковь, забыв своих мучеников, стала воздвигать гонения. С V века язычество официально перестало существовать в пределах римского государства. Исповедание его считалось государственным преступлением, хотя большая часть населения только по имени была христианской. Языческие обычаи продолжали соблюдаться населением, а языческие праздники праздновались даже императорским двором. Принадлежность к другим религиозным обществам, а также принадлежность к еретическим обществам связана была с лишением гражданских прав. Неправославная часть населения империи обратилась в притесняемое меньшинство. Государственная власть по своей личной инициативе или по инициативе церковной власти иногда принимала специальные меры, чтобы побудить это меньшинство или его часть к вступлению в Церковь. Так, например, император Лев Исаврянин (VIII в.) издал закон, по которому евреи принуждались к принятию христианства.

Политика принуждения привела к коренному изменению основной точки зрения древней Церкви в вопросе о приеме новых членов. Если миссионерская проповедь древней Церкви имела целью пробудить истинную веру и через покаяние возродить людей для новой жизни в Церкви, то миссионерство после константиновского времени стремилось только к тому, чтобы всевозможными способами привести к крещальной купели. Не было необходимости исследовать, имеется ли у желающих вступить в Церковь нелицемерное благочестие и вообще даже желание. Церковная власть вполне отдавала себе отчет в том, что при политике принуждения не имеется ни одного, ни другого, но она была убеждена, что одно и другое явится после крещения.

Однако политика принуждения далеко не дала тех результатов, на которые рассчитывала церковная власть. Уже начиная с эпохи Константина Великого в Церковь хлынули широкие массы без твердого убеждения в истинности новой веры. Что касается крещенных по принуждению, то большинство из них даже не считало нужным отказаться от исполнения своих прежних религиозных обрядов. Случалось, что сама церковная власть была принуждена принимать меры против собственной политики. Закон Льва Исаврянина принудил некоторое количество евреев креститься, но он не мог сделать из них действительных членов Церкви. «Поелику некоторые из еврейского вероисповедания, блуждая возмнили ругатися Христу Богу нашему, притворно делаяся христианами, втайне же отвергался Его и скрытно субботствуя, и прочее иудейское исполняя: то определяем сих ни во общение, ни в молитве, ни в церковь не приимати: но явно быти им, по их вероисповеданию, евреями: и детей их не крестити, и раба им не покупати, или не приобретати. Аще же кто из них с искреннею верою обратится и исповедует оную от всего сердца, торжественно отвергая еврейские их обычаи и дела, дабы чрез то и других обличити и исправити: сего принимати и крещати детей его, и утверждати их в отвержении еврейских умышлений. Аще не таковы будут: отнюдь не приимати их». Само по себе это постановление VII Вселенского собора (787) является явным осуждением политики принуждения, но в действительности оно было только отдельным эпизодом, так как до собора и после него политика принуждения продолжала практиковаться. Оно было вызвано не столько чисто церковными соображениями, сколько желанием осудить все, что делалось в иконоборческую эпоху: собор происходил под знаком реакции против этой эпохи. Мы можем допустить, что во время иконоборчества принуждение приняло более резкие формы, чем это было обычно, и переходило в насилие, но принципы принуждения как миссионерского средства сложились ранее этой эпохи. Этой оговоркою нисколько не подрывается искренность отцов собора, принявших решение о возвращении в первобытное состояние евреев, притворно перешедших в христианство. Постановление II Никейского собора [VII Вселенского] не означало перемены церковной политики по отношению к нехристианам и еретикам. Оно имело временное значение и касалось определенных конкретных случаев, указанных в правиле собора. Византийская империя до конца своих дней не знала религиозной свободы. Она передала это Русской Церкви и русскому государству, которые принуждение и прямое насилие оправдывали византийскими постановлениями.

В средние века, особенно на Западе, церковная власть не останавливалась даже перед прямым насилием. Как и на Востоке, на Западе миссионерская задача понималась весьма просто: надо было добиться совершения крещения. Поэтому считалось допустимым насильственное крещение или крещение без ведома крещаемого, например, во время его сна. Если в начале средних веков церковная власть иногда принимала меры против лиц, неискренно перешедших в христианство, то позднее с этим нисколько не считались. При насильственном крещении или крещении без ведома крещаемого не могло быть речи о каком–либо искреннем решении. Насильственно крещенный мог протестовать против такого способа принятия в Церковь, но все равно он считался крещеным со всеми вытекающими отсюда в средние века последствиями. Одним из этих последствий могло быть великое отлучение, то есть гражданская смерть. Несомненно, что практика насильственного крещения появилась под влиянием искаженного смысла учения о действительности таинств ex opere operato. Из этого учения было искусственно выделено одно условие действительности таинства крещения: произнесение установленной формулы и сохранение материи таинства.

Величайшая неправда заключается в том, чтобы допускать к приему в Церковь того, кто не верует или недостаточно верует, в расчете, что вера и искреннее расположение явятся впоследствии. Это — грех против Духа Святого, против Церкви и против того, кого церковная власть объявила принятым в Церковь и кого не принял Дух. Таинство крещения совершается согласно личному и свободному желанию крещаемого. Без свободного решения невозможно быть допущенным к таинству крещения, и без свобод ного произволения невозможно само таинство крещения. Никто не может быть насильственно принятым в Церковь, и никто не может насильственно в ней состоять. Древняя Церковь придавала исключительное значение свободному, не вынужденному никакими внешними обстоятельствами произволению при приеме в Церковь. Крещение во время болезни оглашенного, то есть того, кто свободно изъявил свое желание быть принятым в число членов Церкви и кто был признан достойным этого принятия, вызывало сомнение в его действительности. Об этом мы уже говорили выше. Когда эти сомнения были устранены, к «клиникам» относились все же долгое время с большой резервацией [сдержанностью, осторожностью]. Как общее правило, клиники не допускались в клир, так как их вера была не от произволения, но от нужды (ех anankes). «Аще кто в болезни просвещен крещением, то не может произведен быти в пресвитера: ибо его вера не от произволения, но от нужды: разве токмо ради после открывшияся добродетели и веры, и ради скудости в людях достойных». В этом правиле Неокесарийского собора (315) речь идет о верном, который свободно — по своему произволению — был принят в число оглашенных, но не успел закончить своего оглашения, или, что более вероятно по смыслу правила, закончив его, откладывал крещение и только во время болезни решил приступить к нему. Болезнь не устранила свободу решения, но, создав дополнительный мотив для решения, ускорила его. Ввиду этого крещение было совершено не по заранее принятому решению, а по необходимости. Угроза смерти создала необходимость, которая ослабила природу свободного произволения. Где имеется ananke, там нет полной свободы. При таком отношении к крещению на одре болезни (en tei klinei) не могло быть и речи в древней Церкви о крещении по принуждению или по насилию.

Быть принятым в Церковь означает быть принятым в тело Христово, чтобы быть достойным участия в «трапезе Господней». Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною (Апок.3,20). Никто не может зов Христа подменить принуждением и насилием. Его примет вода, но не примет Дух.

## КРЕЩЕНИЕ ДЕТЕЙ

1. Христианская проповедь обращена ко всем людям, чтобы каждый мог уверовать в Сына Божия, и, покаявшись, вступить в Церковь. Вера и покаяние требуют известной зрелости, которая является гарантией сознательного отношения к таинству крещения со стороны вступающего в Церковь. Церковь принимает только тех, относительно которых она убеждена, что они понимают смысл и значение приема в Церковь. Следует ли из этого, что. младенцы и дети должны быть принимаемы только по достижении ими известной зрелости или они могут быть крещены по желанию их родителей?

По–видимому, есть некоторые основания предполагать, что вопрос о крещении детей уже ставился в апостольское время [159]. Время от времени он поднимался в той или иной форме, но особой остроты он достиг во время пелагианских споров. В результате этих споров окончательно установилась практика крещения младенцев, но сам вопрос не был окончательно устранен. В новое время в связи с этим вопросом возникают сектантские течения. Совсем недавно вопрос о крещении детей вновь с особой силой был поставлен в протестантском мире и вызвал оживленный спор, который еще не закончен. Постановка этого вопроса не является случайной. Она вызвана условиями нашей жизни. Огромное количество крещеных детей не становится активными членами Церкви. При этих условиях ставится вопрос о целесообразности такого крещения.

2. Относительно апостольского времени у нас нет положи тельных данных, которые бы позволяли нам с тою или иною уверенностью судить, как разрешался вопрос о крещении детей в первоначальной Церкви. Те сведения, которыми мы располагаем, не дают нам права утверждать ни того, что крещение детей совершалось в апостольское время, ни того, что оно не совершалось. В новозаветных писаниях упоминается о крещении нескольких семей: о крещении апостолом Петром Корнилия (Деян.10), о крещении Лидии и «домашних ее» (Деян.16,15), о крещении темничного стража и «всех его» (Деян. 16,33), о крещении начальника синагоги Криспа и всего его дома (Деян. 18,8) и о крещении дома Стефанова (1 Кор. 1,16). Трудно предположить, что во всех этих крещенных домах не было малолетних детей, но и утверждать категорически, что они были, мы также не можем. Если бы мы знали, что апостолы крестили детей, то мы могли бы с уверенностью сказать, что малолетние дети, если они имелись, были крещены, но из того, что были крещены дома Корнилия, Лидии и тюремного стража, никак нельзя сделать заключение, что апостолы крестили детей.

Для послеапостольского времени практика крещения малолетних детей вполне засвидетельствована. Ориген свидетельствовал, что «Церковь приняла предание от апостолов преподавать крещение и младенцам» [160]. Мы знаем, что младенцев во II веке крестили на Западе и на Востоке. Об этом свидетельствует Ириней [161] и Тертуллиан. [162] В III веке в Римской церкви крещение детей было обычным явлением. В Апостольском Предании имеется указание, что детей следует крестить раньше взрослых. К крещению допускались дети очень малого возраста. Это видно из указания Ипполита Римского, что родители или родственники могут давать ответы при совершении крещения [163]. Если Апостольское Предание оставляет некоторое сомнение, в каком возрасте допускались дети к крещению, то в эпоху Киприана Карфагенского считали возможным не откладывать крещение даже до восьмого дня [164]. В IV веке отношение к крещению младенцев не изменилось. Как видно из свидетельств Иоанна Златоуста [165] и Амвросия Медиоланского [166], крещение детей было общепринятой практикой. Если существовало некоторое разногласие, то оно касалось исключительно вопроса о том, в каком возрасте следует допускать детей ко крещению. Если одни допускали совершение крещения непосредственно после рождения, то другие предпочитали откладывать его на некоторое время. Так, Тертуллиан считал, что более правильно совершать крещение детей в таком возрасте, когда они могут уже понимать, что совершается над ними: «Зачем без крайней нужды подвергать восприемников опасности. Они могут умереть и не выполнить данного ими обета…» [167] Григорий Назианзин рекомендовал откладывать крещение до трехлетнего возраста [168]. В V веке пелагианские споры только утверждали практику крещения младенцев. «Безумие учить, что дети могут наследовать вечную жизнь без крещения», — так формулировал результат этих споров папа Иннокентий I.

На Западе утвердилось мнение Киприана Карфагенского и его собора, что крещение может быть совершено непосредственно после рождения, а на Востоке еще в IX веке предпочитали крестить на 40–й день. Постепенно это различие восточной и западной практики сгладилось, но зато утвердилось другое различие: на Востоке крещение детей и младенцев сопровождалось совершением таинства миропомазания, после которого младенец объявлялся достойным участвовать в «священно–совершеннейшей Евхаристии». На Западе конфирмация в средние века отделилась от крещения и стала совершаться епископом над детьми в возрасте 11–12 лет, после которой следовало первое причащение. Таким образом, в Православной Церкви совершается полный прием младенцев в Церковь, а на Западе только таинство крещения.

3. Если во II веке практика крещения детей была общепринятой, то естественно предположить, что она не возникла в послеапостольское время, а была продолжением практики апостольского времени. Мы опять возвращаемся к вопросу, совершалось ли апостолами крещение детей или нет? Не имея положительных указаний относительно этого в новозаветных писаниях, должны ли мы отказаться от решения этого кардинального вопроса? Отсутствие ясных указаний в новозаветных писаниях вполне естественно, так как подавляющая масса крещаемых были взрослые. Вопрос о крещении детей мог быть поставлен только во втором христианском поколении, но когда он в это время был поставлен, уже сложилась церковная традиция относительно крещения детей. За отсутствием прямых указаний в новозаветных писаниях относительно крещения детей, мы должны исходить из учения о крещении, с одной стороны, а, с другой стороны, из иудейской практики крещения прозелитов и практики обрезания. Другими словами, вопрос состоит в том, совместима ли практика крещения детей с учением о таинстве крещения и соответствует ли она практике обрезания и приема прозелитов?

Все мы одним Духом крестились в одно тело, иудеи или эллины, рабы или свободные; и все напоены одним Духом (1 Кор. 12,13). Вступление в Церковь есть вступление в тело Христово, членами которого становятся крещенные. Этому вступлению, как мы уже видели, должны предшествовать вера и покаяние, или покаяние и вера и основанное на них свободное произволение желающего вступить в Церковь. Однако сами по себе ни вера, ни покаяние, ни свободное произволение не могут сделать желающего вступить в Церковь членом тела Христова. Церковь не регистрирует желающих вступить в Церковь, у которых она обнаружила веру и покаяние, а совершает над ними таинство крещения. Вступление в Церковь совершается Духом, Которого посылает Бог в таинстве крещения. Церковь есть место действия Духа, а потому крещение совершается в Церкви и Церковью помимо самого крещаемого, но на основании его свободного произволения. Крещение есть ответ Церкви на веру желающего вступить в нее, но и само крещение требует последующей за ним веры крещенного как его ответа на крещение. Вступить в Церковь можно только через веру, но и пребывать в ней можно только в вере в Сына Божьего, возлюбившего крещенного и предавшего Себя за него. Предварительная вера, вера до крещения, предполагает веру после крещения как полное раскрытие первой.

Жизнь в Церкви начинается с момента крещения через участие в Евхаристии. Без этого участия крещение остается нереализованным, но, в свою очередь, жизнь в Церкви невозможна без крещения.

Таким образом мы приходим к формуле вера—крещение—вера [169]. Эта формула является абсолютно обязательной для всех вступающих в Церковь. Первый и третий моменты этой формулы зависят от человека, но второй момент — центральный — не зависит от него, а совершается действием Духа в Церкви. Ибо все мы одним Духом крестились в одно тело… Предварительная вера открывает возможность совершения крещения, последующая вера обусловливает возможность участия в Евхаристическом собрании.

. 4. «Христианами не рождаются, а делаются». [170] Эта формула Тертуллиана, как большая часть его формул, не вполне правильна. Она не была вполне правильной для его времени, она совсем неправильна для последующего времени. В эпоху Тертуллиана главный контингент крещаемых были взрослые. Они не рождались, как это было с иудеями, а становились христианами. Для одних, по мнению Тертуллиана, принадлежность к иудейству приобреталась через физическое рождение, для других принадлежность к Церкви не определялась физическим рождением: последние fiunt christiani [становятся христианами]. Это противопоставление христианства и иудейства основано на недоразумении, которое оказалось трагическим, как показывают современные споры относительно крещения детей.

Физическое рождение от иудейских родителей предопределяло принадлежность их детей к ветхозаветному избранному народу, но одного физического рождения было недостаточно для детей мужского пола, чтобы сделаться членом этого народа, с которым Бог заключил завет. Только печать (sfragis) обрезания делала рожденного от иудейских родителей истинным членом народа Божьего. В иудействе обрезание рассматривалось как новое рождение, которое сопровождало физическое рождение. Значение обрезания как печати принадлежности к избранному народу выступает из того, что язычники могли стать членами народа Божьего через обрезание. Оно совершалось над ними на основании их веры и по их свободному произволению. Знак обрезания он [то есть Авраам] получил как печать праведности через веру, которую имел в необрезании, так что он стал отцом всех верующих в необрезании, чтобы и им вменилась праведность (Рим.4,11). Необходимо здесь отметить, что обрезание язычников сопровождалось «банею очищения», которая совершалась как над мужчинами, так и над женщинами. При обрезании прозелитов одновременно обрезывались их дети. «Баня очищения» совершалась над взрослыми и над детьми, рожденными до обрезания отца. Дети прозелитов, рожденные после обрезания, не подвергались «бане очищения».

Физический фактор рождения не имел значения в апостольское время при приеме в Церковь. Язычники и иудеи становились христианами через «печать», которую они получали в таинстве крещения. Как обрезание, так и крещение было печатью принадлежности к народу Божьему. Аналогия крещения и обрезания выступает ясно у апостола Павла. В Нем вы и обрезаны обрезанием нерукотворенным, совлечением греховного тела плоти, обрезанием Христовым (Кол.2,11) [171] В силу этой аналогии нерукотворенное обрезание отменило обрезание, сделанное рукою человека. Обрезание оказалось несовместимым с таинством крещения, так как обрезание в Церкви было бы отрицанием Голгофы и воскресения Христа, то есть было бы отрицанием самой Церкви и утверждением Ветхого Завета, отмененного Новым. Язычники и иудеи нуждались в «бане очищения», чтобы стать через действие Духа членами тела Христова. Они должны были родиться свыше Духом, чтобы принадлежать новому эону. Крещение является духовным рождением, без которого невозможна жизнь в Церкви. Поэтому в этом смысле все христиане, в противоположность Тертуллиану, рождаются, так как они через духовное рождение делаются христианами.

Физический фактор рождения должен был вступить в действие во втором христианском поколении относительно крещения детей, рожденных от христианских детей. Церковная практика должна была ориентироваться на первоначальную практику апостолов, когда им приходилось крестить семьи. Случаи крещения целых домов, рассказанные в Деяниях не были единственными. Если в одних крещенных домах могло не быть малолетних детей, то их не могло не быть во всех случаях крещения семей. Не имея положительных данных относительно того, как действовали апостолы, мы имеем полное основание предположить, что они руководствовались иудейской практикой обрезания и крещения прозелитов. Аналогия крещения и обрезания подсказывала апостолам и их сотрудникам совершать одновременно с крещением взрослых и крещение их детей. Конечно, это только предположение, но наиболее вероятное. Некоторое подтверждение ему мы можем найти у апостола Павла. Неверующий муж освящается женою верующею, и жена неверующая освящается мужем верующим; иначе дети ваши, были бы нечисты, а теперь святы [agia] (1 Кор.7,14). Из слов Павла ясно, что физический фактор рождения имеет прямое отношение к принадлежности к Церкви. Термин agios, прилагаемый Павлом к детям, рожденным от верующего отца или верующей матери [172], означает, что они принадлежат к народу Божьему. Эта принадлежность может ли создаваться самим фактом рождения от верующего отца или матери? При таком предположении надо допустить, что апостол Павел не считал необходимым совершение крещения над детьми, рожденными от родителей, состоящих в Церкви [173]. Имея в виду учение апостола Павла о крещении, мы должны совершенно исключить эту вероятность. Кроме того, как мы уже знаем, факт рождения детей в Ветхом Завете от иудейских родителей не делал их без «печати» обрезания истинными членами народа Божьего. У нас не остается другого выбора, как предположить, что рождение детей верующих родителей (отца или матери) открывало возможность их крещения: они «святы», потому что родители их были крещены.

5. Современное догматическое богословие утверждает, что крещение детей совершается по вере их родителей и восприемников: «Что касается до младенцев, которые сами еще не способны ни иметь, ни свидетельствовать своей веры и покаяния пред крещением: то они крещаются по вере родителей и восприемников, которые от лица их произносят и исповедание веры, и отречение от диавола и всех дел его, обязываясь пред Церковью воспитать детей в вере и благочестии, когда они будут приходить в возраст» [174]. Это утверждение может быть правильным, то есть отвечать тому, что содержалось в апостольское время, но может быть совершенно неправильным. Если его понимать в том смысле, что вера родителей или восприемников заменяет веру детей, то оно противоречит всему, что содержит Церковь. Вера есть личный дар, а потому отсутствие веры одного лица не может быть заменено верою другого лица, даже верою родителей. Такого рода идея замены появилась в средние века на Востоке, а особенно на Западе. Кающемуся вменялись не только его добрые дела и благочестивые подвиги, но добрые дела и благочестивые подвиги других лиц. В апостольское время и в древней Церкви мы не находим даже следов идеи замены. Меня здесь не интересует вопрос, как эта идея проникла в православное богословие. Важно отметить другое: эта идея замены имеет в виду сохранить неприкосновенной формулу вера—крещение—вера, так как у детей и младенцев не может быть веры, которая у взрослых предшествует крещению. Фактически идея замены веры детей верою родителей не спасает формулы. Личной веры у детей и младенцев нет и не может быть. Личная вера предшествует крещению. На ее основании местная церковь решает о допущении кандидата к таинству крещения. В момент крещения вера крещаемого не играет активной роли, так как таинство крещения совершается Духом в Церкви. Тем не менее вера родителей, действительно, обусловливает возможность совершения крещения детей. В формуле вера—крещение—вера предварительная вера крещаемого заменяется для детей фактом их рождения от верующих родителей. Церковь принадлежит к будущему эону, но пребывает в настоящем эоне. Физическое рождение является физическим фактором, относящимся к настоящему эону, но для лиц, состоящих в Церкви, оно является церковным фактором: физическое рождение влечет за собою духовное рождение для будущего эона. Если бы было иначе, то это указывало бы на то, что принадлежность к Церкви не отражается совершенно на пребывании христиан в настоящем эоне. Вступление в Церковь имеет отношение не только к вступающим в нее, но и к их потомкам. [175] Согласно основному иудейскому сознанию потомки включены в предках, а предки содержатся в их потомках. Обрезание, совершенное Моисеем, имело отношение не только к тем, над кем было совершено обрезание, но и ко всем их потомкам. В силу этого Авраам стал отцом многих народов (Рим.4,17). Рождение от христианских родителей является свидетельством для Церкви, что Бог призывает рожденных от них детей в Церковь. Поэтому мы не можем говорить о том, что крещение младенцев нарушает их свободную волю, так как этой свободной воли вообще нет у детей, как мы не говорим, что физическое рождение нарушает свободную волю рожденных детей. Отсюда вытекает основной вывод относительно крещения младенцев и детей: оно совершается только над детьми лиц, состоящих в Церкви, так как только предварительное состояние родителей в Церкви может заменить предварительную веру крещаемого младенца. При крещении детей от нехристианских родителей предварительная вера остается незаполненной, так как вера восприемников не может восполнить отсутствие предварительной веры у детей. Рожденный от верующих родителей вступает в мир как призванный Богом в Церковь. Через крещение, совершаемое Церковью, он становится членом тела Христова. Его активная жизнь в Церкви зависит от его последующей веры. Последняя является личным ответом крещенного в детстве на призыв Божий. Вместе с тем эта вера является и его ответом Церкви, которая на основании призыва Божьего совершила его крещение. Этот ответ может быть положительным и отрицательным, но в одном и другом случае он остается членом Церкви. Как нельзя изгладить факт физического рождения, так нельзя и изгладить факт духовного рождения. В силу своего рождения он оказывается одновременно пребывающим в настоящем эоне, но принадлежащим будущему эону. От крещеного зависит реализовать свою принадлежность к Церкви. Ответственность за эту реализацию лежит не только на нем, но и на Церкви, которая на основании веры его родителей совершила его крещение, а, следовательно, и на его родителях.

6. Практика крещения младенцев постепенно поставила ряд практических проблем. Основываясь на 1 Кор.7,14, можно с уверенностью сказать, что в древней Церкви дети от смешанных браков, возникающих в силу перехода одной из сторон в браке в христианство, принимались в Церковь через крещение. Заключение браков христиан с нехристианами было редким явлением, но, если такого рода браки заключались, то церковная практика по отношению к крещению детей от таких браков не должна была меняться. Конечно, в доникейский период нельзя говорить ни о какой юридической обязательности крещения детей от смешанных браков. В константиновский период браки христиан с язычниками и иудеями были запрещены государственным законом. Что касается браков православных с еретиками, то церковная власть решительно запрещала православным вступать в брак с еретиками, так как она запрещала религиозное общение православных с еретиками. Фактически такого рода браки не могли быть заключены, так как большею частью еретики были лишены целого ряда гражданских прав. В случае перехода обеих сторон в браке одновременно с ними переходили и их дети. Это вполне соответствовало, по–видимому, апостольской практике. В трех случаях, описанных в Деяниях, обращения в христианство целых семей согласие дает глава семьи, но крещение совершается над всем домом. Если такого рода практика нам может показаться нарушением свободной воли детей, то для древнего сознания, не только иудейского, но и эллинского, она была вполне нормальной и не вызывала никаких возражений. В случае перехода одной из сторон в браке государственный и церковный закон требовал перехода и детей. «Понеже в некоторых епархиях позволено чтецам и певцам вступать в брак: то определил святой собор, чтобы никому из них не было позволено брать себе в жену иноверную: чтобы родившие уже детей от такового брака и прежде сего уже крестившие их у еретиков приводили их в общение с кафолической Церковью: а не крестившие не могли крестить их у еретиков, ни совокупляти браком с еретиком или иудеем, или язычником: разве в таком случае, когда лицо, сочетавшееся с православным лицом, обещает прейти в православную веру». [176]

Появление вероисповеданий постепенно вызвало изменение этой практики. Католическая и Православная Церкви принуждены были признать при известных условиях смешанные браки. После 1054 года постепенно в Византии упрочивается взгляд на католиков как на еретиков или, в лучшем случае, как на схизматиков. К ним стали применяться правила относительно еретиков, а следовательно, браки между православными и католиками разрешались только в случае перехода католической стороны в православие. Вековая связь Восточной и Западной Церквей не могла оборваться сразу после прекращения общения между ними. Мы знаем, что браки католиков и православных заключались вплоть до падения Византии. Даже в XII веке византийские императоры вступали в брак с латинянками и выдавали своих дочерей за латинян. Так, первая И вторая жены императора Мануила Комнина были латинянки. Мария Комнина, племянница этого императора, была замужем за Фридрихом Барбароссой. Алексей II Комнин вступил в брак с французской принцессой Агнессой. Во всех случаях заключения браков одна из сторон переходила в соответствующее вероисповедание, то есть если брак заключался в Византии, то католическая сторона переходила в православие, а если на Западе, то православная сторона переходила в католичество. Такого рода переход в то время не вызывал никакой религиозной коллизии. Аналогичная практика существовала и на Западе. Другими словами, западная и восточная практика отрицала по существу смешанные браки. Только со времени Реформации появляются изменения этой практики. Католическая Церковь принуждена была признать смешанные браки, но при условии, что брак будет заключен в Католической Церкви и дети от этого брака будут крещены в Католической Церкви. Католическая практика смешанных браков перешла в Православную Церковь. Как Католическая Церковь, Православная Церковь в новое время признает смешанные браки при условии заключения их в Православной Церкви и крещения детей в ней. Это создает неразрешимую в церковном порядке коллизию требований Православной и Католической Церквей, которая может временно разрешаться в государственном порядке. Коллизия заключается в том, что без государственного законодательства, которое регулировало бы этот вопрос, либо одна, либо другая сторона в смешанном браке должна нарушить требования своей Церкви и подвергнуться прещениям. С другой стороны, эта коллизия свидетельствует если не о возможности, то во всяком случае о трудности заключения смешанных браков между православными и католиками. Браки православных с протестантами не вызывают такого рода трудностей, так как протестантская Церковь не настаивает на крещении детей в протестантской Церкви. Проблема крещения и воспитания детей от смешанных браков православных и католиков может быть решена только при соединении Церквей, когда вообще эта проблема будет снята, или при сговоре церковных властей, но при современных отношениях этот сговор неосуществим.

В Русскую Церковь перешло византийское законодательство относительно смешанных браков. Поэтому в Киевский и Московский периоды смешанные браки вообще запрещались. Только в Петербургский период они были допущены законом. До революции 1917 года церковный и государственный закон требовал крещения и воспитания детей от смешанных браков в православной вере [177]. Католическая Церковь принуждена была признать русское государственное законодательство в вопросе смешанных браков и на себе самой испытать последствия своего собственного законодательства.

В связи с проблемой воспитания детей от смешанных браков разрешается вопрос о крещении детей от неизвестных родителей. В древней Церкви дети от неизвестных родителей могли быть крещены только на основании их веры, то есть они могли быть ' крещены в таком возрасте, который предполагает возможность сознательной веры и свободного решения. В Византии они крещались в православной вере, так как церковная власть исходила из официального признания государством только Православной Церкви. Это было несомненное нарушение учения о крещении, которое перешло и в Русскую Церковь. В ней дети от неизвестных родителей крещались в православной вере согласно государственному закону.

Наконец, практика крещения младенцев поставила еще один вопрос, а именно вопрос о том, как быть с младенцами, относительно которых существует сомнение, крещены они или нет? Впервые этот вопрос в древней Церкви возник в связи с нашествием варваров на окраины Римского государства. В других случаях этот вопрос ставился очень редко, так как крещение младенцев, как и крещение взрослых, совершалось в церковном собрании, а не было частным делом родителей и того лица, которое совершало крещение. Карфагенский собор в 401 году постановил: «О младенцах, когда не обретаются достоверные свидетели, сказующие, яко без сомнения крещены суть, и сами они, по своему возрасту, не могут удовлетворительно отвещати о преподанном им таинстве, рассуждено, яко подобает без всякого сомнения крестити их, дабы таковое сомнение не лишило их очищения сею святыней. Сие братия наши местоблюстители Мавританские присоветовали потому, что многих таковых покупают у варваров». [178] При практике крещения детей от неизвестных родителей это правило дает единственное допустимое решение вопроса о детях, относительно которых существует сомнение в их крещение. Это правило Карфагенского собора почти дословно повторил Трулльский собор. На Западе в средние века количество случаев, когда возникало сомнение о крещении, значительно возросло. Решение Карфагенского собора казалось недостаточным. Догматическое богословие настаивает на неповторимости таинства крещения, а решение собора не дает гарантии относительно этой неповторимости. В VIII веке на Западе мы находим условную формулу крещения: Si baptizatus es, non te baptizo, sed si nondum baptizatus es, ego te baptizo (Если ты крещен, я не крещаю тебя, но если не крещен, то я тебя крещаю).

В XII веке папа Александр III издал постановление об обязательном употреблении формулы условного крещения для сомнительных случаев. Условная формула крещения для сомнительных случаев была заимствована Петром Могилой: аще не крещен… Через его Требник она вошла в употребление в Московской Руси. Она оставалась обязательной и в синодальный период как содержащаяся в книге О должностях пресвитеров приходских.

Условное крещение является не только догматическим и литургическим недоразумением, но и свидетельствует об утрате первоначального смысла учения о таинствах. Таинства не являются магическими актами, а совершаются молитвенным призывом всей Церкви. Может ли Церковь молиться условно и может ли быть вообще условная молитва? Несомненно, что на практику условного крещения в Католической Церкви повлияло ее учение ex opere operate, но Православная Церковь этого учения не содержит, а потому школьное богословие не может обосновать условное крещение, которое к тому же не имеет никакой опоры в церковном предании.

7. Церковь утвердила практику крещения детей, как вытекающую из учения о самом таинстве крещения. Церковное сознание хранит эту практику, но ее смысл и значение под влиянием школьного богословия в значительной степени темен. Крещение младенцев претерпело гораздо более значительные отклонения от своей нормы, чем крещение взрослых. При крещении взрослых личная и свободная вера, как общее правило, осталась необходимым условием приема в Церковь. Для малолетних и младенцев их личная вера была заменена верою их родителей в том смысле, о каком мы говорили раньше. В формуле вера—крещение первая часть, которая отсутствует у детей и младенцев, заменяется верою их родителей в момент крещения. Замена личной веры крещаемых детей верою их родителей открывала возможность недолжного перенесения личной веры на других лиц, если вера родителей была недостаточна или ее совсем не было. Это в свою очередь открывало тот прорыв в учении о таинстве крещения, который открывал широкий доступ принуждению и насилию, несовместимому с природой таинства. Крещение детей от неизвестных родителей, крещение пленных детей, крещение детей от нехристианских родителей и, наконец, практика крещения детей от смешанных браков указывает, какое широкое место заняло принуждение в совершении таинства крещения.

Надо только удивляться, что в Византии и на Западе в средние века государственная и церковная власти не распространили принуждение на крещение всех младенцев, независимо от того, рождены они от христианских или от нехристианских родителей.

## ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ ПРИЕМА В ЦЕРКОВЬ

1. С точки зрения современного церковного права, действительность таинств стоит в зависимости от выполнения заранее определенных условий возможности их совершения. Если эти условия имеются налицо, то таинство действительно; если же их частично или полностью не имеется, то таинство недействительно. Эта каноническая точка зрения не может или, точнее, не должна исчерпывать вопроса о действительности таинств. Учение о канонической действительности таинств появилось как результат индивидуализации таинств.

Таинства не являются частными актами, совершаемыми лицами, способными и уполномоченными их преподавать. Таинства являются священнодействиями, совершаемыми в Церкви и Церковью. В них через молитвенный призыв Церкви ниспосылаются Богом благодатные дары Духа. Таинство действительно, когда эти дары преподаны, и, наоборот, оно недействительно, когда испрашиваемые дары не были преподаны. Будут или не будут налицо те условия, которые требуются, например, при совершении таинства священства, таинство будет действительно, если рукополагаемый получил благодатные дары для своего особого служения в Церкви. Действительность таинств есть действительность благодатная. Однако на этом основании нельзя считать, что не существует никаких условий совершения таинств. Последнее означало бы церковный анархизм, который недопустим в Церкви, где все совершается по чину. Церковь есть место действия Духа. Дух не связан священнодействиями, но в священнодействиях Его благодатные дары подаются, когда совершаются таинства. Проявления Духа в Церкви многочисленнее, чем ее таинства, так как вся жизнь Церкви и все, что в ней совершается, имеет благодатный характер.

Таинства являются такого рода церковными священнодействиями, которые определяют, каждое по–своему, не только особые моменты в жизни членов Церкви, над которыми они совершаются, но и особые моменты в жизни самой Церкви. Будучи священнодействиями, имеющими определенную цель, они могут совершаться, когда имеется налицо ряд условий, отвечающих цели и задаче таинств.

В огромном большинстве случаев эти условия вытекают из самой природы таинств. Они являются своего рода закрепленным церковным опытом, нашедшим свое выражение в церковных правилах. Этот опыт, а, следовательно, и те постановления, которые вытекают из него, являются, как общее правило, обязательными в жизни церквей. Но эта обязательность не правовая, и не ею создается благодатная действительность или недействительность таинств.

Правила, определяющие условия совершения таинств, являются действительно условиями: они указывают на возможность совершения таинств, но не имеют принудительного характера в том смысле, что дары Духа преподаны, если совершено священнодействие с соблюдением этих условий. В Церкви не может быть ничего принудительного, а особенно такого, что могло бы принудительно связывать действия Духа. Церковь является сокровищницею даров Духа. Обладая этой сокровищницею, она сама не раздает дары Духа по своему усмотрению. Она живет и действует Духом, и каждый, кто состоит в ней, имеет дары Духа.

Церковь есть место действия Духа, и дары Духа в ней пребывают как залог будущего эона. Излию Духа Моего на всякую плоть; и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши… (Деян.2,17). Сам Бог раздает дары, кому и как Он хочет. Дары различны, но Дух один и тот же… и действия различны, а Бог один и тот же, производящий все во всех (1 Кор.12,4,6). Таинства потому таинства, что в них Богом ниспосылаются дары Духа, а не потому дары Духа ниспосылаются, что имело место священнодействие. Последнее является видимым знаком для невидимого, что дается в таинстве, но видимый знак сам по себе не влечет принудительно невидимого содержания. Видимый знак может оказаться без невидимого содержания, если Богу неугодно будет даровать испрашиваемые дары.

Невидимое содержание не связано видимым знаком, но видимый знак абсолютно необходим, чтобы невидимое содержание, ему соответствующее, могло проявиться в Церкви и быть ей явлено. В Церкви Бог изливает от Духа Своего на всякую плоть, но в таинствах проявления Духа становятся явными для всей Церкви, в которой и для которой, и по молитве которой они совершаются. В таинстве священства на рукополагаемого ниспосылаются Богом особые дары. Эти дары должны быть явлены в Церкви всем ее членам, а не только тому, который рукополагается для служения в Церкви. Если бы дары Духа, испрашиваемые для его служения, не были явлены Церкви, то он не мог бы совершать в ней своего служения. Без видимой формы таинства Церковь осталась бы без знания того момента в ее жизни, в которой дары Духа преподаются. Поэтому из всех условий совершения таинства имеется одно, которое заранее определяет его благодатную действительность или недействительность: необходимо, чтобы само священнодействие имело место. Без этого момента Церковь не могла бы судить, преподаны или не преподаны дары Духа.

Однако это не есть собственно условие действительности таинства, а тем более правового характера. Отсутствие этого условия свидетельствовало бы об отсутствии совершения таинства. Форма таинства не есть некоторая внешняя оболочка, которая может быть или не быть, но выражает само таинство. Без формы таинства не может быть самого таинства. Отсюда следует, что в священнодействии, в которое облекается таинство, как в его тело, должна быть ясно выражена его душа: его дух и его содержание. В силу этого каждое отдельное таинство должно иметь свой, ему одному свойственный, видимый знак, отвечающий его внутреннему содержанию и выявляющий это содержание. Если бы условия возможности совершения таинств, за исключением его формы, имели обязательно принудительный характер, то это означало бы, что священнодействие, совершенное с соблюдением всех этих условий, всегда и при всех обстоятельствах было бы благодатно действительно, и, наоборот, если священнодействие совершено с нарушением этих условий, то оно также всегда и при всех обстоятельствах было бы благодатно недействительно.

Между тем, Церковь может признать неправильно совершенное, с точки зрения церковного права, таинство благодатно действительным, а может отвергнуть как благодатно недействительное правильно совершенное, с этой точки зрения, таинство. Так, например, Церковь может при известных условиях признать благодатно действительным тайное поставление во епископа, хотя, с точки зрения церковного права, оно считается недействительным. Сама церковная власть часто нарушала и нарушает установленные правила относительно совершения таинств. Достаточно указать, что церковная власть в настоящее время совсем не считается с нормами минимального возраста кандидата при поставлении на служение священства.

Церковное право считается с такого рода случаями отступления от условий совершения таинств, но большею частью оно их рассматривает, особенно на Западе, как диспенсацию правил в отдельных случаях. Если бы даже церковная власть обладала правом диспенсации, то она не в состоянии была бы через диспенсацию придать благодатный характер тому священнодействию, которое она сама считает благодатно и канонически недействительным.

Церковь, признавая таинства, совершенные неправильно с точки зрения канонической действительности, не диспенсирует то или иное правило, а свидетельствует, что вопреки ее эмпирическому опыту Бог даровал испрашиваемые дары Духа. Перед признанием ниспослания Духа теряют значение все условия возможности или невозможности совершения таинств. Если цель, для которой совершено таинство, достигнута помимо или даже вопреки установленным правилам, то в этих случаях правила становятся ненужными, так как правила имеют в виду максимально обеспечить благодатную действительность таинств. Каноническая действительность таинств, основанная на выполнении условий их совершения, является некоторой эмпирической предпосылкою благодатной их действительности. Она является некоторым эмпирическим основанием для суждения о благодатной действительности таинств. Если условия совершения таинства соблюдены, то можно предполагать его благодатную действительность. При таком понимании канонической действительности таинств она не заслоняет их благодатной действительности. Каноническая действительность входит в конфликт с благодатной действительностью таинств, если она отождествляется с благодатной действительностью, то есть когда из того, что может быть, делается то, что должно быть. Современное школьное богословие в значительной степени склоняется к такому правовому пониманию действительности таинств. Из него почти выпал вопрос о благодатной действительности, так как оно рассматривает канонически действительное таинство ео ipso [тем самым] благодатно действительным.

Эта точка зрения обусловлена изменением учения о таинствах, которое произошло в истории догматической мысли. В свою очередь учение о канонической действительности неизбежно отражается на учении о таинствах, еще больше отклоняя его от древнего учения.

2. Вопрос о благодатной действительности таинств нельзя рассматривать как некий случайно привходящий вопрос или как результат богословской спекуляции. Понятие благодатной действительности таинства входит в самое существо таинства.

Благодатные дары, ниспосылаемые в священнодействии таинства, в отличие от других священнодействий, должны быть явлены Церкви. Поэтому священнодействие не исчерпывает всего понятия таинства. Оно является одним из моментов таинства, а именно центральным, в котором ниспосылаются дары Духа. В состав таинства входит момент, который предшествует его священнодействию, и момент, который ему сопутствует.

В Церкви действует воля Божья, так как Церковь есть место действия Духа. Таинство как церковный акт может совершаться только в соответствии с волей Божьей.

Таинства отмечают особые моменты в жизни Церкви, как, например, прием в Церковь, обратный прием кающихся, поставление на особые служения [179]. Все эти акты могут совершаться только согласно воле Божьей: Церковь принимает тех, кого Бог призывает, и она поставляет тех, кто предызбран Богом к служению в ней. Поэтому священнодействию, входящему в состав таинства, должно предшествовать откровение воли Божьей. Оно дается той местной церкви, в которой и для которой совершается таинство. В древней Церкви совершению таинств, как и каждому церковному акту, предшествовало свидетельство Церкви об открывшейся воле Божьей, которое обычно принимало форму consensus'а церковного собрания. Термин consensus не следует понимать в смысле согласия церковного собрания, которое может разрешить или не разрешить совершение того или иного акта. Оно означало согласие как результат свидетельства об открывшейся воле Божьей, а потому оно исключало какой–либо правовой и вообще человеческий момент. Само собою разумеется, что consensus церковного собрания проявлялся только в важных случаях, а в других он молчаливо сопровождал решения епископа.

Свидетельство церкви сопровождало и совершенное священнодействие таинства. Церковь в Духе и через Дух свидетельствовала о ниспослании испрашиваемых в священнодействии даров Духа. Через свидетельство Церкви о совершенном священнодействии происходит «явление» даров Духа в Церкви. В этом явлении даров Духа приобретается знание, которое необходимо для жизни церкви, что дары ниспосланы, то есть что таинство действительно совершилось. Вместе с тем это свидетельство Церкви о ниспослании даров Духа есть ее признание благодатной действительности таинства. Сохранившийся в современном чине рукоположения возглас аксиос (достоин) есть не что иное, как свидетельство Церкви о ниспосланных в священнодействии рукоположения дарах Духа. В древней Церкви свидетельство церкви в той или иной форме, ее аксиос, сопровождало каждое таинство будь то таинство приема в Церковь, таинство покаяния, священства или брака, когда последнее оформилось в таинство. Это свидетельство о ниспослании даров Духа выражается в виде принятия, или рецепции совершенного священнодействия.

Как и consensus, рецепция не является правовым моментом в таинствах. Она есть свидетельство церковного народа о том, что произошло в Церкви: в ней произошло то, ради чего совершалось священнодействие. Церковный народ не может принять или отвергнуть совершающееся в ней потому, что оно угодно или неугодно ему, потому что то, что в ней совершается, не зависит от воли предстоятеля церкви или церковного народа. Ни предстоятель, ни народ не могут преподать даров Духа, так как их преподает Сам Бог. Они только лишь свидетельствуют о Духе через Дух, который действует в Церкви.

Священнодействие таинства совершается в церковном собрании местной церкви, но оно совершается не только в ней, но и в Церкви Божьей во Христе. Правильнее было бы сказать, что священнодействие таинства совершается в Церкви Божьей, а потому оно совершается в местной церкви. В силу этого то, что совершается в местной церкви, если оно действительно совершилось, совершается и во всех местных церквах, и то, что не совершается во всех местных церквах, не происходит и в той церкви, в которой оно совершается.

Прием новых членов совершается в Церковь Божью, но он может совершаться только через местную церковь. Поставление на служения совершается опять же в местной церкви, но поставленный епископ является епископом Церкви Божьей во Христе.

Поэтому рецепированное местною церковью на ее собрании таинство и должно быть принято, по крайней мере в принципе, всеми местными церквами. Принимая то, что, совершилось в одной местной церкви, остальные местные церкви принимают то, что в них совершается, так как все совершается в Церкви Божьей через местные церкви.

Каждая местная церковь усваивает как свое собственное все, что совершается во всех церквах, и все церкви принимают как свое собственное то, что совершается в одной из них, так как в каждой местной церкви пребывает вся Церковь Божья во Христе. Местные церкви не могут быть несогласны между собою, так как это означало бы, что Церковь Божья разделилась или что она несогласна сама с собою. Если имеется несогласие между местными церквами по тому или иному вопросу, то оно является свидетельством, что одна или несколько местных церквей приняли решение, не соответствующее воле Божьей.

Здесь не место говорить о форме проявления рецепций. Я ограничусь только несколькими указаниями.

В ряде вопросов, в частности относительно вопроса приема в Церковь новых ее членов, обычно рецепция приема ограничивается рецепцией таинства крещения водою и Духом той местной церковью, которая совершает прием. Рецепция остальных местных церквей молчаливо следует за рецепцией этой местной церкви.

Рецепция поставления епископов выходит за пределы местной церкви, в которой совершается поставление. Последнее подлежит рецепции главных местных церквей. Только в вопросах первостепенной важности, как, например, в догматических вопросах, рецепция проявляется в своем полном объеме. В какой бы форме ни проявлялась рецепция, частично или полностью, она остается всегда свидетельством Церкви в Духе о дарах Духа.

В вопросе о рецепции таинств выполнение правил их совершения, как известного зафиксированного опыта Церкви, играет значительную роль. Они являются эмпирическим признаком для суждения о благодатной действительности таинств. Точное исполнение правил создает презумпцию благодатной действительности, но не гарантирует ее.

Центральное положение в таинстве занимает священнодействие. Через него и в нем в таинстве преподаются дары Духа. О нем совершается откровение в Церкви и о нем свидетельствует Церковь, как о действительно благодатном акте.

Однако это положение священнодействия в таинстве нe умаляет значения рецепции, так как без рецепции священнодействие остается в невыявленном состоянии. Поэтому когда в истории церковное устройство приняло такие формы, в которые церковная рецепция не могла найти своего выражения, то тогда благодатная действительность таинств была заменена канонической действительностью. Природа таинства такова, что она не может остаться в Церкви в невыявленном состоянии.

Церковь должна знать, что испрашиваемые ею дары преподаны в священнодействии. При отсутствии рецепции как свидетельства Церкви действительность таинств была всецело поставлена в зависимость от выполнения правил совершения таинств. Закон эмпирической церковной жизни таков, что там вступает право, где слабеет благодать, но право не может заменить благодати. Каноническая действительность таинств и в современном устройстве церковной жизни не тождественна их благодатной действительности. Выпавшая из церковного устройства церковная рецепция продолжает жить в глубинах Церкви, хотя и не сказывается на ее поверхности, и Церковь продолжает свидетельствовать в Духе о дарах Духа, преподанных в таинствах.

3. В древней Церкви благодатная действительность приема в Церковь создавалась рецепцией местной церкви, которая совершала этот прием. Согласно Ипполиту Римскому, новокрещенному давался «поцелуй мира», который был свидетельством народа и его предстоятеля, что в Церкви родился ее новый член, который достоин участия в Евхаристическом собрании.

Совершение приема местной церковью в ее церковном собрании под предстоятельством епископа давало гарантии, что прием в Церковь совершен правильно, а поэтому не было необходимости, чтобы вступала в действие рецепция остальных местных церквей. Как мы увидим ниже, вопрос о приеме в Церковь выходил за пределы местной церкви, когда речь шла о приеме еретиков или схизматиков.

Когда постепенно прием в Церковь стал частным актом крещающего и крещаемого, вопрос о действительности крещения перешел из области благодатной в область каноническую. Это произошло неизбежно, так как современная практика крещения исключает возможность явного проявления свидетельства Церкви. Выше было указано, что в настоящее время церковь, в которой совершено крещение, большею частью не знает об этом.

Согласно современному каноническому праву, таинство крещения признается действительным, если оно правильно совершено полномочным лицом с соблюдением всех правил по свободному изъявлению согласия со стороны крещаемого. Последнее условие является conditio sine qua non [обязательным условием] действительности крещения. Насильственное крещение или крещение по принуждению признается недействительным. Что касается полномочного лица, то способным к совершению таинства крещения, как мы видели, признается епископ или пресвитер, а в случаях крайней необходимости каждый мирянин. Однако остается до некоторой степени открытым вопрос, считать ли действительным крещение, совершенное мирянином без крайней необходимости?

Исходя из предпосылок современного учения о совершителе таинства крещения, казалось бы, что такого рода крещение следует признать действительным. Точнее было бы сказать, что такого рода крещение следует признать, употребляя католическую терминологию, незаконным, но действительным. Внутри самой церкви этот вопрос собственно не ставится, так как такого рода случаи на практике не встречаются. Однако мы увидим ниже, что этот вопрос приобретает большую остроту, когда речь идет о крещении, совершенном лицом, не состоящим в Православной Церкви.

Форма таинства крещения считается действительной, если крещение совершено с троекратным погружением в воду с произнесением тринитарной формулы. В этом вопросе особенно ясно выступает недостаточность канонического понятия действительности таинств.

С течением времени между Католической и Православной Церквами образовалось различие в способе совершения крещения: Православная Церковь совершает крещение через погружение, а Католическая — через окропление. Начиная с XVII века Русская Церковь не считает это различие столь существенным, чтобы оно влекло непризнание с ее стороны действительности таинства крещения Католической Церкви [180]. Но Греческая Церковь отвергает крещение католиков, рассматривая его, по выражению составителей Пидалиона, [181] как rantisma (окропление), а не как baptisma (погружение). Таким образом, в пределах самой Православной Церкви мы встречаемся с двумя понятиями канонической действительности таинства крещения.

Правильность употребления крещальной формулы является необходимым условием канонической действительности крещения. В каноническом законодательстве мы почти не находим правил относительно формы крещения, совершаемого в пределах кафолической Церкви, в связи с вопросом о его действительности.

Совершение крещения в кафолической Церкви служило гарантией правильности его формы, а потому каноническое законодательство было почти исключительно занято крещением, совершаемым вне кафолической Церкви.

В связи с этим надо отметить два постановления по этому предмету: 49–ое и 50–ое Апостольские правила. Первое гласит: «Аще кто, епископ или пресвитер, крестит не по Господню учреждению во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, но в трех безначальных, или трех утешителей: да будет извержен» [182]. Во втором говорится: «Аще кто, епископ или пресвитер, совершит не три погружения единого тайнодействия, но едино погружение даваемое в смерть Господню: да будет извержен» [183].

Обычно принято считать, что в этих правилах осуждается, крещение, практикуемое еретиками — гностиками и евномианами [184]. Это, вероятно, правильно, но только в том смысле, что упомянутая в правилах форма крещения действительно практиковалась еретиками, а потому осуждение этой формы крещения косвенно осуждало крещение этих еретиков. Однако сомнительно, чтобы составитель Апостольских правил имел в виду в 49–ом и 50–ом правилах еретиков.

Относительно крещения еретиков имеются специальные правила (46–ое, 47–ое и 68–ое), а потому вряд ли было необходимо специально еще раз говорить о крещении еретиков. Если бы речь шла о еретическом крещении, то указанные правила были бы иначе редактированы. Во всяком случае, в них было бы совершенно излишне угрожать епископу или пресвитеру извержением, не говоря о том, что далеко не во всех гностических сектах имелась иерархия. Еще более странно, что составитель Апостольских правил прилагает наименование епископ и пресвитер к представителям этой иерархии, тем самым как–будто косвенно признавая их. При том осмосе [185] богословских мнений и практики, который происходил в древней Церкви, вполне можно допустить, что епископ или пресвитер в далекой Сирии под влиянием еретической практики бессознательно допустил отступление от принятой формы крещения. В остальном, вероятно, эти церкви содержали правильное учение, нисколько не разделяя никаких еретических мнений.

С точки зрения канонического права, указанные крещения недействительны, причем их каноническая недействительность такова, что она является презумпцией их благодатной недействительности. Однако составитель правил совершенно умалчивает об их недействительности. Вряд ли это случайность или недоговоренность, так как к вопросу первостепенной важности о действительности крещения составитель Апостольских правил не мог отнестись без должного внимания.

В силу этого умолчание правил по этому предмету не может рассматриваться как бесспорное свидетельство отвержения действительности такого крещения. При взглядах составителя Апостольских правил на еретическое крещение он не преминул бы об этом прямо сказать [186].

Если об этом не говорится в правилах, то это может означать, что вопрос о действительности неправильно совершенного крещения не может быть разрешен в порядке канонической действительности, а подлежит разрешению в каждом отдельном случае через рецепцию церквей.

В древней Церкви правильная форма священнодействия не влекла за собой автоматически признания действительности или недействительности таинства крещения. При решении этого вопроса принималась во внимание вся совокупность учения, содержимого Церковью, которая совершила крещение с отступлением от установленной формы. Если отступления от этой формы не затрагивали содержания самого таинства крещения, то неправильное крещение могло быть признано благодатно действительным. Следовательно, Церковь могла признать благодатно действительным канонически недействительное таинство крещения.

Помимо свидетельства приведенных выше Апостольских правил, толкование которых все таки остается гипотетическим, мы имеем одно очень важное показание. Это знаменитое послание Дионисия Александрийского, написанное им в связи с крещальными спорами. Здесь рассказывается о каком–то еретике, который усомнился в правильности своего крещения. «Быв при недавнем крещении присоединившихся и выслушав вопросы и ответы, он пришел ко мне с плачем и самосокрушением и, упав в ноги, начал исповедываться и каяться, что крещение, принятое им от еретиков, было не таково и не имеет ничего общего с нашим, потому что оно исполнено нечестия и богохульства. Говоря, что душа его сильно страдает и что от тех нечестивых слов и действий у него даже нет дерзновения возвести очи к Богу, он просил меня преподать ему истинное очищение, усыновление и благодать. Но я не решился это сделать, сказав, что для сего довольно долговременного его общения с Церковью, что я не дерзаю снова приготовлять того,. кто внимал благословению даров, вместе с другими произносил аминь, приступая к трапезе, протягивал руки для принятия св. пищи, принимал ее и долгое время приобщался тела и крови Господа нашего Иисуса Христа» [187].

Мы не знаем, как был крещен этот еретик, но принимая его в общение, Александрийская церковь признавала благодатную действительность таинства крещения через допущение его к участию в Евхаристическом собрании.

Если бы каноническая действительность совпадала с благодатной, то правильность формы крещения всегда бы влекла за собой признание действительности таинства крещения. Между тем, Церковь может признать не только неправильно совершенное таинство крещения благодатно действительным, но может объявить благодатно недействительным правильно совершенное крещение.

Правда, такого рода случаи должны были быть исключительно редкими, так как крещение, совершенное в пределах кафолической Церкви, в большинстве случаев признавалось как действительное [188]. Однако мы располагаем некоторыми данными и по этому вопросу.

В толковании 11–го правила Иппонского собора 393 года Вальсамон делает следующее замечание: «Принимают напрасный труд крещаемые, если имеют сомнение в воскресении, так как крещением и погружением в воду купели и восхождением из нее они возвещают смерть и воскресение, а своими словами показывают неверие оному» [189]. Правильная форма таинства без внутреннего содержания не может создать таинства. Тот же Вальсамон в толковании 18–го правила Сардикийского собора, разбирая вопрос о крещении, совершенном мирянином, говорит: «Мы будем вынуждены из почтения к святому миру называть верными и тех агарян, которые в силу долговременного обычая крестятся затем, чтобы у них не было запаха» [190].

В Византии было принято крестить детей магометан, взятых в плен. Мне нет необходимости еще раз говорить о неправильности такого насильственного крещения. Мне здесь важно указать, что в Византии относительно крещения пленных детей был поднят канонический вопрос. При патриархе Луке Хризоверге (1155— 1169) выяснилось, что некоторые из этих детей уже были крещены у себя на родине. При исследовании этого вопроса оказалось, что магометане иногда обращались к православным священникам с просьбой окрестить их детей в суеверном убеждении, что от крещенных детей не будет запаха.

Константинопольский синод решил не признавать действительность таких крещений. Если с точки зрения канонического права крещение агарян, о которых говорил Вальсамон, должно быть признано действительным (оно было совершено священником с соблюдением правильности формы), то с точки зрения благодатной действительности, не может быть даже речи о действительности приема в Церковь тех, кто был таким образом крещен. Очень показательно, что постановление о недействительности таинства крещения, совершенного при этих условиях, относится к XII веку, когда уже в богословском сознании каноническая действительность таинств почти заслонила их благодатную действительность. Менее всего патриарх Лука Хризоверг и Вальсамон имели намерение подрывать значение формы крещения. Правильная форма таинства приема в Церковь остается главным признаком благодатной действительности таинства, но это только признак, по которому Церковь судит о его благодатной действительности. Церковь не могла свидетельствовать о крещении, совершаемом только ради того, чтобы у детей не было запаха, что оно совершено согласно воле Божьей и что крещенным преподаны дары Духа.

Таким образом, каноническая действительность таинства крещения, основанного на том, что оно совершено свободно, полномочным лицом, в установленной форме, является только предпосылкою его благодатной действительности. Если не вызывает сомнений его каноническая действительность, то в подавляющем большинстве случаев бесспорна и его благодатная действительность.

## ПРИЕМ В ЦЕРКОВЬ ИЗ СХИЗМАТИЧЕСКИХ И ЕРЕТИЧЕСКИХ ОБЩЕСТВ

(Границы Церкви)

1. Церковный акт, через который происходит прием в Церковь, включает в себя таинства крещения и миропомазания и Евхаристию, в которой принятый в Церковь впервые принимает участие.

Мы находим этот порядок приема в Церковь с первых времен ее существования. Он в основном сохранился и до наших дней. Как раньше, так и теперь этот способ приема в Церковь имеет в виду нехристиан, а именно тех, кто впервые обращались в христианство и впервые вступали в Церковь. Однако очень рано, может быть даже в апостольскую эпоху, возник вопрос о приеме в Церковь из еретических и схизматических обществ. Первоначально этот вопрос касался только тех, кто, будучи крещен в Церкви, состоял в ней, но ушел к еретикам, а затем, раскаявшись, желал вновь вернуться в Церковь. Для этой группы еретиков вопрос об их обратном приеме решался в том же порядке, как и для отлученных от Церкви, так как уход в еретические общества влек за собою отлучение.

Киприан свидетельствовал, что в его время не существовало сомнения относительно способа приема тех еретиков, которые были крещены в кафолической Церкви. Это были заблудшие овцы, которые возвращались в матернее лоно и которых пастырь принимал через возложение рук [ [191]].

Гораздо сложнее оказался вопрос о тех лицах, которые, будучи язычниками или иудеями, обратились в христианство в еретическом обществе, то есть о тех, кто не получил крещения в кафолической Церкви. Как показывают крещальные споры эпохи Киприана Карфагенского, существовало две практики приема еретиков: одна принимала этих лиц через таинство крещения, а другая — через возложение рук епископа. Римская церковь придерживалась второй практики, тогда как Карфагенская церковь в лице Киприана отстаивала практику приема через крещение.

В результате споров практика Римской церкви оказалась общепринятой на Западе, особенно с эпохи бл. Августина, и получила свое догматическое обоснование в учении ех ореre operato. Исходя из догматического учения о неповторимости таинства крещения, Римская церковь признает всякое крещение, если оно совершено с соблюдением всех основных условий, главным образом с произнесением тринитарной формулы. Точка зрения Римской церкви оказалась практически очень удобной, так как она дает точные и вполне определенные указания относительно приема в Католическую Церковь еретиков и схизматиков.

2. Неповторимость таинства крещения была столь же общепринятой истиной и для Восточной Церкви, как и для Западной. Что касается вопроса о действительности таинства крещения, совершенного еретиками, то этот вопрос в известной степени остается открытым на Востоке.

Восточная Церковь сравнительно мало принимала участия в крещальных спорах. Она была, если не полностью, то в значительной части, ближе к точке зрения Киприана, чем папы Стефана. Фирмилиан Кесарийский, который энергично поддерживал Киприана, утверждал, что постановление о недействительности крещения еретиков настолько древнее, что среди них никто не помнит, имело ли оно когда–либо начало, и что они всегда принимали только одну Церковь и одно крещение, которое может быть совершено только этою Церковью [ [192]]. Он же упоминает о соборе в Иконии Фригийской, который был, по его свидетельству, задолго до крещальных споров и который постановил принимать еретиков, в частности монтанистов, через крещение [ [193]].

Это же самое подтверждал Дионисий Александрийский в своем послании к римскому пресвитеру Филимону [ [194]]. Сам Дионисий Александрийский поддерживал практику Римской церкви, но внутри Александрийской церкви по этому вопросу не было согласия. В свое время Климент Александрийский высказывал большие сомнения относительно действительности крещения еретиков [ [195]].

На основании свидетельства Дидаскалии и Апостольских постановлений можно предполагать, что точка зрения недействительности крещения еретиков была господствующей в Сирии [ [196]].

Таким образом, мнение о недействительности крещения еретиков было распространено почти по всему Востоку.

После крещальных споров точка зрения Римской церкви по вопросу о крещении еретиков оказала влияние на практику Восточной Церкви. Последняя не примкнула полностью ни к мнению Киприана, ни к мнению Римской церкви.

Влияние римской практики сказалось в том, что Восточная Церковь стала допускать при известных условиях возможность признания действительности еретического крещения. Однако Восточная Церковь не имеет общего положения о действительности или недействительности таинства крещения еретиков. Вопрос о действительности крещения, совершенного вне Православной Церкви, на Востоке разрешался не в общем порядке, а в каждом отдельном случае. Попытки современного богословия разрешить вопрос о крещении еретиков, исходя из учения о канонической действительности таинства крещения, не могут быть признаны удовлетворительными, так как они не отвечают православному учению о благодатной действительности таинств [ [197]].

3. Постановления восточных соборов о приеме еретиков и схизматиков не дают принципиального решения этого вопроса, а дают руководящие указания относительно частных случаев. Начало этим постановлениям кладет I Никейский собор (325) своим 8–ым правилом, в котором определяется, как должны приниматься в кафолическую Церковь «кафары» («чистые»), под которыми собор разумеет новациан. Следует отметить, что в 8–ом правиле речь идет о тех, кто был непосредственной причиною крещальных споров, и напомнить, что Киприан не признавал действительными никакие таинства, ими совершенные. Он утверждал, что еретики не веруют ни в того Отца, в Которого веруют православные, ни в того Христа и Духа Святого [ [198]]. Если они проливают свою кровь во время гонения, то они не свидетели (martyres) Христовы [ [199]]. Их жертва бесплодна, как все бесплодно у них. Если они совершают крещение, то оно не освящает никого, так как Дух не может пребывать среди врагов Отца и Сына. Только кафолическая Церковь — невеста Христова, которая рождает детей Богу, а еретическая синагога — блудница.

«О именовавших некогда самих себя чистыми, но присоединяющихся к кафолической и апостольской Церкви, благоугодно святому и великому собору, да, по возложении на них рук, пребывают они в клире [oste cheirothetoymenoys aytoys menein oytos en to clero]. Прежде всего надлежит им письменно исповедати, яко прилепятся и последовати будут определениям кафолическия и апостольския Церкви, то есть будут в общении церковном и с двоеженцами, и с падшими во время гонения, для которых и время покаяния установлено, и срок прощения назначен. Надобно, чтобы они во всем последовали определениям кафолическия Церкви». [ [200]]

Из текста правила ясно, что в нем говорится о приеме в Православную Церковь новацианских клириков, а не вообще всех новациан. Собор определяет, что они остаются в клире. Но на каких условиях? Ответ на этот вопрос зависит от толкования cheirothetoymenoys aytoys. Если мы примем приведенный выше текст русского перевода Книги правил, который, по–видимому, грамматически правилен, то из него следует, что на них должны быть возложены руки («по возложении на них рук»). Казалось бы, что наиболее естественно было бы предположить, что под возложением рук собор разумел таинство священства, то есть хиротонию в собственном смысле.

Однако такое толкование наталкивается на ряд трудностей. Если бы в 8–ом правиле речь шла о хиротонии как таинстве священства, то было бы, несомненно, сделано различие между хиротонией в епископа и пресвитера, а кроме того незачем было рукополагать новацианского епископа в епископа кафолической Церкви, чтобы потом предоставить ему место пресвитера, как это делает Никейский собор: «И так где, или в селах, или во градах, все, обретающиеся в клире, окажутся рукоположенными из них одних: да будут в том же чине. Аще же там, где есть епископ кафолическия Церкви, некоторые из них приступят к Церкви: явно есть, яко епископ православныя Церкви будет иметь епископское достоинство, а именующийся епископом у так называемых чистых пресвитерскую честь имети будет: разве заблагорассудит местный епископ, чтобы и тот участвовал в чести имени епископа. Аще же то ему не угодно будет: то для видимого сопричисления такового к клиру изобретет для него место хорепископа или пресвитера: да не будет двух епископов во граде» [ [201]]. Чтобы избежать наличия двух епископов в одном городе, проще было бы рукоположить новацианского епископа во пресвитеры.

Уже в древности высказывалось мнение, что под «возложением рук» не следует понимать таинство хиротонии. Аристин рассматривал это возложение рук как помазание святым миром, то есть совершение таинства миропомазания [ [202]]. При таком толковании остается непонятным, почему собор ничего не упомянул о таинстве хиротонии в собственном смысле. Если собор считал нужным совершение над новацианами таинства миропомазания, то это означало бы, что он признавал действительным у новациан только одно таинство крещения, а следовательно все, вступающие из новацианства в кафолическую Церковь, были бы принимаемы в качестве лаиков, независимо от того положения, какое они в нем занимали.

Такое предположение исключается самим содержанием правила, которое во второй части регулирует положение новацианских клириков, принятых по нашей терминологии в сущем сане. Аристин истолковал выражение cheirothetoymenoys aytoys в свете 7–го правила 1 Константинопольского собора (381), тем более что существовало мнение относительно новациан, что якобы они не практиковали у себя таинство миропомазания. Принимая во внимание самый термин cheirotheteion, а также практику приема в Церковь кающихся в III и IV веках, единственно допустимое толкование выше указанного выражения заключается в том, что Никейский собор предписал принимать новациан, независимо от их иерархического положения, через покаяние, сопровождающееся возложением рук. Это было бы в данном случае признанием со стороны собора практики Римской церкви, установленной еще папой Стефаном: «Si quis ergo a quacumque haeresi venient ad vos, nihil innovetur nisi quod traditum est, ut manus illis imponatur in paenitentiam» [ [203]]. Естественно, что manus imponatur in paenitentiam предварялось письменным свидетельством об отказе от своих заблуждений.

Если допустить, что в первой части правила логическим подлежащим является catharoi proserchomenoi en te ecclesia (чистые, когда приходят в церковь), то практика приема новацианских клириков, а, следовательно, и лаиков, еще более упрощается. При таком толковании смысл этой фразы был бы следующий: относительно новациан, вступающих в кафолическую Церковь, собору было угодно постановить, чтобы оставались в клире те из них, которые имеют рукоположение. Другими словами, рассматриваемое выражение есть указание на то, что в правиле идет речь о клириках, а не способ приема через возложение рук.

Что касается способа приема, то он заключался бы только в одном письменном заявлении. Несмотря на грамматические трудности такого толкования, логический смысл правила от этого выигрывает. Это мнение было уже высказано Зонарой и Вальсамоном и разделяется некоторыми новыми комментаторами. Нет необходимости решительно высказываться за то или иное толкование, так как и в одном, и в другом случае отцы собора в своем постановлении о приеме новациан исходили из признания не только таинства крещения, но и всех таинств, совершенных в новацианских общинах. В самом правиле никакого обоснования такому признанию не приводится, как будто предполагается, что оно всеми принимается, чего в действительности совсем не было.

Аналогичную практику приема предписал Трулльский собор по отношению к несторианам и монофизитам, несомненно, под влиянием 8–го правила Никейского собора: «Несториане же, евтихиане и севериане и подобные им еретики должны творити рукописание и предавати анафеме ересь свою, и Нестория, и Евтихия, и Диоскора, и Севира, и прочих начальников таковых ересей, и их единомышленников, и все вышепоказанные ереси, потом да приемлют святое причащение» [ [204]]. От вступающих в Церковь из несторианства и монофизитства Трулльский собор требовал одного только свидетельства, что они признают православное учение и осуждают еретические учения, от которых они отказываются. В этом правиле нет даже, как это имеется в 8–ом правиле Никейского собора, упоминания о возложении рук. Это тем более обращает на себя внимание, что новацианство было тем, что мы теперь называем схизмой или расколом, тогда как несторианство и монофизитство отличались догматически от православного учения и соборно были осуждены как еретические учения. И одно, и другое были самыми опасными противниками Православия в Римской империи и вели жестокую борьбу с Церковью. Осуждая не только сторонников этих ересей, но и всех заподозренных в сочувствии к ним, и не только живых, но и умерших в общении с Церковью, церковная власть постановляет принимать этих еретиков через простое «рукописание», признав тем самым действительность всех таинств, совершаемых в их общинах.

4. Было бы очень поспешно на основании 8–го правила Никейского собора делать вывод, что собор принципиально признавал практику Римской церкви относительно приема еретиков. Тот же самый собор 19–м своим правилом определил, чтобы последователи Павла Самосатского при приеме в кафолическую Церковь были вновь крещены. «О бывших павлианами, но потом прибегнувших к кафолической Церкви, постановляется определение, чтобы они все вообще вновь крестимы были» [ [205]]. Предписание собора, чтобы последователи Павла Самосатского были перекрещиваемы, означает непризнание со стороны собора действительности их крещения как таинства. Все, что нам известно об учении Павла Самосатского, не позволяет нам сделать предположение, что в его общинах крещение совершалось иначе, чем в кафолической Церкви. Афанасий Великий свидетельствовал, что они употребляли при крещении тринитарную формулу [ [206]]. Правда, Иннокентий I (ум. 417) говорил о том, что они не совершали крещений во имя трех Лиц Святой Троицы [ [207]], но здесь, вероятно, какое–то недоразумение. Сам Афанасий отвергал таинство крещения павлианистов на том основании, что они вкладывали в крещальную формулу неправославное учение.

Если это была точка зрения отцов собора — в самом постановлении нет никаких указаний на это, — то и при этом условии требование перекрещивания павлианистов не совпадало бы с практикой Римской церкви. Последняя не входила в обсуждение тринитарной формулы, довольствуясь формальной правильностью крещения. Из переписки Киприана мы знаем, что папа Стефан признавал всякое крещение, совершенное in nomine Christi, в том числе крещение маркионитов.

Афанасий Великий, а с ним, вероятно, и отцы Никейского собора (325), отвергали крещение павлианистов не на основании практики Римской церкви, а на основании аргументов Киприана, что еретики не исповедуют ни того Отца, ни того Сына, ни того Духа, которых исповедуют православные. Если мы допустим, что отцы Никейского собора в практику Римской церкви ввели дополнительный корректив — правильность содержания тринитарной формулы, употребляемой при крещении, — то этот новый принцип может дать основание для отвержения крещения павлианистов, но и при этом принципе постановление 19–го правила, как и 8–го правила того же собора, не может быть рассматриваемо как принципиальное решение.

Если бы мы приложили это принципиальное решение к вопросу приема несториан и монофизитов, то мы должны были бы признать, что таинство крещения так же недействительно, как и крещение павлианистов, так как они не исповедуют того же Сына, которого исповедует православная Церковь. В 19–м правиле Никейского собора, как и в 8–м правиле, разрешается определенный конкретный случай: в одном вопрос о приеме новациан, а в другом — павлианистов.

5. Трулльский собор в своем 95–м правиле, которое является почти буквальным воспроизведением так называемого 7–го правила I Константинопольского собора (387), подтверждая необходимость перекрещивания павлианистов, предписывает подобным же образом, то есть через крещение, принимать евномиан, монтанистов и савеллиан. «О бывших павлианами, потом к кафолической Церкви прибегших, постановлено: перекрещивати их непременно. Евномиан же, единократным погружением крещающихся, и монтанистов, именуемых здесь фригами, и савеллиан, держащихся мнения о сынеотчестве и иное нетерпимое творящих, и всех прочих еретиков (ибо здесь много таковых, наипаче выходящих из галатския страны), всех, которые из них желают присоединены быти к православию, премлем, якоже язычников [os ellenas dechometha]. В первый день делаем их христианами, во второй оглашенными, потом в третий заклинаем их с троекратным дуновением в лицо и в уши: и тако оглашаем их и заставляем пребывати в церкви, и слушати Писание, и тогда уже крещаем их. Такожде и манихеев, валентиниан, маркионитов и им подобных еретиков» [ [208]].

Крещение упомянутых в приведенном правиле еретиков собор признает недействительным, причем в двух случаях приведены основания этому непризнанию: в первом случае — неправильности формы крещения евномиан, во втором случае — неправильного содержания учения о Святой Троице. Что касается крещения монтанистов, то никаких оснований не приведено, так как крещение у монтанистов совершалось так же, как и в кафолической Церкви, а потому исключалась возможность применения принципов правильности формы или правильности ее содержания. И в этом постановлении мы не находим никакого принципиального решения относительно крещения еретиков, а только решение собора относительно конкретных случаев.

Несмотря на то, что евномиане, монтанисты и савеллиане принимаются, как и павлианисты, через таинство крещения, порядок приема тех и других неодинаков.

Постановление Трулльского собора относительно павлианистов основано на 19–м правиле Никейского собора. В 7–м правиле Константинопольского собора о них ничего не говорится. Трулльский собор не решился изменить правило «великого собора», но воспроизвел его не полностью: он опустил в нем то, что касалось приема в кафолическую Церковь клириков павлианистов. Вероятно, этот пропуск объясняется трудностью толкования этой части постановления I Никейского собора. Павлианисты должны быть перекрещиваемы exapantos (непременно, или все без исключения), но, как показывает дальнейший текст правил, это «перекрещивание» совершается непосредственно за заявлением желания о вступлении в кафолическую Церковь без всяких предварительных моментов.

Евномиане, монтанисты и савеллиане принимаются в Церковь как «эллины», то есть так же, как совершается прием в Церковь язычников через дисциплину оглашения. В силу этого создается не один порядок приема в Церковь еретиков, таинство которых не признается, а два. Случайность ли это или просто механическое воспроизведение старого правила наиболее знаменитого собора? Вряд ли это так. Отцы Трулльского собора имели возможность распространить практику приема павлианистов, установленную Никейским собором, на остальных еретиков. Если Трулльский собор этого не сделал, то значит он сознательно желал установить различие в порядке приема между павлианистами и остальными еретиками.

Дисциплина оглашения имела задачей обучение истинам христианской веры и введение оглашенных в жизнь Церкви и была соединена с рядом литургических действий. Именно это последнее имели в виду отцы Трулльского собора и главным образом — заклинание как освобождение от власти диавола. Экзорцисты были лицами, имеющими благодатное служение, а потому признание действительности заклинания было косвенным признанием благодатных харизм у павлианистов. Почему признание действительности заклинания не влекло за собою признания благодатной действительности таинства крещения павлианистов, остается без ответа. Здесь имеется какая–то неясность богословской мысли. Эта неясность мысли сказывается и в том, что собор предписал одинаково принимать монтанистов и манихеев, и валентиниан, и маркионитов, и им подобных еретиков, то есть гностиков. Отцы собора не могли не видеть различия между монтанистами, которые оставались в пределах христианства, и гностицизмом, который был большей частью за его границами. Собор имел основание считать манихеев за «эллинов», но во всяком случае монтанисты не должны были бы попасть в эту группу, будучи более близкими к кафолической Церкви, чем павлианисты.

6. Наконец, 95–ое правило Трулльского собора, следуя 7–му правилу Константинопольского собора, упоминает еще об одной группе еретиков, таинство крещения которых признается действительным, но остальные таинства считаются недействительными. Поэтому еретики этой группы принимаются в кафолическую Церковь через таинство миропомазания. «Ариан, македониан [ [209]] и новатиан, именующих себя чистыми и лучшими, четыренадесятидневников, или тетратитов и аполлинаристов, когда они дают рукописание и проклинают всякую ересь, не мудрствующую, как мудрствует святая Божия кафолическая и апостольская Церковь, приемлем, запечатлевая, то есть помазуя святым миром, во–первых, чело, потом очи и ноздри, и уста, и уши, и запечатлевая их глаголем: печать дара Духа Святого» [ [210]].

Признавая таинство крещения у этой группы еретиков, собор мог следовать только лишь принципу правильности формы таинства, так как внутреннее содержание тринитарной формулы, употребляемой некоторыми из них в таинстве крещения, не соответствовало учению кафолической Церкви.

Если придерживаться последнего принципа, то ариане, македониане и аполлинаристы должны были бы рассматриваться как павлианисты или монтанисты. С другой стороны, собор имел возможность отнестись к ним, как к несторианам или монофизитам, так как те и другие догматически отличались от учения Православной Церкви.

Если принимать во внимание принцип правильности догматического учения, то, конечно, наибольшее право на снисходительность собора имели бы новациане и четыренадесятники. О последних даже Епифаний свидетельствовал, что они остаются православными.

Тем не менее и новациане, и четыренадесятники объединены в одну группу с арианами. Такого рода отношение собора к этим схизмам было бы оправдано, если бы собор руководствовался исключительно принципом правильности формы крещения, то есть римской практикой. При следовании ему собор должен был бы ограничиться признанием или отвержением одного таинства крещения, а не признавать действительными другие таинства.

7. Анализ соборных постановлений относительно приема в Церковь еретиков и схизматиков, который приведен выше, не смог обнаружить никакого принципиального решения о приеме еретиков, которое бы стояло за частными решениями и которое бы к ним прилагалось. Анализ постановлений не дает нам никаких оснований утверждать, что Православная Церковь признает правильным и действительным всякое крещение, совершенное во имя Святой Троицы, кем бы оно ни было совершено. Если в одних соборных постановлениях мы можем найти приложение принципа правильности формы крещения, то в других этого принципа недостаточно, чтобы обосновать решение собора. Дополнительный принцип правильности догматического содержания, вкладываемого в крещение, также недостаточен, чтобы объяснить все постановления соборов относительно приема еретиков. Соборы шли не от общего к частному, а скорее от частного к общему. Соборы каждый раз обсуждали частные случаи приема еретиков в Церковь и по поводу этих случаев выносили свои решения, а не применяли готовое принципиальное решение к частным случаям. Поэтому решения соборов приложены только к тем случаям, о которых прямо говорится в постановлениях.

При обсуждении частных случаев приема еретиков в Церковь соборы, по всей вероятности, предварительно исследовали еретические учения и определяли свое отношение к обсуждаемой ереси, а затем только выносили постановление относительно способа приема соответственных еретиков. При этом, по–видимому, принималось во внимание не только учение еретиков, но и задачи церковной политики текущего момента. Этим только можно объяснить, почему соборы в одних случаях проявляли максимум снисходительности при приеме в Церковь еретиков, учение которых значительно разнилось от учения кафолической Церкви, и крайнюю строгость по отношению к схизматикам, которые почти ничем не отличались по своему учению от православной Церкви. Только этим можно объяснить, что решения относительно приема одних и тех же еретиков или схизматиков могли изменяться от собора к собору, несмотря на все уважение, которым пользовались соборные решения.

Так, как мы уже видели, Никейский собор предписал принимать новациан через возложение рук епископа, а Трулльский собор постановил принимать их через таинство миропомазания. Нет никаких оснований думать, что изменение решения собора относительно приема новациан было вызвано изменениями, происшедшими в самом новацианстве. Оно оставалось одним и тем же и в начале IV века, и в V веке, если к этому времени относить 7–ое правило I Константинопольского собора, которое было повторено Трулльским собором. Новацианство оставалось одинаковым, но задачи церковной политики изменились. В эпоху Никейского собора, который был по своему заданию собором мира, церковная политика диктовала максимальную снисходительность к новацианству, которое было крупной силой, соперничающей с кафолической Церковью. В V, а тем более в VII веке, церковная политика могла совершенно игнорировать новацианство, которое уже не представляло никакой угрозы для Церкви. Очередной задачей тогда было возвращение в Церковь несториан и монофизитов, особенно последних, и эта задача диктовала максимальную снисходительность к тем из них, кто желал вступить в Православную Церковь. Решения соборов, обусловленные, хотя бы частично, задачами текущей церковной политики, не могут, конечно, дать никакого принципиального решения. Наоборот, они свидетельствуют о неясности богословской мысли в учении о Церкви, в частности о таинствах. Как мы увидим ниже, эта неясность вызывала существование одновременно двух тенденций, исключающих друг друга: тенденции к признанию действительности, по крайней мере, некоторых таинств, и тенденции к отрицанию действительности всех таинств, совершенных в еретических и схизматических обществах.

Учение о благодатной и канонической действительности таинств приложимо только к таинствам, совершаемым внутри самой Православной Церкви, так как только внутри Православной Церкви могут совершаться таинства. Чтобы судить о благодатном характере священнодействий, совершаемых вне Православной Церкви, необходимо предварительно решить принципиальный вопрос, могут ли таинства совершаться вне ее?

Таинства совершаются в Церкви, так как Церковь есть место действия Духа. Если таинства совершаются вне Православной Церкви, то это означает, что Дух находится в действии вне ее, а это ставит более общий вопрос: ограничивается ли пределами Православной Церкви Церковь Божия? Только решение этих вопросов может дать принципиальный ответ относительно приема еретиков и схизматиков в Православную Церковь.

8. Школьное богословие на основании правил соборов о приеме в кафолическую Церковь еретиков и схизматиков делает заключение, что в Православной Церкви существуют три способа приема:

1) через крещение — для тех, крещение которых признается неправильным, или над которыми оно вообще не совершалось;

2) через таинство миропомазания — для тех, таинство крещения которых признается действительным, но над которыми не было совершено таинство миропомазания или оно признается неправильным;

3) через таинство покаяния — для тех еретиков, в среде которых Православная Церковь признает действительными как таинство крещения, так и все остальные таинства.

Если говорить о способах приема в кафолическую Церковь еретиков или схизматиков, которые мы находим в соборных постановлениях, то надо признать, что эти постановления указывают не три, а пять способов приема в кафолическую Церковь: первый — совершенно аналогичный со способом приема в Церковь язычников и вообще нехристиан; второй — через таинство крещения без предварительного оглашения; третий — через таинство миропомазания; четвертый — через таинство покаяния; и пятый — через простое письменное свидетельство о следовании православной вере и осуждении прежних еретических учений, которых они держались.

Сведение пяти способов приема еретиков, содержимых в соборных постановлениях, к трем объясняется тем, что в церковной практике оглашение потеряло свое прежнее значение, а таинство покаяния претерпело изменения.

Школьное богословие не заметило различия между приемом еретиков «как эллинов» и приемом их через таинство крещения, так как на практике оглашение, как определенная церковная дисциплина, фактически не существует, а литургически оно слилось с таинством крещения. С другой стороны, школьное богословие отождествило способ приема через покаяние со способом приема через письменное отречение от еретических заблуждений, так как оно исходило из современного понимания покаяния как тайной исповеди.

Есть ли три способа приема еретиков, как утверждает школьное богословие, или их пять, как указано в соборных правилах, все равно остается неясным и нерешенным вопрос, каким из указанных способов принимать еретиков. Если бы соборные правила, кроме указания на различные способы приема, содержали принципиальное решение относительно их приема, то этот вопрос не ставился бы, так как надо было бы только выбрать тот способ, который соответствует этому решению. Пока речь идет о еретиках или схизматиках, упомянутых в соборных правилах, то трудностей никаких не возникает: надо применить соборное решение к данному случаю, — но как только ставится вопрос о приеме еретиков или схизматиков, не указанных в правилах, то сразу же встает вопрос о том, как их принимать в Православную Церковь. Мы знаем, что церковная власть испытывала и испытывает крайние затруднения для определения способа приема в Православную Церковь еретиков или схизматиков, появившихся позднее издания этих правил. Эти затруднения, в свою очередь, свидетельствуют об отсутствии принципиального решения, несмотря на все утверждения школьного богословия. В этом отношении наиболее показательным является вопрос о приеме католиков в Православную Церковь. Общеправославных постановлений по этому предмету нет, если не считать тех, которые предлагает школьное богословие. Каждая поместная церковь решала и решает этот вопрос самостоятельно и, как мы увидим сейчас, не только решения поместных церквей не совпадают между собою, но даже решения одной и той же поместной церкви испытывали существенные изменения.

9. В XI веке вопрос о приеме католиков, вероятно, практически не ставился, а если ставился, то не вызывал затруднений, так как были еще живы воспоминания о прежнем церковном единстве. В XII веке положение изменяется. В связи с крестовыми походами попадались пленные католики, которые посещали православные церкви и желали принимать участие в Евхаристии. Это указывает на то, что официальное прекращение общения между Западной и Восточной Церквами далеко не сразу повлекло за собою прекращение общения между членами одной и другой Церкви. Как показывают ответы Вальсамона Марку Александрийскому, в церковных кругах ставился вопрос, при каких условиях католики могут принимать участие в Евхаристии. Вальсамон считал, что для приема в общение католиков достаточно отказа от учений, не соответствующих Православной Церкви [ [211]]. Наряду с этим существовало другое мнение, которое требовало приема их в Православную Церковь через миропомазание. Константинопольский собор при патриархе Симеоне в 1484 году постановил принимать католиков в Православную Церковь без повторного крещения через миропомазание и отречение от заблуждений.

В XVIII веке этот порядок изменяется. Постановление Константинопольского собора при патриархе Кирилле 1756 года требует перекрещивания латинян, как и вообще всех еретиков. В самом постановлении Римско–Католическая Церковь не упоминается, но по своему содержанию постановление направлено против нея. «Так как три года тому назад поднят вопрос о том, надлежит ли признавать крещение еретиков, обращающихся к нам, раз это крещение совершается вопреки преданию св. апостолов и св. отцов, а также вопреки обычаям и постановлениям кафолической и апостольской Церкви, то мы.., считающие противным всему апостольскому преданию и как произведение развращенных людей все, что происходит у еретиков и что не совершается так, как заповедано Духом Святым и апостолами, и как это совершается ныне в Христовой Церкви, — общим постановлением отметаем всякое еретическое крещение, а посему всех еретиков, к нам обращающихся, принимаем как неосвященных и некрещенных, причем мы этим следуем прежде всего Господу нашему Иисусу Христу, заповедавшему своим апостолам крестить во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, далее следуем святым божественным апостолам, установившим троекратное погружение с произнесением при каждом из них одного лица Святой Троицы.., наконец, мы этим следуем второму и пято–шестому вселенским соборам, предписывающим считать некрещенными всех, обращающихся в Православие, не бывших крещенными через троекратное погружение, при каждом из которых призывалось бы имя одной из Божественных Ипостасей, а крещенных каким–либо иным образом. Держась этих святых и божественных установлений, мы считаем достойным осуждения и отвратительным еретическое крещение, так как оно не соответствует, а противоречит апостольскому божественному установлению, и есть не иное что, как бесполезное, по слову св. Амвросия и св. Афанасия Великого, умывание, оглашенного вовсе не освящающее и от греха не очищающее; вот почему всех, от еретиков некрещенно крещенных, когда они обращаются в Православие, мы принимаем как некрещенных и без всякого смущения крестим их по апостольским и соборным правилам… И этим общим судом и письменным изъявлением подтверждаем это наше постановление, согласное с апостольскими и соборными постановлениями, и утверждаем нашими подписями» [ [212]].

Это постановление с обычным греческим мастерством словесно обходит все трудности, вызываемые вопросом о приеме еретиков в Церковь. В действительности оно полно внутренних противоречий, вскрывает крайнюю неясность богословской мысли в учении о Церкви и о таинствах и обнаруживает недопустимую для соборного постановления неточность в ссылках на соборные правила.

С одной стороны, оно как будто устанавливает принцип действительности крещения, если оно совершено с соблюдением требуемой формы в соответствии с предписаниями Апостольских правил. Поэтому оно объявляет недействительным всякое иное крещение, указывая что Константинопольский собор 381 года и Трулльский собор провозгласили недействительным крещение, совершенное без троекратного погружения и без призывания трех Лиц Святой Троицы. Мы видели, что это не так или не совсем так. Ни I Константинопольский, ни Трулльский собор совершенно не упоминают, как должно совершаться крещение, а тем более не устанавливают принципа правильности формы крещения, на который ссылается постановление патриарха Кирилла. Если бы отцы Трулльского собора руководствовались этим принципом, то они должны были бы признать действительными почти все крещения, которые они осудили.

С другой стороны, опираясь вполне правильно на Апостольские правила (47–е и 68–е), постановление собора 1756 года объявляет недействительным вообще всякое еретическое крещение, так как у еретиков все совершается не так, как заповедано Духом Святым. В действительности, это не что иное, как признание учения Киприана Карфагенского о таинствах еретиков. В силу одновременного признания двух противоречащих принципов заключение постановления является необоснованным, так как оно требует крещения всех еретиков, присоединяющихся к Православной Церкви.

На основании этого постановления Пидалион провозгласил: латинское крещение ложно называется этим именем; оно вовсе не есть крещение (baptisma), а лишь простое мытье (alla rantisma monon). Это указание Пидалиона сохранило в Греческой Церкви свою полную силу. Это означает, что она не признает действительности таинств Римско–Католической Церкви, а следовательно, и таинств всех остальных вероисповеданий, от нее отделившихся.

В Русской Церкви порядок приема из инославных вероисповеданий также подвергался изменениям. Московский собор 1620 года постановил принимать латинян и униатов посредством перекрещивания, но уже Московский собор 1657 года постановил принимать латинян без повторного крещения, а крещение кальвинистов и лютеран признал недействительным. Наконец, Большой Московский собор 1667 года на основании постановления Константинопольского собора 1484 года утвердил практику присоединения католиков без повторного крещения. Постановление Константинопольского собора 1756 года не повлияло на практику Русской Церкви, что создало различие практики приема лиц инославных вероисповеданий между Греческой и Русской Церквами. В то время как Греческая Церковь принимает католиков и всех лиц, принадлежащих к инославным вероисповеданиям, через таинство крещения, Русская Церковь принимает без повторного крещения и через совершение таинства миропомазания лиц, принадлежащих к протестантским вероисповеданиям, а также лиц, над которыми не было совершено таинство миропомазания, как, например, малолетних католиков, которые еще не получили конфирмации. Через таинство покаяния принимаются все те, над которыми совершено таинство миропомазания, как, например, католики, монофизиты, несториане и др.

Как Греческая, так и Русская Церковь для обоснования своей практики вполне могут ссылаться на 95–ое правило Трулльского собора, так как в нем, действительно, указаны способы приема в кафолическую Церковь через крещение, миропомазание и покаяние, но не указано, какой из этих способов надо применять к католикам или к лицам, принадлежащим к другим вероисповеданиям. Правило действительно только по отношению к тем еретикам, которые в нем прямо указаны, так как в нем не имеется принципиального решения вопроса о приеме еретиков в Церковь.

Для того, чтобы способы, указанные в этом правиле, могли быть приложены к ересям, в правиле не указанным, необходимо предварительное решение о действительности или недействительности священнодействий, совершаемых в общинах этих еретиков, что для настоящего времени означает выяснение вопроса о действительности таинств разных вероисповеданий.

10. Если в соборных постановлениях мы не находим принципиального решения вопроса о приеме еретиков в Церковь, а только решение вполне конкретных случаев, то тем не менее мы можем установить в них некоторую тенденцию к такому решению.

В 95–ом правиле Трулльского собора, которое следует так называемому 7–му правилу I Константинопольского собора, после перечисления еретиков, которых надлежит принимать в Церковь через таинство крещения, добавлено: «И всех прочих еретиков (ибо много таких, наипаче выходящих из Галатския страны), всех, которые из них желают присоединены быти к Православию, приемлем, якоже язычников». Это добавление вскрывает основную тенденцию, как составителя 7–го правила I Константинопольского собора, так и отцов Трулльского собора.

Упоминание об еретиках, «выходящих из Галатския страны», нисколько не преуменьшает общего смысла выражения «прочие еретики». Это означает всех вообще еретиков за исключением тех, кто поименован в правиле. Перечислив только небольшую группу ересей — сам собор признает, что таковых много, — всех остальных он относит к группе «прочих ересей». Среди них должны были быть весьма разнообразные ереси в смысле изменения православного учения. Эту наибольшую группу еретиков собор предписывает принимать как эллинов, то есть не признает их за христиан. Если некоторые группы еретиков собор предписал принимать через таинство миропомазания и покаяния, то это является не чем иным, как уступкой требованиям церковной политики, диктующей более мягкое отношение к некоторым ересям в целях церковной икономии. Он точно определяет эти группы, не желая, чтобы снисходительное отношение распространялось на неограниченное количество ересей и на неограниченное время. Эта уступка могла найти свое богословское оправдание в мнении, которое представлял Рим и сторонники которого всегда имелись на Востоке, но она неизбежно должна была вызывать неясность в вопросе об отношении к еретикам, так как одновременно соединялись разные богословские мнения по одному и тому же предмету. Не желая или, может быть, избегая касаться богословской проблемы о Церкви, Трулльский собор, как и другие соборы, не дал никакого богословского обоснования ни своему признанию еретических таинств, ни их отвержению, а ограничился только фактическим изложением своих решений.

В совершенно аналогичном положении по этому вопросу был в свое время Василий Великий. О его мнениях не приходится догадываться или делать те или иные предположения, так как он их совершенно открыто изложил в своих посланиях к Амфилохию, епископу Иконийскому. Отвечая на вопрос последнего относительно приема в кафолическую Церковь новациан, Василий Великий — различая ересь, раскол и незаконное собрание — указывает, что согласно постановлению древних отцов крещение раскольников признается действительным, но, с другой стороны, замечает, что «угодно было древним, как то Киприану и нашему Фирмилиану, единому определению подчинити всех сих: кафаров, идропарастатов, энкратитов и апотактитов. Ибо, хотя начало отступления произошло через раскол, но отступившие от Церкви уже не имели в себе благодати Святого Духа. Ибо оскудело преподание благодати, потому что пресеклось законное преемство. Ибо первые отступившие получили посвящение от отцов и через возложение рук имели духовное дарование. Но отторженные, соделавшись мирянами, не имели власти ни крестить, ни рукополагать и не могли преподати другим благодати Святого Духа, от которой сами отпали. Почему приходящих от них в церкви, яко крещенных мирянами, древние повелевали вновь очищати истинным крещением» [ [213]]. Излагая мнения Киприана Карфагенского и Фирмилиана Кесарийского, Василий Великий явно к нему склоняется, но в то же самое время указывает: «Поелику некоторым в Асии решительно угодно было, ради назидания многих, приятие крещения их: то да будет оно приемлемо» [ [214]].

Церковная икономия оказалась сильнее богословского мнения. Когда Василий Великий, высказывая свое личное мнение, не отказывается подчиниться решению большинства, это до известной степени понятно, но совершенно непонятно, когда Василий, будучи твердо убежден в недействительности таинства раскольников и обосновывая богословски эту недействительность, тем не менее объявляет их действительными. В церковных делах мнение большинства превозмогает, но, конечно, до известного предела. Василий Великий как будто не замечал, что нельзя признавать благодатно действительными те таинства, которые сами по себе лишены благодати, даже если это делается «для назидания многих». Вопрос, который стоял перед Василием, заключался не в том, принимать или не принимать таинства раскольников, а в том, действительны они или недействительны. Для Василия, как для каждого церковного деятеля, следование мнению большинства должно было означать приятие этого мнения, как истинного, а не приятие небывшего, как бывшего. Церковная власть может в порядке церковной икономии смягчить свои правила, как, например, правила приема кающихся в церковное общение, но церковная власть не может неблагодатное сделать благодатным. Это то же самое, если бы церковная власть для назидания многих объявила еретическое учение православным. Мог ли Афанасий Великий, считая арианское учение ересью, объявить «да будет оно приемлемо» ради назидания многих? Вероятно, в порядке церковной икономии полезнее было бы не осуждать Ария, Нестория и Евтихия и не создавать огромные движения, которые подрывали Церковь и Империю.

В словах Василия Великого имеется недолжное смешение благодати и права, чем он вообще страдал. В правовом порядке некоторые действия, признаваемые незаконными, можно объявить допустимыми, но этого нельзя сделать в области благодатной жизни. Государственная законодательная власть может незаконное сделать законным, но церковная законодательная власть не может неблагодатное сделать благодатным. В оправдание Василия можно сказать, что его точка зрения отчасти была вызвана неясностью богословской мысли в вопросе о таинствах. Вероятно, он не был глубоко убежден ни в правильности своего мнения, ни в ошибочности практики, основанной на противоположном мнении.

Неясность богословской мысли, которую мы обнаружили в 95–м правиле Трулльского собора, еще яснее сказывается в том, что отцы собора приняли Апостольские правила как общеобязательные. В них излагается, как и в Апостольских постановлениях, отвергнутых Трулльским собором, мнение относительно таинства крещения, совершаемого еретиками, которое в значительной степени подрывает 95–ое правило самого собора. Так, в 46–ом Апостольском правиле говорится: «Епископа или пресвитера, приявших крещение или жертву еретиков, извергати повелеваем. Кое бо согласие Христови с велиаром, или кая часть верному с неверным?» Это правило настолько категорически запрещает признавать крещение всех еретиков, что в каноническом сборнике Русской Церкви — Книге правил — имеется примечание, что оно относится только к еретикам, бывшим в апостольское время. Наивная оговорка, которая показывает полную беспомощность богословской мысли. Недействительность крещения еретиков подтверждается 47–м и 68–м Апостольскими правилами: «Епископ или пресвитер аще по истине имеющаго крещение окрестит, или аще от нечестивых оскверненнаго не окрестит: да будет извержен, яко посмевающийся кресту и смерти Господней, и не различающий священников от лжесвященников» (47–е правило). «Аще кто епископ, или пресвитер, или диакон приемлет от кого–либо второе рукоположение: да будет извержен от священнаго чина, и он и рукоположивый: разве аще достоверно будет известно, что от еретиков имеет рукоположение. Ибо крещенным или рукоположенным от таковых ни верными, ни служителями Церкви быти не возможно» (68–е правило).

Все эти правила составлены под несомненным влиянием если не прямо учения Киприана Карфагенского, то во всяком случае послания Фирмилиана Кесарийского: крещение каких бы то ни было еретиков, куда относятся, без сомнения, и раскольники, не является крещением. Из того же послания заимствовано, вероятно, и обоснование такому полному отвержению: все, что совершается у еретиков, не имеет ничего общего с Церковью, как и сами еретики не имеют ничего общего с нею, а потому крещенный ими не становится освященным, но делается оскверненным. У еретиков все священнодействия ложны, так как у них нет истинного священства, а есть лжесвященство. Составитель Апостольских правил вполне отдавал себе отчет, что признание крещения еретиков влечет за собою признание их священства.

Надо отметить, что Апостольские постановления не признают так называемого мирянского крещения. Если бы даже они признавали его, то аргументация Апостольских правил нисколько бы не пострадала, так как в еретических общинах нет верных, а следовательно, нет и харизмы общего священства. Принимая Апостольские правила, отцы Трулльского собора не могли не видеть противоречия между этими правилами и их собственными постановлениями по вопросу о приеме в Церковь еретиков. Или они не были, как и Василий Великий, глубоко убеждены ни в правильности Апостольских правил, ни в правильности своих собственных постановлений из–за отсутствия определенного учения о таинствах; или они, разделяя точку зрения составителя Апостольских правил, смотрели на свои постановления относительно приема еретиков как на исключение по соображениям церковной политики. Если последнее предположение правильно, то тогда вновь надо поставить вопрос, каким образом церковная икономия может безблагодатное сделать благодатным.

Несмотря на соборные постановления, допускающие в некоторых случаях действительность крещения еретиков и даже признающие у них священство, практика, предписываемая Апостольскими правилами, всегда имела сторонников в Византии. Вальсамон писал: «Итак, кто говорит, что не должно крестить крещенного мирянином–лжесвященником и не освященного по истине, тот, как мне кажется, явно противится сим правилам [то есть 46–му и 47–му Апостольским правилам]; ибо он, вопреки предписанию их, приемлет ложное крещение мирянина–лжесвященника» [ [215]].

Церковное сознание в Византии не смогло преодолеть разрыва между богословским мнением, склоняющимся к полному отрицанию действительности таинства крещения еретиков и раскольников, и церковной практикой, признающей крещение еретиков. Однако ни то, ни другое мнение не оформлялось в какое–либо принципиальное учение, и потому вопрос о приеме в Церковь еретиков не вышел из стадии фактического решения отдельных конкретных случаев.

11. Попытка дать богословское обоснование соборной практики приема в Церковь еретиков и согласовать ее с практикой, предписываемой Апостольскими правилами, не достигла своей цели ни в прошлом, ни в настоящем. Школьное богословие старалось примирить два взаимно исключающих тезиса:

1) всякое крещение еретиков и схизматиков объявляется недействительным;

2) крещение некоторых еретиков и схизматиков признается действительным.

Школьному богословию не удалось найти синтеза этих двух тезисов, так как найти его невозможно. Ссылка на то, что первый тезис относится к крещению еретиков, а второй — к крещению раскольников, не может быть принята во внимание, так как мы видели, что соборные постановления признавали крещение настоящих еретиков и отвергали крещение раскольников. Василий Великий, отличающий еретиков не только от раскольников, но и последних — от лиц, устраивающих незаконные собрания, склонялся лично к непризнанию благодатных даров у раскольников. Кроме того, само церковное сознание считало раскол столь же подрывающим кафолическую веру, как и ересь.

В Византии существовало мнение: «кто не православный — тот еретик» (aireticos esti me orthodoxos) [ [216]], что обнимало и ересь, и раскол. Гораздо раньше, в IV веке, Оптат Милевийский с обычною своей резкостью высказывал суждение, что раскол является одним из величайших зол, как человекоубийство и идолопоклонство [ [217]], а Иоанн Златоуст считал раскол, как разрывающий единство и полноту Церкви, столь же большим злом, как и ересь [ [218]]. Если раскол является таким величайшим злом — во всяком случае не меньшим, чем ересь, — то каким образом можно признавать крещение схизматиков, отвергая крещение еретиков?

Никодим Милаш, один из выдающихся православных канонистов, резюмируя все попытки найти богословское обоснование практики Православной Церкви (славянских народов) писал следующее: «Руководствуясь в вопросе о крещении, совершенном в неправославном обществе, общими предписаниями соборов и отцев, принцип Православной Церкви можно начертать следующим образом: крещение, как установление Иисуса Христа, может совершаться только в Его Церкви и, следовательно, только в Церкви может быть правильно и спасительно; но если и другие христианские общества, находящиеся вне Православной Церкви, имеют сознательное намерение ввести новокрещенного в Христову Церковь, то есть имеют намерение сообщить ему через крещение божественную благодать для того, чтобы он силою Святого Духа сделался истинным членом тела Христова и возрожденным чадом Божьим, тогда и крещение, полученное в таком обществе, будет считаться настолько действительным, насколько оно совершено на основании веры в Святую Троицу, во имя Отца, и Сына, и Духа Святого, потому что, где с верою дано и принято такое крещение, там оно должно действовать благодатно и там не преминет явиться помощь Христова. Всякое общество, искажающее учение о Боге и не признающее троичности святых Лиц в Божестве, не может совершать правильного крещения, и крещение, совершенное в нем, не есть крещение, потому что подобное общество стоит вне христианства. В силу этого Православная Церковь признает действительным и спасительным крещение всякого христианского общества, находящегося вне ее ограды, будь оно еретическим или раскольническим, если это крещение совершено во имя Отца, и Сына, и Святого Духа» [ [219]].

Здесь налицо два обычных тезиса, но с тем различием, что первый тезис дан не в отрицательной форме — крещение еретиков недействительно, а в положительной — крещение совершается только в Церкви Божьей. Развитие этого тезиса в его положительной форме могло бы дать искомый аргумент для второго тезиса — крещение некоторых еретических обществ действительно, но это сопряжено было бы с пересмотром школьной экклезиологии. Вместо этого автор старается в качестве аргумента для второго тезиса применить католический принцип ex opere operatо. Применение этого принципа, чуждого учению Православной Церкви, сразу же ослабляет значение первого тезиса. Правда, автор как будто пытается наметить новый тезис, который при наличии первого тезиса мог бы дать тот синтез, к которому стремился автор, но эта попытка осталась неразвитой и крайне неясной. Утверждая, что таинство крещения совершается только в Церкви, автор указывает, что существуют другие христианские общества, которые находятся вне Православной Церкви. Если это не есть lapsus linquae [обмолвка], то автор как будто стоит на пути признания, что пределами Православной Церкви не ограничивается Церковь Божия.

Это есть основной вопрос, решение которого должно было бы предопределить окончательное заключение. Если Церковь Божия заключается полностью в Православной Церкви, то на основании первого тезиса автора ни одно таинство за пределами Православной Церкви не может быть действительным. Если же Церковь Божия существует и вне пределов Православной Церкви, то в некоторых обществах, которые продолжают пребывать в Церкви Божьей, таинства могут быть признаны действительными. Однако автор, не развивая этого нового тезиса, сейчас же бросает его и вводит еще один тезис — состояние вне христианства, — который для заключения ничего не может дать. Отсутствие таинств в обществах, находящихся вне христианства, ясно само по себе и об этом нет надобности говорить. Между тем, автор настаивает на этом тезисе, утверждая, что только состояние вне христианства влечет за собою отрицание со стороны Православной Церкви действительности таинства крещения. Отсюда автор делает свое заключение, что во всяком христианском обществе, находящемся вне ограды Православной Церкви, но находящемся внутри христианства, таинство крещения действительно, не определив, что представляет из себя состояние вне ограды Православной Церкви, то есть находятся ли эти общества в Церкви или вне ее.

Для того, чтобы согласовать свое заключение со своими тезисами, автор прибегает к учению ex opere operato, так как, по его мнению, в этих обществах «не преминет явиться помощь Христова», если они совершают крещение с намерением «ввести новокрещенного в Христову Церковь», что является целью совершения таинства крещения и в Православной Церкви. Этот католический принцип cum intentione faciendi id quod facit ecclesia (с намерением делать то, что делает Церковь), который в Средние века привел к такого рода искажениям, что сама Католическая Церковь от него отказалась, вряд ли может быть признан даже в смягченной форме удачным аргументом в православном богословии. Поэтому окончательный вывод автора, что действительно крещение, совершенное во имя Святой Троицы в любом еретическом и раскольническом обществе, ничем не обоснован и противоречит первому тезису автора, что крещение действительно только в Церкви. Никодиму Милашу не удалось согласовать свои тезисы и найти искомый синтез.

Православная Церковь и до сегодняшнего дня остается при практике, не обусловленной богословским учением, или при учении, не оправдывающем практику. Эта неудача согласовать одно и другое вызвана неясностью догматического учения о Церкви, в частности, неопределенностью учения о границах Церкви, то есть в какой мере и как нарушается церковная ткань по мере удаления от православия и где она окончательно разрушается.

12. Я не имею намерения и возможности затрагивать здесь этот едва ли не самый сложный экклезиологический вопрос, а тем более предлагать какое–либо решение его. Я сделаю только несколько замечаний, имеющих непосредственное отношение к вопросу о приеме в Церковь.

Несмотря на то, что Западная Церковь, а также отчасти и Восточная, не последовали за учением Киприана Карфагенского о приеме в Церковь лиц, не получивших крещения в кафолической Церкви, аргументация, которую приводил Киприан в защиту своего учения, не была опровергнута его оппонентами ни в самый период спора, ни в последующее время. Как для папы Стефана, так и для самого Киприана, вопрос шел не о том, можно ли или нельзя повторять таинство крещения. Киприан в полном согласии с папой Стефаном и предстоятелями всех остальных церквей считал, что крещение неповторимо.

Мы уже знаем, что для него не существовало никаких сомнений, что еретиков, включая сюда и схизматиков, получивших крещение в кафолической Церкви, надлежит принимать через покаяние. Киприан нисколько не думал отказываться следовать этому древнему учению. Когда папа Стефан провозгласил свое знаменитое: nihil innovetur nisi quod traditum est, то для Киприана в этом не было ничего неприемлемого. Эта формула содержалась в тогдашнем церковном сознании, как непреложный закон жизни Церкви: не должно ничего вводить нового, что противоречило бы преданию, существующему изначала. Но это не означало для Киприана, что надо принимать всякий обычай, утвердившийся в церковной жизни, так как не всякий обычай есть подлинное предание Церкви. Следуя Тертуллиану, своему не менее знаменитому учителю, Киприан высказал одно из самых замечательных изречений, что «обычай без истины есть только старое заблуждение» (consuetude sine veritate vetustas erroris est) [ [220]]. Человеческий обычай, постепенно установившийся, не должен препятствовать торжеству истины, так как всегда надо восходить к началам, установленным Самим Иисусом Христом, и к апостольскому учению. Если бы в церковном сознании всегда хранилась эта истина, то, вероятно, удалось бы избежать многого недолжного в жизни, что вскрывает нам церковная история.

Когда в качестве закона Стефан предписал, что не должно крестить тех, кто были крещены, независимо от того, где и как, то в этом Киприан увидел искажение истины и нарушение апостольского предания в угоду человеческому обычаю. Для Киприана вопрос о приеме еретиков и схизматиков не был только вопросом церковной практики, которая может быть неодинаковой. Он понял, что за практическим вопросом стоит принципиальный вопрос первостепенной важности: возможны ли таинства за пределами кафолической Церкви? В защиту своего учения о недействительности таинств еретиков и схизматиков Киприан выдвинул два основных аргумента, оба экклезиологических. Правильны или неправильны аргументы Киприана (это мы увидим ниже), постановка вопроса является безусловно правильной. Вопрос о приеме в Церковь надо решать исходя из учения о Церкви, а не из каких–либо других богословских или небогословских предпосылок.

Первый аргумент Киприана касался таинств, их природы и их совершения. Крещение, как и остальные таинства, установлены в Церкви и Церковью совершаются. Для Киприана это была непреложная истина, которую он не уставал повторять в своих писаниях и в своих посланиях. В крещении человек благодатно очищается от грехов, умирая для прежней жизни, и освящается Духом и водою, рождаясь чадом Церкви. Крещение не может быть отделено от Духа: где Дух, там крещение, а где нет Духа, там нет и крещения. Но Дух не может быть отделен от Церкви и Церковь от Духа. Поэтому только в святой Церкви крещальная вода рождает словесных овец стада Христова. Вне кафолической Церкви вода неспособна никого родить, так как вне Церкви она не очищает, а оскверняет. Поэтому никто не может быть крещен вне Церкви: «neminem baptizari foris extra ecclesiam posse» [ [221]].

Второй аргумент Киприана заключается в единстве Церкви. Церковь только одна, а потому из ее единства следует, что она не может быть одновременно внутри себя и вне себя. Полнота внутренней сосредоточенности Церкви исключает всякое ее существование вне этой полноты, а следовательно, и какую–либо возможность отделения или разделения. Она полностью внутри себя. Поэтому еретики и схизматики — вне Церкви, а если они в Церкви, то тогда православные вне Церкви. Одна мысль об этом до крайности нелепа и кощунственна, так как она уничтожает все почти трехвековое существование кафолической Церкви, всю апостольскую традицию и православных делает еретиками. Церковь или у православных, или у еретиков, но она не может быть и у тех, и у других. Истина только у православных, а не у еретиков, у которых все ложно. Не только форма крещения, но и содержание этой формы не имеет решающего значения, так как ни то, ни другое не может быть истинным и правильным у еретиков. То, что у еретиков называется крещением, не только не может рассматриваться таинством, но оно есть «sacrificia falsa ас sacrilegia» [ [222]].

Общее заключение Киприана было следующее: еретики не могут ни рукополагать, ни возлагать рук, ни крестить, ни совершать никакого освящающего действия, так как «вся власть и вся благодать — в Церкви, в которой предстоятельствуют епископы [ubi praesident majores natu], которые имеют власть крестить, возлагать руки и рукополагать» [ [223]]. Вне Церкви нет крещения, как нет никаких таинств, которые могли бы сообщать дары Духа.

Таковы два главных тезиса Киприана против признания действительности таинства крещения еретиков и схизматиков. Признание действительности крещения еретиков означает, что либо два аргумента Киприана неправильны, либо один из них неправилен, или по крайней мере, не вполне правилен.

Первый аргумент Киприана выражает основное учение Церкви о таинствах. Догматическая правильность этого аргумента бесспорна. Таинства являются церковными актами, которые совершаются в Церкви. Нельзя отделить, как утверждал Киприан, таинства от Церкви и Церковь от таинств. Связь таинств с Церковью вытекает из самой природы таинств и природы Церкви. С другой стороны, природа таинств такова, что нельзя признать некоторую благодатную ограниченность или условность таинств, в частности крещения, совершенного вне Церкви. Киприан это отлично понимал, указывая, что «Дух Святый не дается мерою, но изливается полностью на верующего» [ [224]]. Всякие попытки в этом роде, которые начались очень давно и продолжаются до наших дней, всегда обречены на неудачу, так как таинства либо совершаются полностью, либо совсем не совершаются. Каждое совершившееся таинство совершено в силу преподанного Богом в нем дара благодати. Благодать не может быть несовершенной, а потому не может быть несовершенного таинства. Если нельзя признать условного таинства, то тем более нельзя сделать никакого исключения в пользу одного таинства крещения, признавая его действительность за пределами Церкви. Все таинства составляют одно целое, в котором они взаимно связаны. Признание возможности совершения таинства за пределами Церкви влечет за собою признание и других таинств. Если таинство крещения совершилось, то оно совершилось в Церкви, а Церковь может совершать не одно таинство, а все. Мы знаем, что вслед за признанием действительности крещения еретиков и схизматиков последовало признание действительности и других таинств. Не имеет значения, что таинства признаются не у всех еретиков и схизматиков, а только у некоторых, важен самый факт признания действительности таинств у еретиков. Таким образом, при всех обстоятельствах значение первого аргумента Киприана о том, что вне Церкви нет таинств, сохраняет свою полную силу, так как он выражает подлинное и истинное учение Церкви. Мы не можем отказаться от этого аргумента.

Остается второй аргумент Киприана против действительности таинств, совершаемых еретиками. Это учение о единстве Церкви. В церковном сознании существует наибольшая неясность в вопросе, который больше всего требует ясности и определенности: находятся ли еретики и схизматики в Церкви, или нет? Признание церковной властью действительности таинств некоторых или всех еретиков не решает этого вопроса. Что означает признание действительности таинств у тех, кого Церковь осудила и отлучила от общения? Если это означает благодатную действительность таинств у тех, кто вообще не обладает благодатью, то мы видели, что это не так. Или это означает, что природа осуждения и даже отлучения еретиков и схизматиков не такова, чтобы поставить их совершенно вне Церкви?

Если еретики вне Церкви, то никаких таинств у них нет, а тем более таинства крещения, которое имеет задачей ввести крещаемого в Церковь. Если они в Церкви, то они могут совершать таинства. Перед церковным сознанием стоит дилемма: признать правильность второго аргумента Киприана и усвоить его учение о еретиках и схизматиках, как состоящих вне Церкви, а потому и не имеющих никаких благодатных даров, или отказаться от этого аргумента и признать, что пределы Церкви шире, чем думал Киприан. Если второй аргумент Киприана правилен, то, следовательно, церковная практика в отношении еретиков и схизматиков была ошибочной. Если, наоборот, эта практика правильна, то, следовательно, в аргументе Киприана имеется неправильность и ошибочность. Конечно, это не означает, что можно брать под сомнение учение о единстве Церкви, которое является основной экклезиологической истиной. Вопрос не в этом, а в том, правильно или нет понимание этого учения, которое мы находим у Киприана.

Решение дилеммы, о которой мы говорили выше, имеет не только исторический и теоретический интерес, но и глубоко жизненное значение. От этого решения зависит взаимоотношение вероисповеданий, которые появились в результате разделения церквей, и, до некоторой степени, возможность воссоединения церквей. Этот вопрос выходит далеко за пределы того практического вопроса, который решал в свое время Киприан. Киприан меньше всего мог думать, что Церковь разделится так, как она разделилась. Ему казалось, что крупные разделения в Церкви невозможны, но он ошибся. Как ни парадоксально, но приходится признать, что его учение о Церкви до некоторой степени определило разделение церквей. Решая практический вопрос своего времени, Киприан отчасти предвосхитил вопрос нашего времени. Перед Киприаном стоял вопрос о способах приема в Церковь небольшой группы схизматиков, а перед нами стоит вопрос о взаимоотношениях вероисповеданий, но качественно это один и тот же вопрос. Поэтому мы не можем уйти от проблемы, которая стояла перед Киприаном и которая еще более остро стоит перед нами. Она заключается в том, как понимать единство Церкви и где проходят ее границы, за которыми находится церковная пустота.

Исчерпывающего решения этого вопроса мы не находим в школьной православной догматике. Личные мнения православных богословов в этом вопросе не отличаются желательной ясностью. Большею частью они обходят этот вопрос, когда им приходится вплотную подходить к нему. Так было, как мы видели, с Никодимом Милашем.

Современная католическая богословская мысль начинает более отчетливо ставить вопрос, в какой мере, с католической точки зрения, Православная Церковь может рассматриваться как Церковь. Это есть тот же вопрос о границах Церкви.

Ранее всякого догматического ответа на этот вопрос надо заметить, что христианская совесть современного человека не мирится с тем, чтобы отрицать в инославных вероисповеданиях их церковную природу, или, что явилось бы выражением последней крайности, не считать инославных за христиан. Конечно, свидетельство нашей совести не имеет догматической принудительности. Тем не менее, вправе ли мы его отбросить, как негодный аргумент? Не есть ли свидетельство нашей совести, по крайней мере отчасти, свидетельство и самой Церкви, поскольку мы сами в Церкви? От Него и вы во Христе Иисусе, Который сделался для нас премудростью от Бога (1 Кор. 1, 30).

13. Мы видели, что Православная Церковь в вопросе приема еретиков и схизматиков непоследовательна по отношению к собственному учению. Эта непоследовательность, как я не раз уже отмечал, вызвана неясностью богословской мысли в вопросе о Церкви и о таинствах. Если это является слабостью православного учения, то, вероятно, провиденциальной.

Не только под влиянием римской практики, но и в силу внутреннего, не всегда осознанного чувства, Православная Церковь не могла допустить полного отсутствия благодатной жизни в других христианских общинах. Следуя этому чувству, хотя бы даже по соображениям церковной икономии, она признает благодатную действительность таинства крещения, совершаемого во имя Святой Троицы. Практически это выражается в том, что, как мы уже видели, протестанты и природные раскольники, и вообще все, над которыми было совершено крещение, принимаются в Православную Церковь через таинство миропомазания. Подобным же образом принимаются те из католиков которые не получили конфирмации в своей церкви. Остальные католики, несториане и монофизиты, у которых признается церковная иерархия, принимаются через таинство покаяния.

Подавляющее большинство этих групп христиан не существовало в древней Церкви, но тем не менее способы их приема, практикуемые Русской Церковью, не являются полным новшеством. Они основаны на 95–м правиле Трулльского собора, в котором эти способы перечисляются. Как в VII веке, так и в наше время, мы находим в Православной Церкви решения вполне определенных конкретных случаев, не имея принципиального решения самого вопроса о приеме в Церковь. Но это все, что мы можем иметь в настоящее время, пока все принципиальные вопросы, о которых мы упоминали, не будут решены.

Присоединение к Православной Церкви совершается, за исключением сомнительных случаев, приходским священником без испрашивания разрешения епархиального начальства [ [225]]. От присоединяемого требуется отобрание особо установленной расписки: «Нижеподписавшийся … сим изъявляет решительное намерения присоединиться к Православной кафолической Церкви и обещает пребывать в послушании ее всегда неизменно» [ [226]]. Исповедь должна совершаться до миропомазания, если последнее совершается, но разрешительная молитва читается по совершении таинства миропомазания. При совершении таинства миропомазания восприемники необходимы только в случае тяжкой болезни или незнании славянского языка. При присоединении к Православной Церкви духовных лиц Католической Церкви в сущем сане сообщалось Святейшему Синоду. Если духовное лицо добровольно отказывалось от своего сана и изъявляло желание присоединиться к Православной Церкви в качестве мирянина, то от него отбиралась подписка, что он не будет употреблять своих прав и не станет вновь просить о возвращении сана.

## ВЫХОД ИЗ ЦЕРКВИ

По догматическому учению, таинство крещения имеет неизгладимый характер (character indelebilis). Как физическое рождение не может быть сделано «небывшим», так и крещение, как «второе рождение», не может быть сделано небывшим. Какова бы ни была жизнь человека, крещение остается неизгладимым фактом его жизни. Тот, кто принял крещение, остается христианином при всех обстоятельствах его жизни. Он христианин в том смысле, что был крещен одним Духом в одно тело (1 Кор. 12,13), а через это стал членом Церкви. Как нельзя отказаться от физического рождения, так и невозможно отказаться от духовного рождения. Это означает, что «раскрещения» не может быть: нельзя стереть того, что оставляет крещение в жизни крещеного. Физическая смерть не уничтожает физического рождения, хотя прекращается физическая жизнь. Духовная смерть, если даже она возможна до второго пришествия Христа, не может уничтожить духовного рождения для нового эона. Духовная смерть не может последовать ранее физической, так как пока живет человек на земле, каково бы ни было его духовное падение, в нем теплится духовная жизнь. Крещеный остается христианином в течение всей своей жизни и, как христианин, он предстанет пред судом Христа.

Если крещеный остается — не только при своем желании, но и вопреки ему — христианином во время своей жизни на земле и даже после своей смерти, остается ли он одновременно и членом Церкви? Другими словами, возможен ли выход из Церкви, добровольный или недобровольный? Это есть последний вопрос, который нам необходимо разрешить в связи с темой вступления в Церковь. Он является в известном смысле обратной стороной вступления в Церковь. Он действительно тесно связан с таинством крещения, так как уйти из Церкви могут только те, кто были в нее приняты. Принадлежность к Церкви может прекратиться, если она была раньше приобретена.

Принадлежность к Церкви не есть только факт духовной жизни, как крещение, но есть сама жизнь в Церкви. Принадлежит к Церкви только тот, кто в ней живет, кто в ней действует и служит в том высоком звании, в которое он был поставлен при приеме в Церковь, а жизнь в Церкви определяется в первую очередь участием в Евхаристическом собрании.. Крещение совершается ради участия в Евхаристии, а потому, как мы видели, новокрещенный вводится в Евхаристическое собрание. Как для новорожденного необходим воздух, чтобы его жизнь могла проявляться и развиваться, так и для новокрещенного необходимо участие в Евхаристическом собрании, чтобы могла проявиться его жизнь в Церкви. Само по себе крещение создает только некий потенциал принадлежности к Церкви, осуществление которого зависит от самого крещенного. Крещение открывает двери Евхаристического собрания, а следовательно, возможность действительной и активной принадлежности к Церкви. Поэтому она не есть данное, а только заданное. Каждый крещеный должен реализовать потенциал принадлежности к Церкви, который получается им в крещении. Бог через действие Духа вводит крещенного в Церковь, но жизнь в Церкви осуществляется самим крещенным, который напоен для этой жизни тем же Духом. Акту Божьему должен отвечать акт человека. Церковь принадлежит будущему эону: Утверждающий же нас с вами во Христе и помазавший нас Бог, Который и запечатлел нас, и дал залог Духа в сердца наши (2 Кор. 1,21–22). Через крещение Бог утверждает нас «во Христе», помазывает нас для жизни и служения в Церкви, запечатлевает с нами Завет и дает залог Духа. Принадлежа будущему эону, Церковь пребывает в настоящем эоне. Это особое положение Церкви объясняет, почему принадлежность к Церкви может остаться нереализованной. В Церкви и через Церковь каждый верный принадлежит уже новому эону, залог которого он получил, но продолжает пребывать, как и сама Церковь, в настоящем эоне. Равновесие между принадлежностью к будущему эону и пребыванием в настоящем эоне может быть нарушено. Если бы Церковь, принадлежа эону Духа, уже пребывала в этом эоне, то принадлежность к ней была бы данной величиной. Она осуществлялась бы актом Бога, как осуществляется этим актом рождение крещенного для этого мира. Но пребывание Церкви в настоящем эоне делает принадлежность к ней заданной величиной, которая зависит от каждого верного. Получив залог Духа, он может его реализовать в своей жизни в Церкви, но может и остаться только с пребыванием в настоящем эоне. Жизнь в Церкви остается неосуществленной, а с ней и неосуществленной принадлежность к Церкви. Чем менее интенсивна жизнь в Церкви, тем интенсивнее становится пребывание в старом эоне. Центр тяжести переносится с Церкви в мир. Домашние Богу (Еф.2,19) не могут быть житейскими в миру, а житейские не могут быть согражданами святым. Сами по себе Церковь и мир не противостоят друг другу, так как они принадлежат разным планам бытия, но они противостоят в сердце человеческом, так как оно находится в обоих планах бытия.

В современной церковной жизни потенциал принадлежности к Церкви, создаваемый крещением, может остаться вообще неосуществленным. Нередко случается, что крещенный в детстве остается вне Евхаристического собрания и не принимает — по своей или не по своей вине — участия в Евхаристии, а следовательно, остается только с потенциалом принадлежности к Церкви, который он не осуществил. Не участвуя в Евхаристии, он не живет а Церкви и ей не принадлежит. Он не может быть тем камнем, из которых, по Ерму, строится Церковь. В связи с этим встает мучительный для нашей совести вопрос о тех, кто крещены в религиозном обществе, не имеющем Евхаристического собрания. Как могут они осуществить свой потенциал принадлежности к Церкви, полученный ими в крещении? В пределах эмпирической жизни этот вопрос остается без ответа. Для нас достаточно того знания, какое нам дано: рожденный духовно в таинстве крещения пребывает в Церкви через участие в Евхаристическом собрании.

Участие в Евхаристическом собрании является основным выражением жизни Церкви. Для древнего церковного сознания было совершенно немыслимо добровольное отклонение от участия в Евхаристии. Это участие было не долгом и обязанностью, как это сейчас рассматривается, а радостной потребностью, вызываемой жизнью в Церкви. Все имеющиеся налицо члены местной церкви участвовали в каждом ее Евхаристическом собрании. И каждая Евхаристия была собранием всех членов местной церкви. Поэтому она была собранием всех на одно и то же (epi to auto). Все собирались на «трапезу Господню», и «трапеза Господня» устраивалась для всех. В древней Церкви все были всегда вместе, потому что каждый крещен в «одно тело» и он не может существовать без этого тела. Отдельное «я» не может существовать вне Церкви, так как оно всегда предполагает «мы», без которого «я» не может быть, так как «мы» первичнее «я». Но «мы» не есть агломерат «я», а «тело Христово». Евхаристия есть «мы», в котором состоит каждое «я» и через которое оно существовало в древней Церкви. Евхаристическое собрание в каждой местной церкви было единственным. Рядом с ним не стояло другого собрания. Поэтому оно было всегда собранием всех на одно и то же, хотя, конечно, с самого начала не все члены Церкви могли на нем присутствовать. Были больные, были престарелые, были далеко живущие, были занятые, которые не могли вполне распоряжаться своим временем, были, наконец, рабы. Большинству из них Евхаристические дары относились на дом: «После благодарения предстоятеля и возглашения всего народа так называемые у нас диаконы дают каждому из присутствующих приобщаться хлеба, над которым совершено благодарение, и вина и воды, и относят к тем, которые отсутствуют» [227]. Но не было добровольно отсутствующих. Нам сейчас трудно понять тип жизни древней Церкви, так как наша церковная жизнь почти противоположна. Наше самое многочисленное Евхаристическое собрание не является собранием всех на одно и тоже, так как рядом с ним в одной и той же церкви стоит другое собрание.

Евхаристическое собрание открыто для каждого члена Церкви, когда все собираются вместе. Да испытывает же человек себя и таким образом пусть ест от хлеба сего и пьет от чаши сей. Ибо кто ест и пьет недостойно, тот ест и пьет осуждение себе, не рассуждая о теле [Господнем] (1 Кор. 11,28–29). Испытание (dokimasia), о котором говорил апостол Павел, есть испытание самого себя. Оно есть испытание всей своей жизни и «различение» тела. Каждый верный должен знать, что он участвует в трапезе Господней, а не в обычной вечере, и что рядом с ним стоят другие члены Церкви, без которых не может быть трапезы. Если в словах Павла религиозный смысл «достоинства» превалирует над моральным, то он не исключает этого последнего. Крещение открывает возможность участия в Евхаристии, так как через крещение человек умирает для прежней греховной жизни и рождается для новой жизни «во Христе». Не можете пить чашу Господню и чашу бесовскую; не можете быть участниками в трапезе Господней и в трапезе бесовской (1 Кор. 10,21). Участие в Евхаристическом собрании несовместимо с прежней греховной жизнью, от которой каждый член Церкви отказывается в крещении. Позднее моральный смысл заслонил религиозный смысл «достоинства». Автор Учения двенадцати Апостолов говорит, что только «чистые» могут участвовать в Евхаристии [228]. Поэтому предварительно участники Евхаристического собрания должны исповедовать свои грехи и примириться друг с другом.

«Испытание» принадлежит не только каждому отдельному члену, но оно принадлежит всей Церкви. Возвращение к прежней греховной жизни отдельных членов становится через их участие в Евхаристии возвращением всех ее участников к этой жизни. Если испытание не дает результатов, то тогда Церковь отделяет их от своей среды. Посему станем праздновать не со старою закваскою, не с закваскою порока и лукавства, но с опресноками чистоты и истины (1 Кор.5,8). Христиане в Церкви являются опресноками, а потому прежняя греховная жизнь, как оставшаяся закваска, может испортить все тесто.

Отделение недостойных членов от Евхаристического собрания вытекает с внутренней необходимостью из его эсхатологической природы. В каждом Евхаристическом собрании верные, предвосхищая парусию, встречают прославленного Христа. «Последние дни» (to eschaton) наступают в каждой Евхаристии, но они исключают тех, кто недостойны Царствия Божьего, то есть тех, кто продолжает жить прежней греховной жизнью. Я писал вам не сообщаться с тем, кто, называясь братом, остается блудником, или лихоимцем, или идолослужителем, или злоречивым, или пьяницей, или хищником (1 Кор.5,11). Апостол Павел запрещал общение с недостойными членами Церкви, имея в виду Евхаристическое общение. В силу этого в древней Церкви явные грешники, нарушающие основы христианской жизни и морали, подлежали исключению из Евхаристического собрания. Первый известный нам пример такого исключения дан апостолом Павлом. Есть верный слух, что у вас блудодеяние [porneia] [229], и при том такое блудодеяние, какого не слышно даже у язычников, что некто имеет жену отца своего. И вы возгордились вместо того, чтобы лучше плакать, дабы изъят был из среды вас сделавший такое дело. А я, отсутствуя телом, но присутствуя духом, уже решил, как бы находясь у вас, сделавшего такое дело, в собрании вашем во имя Господа нашего Иисуса Христа, обще с моим духом, силою Господа нашего Иисуса Христа, предать сатане во изнеможение плоти, чтобы дух был спасен в день Господа нашего Иисуса Христа (1 Кор.5,1–4). Исключение из Евхаристического собрания могло последовать не только как следствие нарушения основных моральных принципов, но и истин веры: Если бы даже мы или ангел с неба стал бы благовествовать вам не то, что мы благовествовали, да будет анафема (Гал.1,8). В Первом послании к Тимофею мы находим вполне конкретное указание на отлучение за отступление от веры: Таковы Именей и Александр, которых я предал сатане, чтобы они научились не богохульствовать (1,20).

Исключение из Евхаристического собрания получило уже в древней Церкви техническое наименование aphorismos или еxcommunicatlo. Отлучение есть отделение одного из членов Церкви от участия в Евхаристическом собрании верных. Следовательно, оно есть прекращение активной церковной жизни, так как вне Евхаристического собрания церковная жизнь не может найти своего проявления. Вместе с тем отлучение есть изъятие, по слову апостола Павла, из церковной среды (ek mesou утоп). Поэтому оно есть прекращение братского общения отлученного со всеми остальными членами церкви, так как общение осуществляется в Церкви через участие в Евхаристии. Таким образом, отлученный является изгнанным из общества христиан как собрания их во Христе. Вследствие прекращения активной жизни отлученный теряет свою активную принадлежность к Церкви. Он вне общества христиан, вне их собрания «во Христе» и вне участия в Евхаристии.

Выше я указывал, что отлучение возникло из природы Церкви. Однако это не означает, что ветхозаветная практика отлучения не повлияла на христианское отлучение. Свидетельством такого влияния является формула, употребленная Павлом при отлучении коринфского грешника: «предать сатане». Ветхозаветное иудейство практиковало три формы отлучения. Первая — временное отлучение (nidduy), которое произносилось священником сроком на 30 дней. Оно могло быть возобновлено два или три раза. В этой форме отлученный имел возможность входить в храм, но должен был стоять на особом месте. Все, кто входили с ним в общение, должны были быть удалены от него на 4 локтя (приблизительно на 2 метра). Вторая — бессрочное отлучение (herem), которое произносилось трибуналом, состоящим из 10 членов. Отлученный предавался сатане, и над ним произносилось проклятие в торжественной форме. Полную форму этого проклятия мы находим во Второзаконии (28,16–46). Чаще произносилась более краткая формула. В силу этого отлученный не имел возможности входить в храм и иметь общение с членами иудейского народа. Наконец, третья — это смерть (sammata). Отлученный осуждался на смерть, будучи предан вечному проклятию. За этой формой отлучения обычно следовало побиение камнями. В эпоху римского владычества Синедрион потерял право произнесения смертного приговора, а потому отлучение в третьей форме отличалось от второй только тем, что оно было окончательным. Оно влекло за собой правовую и нравственную смерть и отмечалось на гробницах отлучения [230]. Отлучение коринфского грешника ближе всего подходит ко второй форме иудейского отлучения.

Мы не знаем, существовала ли форма отлучения, которую мы находим в Послании к Коринфянам, до Павла, или она была введена Павлом. Во всяком случае было бы ошибочно думать, что Павел или кто–либо раньше его автоматически перенесли практику ветхозаветного отлучения в Церковь. Одни и те же внутренние причины вызвали появление отлучения в иудействе и в Церкви. Грех имел отношение не только к тому, кто его совершал, но и ко всему народу, членом которого являлся грешник. В иудействе нарушение Закона или полное отступление от него ложилось на весь народ. Грехи отдельных членов были грехами народа. Мы видели выше, что тот же порядок мыслей имелся в апостольское время в древней Церкви. Об этом свидетельствует сам Павел: Вы возгордились, вместо того, чтобы лучше плакать… Глагол pentheo означает «быть в трауре». Коринфская церковь из–за греха одного из членов должна была быть в трауре, так как грех одного ложился на всех. Вместо этого, коринфяне «возгордились», так как считали себя выше греха. Эта тождественность понятия греха естественно могла продиктовать Павлу употребление готовой иудейской формулы.

Что касается содержания формулы, употребленной Павлом, то надо заметить, что она остается для нас не вполне ясной. Я лично не знаю ни одного толкования, которое исчерпало бы полностью эту формулу. Во всяком случае, не следует думать, что апостол Павел предал коринфского грешника смерти. Слово olethros не означает обязательно смерть, но может означать «изнеможение», как это переведено на русский язык, или «разрушение», «несчастие». Если Павел имел в виду предать грешника смерти, то это означало бы, что отлучение, произнесенное над ним, было окончательным. Если даже грешник, о котором говорит апостол Павел во Втором послании к Коринфянам, не является тем же лицом, которого отлучил Павел (у нас нет полной уверенности в этом), то вряд ли отлучения, произносимые в апостольское время, были окончательными и бесповоротными. Павел, веруя в близость Парусии, мог предполагать, что грешник умрет раньше Парусин, не успев раскаяться, но это не исключало того, что он мог раскаяться и вновь быть принятым в Церковь. Цель отлучения была спасение духа в день Господень: чтобы дух был спасен в день Господа нашего Иисуса Христа. Здесь важно отметить, что целью отлучения является спасение. Отлучение имело в виду изъятие греха из самой местной церкви и спасение отлученного. Спасение духа грешника связано в мысли Павла с «днем Господним». Последний означал день второго пришествия Христа, но он для апостольского и древнего церковного сознания наступал в каждой Евхаристии. Как представлял себе апостол Павел спасение грешника в день Господень, мы не знаем. Возможно, что Павел думал не только о Парусии, но и о Евхаристическом собрании. Отлученный от Церкви, будучи предан разрушительным силам зла, господствующим в настоящем эоне, может покаяться и «отложить свои грехи» и, будучи принят в Евхаристическое собрание, вновь стать активным членом Церкви.

Теряя свою принадлежность к Церкви, отлученный не перестает быть крещеным, так как отлучение не может сделать «небывшим» крещение. Отлучение не может стереть крещения как факта духовной жизни. Но оно не может сделать «небывшим» и его прежнее участие в Евхаристическом собрании. Не только как крещеный, но и как принадлежавший ранее Церкви, отлученный сохраняет свой потенциал принадлежности к Церкви, который он приобрел в крещении. Если бы отлучение носило абсолютный характер, то есть если бы оно влекло за собой потерю возможности принадлежности к Церкви, то это означало бы духовную смерть отлученного. При таком понимании ни при каких обстоятельствах отлученный не мог бы вступить вновь в Церковь ни в настоящем, ни в будущем веке. От Церкви отлучается не мертвый ее член, а больной. Необходимо вновь повторить, что духовная смерть не может наступить ранее физической. Оставаясь христианином, отлученный продолжает оставаться в очень ограниченном смысле членом Церкви: он член Церкви, которому закрыт доступ в Евхаристическое собрание и который изъят из церковной среды. Без жизни в Церкви и действования в ней принадлежность к Церкви переходит в пассивную стадию. Отлученный находится как бы в состоянии церковного анабиоза, близкого к состоянию смерти, так как его жизнь ничем не выражается. Оно может перейти в состояние смерти, но само по себе еще не есть смерть. Прием в церковное общение после «оставления грехов» (aphesis ton amartion — см. Лк.1,77;3,3 и др.) отлученного никогда не совершался через повторение крещения. Этим Церковь свидетельствовала, что отлученный сохраняет «печать» принадлежности к народу Божьему. Принимая обратно отлученного, Церковь возвращает к жизни того, кто уже был крещен Духом в одно тело. Налагая отлучение, Церковь всегда надеется на обратное возвращение своего заблудшего члена, запечатленного ею в день его . крещения. Она рассматривает само отлучение как средство духовного возрождения отлученного, чтобы его дух, по словам апостола Павла, был спасен в день Господень.

В эмпирическом порядке бытия, в котором пребывает Церковь, принадлежность к ней обуславливается постоянным участием в определенном Евхаристическом собрании, а, следовательно, состоянием в определенной местной церкви. Без состояния в местной церкви невозможно участие в Евхаристическом собрании, а без участия в Евхаристическом собрании невозможна принадлежность к Церкви. Нельзя состоять в Церкви без принадлежности к определенной местной церкви. Абсолютной принадлежности к Церкви нет, а имеется только конкретная принадлежность к одной местной церкви. В древней Церкви правила относительно абсолютного рукоположения и абсолютного приема в Церковь были идентичны. Абсолютный прием в Церковь, как и абсолютное рукоположение, признавались недействительными. Древняя Церковь строго держалась правила о принадлежности верных к одной определенной церкви. С течением времени принадлежность к местной церкви в силу изменения церковного устройства приняла другую форму. Конкретная принадлежность к Церкви стала выражаться через принадлежность к одному определенному приходу, а через него к одной определенной епархии поместной церкви. Эта новая форма конкретной принадлежности к Церкви в значительной мере изменила сам характер принадлежности к Церкви. Епархия, а тем более приход, не являются выражением всей полноты Церкви Божией. Они представляют из себя только административные части автономной поместной церкви, которую только весьма относительно можно уподобить древней местной церкви. В то время как древняя местная церковь обладала всей полнотой кафолической Церкви, современная поместная церковь не имеет вполне этой полноты, будучи сама частью кафолической Церкви. Прежняя принадлежность к местной церкви заменяется принадлежностью к автономной поместной церкви через состояние в определенной епархии, входящей в состав автономной церкви, а через нее состоянием в одном приходе как части епархии. В силу этого идея принадлежности к Церкви принимает абстрактный характер.

Если принадлежность к Церкви имеет местный и конкретный характер, то и отлучение должно иметь этот же характер. В древней Церкви решение об отлучении выносила та местная церковь, к которой принадлежал ранее отлученный. Тем не менее, отлучение от этого не приобретало общинного характера, но сохраняло свой церковный характер. В каждой местной церкви пребывала вся полнота Церкви Божией. Следовательно, отлучение от одной местной церкви было выражением отлучения от Церкви Божией и влекло за собой отлучение от всех остальных местных церквей. Если бы отлучение носило местный характер, то это значило бы, что отлучение утеряло свой подлинный смысл и свое истинное значение: отлученный от церковной среды одной местной церкви мог бы быть допущенным к участию в Евхаристическом собрании другой церкви. При таком понимании фактически бы не имелось отлучения. Мы имеем целый ряд соборных правил, предписывающих епископам не принимать в общение 0отлученных другими епископами. Достаточно привести правило самого знаменитого собора, а именно 5–ое правило I Никейского собора: «О тех, которых епископы, по каждой епархии, удалили от общения церковного, принадлежат ли они клиру, или к разряду мирян, должно в суждении держаться правила, которым поставлено, чтобы отлученные одними не были приемлемы другими» [231]. Никейский собор не говорит, какое правило — может быть, неписаное — существовало в доникейский период. Более решительны в этом отношении Апостольские правила: «Аще кто из клира, или мирян, отлученный от общения церковного, или недостойный приятия в клир, отшед, в ином граде принят будет без представительной грамоты: да будет отлучен и принявший и принятый. Аще же будет отлученный: да продолжится ему отлучение, яко солгавшему и обманувшему Церковь Божию» [232]. Самый факт издания соборами правил относительно приятия отлученных в общение другими епископами указывает на то, что в период государственной Церкви епископы нарушали основной закон церковной жизни относительно отлучения.

Местно–конкретный характер отлучения в древней Церкви проявляется еще в том, что местная церковь могла принять решение об этом только относительно члена своей церкви. Одна местная церковь не могла принять решения об отлучении члена другой местной церкви, и другие местные церкви не могли отлучить ее члена. Подобно тому, как общинный характер свидетельствовал бы о дефективности кафолической природы одной или всех церквей, так и отлучение местными церквами не своего члена свидетельствовало бы о том дефекте. Местные церкви были независимыми и самостоятельными, и каждая из них имела всю полноту кафолической природы. Если бы какая–нибудь местная церковь могла отлучать членов другой или других церквей, то это означало бы власть этой церкви над другими церквами. Такой власти в доникейский период не существовало, и такая власть нарушала бы кафолическую природу местных церквей. При отсутствии такой власти местные церкви не были замкнутыми единицами. Они не могли быть таковыми по своей природе, так как каждая местная церковь выявляла всю Церковь Божию, и все местные церкви были той же Церковью. Не имея возможности отлучать членов других церквей, местная церковь могла обратить внимание другой церкви на жизнь и деятельность ее членов, особенно если вопрос шел о неправильности вероучения. Наконец, местные церкви могли прекратить с ней братское общение.

В соборный период власть отлучения оставалась за епископами местных церквей, которые потеряли в значительной степени полноту кафолической природы. Над епископами появилась власть в лице соборов, которые иногда считали себя вправе отлучать членов разных епископских церквей. Тем не менее, в Византии, до ее падения, правомочным лицом, произносящим отлучение, был епископ, хотя митрополиты и патриархи часто нарушали его права. В новое время отлучение теряет свою местно–конкретную природу. Это является следствием утери конкретного характера принадлежности к Церкви. Отлучение перестает быть в точном смысле исключением из одного Евхаристического собрания, так как в пределах епископской церкви существуют многочисленные приходы, имеющие свои Евхаристические собрания. Что касается прихода, то он не приобрел права отлучения своих недостойных членов, будучи только административной частью епископской епархии. Собственно говоря, в системе современного церковного устройства право отлучения должно было бы принадлежать не епархиальным епископам, а высшей церковной власти поместной церкви, так как только она является самостоятельной и независимой. Так именно и было в Русской Церкви в синодальный период: согласно Духовному Регламенту для произнесения отлучения необходимо было согласие Синода. Такого рода постановление объясняется тем, что епископы в России, как это было и в Византии, пользовались правом отлучения, как средством борьбы со своими противниками.

Будучи конкретно–местным, отлучение вместе с тем имеет персональный характер. Церковь есть народ Божий, в котором каждый ему принадлежащий сохраняет свое лицо, ему одному свойственное. В Церкви не только нет замкнутых особей, но в ней нет и безличной массы. Если «я» в Церкви не может существовать без «мы», то «мы» охраняет «я». Идея личности является одной из основных церковных идей. Как личность человек приступает к таинству крещения, и как личность он осуществляет свою принадлежность к Церкви, живя в ней всегда, вместе с остальными членами, своей, ему свойственной жизнью. Церковь никогда не обращается к церковной массе, которой нет в Церкви, а к отдельным лицам. Купленный дорогой ценой, каждый человек выступает как отдельная личность, не сливающаяся с другими членами, но пребывающая со всеми членами в единстве союза любви. В силу этого каждый подлинно церковный акт должен сохранять конкретную и персональную природу. Поэтому отлучение всегда должно быть направлено против определенного лица или определенных лиц. Безличного отлучения не может быть и оно не имеет церковной силы, так как оно всегда беспредметно. Предметом отлучения является не масса, а определенное лицо. В доникейский период мы не находим, насколько я знаю, примеров массового отлучения. Во избежание недоразумений необходимо отличать осуждение какого–нибудь учения как еретического от отлучения от Церкви самих еретиков. Осуждение учения было основанием для осуждения или отлучения лиц, исповедующих это учение. Решение об их отлучении должно было быть вынесено местной церковью, к которой они принадлежали. Пока этого решения местной церкви не имелось, соборное осуждение никого не отлучало. Когда появилось в Церкви каноническое законодательство, то и оно само по себе никого не отлучало. Церковные каноны, в которых осуждаются некоторые поступки и действия отдельных членов, могли быть только основанием для конкретного и личного отлучения. В силу этого безличная формула отлучения: «Все те, кто придерживаются того или другого учения, отлучаются», — никого не отлучает, пока не будет переведена в личную формулу: «Отлучается от Церкви такой–то, как придерживающийся …», — после осуждения и церковного решения.

Если не может быть безличного отлучения, то не может быть и массового отлучения. Между тем, как раз в этой области было больше всего злоупотреблений. В средние века на Западе практиковался интердикт, то есть запрещение совершать богослужебные действия в определенном месте, округе и стране (interdictum locale). Интердикт был в средние века могучим орудием в руках церковной власти. Само собой разумеется, что он не может быть рассматриваем как церковное отлучение, а является политическим актом. В Московской Руси практиковалось так называемое «вседомное отлучение», то есть отлучение, которое распространялось на весь дом, включая сюда домовых людей и крестьян. Обычно такого рода отлучение налагалось «за преобидение Церкви Божией». Сходство «вседомного отлучения» с западно–католическим интердиктом ясно выступает. Бывали случаи наложения интердикта в собственном смысле с закрытием церквей.

В связи с массовым отлучением необходимо отметить случаи отлучения одними церквами других церквей. Я не имею возможности обсуждать здесь этот мучительно трудный вопрос. Я ограничусь только указанием, что древняя Церковь не знала подобного отлучения. Оно появляется только в соборный период как изменение практиковавшегося в доникейский период прекращения братского общения с одной из местных церквей. Наиболее известным примером разрыва братского общения является прекращение общения Римской церкви при папе Викторе с малоазийскими церквами в период пасхальных споров (ок.190). Прекращение общения Римской церковью повлекло за собой прекращение общения со стороны почти всех остальных церквей. Малоазийские церкви оказались совершенно изолированными от всех остальных церквей. Когда это прекращение общения рассматривается как отлучение Римом малоазийских церквей, то это является крайним недоразумением. С моей точки зрения, католические богословы напрасно вступают на этот путь [233]. К тому же они в этом не имеют нужды. Правилен или неправилен был шаг папы Виктора, его решение находилось всецело в линии церковной экклезиологии того времени. Тот факт, что огромное большинство местных церквей последовало за решением Римской церкви, больше говорит об авторитете римского епископа, чем попытка представить прекращение общения как отлучение. Это предполагает совершенно иную идеологию, которая не существовала в доникейский период.

Отлучение не было и по своей природе не может быть проявлением правовой власти над церквами. Как прием в Церковь, так и отлучение является церковным актом. Воля Церкви не слагается из воли отдельных ее членов или из воли большинства, или даже из воли всех членов местной церкви, а есть воля Божия, являемая в Церкви через откровение Духа. В собрании вашем во имя Господа нашего Иисуса Христа обще с моим духом, силою Господа нашего Иисуса Христа… (1 Кор.5,4) [234]. В собрании коринфских христиан (synachthenton hymon) пребывает Церковь Божия во всей ее полноте. Ссылка Павла на то, что отлучение коринфского грешника принято на собрании коринфских христиан совместно с ним, а не единолично, не показывает, что Павел боялся ошибиться, но указывает, что Церковь Божия пребывает не в нем, а в собрании коринфских христиан. Павел часто действовал единолично. Он мог бы тем легче принять единоличное решение об отлучении, что по иудейской практике отлучение налагалось либо единолично священником, либо трибуналом, но не общиной. Силой Господа нашего Иисуса Христа может действовать только Церковь. По примеру Павла в доникейский период решение об отлучении принималось на церковном собрании местной церкви. Фактически, конечно, решение об отлучении исходила от епископа, но во всех случаях оно должно было быть принято церковью. Само по себе решение епископа, принятое им единолично или даже совместно с пресвитериумом, не могло иметь церковного значения и силы, так как оно выражало единоличную или коллективную волю. Принимая решение об отлучении, церковь выражала не свою волю, а свидетельствовала об открывшейся ей воле Божией. Поэтому отлучение как церковный акт складывалось в древней Церкви из решения и рецепции этого решения местной церковью. Когда рецепция постепенно исчезает из церковной жизни, то отлучение все больше и больше теряет церковную природу и становится правовым актом епископа, действующего единолично или совместно с пресвитериумом.

Решение об отлучении, принятое одной местной церковью, становится церковным актом кафолического значения через рецепцию его остальными местными церквами. В силу кафолической природы каждой местной церкви то, что происходит в ней, совершается в Церкви Божией, то есть оно совершается во всех местных церквах. Каждая местная церковь усваивает как свое собственное то, что происходит в других церквах, и другие церкви усваивают то, что происходит в одной из них. Это взаимное усваивание выражается через церковную рецепцию. Когда вопрос об отлучении не вызывал сомнения, то церковная рецепция местных церквей, так сказать, молчаливо следовала за рецепцией местной церкви, которая приняла решение об отлучении, или ограничивалась кругом ближайших церквей во главе с наиболее авторитетной из них. Только в спорных случаях и при случаях особой важности рецепция принимала более полную форму. Практически это выражалось в том, что главные руководящие церкви принимали или отвергали решение об отлучении, а остальные местные церкви следовали за ними. Наиболее ясным примером, как происходила рецепция, может служить вопрос о рецепции избрания папы Корнилия (III в.). Его соперником выступил Новациан. Вопрос о том, кто должен считаться римским епископом, решила Карфагенская церковь во главе с Киприаном, которая рецепировала избрание Корнилия и отказалась принять избрание Новациана. В это время Карфагенская церковь была на Западе, после Рима, главной руководящей церковью. За ней последовали остальные церкви. Примером рецепции может служить отлучение Ария. Правда, надо сделать оговорку, что дело Ария разбиралось в ту эпоху, когда рецепция стала принимать несколько иную форму. Рецепция его осуждения александрийским епископом приняла общецерковный характер. Другим примером может служить дело Евтихия, который был осужден своим константинопольским епископом [235].

В случае отказа в рецепции местная церковь, которая приняла это решение, должна отказаться от него или, по крайней мере, пересмотреть свое решение. Отказ от рецепции свидетельствует о нецерковном характере решения, так как то, что произошло в одной церкви, не совершилось в других. Такого рода акт не может иметь кафолического значения, а только общинный характер, а это указывает на ошибочность решения местной церкви. Таким образом, рецепция в древней Церкви являлась гарантией правильности церковных актов. Эта правильность не должна рассматриваться как формальная или правовая, но как благодатная: правильно то решение, которое совершается согласно воле Божией, действующей в Церкви. В свою очередь, рецепция дает возможность опротестовать правильность акта об отлучении. Отлученный имел возможность обратиться к другим местным церквам, особенно имевшим больший авторитет, чем его церковь, с просьбой об отказе в рецепции.

В соборный период церковная рецепция не могла находить своего полного выражения, как это было в предыдущий период. В эту эпоху происходили очень крупные перемены в церковном устройстве, которое перестраивалось на основе права. Местные церкви постепенно теряли полноту своей кафолической природы. Эта последняя была необходимой основой возможности проявления церковной рецепции. В вопросе об отлучении рецепция была заменена апелляцией к высшей церковной власти. Одним из главных предметов обсуждения регулярных митрополичьих соборов, которые вводил в жизнь I Никейский собор, были дела об отлучении. «О тех, которых епископы, по каждой епархии, удалили от общения церковного, принадлежат ли они клиру, или к разряду мирян, должно в суждении держаться правила, которым постановлено, чтобы отлученные одними, не были приемлемы другими. Впрочем, да будет исследываемо, не по малодушию или распре, или по какому–либо подобному неудовольствию епископа подпали они отлучению. И так, дабы о сем происходить могло приличное исследование, за благо признано, чтобы в каждой области, собравшиеся во едино, исследовали таковые недоумения» [236]. Таким образом, каждый отлученный мог перенести дело в митрополичий собор [237], решение которого должно было, по мысли Никейского собора считаться окончательным: в эпоху I Никейского собора другой высшей инстанции не существовало. Никейский собор свидетельствует, что в его время право отлучения перешло к епископам, которые не всегда правильно пользовались своим правом. С другой стороны, собор указывает, что епископы других церквей не считались с отлучением и принимали отлученных в общение. Последнее могло быть, как мы указывали, следствием нарушения основного правила, что отлученный одним епископом не может быть принят в общение другими. Но, по–видимому, не только это имел в виду собор. Вероятно, в церковный жизни этой эпохи стали учащаться случаи отказа в рецепции решений об отлучении. Это могло иметь место ввиду пристрастности епископов, вносивших свои решения. В силу этого собор мог решить заменить рецепцию апелляцией. Надо отметить, что рецепция и апелляция представляют из себя явления разного порядка. Первая относится к области благодатной жизни, тогда как вторая — к правовой области. Апелляция есть обращение к высшей власти с правовым характером обязательности для подчиненных ей органов. В вопросе отлучения эта высшая власть может подтвердить или отменить состоявшееся решение. Конечно, отцам великого собора могло казаться, что постановление собора, имеющего правовую силу, сильнее рецепции. История не оправдала этого ожидания. Идея права не консолидировала церковное единство, но была причиной разделений. В значительной степени право способствовало разделению Восточной и Западной Церквей. Рецепция в древней Церкви была не менее действительна, чем правовая власть. В первоначальной Церкви, которая представляла из себя любовное единство местных церквей, не существовало власти, которая могла бы обязать местную церковь к тем или иным актам. Но в этом единстве множества церквей было то, что сильнее и действительнее правовой власти. Церковь жила и действовала согласно воле Божией. Противление воле Божией менее возможно, чем неисполнение правового акта. Местная церковь, не будучи связанной правовым образом, могла остаться при своем решении при отказе в его рецепции. Действуя таким образом, она знала, что разрывает любовное единство местных церквей и противится заповеди Христа о любви.

Установленный Никейским собором порядок отлучения сохранялся в византийской Церкви с теми или иными отступлениями от него, которые почти всегда неизбежны в церковной жизни. Право отлучения принадлежало епархиальным (по нашей терминологии) епископам, но оно контролировалось или, во всяком случае, могло контролироваться соборами. В современных условиях церковной жизни при отсутствии соборного начала право апелляции не всегда может осуществляться. Практика Русской Церкви синодального периода, по которой право наложения отлучения фактически было изъято у епархиальных епископов, не соответствовала букве церковных правил, но она отвечала их духу. Отлучение не является единоличным или коллективным актом, но церковным. В современных условиях жизни отлучение может сохранить свои церковный характер, если решение о нем принимает поместная церковь, а не ее отдельные административные части. Во всяком случае решение епархиальных епископов об отлучении должно восходить в порядке ревизии или апелляции к высшей церковной власти и должно считаться действительным только после ее утверждения. Этот правовой порядок не отвечает порядку, который существовал в древней Церкви, но в правовом устройстве он является единственно возможным.

В понимании древней Церкви отлучение было исключением из Евхаристического собрания, а. следовательно, оно было изъятием отлученного из церковной среды. Оно было прекращением активной жизни в Церкви, так как вне Евхаристического собрания активная жизнь членов Церкви не могла находить своего выражения. Лишенный участия в Евхаристии, отлученный лишался возможности участия в общей молитве. Кто не мог участвовать в Евхаристии, тот не мог принимать участия и в общей молитве с верными, так как молитва Церкви есть молитва к Отцу «во Христе». Кто не находится во Христе, тот не может участвовать в молитве Церкви. В древней Церкви при совершении Евхаристии оставались только верные, то есть те, кто принимал в ней участие и причащался. Оглашенные и кающиеся покидали собрание после проповеди епископа, которая следовала за чтением Священного Писания. Над теми и другими читалась молитва. Это была молитва Церкви о них, но не их совместная молитва с верными. Как свидетельствуют Апостольские постановления, этот литургический порядок сохранялся еще в конце IV и в V веках. Апостольские правила, которые, по–видимому, принадлежат тому же автору, что и Апостольские постановления, решительно запрещают верным всякое участие в молитве с еретиками, то есть отлученными. «Аще кто с отлученными от общения церковного помолится, хотя бы то было в доме: таковый да будет отлучен.» [238] Для верного понимания смысла этого правила необходимо обратиться ко 2–му правилу Антиохийского собора, на основании которого, вероятно, составлено приведенное выше Апостольское правило. «Да не будет же позволено иметь общение с отлученными от общения, ниже сходитися в домы и молитися с находящимися вне общения церковного.» [239] Запрещение отлученным участвовать в молитве на Церковных собраниях само по себе предполагает невозможность для верных участия в частных молитвенных собраниях с еретиками. Антиохийский собор, вероятно, имел в виду молитвенные собрания верных, на которые могли приглашаться еретики. Сейчас нам эти запрещения кажутся ригористическими и мы склонны рассматривать их как выражение религиозной нетерпимости. Для древней Церкви они не были ни тем, ни другим. Мы не можем отрицать некоторого ригоризма, который мы находим в древней Церкви, но чаще всего то, что мы сейчас принимаем за ригоризм, было в действительности подлинным религиозным чувством, в котором отсутствовало равнодушие, которым мы часто страдаем. Если отлучение имеет религиозный, а не правовой смысл, то оно неизбежно влечет прекращение церковного молитвенного общения. Если и церкви не послушает, то да будет тебе как язычник и мытарь (Мф.18,17). Этот logion [речение, высказывание] Христа несомненно соблюдался в той среде, в которой возникло Евангелие от Матфея. Отлучение исключало возможность общения в Евхаристии, которая для первой христианской генерации была «трапезой Господней». Основное обязательство, которое Закон налагал на иудеев по отношению к язычникам, заключалось в невкушении с ними пищи. В свете слов Христа приобретает свой подлинный смысл требование апостола Павла, которое было приведено выше: Но я писал вам не сообщаться с тем, кто, называясь братом, остается блудником… (1 Кор. 5, 11).

Естественным следствием отлучения в древней Церкви было вычеркивание отлученного из церковных диптихов. Евхаристическое собрание есть собрание во Христе всех ее членов, живых и умерших. Не имея возможности поименно помянуть всех членов Церкви, местная церковь поминает главным образом своих членов, могущих принимать или принимавших участие в Евхаристии. Как потерявший возможность участия в Евхаристии, отлученный исключается из этих списков.

Прекращение активной церковной жизни, которое было следствием отлучения, означает, что отлучение не может иметь никаких градаций. И оно действительно было таким в древней Церкви. Каково бы ни было внутреннее состояние отлученного, какова бы ни была его духовная жизнь и степень его духовных возможностей, отлучение остается одним и тем же. В Церкви активная жизнь может иметь разные градации, но когда активная жизнь прекращается, то создается только одно состояние без каких–либо в нем степеней. Для Церкви, пока длится отлучение, отлученный остается, как язычник. Каждый отлученный теряет возможность участия в Евхаристии, а теряя это, он теряет все. Он не может собираться с верными на одно и то же (epi to auto), он не может совместно с ними возносить молитвы и не может участвовать в трапезах любви.

В средние века на Западе, а затем и на Востоке, возникло деление отлучения на две степени. Это деление отлучения на степени привело к изменению природы самого отлучения. Изменение понятия отлучения было вызвано не только изменившимися условиями церковной жизни, но и значительными переменами в учении о Церкви. Евхаристия становится одним из таинств, хотя и самым главным. Участие в нем обязательно, но неучастие не вызывает всегда прекращения принадлежности к Церкви. Литургическая жизнь складывается так, что она постепенно отрывается от Евхаристии. В силу этого возникает возможность участия в церковной молитве без участия в Евхаристии. На самом Евхаристическом собрании кроме участников появляются лица, которые не приступают к причастию. Если в древней Церкви двери Евхаристического собрания после проповеди епископа закрывались и никто не мог войти или выйти, то в новых условиях церковной жизни они остаются открытыми, что создает возможность верным уйти из него до конца литургии. Состояние в Церкви перестает всецело определяться участием в Евхаристическом собрании. Поэтому исключение из Евхаристического собрания оставляет еще некоторую ущемленную возможность активной жизни в Церкви.

Современное догматическое богословие и церковное право усвоило деление отлучения на степени. Считаясь с этим, оно должно было дать новое определение отлучения. «Отлучение (гр. aphorismos, лат. excommunicatio) заключается в том, что церковный суд лишает известное лицо права святого причащения на некоторое определенное время. Это наказание называется еще малым отлучением (aphorismos mikros, excommunicatio minor) в отличие от большого отлучения (aphorismos panteles, excommunicato major). Высшая степень этого наказания заключается в том,, что известному преступнику воспрещено, кроме святого причащения, также участие в церковных службах с остальными верными, а разрешается только участвовать в этих службах вместе с оглашенными, то есть до начала литургии… Время этого отлучения обычно продолжалось не более трех лет и налагалось как наказание за небольшие проступки большей частью характера омиссивного (то есть упущения) и всегда только за непредусмотренные (кульпозные) проступки. Субъектом этого наказания может быть каждое лицо, принадлежащее к Церкви. Но таковым субъектом может быть вследствие какого–либо проступка и несколько лиц вместе, или даже целая местность со всем своим населением… Совершенное исключение из Церкви, или большое отлучение заключается в том, что известный член Церкви за тяжкое церковное преступление, явное и доказанное, совершенно лишается церковного единения, то есть теряет: а) право общей молитвы с верными; б) право участия в каком бы то ни было церковном богослужении и менее всего в Божественной литургии; в) права совершения над ним какого бы то ни было таинства или церковного обряда и г) права быть отпеваемым и похороненным на православном кладбище после смерти. С лицом, подвергшимся полному отлучению, ни один верный не должен иметь никакого религиозного общения, духовные же лица не должны с ним иметь и частного общения. Это большое церковное наказание в канонических источниках называется также анафемой.» [240]

Это определение отлучения одного из православных канонистов поражает тем, как глубоко право вкоренилось в церковное сознание. Определение носит чисто юридический характер: отлучение — наказание, отлученный — преступник. В действительности отлучение если и может рассматриваться как церковное наказание, то только лишь в субъективном, а не в объективном смысле. Для такого довольно сего наказания [е epitimia haute] от многих. Так что вам лучше уже простить его и утешить, чтобы он не был поглощен чрезмерною печалью. И потому прошу вас оказать ему любовь (2 Кор.2,6–8). Если этой печали нет, то отлучение не может иметь характер наказания. Кто не видит в отлучении никакой потери для себя, тот не воспринимает отлучение как наказание. Отлучая своего неверного члена, Церковь имеет в виду не возмездие, а спасение отлученного. Налагая отлучение, Церковь сама находится в трауре (1 Кор.5,2). Правовое понимание отлучения влечет за собой правовое понимание состояния в Церкви. Никодим Милаш говорит о «праве святого причащения». Если это даже lapsus linguae, то и он очень показателен.

Рассматривая отлучение как наказание в правовом смысле, естественно прийти к заключению, что оно имеет разные степени в зависимости от тяжести преступления. Догматическая неправильность такого деления на степени выступает из того, что лишение участия в Евхаристии является наиболее мягкой формой отлучения. Оно не влечет за собой прекращения молитвенной жизни в Церкви и участия в церковных службах. С точки зрения церковного учения об отлучении, надо отождествлять великое и малое отлучение или признать малое отлучение как действительное отлучение, а великое отлучение как абсолютное прекращение принадлежности к Церкви. Этот смысл или близкий к нему отлучение имело в средние века, когда рассматривалось как духовная и гражданская смерть. Оно было действительно страшным наказанием. Современная догматическая мысль не принимает возможности окончательной духовной смерти на земле. Тем самым отпадает необходимость придерживаться средневекового учения об отлучении. Не имеет значения также, что, по современному учению, малое отлучение налагается на определенный срок, тогда как великое отлучение является бессрочным в том смысле, что церковная власть заранее не определяет срока отлучения. Согласно природе отлучения, не имеет значения, длится ли оно один час или один день, или даже до смертного часа. Важна природа самого состояния отлучения, а не его срок.

## ВОЗВРАЩЕНИЕ В ЦЕРКОВЬ

Теряя возможность активной жизни в Церкви, отлученный не перестает оставаться христианином. Отлучение не стирает «печати» крещения, а потому отлученный сохраняет потенциальную принадлежность к Церкви. Поэтому каждый отлученный несет в себе возможность выхода из состояния отлучения, то есть он может быть вновь принятым в Евхаристическое собрание. Условием выхода из состояния отлучения является покаяние. Как при вступлении в Церковь покаяние играет роль предварительного момента, так и при выходе из состояния отлучения оно играет ту же роль. Тем не менее, смысл покаяния в этих двух церковных актах не является тождественным. Одно совершается вне состояния в Церкви: оно есть metanoia ветхого человека. Другое совершается после его духовного рождения для жизни в новом эоне. Как мы увидим ниже, эта особенность покаяния в состоянии отлучения поставила в древней Церкви тяжкую проблему.

Начальной точкой покаяния отлученного является сознание греховности своей жизни, которое — вызывает в нем перемену (metanoia). Как внутреннее решение кающегося покаяние есть некий момент его духовной жизни, который не измеряется временем. Отлученный есть блудный сын, ушедший от Отца в страну далекую. После долгих лет настал в его жизни момент, когда он пришел в себя и сказал: Сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода. Встану и пойду к отцу моему и скажу ему: отче, я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим: прими меня в число наемников твоих (Лк. 15,17–19). Он встал и вернулся к Отцу. Отлучая своего неверного сына, Церковь верит в то, что он рано или поздно вернется в объятия отчие, но когда именно наступит этот момент покаяния в душе отлученного, она не определяет, так как это во власти самого кающегося. Он может наступить очень скоро, но может и никогда не наступить.

Покаяния отверзи ми двери… Никто не может отказать отлученному в покаянии. Но открывает ли ему покаяние закрытые перед ним двери Церкви? Вступление в Церковь совершается через aphesis hamartion (отпущение грехов). Возможно ли отпущение грехов после крещения? Фактически этот вопрос есть вопрос о возможности покаяния после крещения. Без прощения грехов покаяние остается только человеческим делом, неспособным ничего изменить в жизни человека. В настоящее время Церковь принимает каждого кающегося в свое лоно: она вновь принимает его к участию в Евхаристии. Было ли так с самого начала?

В мою задачу не входит изложение истории покаянной дисциплины. Я только отмечу основные моменты этой истории. Церковь пришла к современной практике после долгих сомнений, колебаний, нерешительности и даже внутренней борьбы. Трудность истории покаянной дисциплины, главным образом, лежит в том, что для нас еще многое остается неясным. Какова была практика апостольского времени? Как будто нет сомнений, что апостол Павел допускал возможность обратного приема в Церковь отлученных. Так что вам лучше уж простить его и утешить, дабы он не был поглощен чрезмерною печалью. И потому прошу вас оказать ему любовь. Ибо я для того и писал, чтобы узнать на опыте, во всем ли вы послушны. А кого вы в чем прощаете, того и я; ибо и я, если в чем простил кого, простил для вас от лица Христова (2 Кор.2,6–10). Факт приема в Церковь отлученного является бесспорным. Но тождественно ли это лицо с грешником Первого послания к Коринфянам? (Если это разные лица, то нам остается неизвестной судьба последнего.) Если исходить из предположения (уверенности у нас в этом нет), что эти лица не тождественны, то не вправе ли мы сделать заключение, что Павел различал несколько ступеней отлучения, как это было в иудаизме? Если sammata не влекло за собой побиения камнями, то все равно осужденный считался умершим в глазах иудейского народа. Поэтому не могло быть речи о какой–либо возможности его обратного приема. Мог ли Павел разделять церковное отлучение на степени? Это очень мало вероятно, так как природа отлучения такова, как мы видели, что она исключает эту возможность. Какова бы ни была степень отлучения, последствия его остаются одними и теми же. Других указаний у Павла мы не находим, если не считаить 1 Тим.5,22: Рук ни на кого не возлагай поспешно, и не делайся участником в чужих грехах. Но мы не уверены, идет ли здесь речь о возложении рук in paenitentiam [в знак покаяния]. Если мы примем во внимание свидетельство Луки, то скорее надо думать, что двери Церкви не были закрыты ни для какой категории грешников. Притча о Блудном сыне имеет религиозный смысл, но она не исключает и морального смысла, особенно ее заключительные слова: О том надо радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся (Лк. 15,32). Слово nekros (мертв) не указывает ли на высшую степень иудейского отлучения sammata? Если это так, то не означают ли слова Христа, что sammata не может существовать в Церкви?

Об этом же свидетельствует восьмая глава Евангелия от Иоанна. Христос снимает с грешницы sammata и принимает ее: Я не осуждаю тебя. Иди и впредь не греши (Ин.8,11). Так же категорически звучат слова Христа в Евангелии от Матфея: Тогда Петр приступил к Нему и сказал: Господи, сколько раз прощать брату моему, согрешившему против меня? до семи ли раз? Иисус говорит ему: Не говорю тебе: до семи, но до седмижды семидесяти раз (Мф. 18,21–22). Вопрос Петра, по–видимому, имел ограниченный смысл. Он имел в виду, вероятно, только те грехи, которые по Моисееву законодательству не влекли за собой смерть. Ответ Христа имеет скорее неограниченный смысл. Да будет тебе как язычник и мытарь, указывает на состояние herem или sammata [241]. Человеческой воле противополагается воля Божия: Нет воли Отца вашего небесного, чтобы погиб один из малых сих (ст. 14).

Как ни ясны приведенные свидетельства из Евангелий, они еще не решают вопроса о практике апостольского времени относительно обратного приема в Церковь. Не относится ли покаяние, о котором они говорят, к покаянию крещения? Если это так, то они не могут быть использованы как указания относительно приема отлученных. Если даже это не так, то имеют ли они абсолютный характер? Апостол Павел мог признавать возможность приема отлученных в Церковь, но означает ли это, что для него, как и для других апостолов, в этом вопросе не существовало никаких исключений? Он мог не вводить разделения отлучения на степени, но мог считать, что некоторые категории грешников не должны быть обратно принимаемы. Это предположение не является совершенно исключенным. Аргументом в пользу этого предположения могут служить слова Христа: Посему говорю вам: всякий грех и хула простятся человеку; а хула на Духа не простится человекам. Если кто скажет слово на Сына Человеческого, простится ему; если же кто скажет на Духа Святого, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем (Мф.12,31–32). [242] Значение этого аргумента для нас уменьшается от того, что это место из Евангелия, как и параллельные ему места, является исключительно трудным для толкования. Но из этих мест несомненно следует, что хула на Духа Святого не прощается людям ни в сем, ни в будущем веке. «Будущий век» относится не только ко времени парусии, но и ко времени Церкви, а следовательно, эта категория грешников не должна приниматься в Церковь. У апостола Иоанна эта категория грешников значительно увеличена: Есть грех к смерти [pros thanaton]: не о том говорю, чтобы он молился. Всякая неправда есть грех, но есть грех не к смерти (1 Ин.5,16–17). Совершенно несомненно, что «грех к смерти» есть тот, который влек за собой в иудействе sammata. Бог дарует жизнь грешнику, который не согрешил грехом к смерти. А если Бог не дарует жизнь грешнику, то он и не может быть принят в общение.

Совершенно особняком в новозаветных писаниях стоит свидетельство Послания к Евреям: Ибо невозможно однажды просвещенных и вкусивших дара небесного, и соделавшихся причастниками Духа Святого, и вкусивших благого глагола Божия и сил будущего века, и отпадших, опять обновлять покаянием, когда они снова распинают в себе Сына Божия и ругаются Ему (Евр.6,4–6). Ибо если мы, получивши познание истины, произвольно грешим: то не остается более жертвы за грехи, но некое страшное ожидание суда и ярость огня, готового пожрать противников. Если отвергшийся закона Моисеева, при двух или трех свидетелях, без милосердия наказывается смертью, то сколь тягчайшему, думаете, наказанию повинен будет тот, кто попирает Сына Божия и не почитает за святыню кровь завета, которою освящен, и Духа благодати оскорбляет? (Евр. 10,26–30). [243]

Очень рискованно рассматривать эти места из Послания к Евреям как ораторский прием, точнее, гиперболу. Они вполне находятся в линии всего учения автора послания. Последний категорически утверждает невозможность второго покаяния, так как не остается больше жертвы за грех, которая единожды (ephapax) принесена. С другой стороны, рискованно также очень распространять смысл этих мест из Послания к Евреям. Составитель его имел в виду не вообще покаяние (metanoia), а покаяние за определенные грехи — именно за те, за которые по закону Моисееву следовала смерть. Это «грехи к смерти» Послания Иоанна. Нам нет необходимости на основании Послания к Евреям утверждать, что его составитель вообще отвергал покаяние после крещения. Подобная точка зрения поставила бы неразрешимую проблему согласования свидетельств Послания к Евреям относительно покаяния с показаниями остальных новозаветных посланий. Составитель послания отвергал не абсолютную, а относительную возможность покаяния после крещения. Была ли это точка зрения апостола Павла? Ответ, скорее, может быть отрицательным, чем положительным, так как в вопросе о покаянии составитель Послания к Евреям ближе, как мы видели, к писаниям Иоанна, чем к посланиям Павла. [244]

Таким образом, наши сомнения относительно практики апостольских времен, относящейся к вопросу о приеме в Церковь отлученных, оказываются не столь большими, как можно было думать с первого раза. Мы не знаем в точности, допускала ли апостольская Церковь абсолютную или более или менее относительную возможность покаяния. В последнем случае покаяние было закрыто для тех, кто повинен в «грехах к смерти».

Дальнейшая история покаянной дисциплины заключается в том, что постепенно утверждается в церковном сознании неограниченная возможность покаяния для всех категорий грешников. Фактически вопрос главным образом относился к приему отлученных за «грехи к смерти». К ним относились прелюбодеяние, убийство и идолопоклонство, которые понимались либо в узком, либо в широком смысле. Если отбросить самые крайние течения, то обычное церковное сознание допускало возможность покаяния в других, более легких, грехах. На основании всех имеющихся в нашем распоряжении памятников нам трудно установить, какова была обычная практика относительно «смертных грехов» в первой половине II века. Наиболее обычное заключение, к которому приводит анализ этих памятников, состоит в том, что однообразной практики в этом вопросе не существовало. Фактически это правильно, но по существу неправильно. Большей частью мы подходим к этому вопросу с правовой точки зрения, которая установилась во второй половине III века. Мы спрашиваем, имела ли право местная церковь в лице епископа принимать в общение тяжких грешников? На этот вопрос мы принуждены отвечать, что в разных церквах поступали очень разно. Но это разнообразие вытекало не из разных принципов, а именно из общих.

В течение всего II века правовая точка зрения на прием грешников в общение еще не существовала, а потому о праве местной церкви или о праве епископа никто не думал. Прием в церковь отлученных совершался, как и все вообще в церквах, согласно откровению воли Божией. Местные церкви принимали в общение тех грешников, которым Бог отпустил грехи. Такого рода понимание не находилось в противоречии с властью «вязать и разрешать». Церковь разрешала и вязала не согласно человеческой воле епископа или коллективной воле собрания, а согласно воле Божией. Об этом свидетельствует Пастырь Ерма (середина II в.). Относительно этого памятника до сих пор идут еще споры. Основной его темой является вопрос о покаянии. «Я сказал ему: Господи, я слышал от некоторых учителей, что нет иного покаяния, кроме того, когда сходим в воду и получаем отпущение грехов наших. Справедливо, говорит, ты слышал. Ибо получившему отпущение грехов не должно больше грешить, но жить в чистоте». [245] Мы не должны понимать в абсолютном смысле ни вопрос Ерма, ни ответ ангела. Речь идет не об абсолютной чистоте, а о тяжких грехах. Мнение, высказанное Ермом в вопросительной форме, принимается ангелом как должное и правильное. Слишком поспешно было бы считать, что мнение Ерма выражало общее сознание Римской церкви II века. Если бы это было так, то Epм иначе поставил бы вопрос. Сам Ерм вполне определенно указывает, что высказываемое им мнение разделяется только «некоторыми учителями». Самое большее, на что уполномачивают нас слова Ерма, это то, что в среде Римской церкви имелись представители такого рода мнения. Где искать этих «некоторых учителей»? Как будто естественнее всего искать их, если не в монтанистских кругах, то в кругах близких к монтанизму. Против этого предположения не может служить аргументом мнение Тертуллиана об этом памятнике. Тертуллиан называл Ерма «пастырем прелюбодеев». В этом нет ничего удивительного, так как идея Пастыря не была приемлема для Тертуллиана времени написания De pudicitia. Итак, «некоторые учители» правы: второго покаяния нет. Но «Бог сердцеведец, провидящий все, знал слабость людей и великую злобу диавола, по которой он будет вредить рабам Божьим и коварствовать над ними. Поэтому милосердный Бог сжалился над своим созданием и положил такое покаяние, над которым и дана мне власть». [246] Ангел возвещает «юбилейный год»: всем, кто до откровения, полученного Ермом, согрешили, имеют возможность покаяться. «Те, которые только что уверовали или имеют уверовать, не имеют покаяния в грехах [то есть в грехах, которые они совершат после крещения], но имеют отпущение прежних грехов своих. Тем же, которые призваны прежде этих дней, положил Господь покаяние… Итак, я говорю тебе, что после этого великого и святого призвания, если кто будучи искушен от диавола, согрешил, имеет одно покаяние [mian metanoian echei]. Если же часто будет грешить и творить покаяние — не послужит это на пользу человеку, так делающему: ибо с трудом он будет жить в Боге. И я [то есть Ерм] сказал: Господин, я обновился, когда услышал об этом так обстоятельно. Ибо я знал, что спасусь, если еще не присовокуплю ничего к грехам своим. Спасешься, сказал он, ты и все, которые сделают то же». [247] Это торжественное призвание (klesis), по–видимому, относится ко всем категориям грешников. Но во всяком случае, Ерм вполне определенно говорит о возможности покаяния за прелюбодеяние и за апостазию, если она была вынужденной. [248] Возвещая возможность покаяния, Ерм остается в порядке прежних идей о покаянии: его призыв к покаянию основан на откровении воли Божией. Ерм получает приказание передать записанное им откровение пресвитерам Римской церкви. Он, по–видимому, не сомневается в том, что Римская церковь исполнит волю Божию, открытую ему, и примет в общение покаявшихся грешников. Но Ерм как будто забыл, что пророчество состоит из откровения и его испытания Церковью. Мы не знаем, как поступила Римская церковь. Пастырь пользовался признанием со стороны Римской церкви, но далеко не таким, как в других церквах, в частности в Александрийской церкви.

В первой четверти III века был издан, по–видимому папой Каллистом, эдикт, в котором он, по словам Тертуллиана, объявил, что отпускает грехи прелюбодеяния: «Ego et moechiae et fornicationis delicta paenitentia functis dimitto». [249] [250] Распоряжение Каллиста вызвало жестокий протест со стороны Тертуллиана и Ипполита Римского. Надо заметить, что Тертуллиан, восставая против эдикта Каллиста, не отрицал за Церковью власть отпускать грехи «per spiritualem hominen». [251] В его глазах кафолическая Церковь перестала быть Церковью Духа. Он, как Ипполит, восставал не столько против самого факта отпущения грехов, сколько против способа. Отбрасывая все преувеличения Тертуллиана, вызванные его увлечением монтанизмом, мы должны признать, что конфликт его с Каллистом был в значительной степени конфликтом права и благодати. Трудно ответить, стоял ли Каллист на правовой точке зрения. Тертуллиан, вероятно, в своих обвинениях против Каллиста был неправ. Может быть, он больше, чем кто–либо другой, способствовал введению идеи права в церковную жизнь.

Во всяком случае, эдикт Каллиста не вызвал кризиса. Кризис настал позднее, в эпоху Киприана Карфагенского, в связи с вопросом о приеме в церковное общение lapsi (падших). Тертуллиан указывал, что возможность отпущения греха прелюбодеяния рано или поздно должна повлечь за собой прием в церковное общение лиц, виновных в убийстве и отступничестве. В эпоху Киприана Карфагенского Церковь уже допускала возможности примирения прелюбодеев и убийц. В 251 и 252 годах на соборах был разрешен вопрос о lapsi. Киприан Карфагенский признал возможность примирения «падших». Новацианский раскол, который первоначально, по–видимому, увлек наиболее стойких людей, не только не задержал решение этого вопроса, но его ускорил. Принципиально вопрос оказался решенным, хотя практически это, решение не сразу было введено в жизнь.

Второе покаяние оказалось возможным для всех категорий грешников. Никейский собор 325 года узаконил эту практику. В 13–ом правиле он предписал: «Вообще всякому отходящему, кто бы ни был, просящему причаститися Евхаристии, со испытанием — епископа, да преподаются святые дары». [252] С другой стороны, он требовал от всех верных общения с отлученными, которые приняты Церковью. Одно из условий, которые собор предъявлял к новацианам при их переходе в кафолическую Церковь, заключалось в том, что они должны дать подписку, что «будут в общении церковном и с двоеженцами, и с падшими во время гонения, для которых и время покаяния установлено, и срок прощения назначен». [253] Однако, даже после того, как установлено было для всех грешников второе покаяние, оно считалось неповторимым. Точка зрения, высказанная Ермом (mian metanoian echei), долгое время держалась в церковном сознании. На соборе при Дубе Иоанну Златоусту было поставлено в вину, что он считал возможным допускать к покаянию без ограничения числа. «Если ты согрешил второй раз, покайся второй раз; и всякий раз, как ты согрешишь, приходи ко мне, и я исцелю тебя». [254] Мы далеко не уверены, говорил ли эти слова Иоанн Златоуст, но это не имеет для нас значения. Важно то, что в начале V века церковное сознание не допускало возможности повторного покаяния. Этой же точки зрения придерживался бл. Августин, который считал, что только при смерти вновь впавшего в грех можно принять в общение. Со второй половины V века, покаянная дисциплина начинает приходить в упадок. Постепенно исчезает это последнее ограничение относительно приема отлученных в Церковь и устанавливается практика неограниченного приема в Церковь кающихся. В настоящее время Церковь принимает всех кающихся, и нет такого тяжкого грешника, которого Церковь бы отвергла.

Обратный прием отлученного в Евхаристическое собрание следует за покаянием. В апостольское и после–апостольское время он следовал или непосредственно за ним, или был отделен очень небольшим промежутком времени. В некоторых местах, как свидетельствуют Апостольские постановления, эта практика сохраняется очень долго, но более обычно, начиная, вероятно, со второй половины II века, между покаянием и приемом в Церковь устанавливается некоторый промежуток времени. После покаяния в собственном смысле наступает состояние покаяния. В это время покаявшийся находится под наблюдением Церкви, которая желает получить твердую уверенность в искренности и действительности покаяния. Это промежуточное время между состоявшимся покаянием и приемом в Евхаристическое собрание являлось собственно временем испытания (dokimasia), аналогичным с dokimasia желающих вступить в Церковь. Вероятно, те же причины, которые вызвали в Церкви появление дисциплины оглашения, способствовали возникновению покаянной дисциплины. Время испытания, которому подвергались отлученные, собственно не имеет ничего общего с моментом покаяния. Внутренний переворот, которым характеризуется покаяние, уже произошел в душе отлученного. Поэтому время испытания только относительно может называться состоянием покаяния. Длительность этого состояния зависела от самого покаявшегося. Когда Церковь получила твердое убеждение, что metanoia действительно имела место, тогда dokimasia была закончена, так как цель пребывания в состоянии покаяния была достигнута. Церковная власть в этом вопросе руководствовалась тем же принципом, как и в вопросе относительно времени пребывания желающих вступить в Церковь в состоянии оглашения. Как в вопросе приема в Церковь оглашенных, так и в вопросе приема отлученных в церковное общение пребывание в этих состояниях определялось главным образом поведением отлученных (tropos). Первоначально церковная власть не считала возможным определять продолжительность состояния покаяния. Надо заметить, что даже в III веке время испытания не было продолжительным. Во всяком случае оно не было таким длительным, каким оно стало несколько позднее. Первый шаг к регламентированию состояния покаяния проявился в том, что было определено минимальное время пребывания в этом состоянии, но до конца до–никейского периода сроки пребывания, где они были определены, имел руководственное значение. Каждая местная церковь решала сама совершенно свободно в каждом отдельном случае о допущени испытуемого к участию в Евхаристическом собрании.

Когда отлучение начинает приобретать характер наказани грешника, смысл покаяния подвергается значительным изменениям. Начало этих изменений падает на эпоху Киприана Карфагенского, когда в церковную жизнь проникает идея права. Отлученный рассматривается как преступник, который должен до своего обратного приема в церковное общение искупить свой грех. Он искупается во время пребывания кающегося в состоянии покаяния. Совершенно естественно, что характер и продолжительность «искупления» должны стоять в зависимости от совершенного преступления. Каждому определенному преступлению соответствует определенное наказание. Покаянные каноны составляют почти как уголовный свод законов. «Неволею убивший десять лет да не причастится святых Тайн. Распределение же десяти лет да будет для него следующее: два лета да плачет, три лета да совершит между слушающими, четыре между припадающими и год да стоит токмо с верными и потом приимет святое причастие». [255] «Прелюбодействовавший пятнадесять лет да не приобщается святых Тайн…» [256] «Блудник семь лет да не причастится святых Тайн…» [257] «Клятвопреступник десять лет да не приобщается…» [258] И т. д. Идея испытания, на которой было построено состояние покаяния, хотя не исчезла, но значительно стушевалась перед идеей наказания. Церковная власть по–прежнему продолжала считать, что состояние покаяния дожно быть следствием раскаяния, но оно предполагалось у отлученного. «Волею убивший и потом покаявшийся двадесять лет да будет без причастия святых Тайн…» [259] Во многих случаях, когда отлучение следовало в силу нарушения моральных предписаний, оно почти отождествлялось с состоянием покаяния. Церковная власть считала, что отлученный по моральным преступлениям автоматически переходил в состояние покаяния. Когда государство стало христианским, отлученные сами стремились перейти немедленно в состояние покаяния, так как отлучение было связано с лишением гражданских прав. Отсутствие раскаяния у отлученных перестало смущать некоторых церковных деятелей подобно тому, как их не смущало отсутствие искреннего желания и веры у вступающих в Церковь. Они считали, что действительная metanoia наступит у грешника в течение его пребывания в состоянии покаяния. В известном смысле состояние покаяния стало принудительным. Принуждение оправдывалось тем, что дело шло о спасении заблудших. Эта идея принесла много зла церковной жизни. Оправдываемая, но никогда не могущая быть оправданной до конца, она приносила в жертву самое ценное в христианстве — свободу сынов Божиих. Виндикативно–принудительная природа покаяния особенно ясно выступает в том, что в Византии покаяние часто заменяло наказания, налагаемые гражданской властью, и обратно, гражданские наказания смягчали церковные. Эта взаимная связь покаяния и уголовных наказаний возможна была только потому, что их природа была тождественной.

Когда состояние покаяния стало рассматриваться не только как время покаяния, но и как наказание, то было естественно его разделить на разные степени. Это разделение возникло, по–видимому, в передней Азии, а именно в Понте, Галатии и Каппадокии. Мы находим эти степени (staseis) в послании Григория Чудотворца (ум.270). Затем это разделение было воспринято отцами I Никейского собора и таким образом санкционировано. Наиболее полное выражение оно нашло у Василия Великого. Тем не менее, нельзя утверждать, что разделение состояния покаяния на степени было воспринято всей Восточной Церковью. (Что касается Западной Церкви, то она не знала этого разделения.) Эти степени следующие:

1) плач (гр. prosklausis, лат. fletus); лица, находящиеся в этой степени, носили наименование «плачущие»: они стояли у церковных дверей и с плачем умоляли верных о прощении;

2) слушание (akroasis, auditus); слушающие допускались в нартекс [притвор] и должны были покинуть помещение после чтения Писаний;

3) припадание (hypoptiosis, prostratio); припадающие (hypoptiontes, substrati) допускались в саму церковь; они пребывали в простертом состоянии и покидали церковь после молитвы об оглашенных;

4) стояние (systasis, statio): стоящие вместе (systastamenoi, consistentes), как показывает само наименование, стояли с верными и, по–видимому, могли участвовать в молитвах.

Тяжесть и характер преступления варьировал не только длительность каждой степени, но и количество степеней, которые должен пройти кающийся. «О идоложертвовавших по принуждению и сверх того перед идолами пиршествовавших… рассуждено: чтобы таковые находились год в числе слушающих Писание; года в числе припадающих, два года имели общение в молитве токмо и потом вступали в совершенное общение.» [260] «Которые вошли в одеянии печальном, и возлегши ели, плача между тем во все время возлежания, те, аще исполнили трехлетнее время припадания, да приимутся в общение, кроме причащения святых Тайн. Аще же не ели, то проведши два лета между припадающими, в третье лето да будут в общении, кроме причащения, так чтобы совершенное общение получили по трем летам.» [261]

Правовой смысл состояния покаяния, который так ясно выступает в покаянных канонах, не уничтожил подлинного значения этого состояния как испытания. Церковная власть всегда имела возможность сократить или удлинить срок пребывания в состоянии покаяния, учитывая внутреннее состояние кающего. «Епископы да имеют власть, испытав образ общения, человеколюбствовати или большое время покаяния приложити. Паче всего да испытуется житие, предшествовавшее искушению и последовавшее за оным, и тако да размеряется человеколюбие.» [262]

В IV веке покаянная дисциплина достигла высшей точки своего развития, с которой начинается ее постепенный переход другую форму. Этому способствовали новые условия церковной жизни. Покаянная дисциплина в древней Церкви носила публичный характер. Под этим характером не следует понимать публичное исповедание грешником своих грехов. Если подобного рода случаи и наблюдались в церковной жизни, то они были аномалиями. Грешники каялись в тех своих грехах, которые были известны: они не «исповедовали» свои грехи, но в них каялись. В доникейский период при небольшом сравнительно количестве членов местных церквей жизнь их членов проходила на глазах всех. Это не значит, что не было «тайных» грехов, но Церковь считалась с теми грехами, которые ей были известны или в которых сами грешники признавались. «Аще же сам не исповедует, а обличен быти явно не может: властен сам в себе.» [263] В государственной Церкви применение покаянной дисциплины с ее публичным характером стало очень затруднительным. Количество «тайных» грехов стало гораздо больше, так как епископы не имели фактической возможности стоять так близко к жизни членов своих церквей, как это было раньше. Епископы начинают к «тайным» грехам применять покаянную дисциплину, что неизбежно влияет на природу самой дисциплины. В конечном счете в Церкви устанавливается тайная исповедь.

Как отлучение, так и обратный прием в церковное общение являются церковными актами. Сама Церковь определяет тот момент, когда покаявшийся может быть принят в Евхаристическое собрание. В древней Церкви обратный прием отлученных не был ни единоличным актом епископа (хотя фактически его мнение было решающим), ни коллективным решением церковного народа. Как церковный акт, прием отлученных в общение возможен был на основе открывшейся воли Божией. Поэтому обратный прием отлученных не стоял в зависимости от отдельной воли епископа или воли членов церкви. В Церковь мог быть принят тот грешник, который прощен Богом. Решение о приеме отлученного подлежало свидетельствованию церкви: церковь свидетельствовала не о том, что условия приема выполнены, но о том, что Бог отпустил каявшемуся грехи. В этом вопросе, как в ряде других вопросов, Церковь исходила из того, что фактическое решение епископа соответствует воле Божией, так как сам епископ засвидетельствован Церковью. Когда епископу была усвоена власть «вязать и разрешать», отлучение и прием в общение стали выражением «власти ключей», которая принадлежит епископу в силу его первосвященнического служения. Постепенно отлучение и обратный прием приобрели характер единоличного акта епископа, независимо даже от того, действует ли он единолично или совместно с каким–нибудь органом, состоящим при нем.

Отлученный принимается не вообще в Церковь, а в Евхаристическое собрание одной из местных церквей. Поэтому решение Церкви о допущении отлученного в общение в эмпирической жизни Церкви выявляется как решение местной церкви. Отлучение есть отделение одного из членов Церкви от церковной среды одной определенной местной церкви, а потому и прием в общение должен происходить в среде местной церкви. Прием в местную церковь является приемом в Церковь Божию. Этот кафолический характер решения местной церкви выражался в том, что остальные церкви принимали это решение как свое собственное. Фактически большей частью, как и при отлучении, рецепция находила свое активное выражение только в спорных случаях. Обычно решение об обратном приеме в общение принимала та местная церковь, которая вынесла решение об отлучении. Однако в древней Церкви не было препятствий, чтобы прием отлученного в общение был совершен в другой местной церкви. Это не было непризнанием отлучения, вынесенного местной церковью, а было совершенно самостоятельным новым церковным актом. Такого рода случаи могли быть исключительно редки. Отлученный мог по обстоятельствам своей личной жизни покинуть пределы местной церкви, в которой он до отлучения состоял членом, и переселиться в пределы другой местной церкви. Естественно, что ему не было необходимости с просьбой о приеме обращаться в прежнюю местную церковь. Но, конечно, прием в церковное общение необходимо должен был быть рецепирован в первую очередь той местной церковью, которая вынесла решение об отлучении.

Когда отлучение и прием в церковное общение стали выражением власти епископа, то устанавливается правило, что отлученный одним епископом не может быть принят другим. Это было не совсем то, что было в древней Церкви. Мы видели выше, что отлученный одной местной церковью не мог быть принятым другой как верный член Церкви, но местная церковь могла совершить новый акт приема в общение. Другими словами, благодатный принцип переходит в правовой. Такого рода общее положение должно было вызвать ряд трудных практических вопросов. В никейский период случаи перемещения епископов учащаются. Означает ли это, что право снятия отлучения задерживается за перемещенным епископом? Наконец, отлучивший епископ может умереть. «Аще кто пресвитер, или диакон от епископа в отлучении будет: не подобает ему в общение прияту быти иным, точию отлучившим его: разве когда случится умрети епископу, отлучившему его.» [264] Это правило задерживает за епископом право снятия отлучения за исключением случая его смерти. Эта оговорка была неизбежна, так как в противном случае отлученный не смог бы быть принят в общение. Правило говорит о пресвитерах и диаконах, но естественно, что оно, по крайней мере в принципе, распространялось на всех остальных членов Церкви. Кто именно может снять отлучение в случае смерти епископа, наложившего его, в правиле не говорится. Вероятно, само собой подразумевалось, что право снятия переходит с умершего епископа на его преемника. С другой стороны, мы можем предположить, что снять отлучение имел право митрополичий собор. Последний, как мы уже знаем, был апелляционной инстанцией по делам отлучений. Если он мог отменить решение епископа об отлучении, то, вероятно, он мог и снять отлучение в случае смерти отлучившего епископа. Отсутствие прямых указаний в канонических правилах вызвало, по–видимому, колебания в практике. Даже в XII веке, как свидетельствуют Зонара и Вальсамон, не существовало единогласия по этому вопросу. Зонара считал, что снять отлучение может преемник по кафедре отлучившего епископа. Вальсамон усваивал это право областному епископу, рукоположившему умершего епископа, после соборного совещания.

Сам по себе вопрос о том, кому принадлежит право снимать отлучение, указывает, какие глубокие изменения произошли в церковном сознании. Для древней Церкви этот вопрос был беспредметным, так как налагает и снимает отлучение Церковь.

Прием в Церковь совершается согласно личному и свободному желанию желающего вступить в нее. Свободное изъявление воли играет в этом вопросе первостепенное значение. В отлучении момент личного решения отлучаемого отсутствует: Церковь принимает решение об отлучении независимо от желания или нежелания отлучаемого. Свободная воля к пребыванию в Евхаристическом собрании выражается до момента решения Церкви об отлучении, которое, будучи церковным актом, независимым от воли отлучаемого, является следствием его образа жизни или мысли. Свободная воля может проявиться после отлучения в желании приобрести утерянное евхаристическое общение. Однако вопрос о личном желании в момент отлучения может быть поставлен в другой форме, а именно в форме личного свободного выхода из Церкви.

Когда христианство стало государственной религией, церковная власть совместно с государством и при его помощи препятствовала свободному выходу из Церкви. Это не означает, что в Византии, а затем и в России до 1905 года тот или иной член Церкви фактически не мог выйти из Церкви, но это обычно было сопряжено с невыгодными последствиями. Нельзя было сделать декларацию о своем выходе из Церкви. Это было отрицанием права на свободу совести. Право это включает в себя не только возможность свободного выбора религии, но и право свободно покинуть то религиозное общество, в которое человек свободно вступил. Пребывая в старом эоне, Церковь не отрицает этого права. Больше того, она сама в свое время вела с Римским государством борьбу за это право, которое являлось необходимой предпосылкой ее свободного существования. Если вскоре после Миланского эдикта (313) церковная власть вступила на путь отрицания права свободы совести, то это произошло отчасти под влиянием самого государства, отчасти в силу ложного убеждения, что к спасению можно привести через принуждение и насилие. Это убеждение находится в полном противоречии с сущностью христианства как религии свободы. Каждый свободно входит в Церковь, свободно в ней живет, и Церковь не может, если бы даже этого хотела, превратить свободное пребывание в ней в принудительное. Поэтому Церковь не может воспрепятствовать своим членам отказаться от пребывания в ней. В этом пункте нет различия между церковной и правовой точкой зрения. Различие заключается в понимании выхода. С точки зрения права, после выхода из Церкви, как вообще из всякой иной организации, все взаимоотношения между нею и лицом, ее покинувшим, заканчиваются. С точки же зрения Церкви, ушедшее лицо остается христианином. Мы видели выше, что крещение является неизгладимым фактом духовной жизни. Таким же неизгладимым фактом духовной жизни является и членство в Церкви. Участие в Евхаристии создает такого рода духовные факторы и создает такого рода отношения с Церковью, которые не могут быть уничтожены простой декларацией члена Церкви о его уходе. Добровольный выход из Церкви является добровольным отделением одного из членов местной церкви от церковной среды. Он влечет за собой прекращение участия в Евхаристическом собрании этой местной церкви. Активная принадлежность к Церкви и активная жизнь в ней прекращаются, и ушедший попадает в то состояние, которое Церковь рассматривает как состояние отлучения. Отождествление добровольного выхода из Церкви с состоянием отлучения оправдывается тем, что в числе причин, вызывающих отлучение, имеются те, в силу которых происходит выход из Церкви. Здесь на первом месте надо поставить потерю веры в Церковь или переход в другое религиозное общество. Если бы даже декларация об уходе в силу этих причин не последовала, ушедший был бы отлучен по причине продолжительного отказа от участия в Евхаристическом собрании. Как отлучение, так и выход из Церкви являются неизбежными следствиями духовной жизни отлученного или добровольно ушедшего. В отлучении Церковь констатирует такое состояние духовной жизни своего члена, которое несовместимо с активной жизнью в ней. Такое же констатирование имеет место и при уходе из Церкви. Поэтому выход из Церкви только с правовой точки зрения может быть рассматриваем как добровольный. Для Церкви выход из нее является так же мало добровольным, как и отлучение. Это положение может быть выражено в противоположной формуле: отлучение и выход из Церкви являются актами, обусловленными свободной волей ее членов. В первом случае эта свободная воля выражается в том, что отлученный нарушает основные условия пребывания в Церкви, а во втором случае он отказывается от выполнения этих условий.

Когда отлучение имело правовой характер, за которым автоматически следовало состояние покаяния, то добровольный выход отличался от отлучения тем, что не сопровождался обязательным покаянием. Отказ от правового понимания отлучения влечет за собой отказ от правового понимания выхода из Церкви. Все добровольно ушедшие находятся для Церкви в том же состоянии, как и отлученные. Для них, как и для отлученных, сохраняется возможность обратного возвращения к активной жизни в Церкви через покаяние. С человеческой точки зрения, покаяние для них является менее возможным, чем для отлученного, так как их духовное состояние характеризуется именно тем, что оно исключает, по крайней мере для ближайшего времени, момент покаяния, но человеческое суждение не всегда совпадает с суждением Божиим. Евангельский блудный сын добровольно покинул отца. Если первое время он духовно и противился покаянию, то потом настал час, когда покаяние стало для него такой же потребностью, как сама жизнь.

Таким образом, отлучение от Церкви, куда входит и добровольный выход из нее, означает отделение от Евхаристического собрания той церкви, к которой отлучаемый принадлежит. Как прекращение участия в Евхаристии отлучение является лишением церковного общения и потерей принадлежности к Церкви. Через эту потерю прекращается возможность участия в собраниях всех остальных местных церквей. Активная жизнь в Церкви отлученного прекращается, так как она ни в чем не может проявиться. Отлучение есть состояние потенциальной принадлежности, которая вновь может найти свою активную форму только в случае допущения отлученного к участию в Евхаристическом собрании.

# Примечания

1

J.L. Leuba в своей во многих отношениях замечательной книге L´institution et l´evenement (Институция и событие) (Neuchatel, 1950) недостаточно оттенил эту особенность церковной жизни. Каждая institution живет Духом, через которого она создается, и каждый evenement может иметь место только в Церкви.

2

Греч. слово anothen которое имеется у Иоанна (3,7), имеет два значения: снова и сверху.

3

Ипполит Римский, Апостольское Предание, 19,2.

4

Дионисий Ареопагит, О церковной иерархии, 3,1. (Русск. пер.: СП6., 1855, с.70)

5

Апостольское Предание, 22.

6

Послание к Диогнету, V . (Русск. пер.: Москва, 1864, с.17–18.)

7

Ориген , In psal. XXXVI, hom.l.

8

О том, каково было количество рабов, можно судить по некоторым статистическим данным: в Александрии с населением в миллион человек только 300.000 было свободными; в Риме по крайней мере половину населения составляли рабы.

9

У греков рабы обозначались через термин soma (тело) или ktema (имущество), или, наконец, даже через zoon (животное). В официальных молениях после молитв о polis , гражданах — мужчинах и женщинах, следовала молитва об иностранцах, живущих в polis ' e и, наконец, о стадах и рабах (см. A.J.Festugiere. Le monde greco–romain au temps de notre Seigneur. Paris , 1935, I , p .37–38).

10

В Афинах, по–видимому, рабы допускались к участию в Элевсинских мистериях. См. A . J . Festugiere , op . cit ., p .38.

11

Раб в Церкви становится вольноотпущенником Христа, а свободный — рабом Христа (1Кор.7,22).

12

Греческий текст допускает возможность другого перевода: оставай ся лучше рабом, — но мне кажется этот перевод маловероятным.

13

См . Acta S.Pionll et Soc. n.9.

14

Учение двенадцати апостолов, 4,10; Послание Варнавы, 19,7; Послание Климента, 55,2.

15

Blasphemia — греч. поругание, поношение, порицание.

16

Ипполит Римский, Апостольское Предание, 16,5 ( blasphemla — поругание, поношение).

17

Конкубинат — сожительство мужчины и женщины без заключения брака, условно признаваемое в Римской империи в случаях невозможности заключения законного брака (например, между сенатором и вольноотпущенницей).

18

Ibid.

19

Апостольские постановления — каноническая и литургическая компиляция, составленная в конце IV века и включающая в себя раннехристианские тексты II и III веков.

20

Апостольские постановления, 8,32. (Русск. пер., с.290)

21

Нот . in Phitem. PG 62,704.

22

Обол — греч. мера веса, самая мелкая монета (1/6 драхмы).

23

In Ecclesias. horn. IV .

24

In baptismo , 27. PG 36,396–397.

25

40–е правило Василия Великого из его Послания к Амфилохию, епископу Иконийскому.

26

Valent . Nov . Xll ; Cod . Theod . lib . Vll , tit .20.1.12; Cod . Just . lib . 1, tit .3.1.27.

27

4–ое правило Халкидонского собора.

28

Юстиниан — император Восточной Римской империи (527–565).

29

Nov. V , c.2.

30

Симония — поставление в священный сан за мзду; происходит от имени Симона–волхва (см. Деян.8,9–24).

31

De Champagny. La charite dans les premiers siecles de l’Eglise. Paris 1864; P Allard. Les esclaves chretiens. Paris, 1900; Ciccotti. Le declin de l’esclavage antique. 1910; Dobschutz. Die urchristliche Gemeinden. 1902.

32

— Ad uxorem, — 11,8.

33

Ibid.

34

— Expositio Evangelii Secundum Lucam, — V,59.

35

De lapsis, 11.

36

Пастырь Ерма, Видение III,6. (Русск. пер., с.240–241.)

37

Ср. Учение двенадцати апостолов, XII ,3.

38

10–е правило Сардикийского собора.

39

12–е правило Сардикийского собора.

40

Ипполит Римский, Апостольское Предание, XVI , 6–7.

41

De baptismo, XVIII.

42

Энкратиты (ог греч. enkrateia — воздержание) — основанная апологетом Татианом в конце II века гностическая секта, члены которой отвергали брак, отождествляя его с блудом, а также употребление мяса и вина, так что даже в Евхаристии заменили вино водой: в широком смысле энкратазм — чрезмерный аскетизм.

43

Ипполит Римский, Апостольское Предание, XVI .23–24.

44

Апостольские Постановления, VIII, 32.

45

Иустин, Апология, 61 и 65. (Русск. пер. П.Преображенского, М, 1864, с.101 и 106.)

46

Учение двенадцати апостолов, VII.

47

Агапы (от греч. agape — любовь) — «вечери любви» в раннехристианской Церкви, совместные общинные трапезы, во время которых совершалась Евхаристия.

48

Ad. Smyrn., VIII.

49

Ibid.

50

De baptismo, XVII.

51

Апостольское Предание, XX.

52

О церковной иерархии, II. PG III, 393–396. (Русск. пер.: Писания св. Отцев и учителей церкви, СПб, с.34–36.

53

Апостольские Постановления, III, 11.( Русск. пер. с. 112.)

54

Holz. Die Taufgebete Hippolyts und andere Taufgebete der alien Kirche. — Zeitschrift fur Kirchengeschichte, 1906.

55

Письмо LXXIII, 9. Ср. Тертуллиан, De baptismo, VII.

56

Оглашение, или катехуменат (от греч. katecheo — оглашать, устно наставлять, учить) — практика обучения истинам веры всех, готовящихся к крещению; существовала повсеместно в древней Церкви в II — V веках.

57

PL IV, 1445.

58

De baptismo, XIX. (Русск. пер.: СПб, 1847, ч,2, с.27.)

59

Ibid.

60

См. J.M.Vansleb. Histoire de l'Eglise d'Alexandrie. Paris, 1677, p.83.

61

Под пасхальными спорами имеется в виду различное истолкование в раннехристианской Церкви смысла празднования Пасхи и, соответственно, времени ее празднования, которое выявилось при обуждении этого вопроса папой Виктором (183–199) с представителями церквей Малой Азии. Для малоазийских христиан Пасха была воспоминанием страстей Христовых и поэтому праздновалась в день иудейской Пасхи 14 нисана; западные, греческие и египетские христиане праздновали Пасху в первое воскресенье после 14 нисана в воспоминание воскресения Христа. Окончательное решение о праздновании воскресной Пасхи было принято на 1 Вселенском соборе в Никее (325).

62

Апостольское Предание, XX.

63

См. у Григория Нисского — PG 46, 577.

64

Клиники — от греч. kline–ложе, кровать; klineres — прикованный к ложу, больной.

65

Epist. 69.

66

Евсевий Кесарийский, Церковная история, VI, 43. (Русск. пер.: с.357–358.)

67

Orat. XL PG 36, 360.

68

59–е правило Трулльского собора.

69

31–е правило того же собора.

70

12–ое правило Двукратного собора.

71

Возможно, что 58–ое правило Лаодикийского собора не имело в виду совершение Евхаристии в домовых церквах, которые в это время вряд ли существовали. Вероятно, в некоторых местах, особенно удаленных от больших центров, верные не имели еще специальных зданий для церковных собраний, а продолжали собираться в частных домах. Лаодикийский собор нашел это недопустимым и, запрещая совершение Евхаристии в домах, тем самым требовал устройства отдельных храмов. Если даже смысл этого правила таков, то последующее церковное сознание, которое совершенно забыло о первоначальной христианской практике, восприняло его как запрещение совершения Евхаристии в домовых церквах.

72

Иоанн Зонара — византийский канонист XII века, составитель комментариев на правила «апостолов», соборов и святых отцов.

73

Зонара, Толкование 59–го правила Трулльского собора.

74

Феодор Вальсамон — византийский канонист XII века, составитель комментария на канонический сборник Номоканон XIV титулов.

75

Вальсамон, Толкование того же правила.

76

Толкование 31–го правила Трулльского собора.

77

7–ое правило Феофила Александрийского.

78

Тертуллиан. De baptismo, XII.

79

Тертуллиан. О крещении, XVII. (Русск. пер.: СПб, 1857, с.23–24.)

80

Получил правильное крещение и не является второбрачным.

81

Epist.188, can.I. PG 32, 688. Григорий Назианзин, перечисляя тех лиц, которые имеют право совершать крещение, ничего не говорит о мирянах (Orat.XL, 26. PG 36, 396. ср. Carmen I.II. PG 35, 102). Составитель Апостольских Постановлений не разрешает мирянам совершать крещение: «Мирянам мы не позволяем совершать какое–либо из дел священнических, каковы: жертва или крещение, или рукоположение, или благословение, малое или великое. Ибо никто сам собою не приемлет сей чести, не призываемый Богом, потому что достоинство это дается через возложение рук епископа, а не получивший его, но восхитивший его сам по себе, потерпит наказание Озии» (III, 10. Русск. пер., с.112). Из Западных отцов бл. Иероним не высказывал сомнений относительно возможности совершения лаиками крещения в случае необходимости (Adversus Luciferianos. IX. PL 23, 165).

82

Вальсамон. Толкование 18–го правила Сардикийского собора.

83

Согласно правилам Никифора Исповедника (IX в.), крещение может быть совершено каждым верным: «Если в каком–либо месте нельзя найти священника, то некрещеных младенцев может крестить всякий, кто тут окажется налицо. Нет греха: крестит ли отец, или кто бы то ни был, лишь бы только был христианин» (45/37 правило Никифора Исповедника).

84

Православное исповедание — так называемая «символическая книга», изложение вероучения «кафолической и апостольской Церкви Восточной», одобренное в качестве такового всеми Православными Церквами в 1645 году.

85

Православное Исповедание, Ч.1., вопрос 103.

86

Сказание о св. Фекле в Деяниях Павла (раннехристианский апокриф. — Прим.ред.)

87

Тертуллиан. De baptismo, XVII. (Русск.пер., ч.П, с.24–25.)

88

Епифаний Кипрский, Adversus Haereses, 79. PG 42,744.

89

Апостольские Постановления. 111,9. (Русск. пер., с.111–112.)

90

На Западе право совершения крещения женщинами при тех же условиях, что и на Востоке, то есть в случаях смертельной опасности, было признано папой Урбаном в XI веке.

91

O.Cullmann. Le bapteme des enfants, append., p.63sq, Paris–Neuchatel,1948.

92

Для меня не имеет значения, что стих 37, по всей вероятности, является более поздней интерполяцией. Он, несомненно, отражает самую древнюю литургическую практику.

93

О церковной иерархии, II. (Русск. пер., с.34.)

94

Иустин Мученик, Апология, 65. (Русск.пер., с. 106.)

95

О церковной иерархии, там же.

96

Ипполит Римский, Апостольское Предание, XVI;9

97

О церковной иерархии, 11,5,6. PG III, 393,396. (Русск. пер., с.34–35.)

98

Послание к Диогнету, 5. (Русск. пер., с. 17.)

99

Тертуллиан. Apolog.XLII. (Русск. пер., ч,1., с.87–88.)

100

Апостольские Постановления, XVI.

101

Ипполит Римский, Апостольское Предание, XVI.

102

Евсевий Кесарийский, Церковная история, кн.IV, 26,5–11 .(Русск. пер., СПб, 1858, с.247–248.)

103

Comment, in Danielem, IV,2.

104

Тертуллиан, De idol., VII. (Русск. пер., ч.1, с.122–123.)

105

Idol., V. (Русск. пер., с.120.)

106

Тертуллиан, De idol., X. (Русск. пер., с.127;)

107

Ibid., X. (Русск. пер., с.129.)

108

См. L. Duchesne, Histoire ancienne de l'Eglise, t.I, p.521.

109

Стоя, стоицизм — греко–римская философская школа, в диалоге с которой складывалось христианское учение святоотеческого периода.

110

Donativum — денежные подарки римским солдатам, которые военачальники выделяли из захваченной добычи.

111

Тертуллиан, De idol., XIX. (В русск. пер. абзац о военной службе выпущен.)

112

Не совпадают присяга божественная и человеческая, знамение Христа и знамение диавола, воинство света и воинство тьмы; не может одна душа быть в долгу перед обоими: Богом и кесарем.

113

Ориген, Contra Celsum, VIII, 72.

114

Здесь: воинский отличительный знак.

115

Мне не должно нести военную службу, ибо я христианин.

116

Acta primorum martyrum, ed. Ruinard, p.294–302.

117

Anal.Boll, IX, p. 116.

118

Decennalia — празднования в честь десятилетия.

119

Acta sanct., VI.661; An.Boll., XXI, p.268.

120

Апостольское Предание, XVI.

121

H.Achelis, Die Canones Hippolyti, Leipzig, 1891 (can.13,71–75).

122

Евсевий Кесарийский, Церковная история, VIII, IV. (Русск. пер., с.432–433.)

123

В Римской империи государственные чиновники носили на одежде знаки отличия, нанесенные пурпурной краской.

124

2–е, 4–е, 55–е и 56–е правила Эльвирского собора.

125

De institution divina, V, 18.

126

1–oe правило Афанасия Великого из его послания к Аммуну–монаху.

127

Апостольские постановления, VIII.32,10.

128

Ср. 3–е правило Арльского собора: «qui in pace arma proiciunt».

129

130–ое правило Василия Великого из его послания к Амфилохию, епископу Иконийскому.

130

Толкование 24–го правила Трулльского собора.

131

Толкование 51–го правила Трулльского собора.

132

Apol. 8,1,61. (Русск. пер., с. 101.)

133

Vis. 111,7,3.

134

Praescrip. с.41.

135

Strom.,I.VII,с.11.

136

Апостольское Предание, XX.

137

См. Funk. Die Katechumensklasse.b.Theol. — Quartel–Schrift., 1881, S.41.

138

3 года: Апостольские Постановления, VIII.32; Testamentum, p.l 17; Египетские Апостольские Постановления, с.ХХП. 2 года: 44–ое правило Эльвирского собора; 144 новелла Юстиниана и др.

139

Апостольское Предание, XVII.

140

Там же, XVI.

141

Там же, XXII.

142

Там же, XX.

143

G.Dix. The Apostolic Tradition, ар. XVI, p.81.

144

См. статью J.Danielou La catechese eucharistique chez les Peres de l’Eglise. — La messe et sa catechese, Paris, 1947.

145

Кирилл Иерусалимский, Огласительное слово XVIII, 33. (Русск. пер., с.234.)

146

Апостольское Предание, XXIII.

147

Это видно из 39–го правила Эльвирского собора (ср. с 59–м правилом того же собора, из которого ясно, что христиане не считаются верными). Поэтому в некоторых литургических сборниках чин поставления оглашенных носил название Ad christianum faciendum (Duchesne, Origines, p.292). В Александрии во время Сократа чтецами бывали и оглашенные, и верные. Сократ и Феодорит считали Валентина и Валента, отказавшихся от военной службы во время гонения Юлиана, христианами, хотя они приняли христианство гораздо позднее.

148

Катехумен, достойный просвещения, пусть не откладывает его.

149

Can. 17. Achelis, р.87.

150

Sermo 132. PL 38,735.

151

Огласительные слова, 1,1. (Русск.пер., с.27.)

152

Дидахе, VII,4. У Иустина указывается, что перед крещением все должны поститься.

153

Тертуллиан, De baptismo, 6 и 18.

154

Апостольское Предание, XVI и XX.

155

Дионисий Ареопагит, О церковной иерархии, 2,2,7. (Русск. пер., с.33–36.)

156

R.Sohm. Kirchenrecht. II.S.313.

157

Cod.Just. V.4,26

158

В Русской Церкви обычай иметь двух восприемников устанавливается с XIII века. В XIV веке митрополит Киприан, а в XV веке митрополит Фотий решительно протестовали против этого влияния католичества, но совершенно безуспешно. Обычай иметь двух восприемников разного пола объясняется взглядом на восприемников как духовных родителей. После XV века мы не встречаемся с протестами со стороны церковной власти против двух восприемников. Тем не менее, в XIX веке Синод, рассматривая вопрос о духовном родстве как препятствии к браку, исходил из признания только одного восприемника одного пола с воспринятым им. Это толкование Синода о восприемниках противоречит 53–му правилу Трулльского собора и может быть объяснено влиянием католической практики. Постановление Синода о восприемниках имело значение только в вопросе о духовном родстве как препятствии к браку. В практике крещения обычай иметь двух восприемников остается в силе. Надо заметить, что Синод не думал этого касаться, но из его постановления следует, что действительным восприемником при крещении является только один из них — одного пола с воспринятым при крещении. Что касается второго, то он не создает никакого духовного родства, а тем самым не является обязательным.

159

Пустите детей приходить ко Мне, а не препятствуйте им, ибо таковых есть царствие небесное (Мк.10,14; ср.Мф.19,14; Лк.18,16).

160

In Rom., 1,5,9.

161

Adversus haer., II,33,2.

162

De baptismo, 18.

163

Апостольское Предание, XXI.4.

164

Epist. Cypr. LXIV.

165

Orat. XI, 17,28. PG 86,380sq.

166

De Abrah. 11,81.

167

De bapt.18.

168

Orat. 40,28. Об этом см. J.Jeremias, Hat die Urkirche die Kinder–geubt? 2 Auf., Gottingen, 1949, S.34–35.

169

См. этюд O.Cullmann, Le bapteme des enfants. Paris–Neuchatel,1948.

170

Fiunt non nascuntur christiani. — Тертуллиан, Apol., XVIII.4.

171

Ср. Деян.21,21: А о тебе наслышались они, что ты всех иудеев [то есть христиан из иудеев]…учишь отступлению от Моисея, говоря, чтоб они не обрезывали детей своих…

172

Это следует из того, что Павел говорил о детях, рожденных от смешанных браков, возникающих из обращения в христианство одной из брачной сторон, что они ваши [ta tekna ymon]. Следовательно, они были рождены после обращения одной из сторон в браке в христианство.

173

Этого мнения придерживается O.Cullmann и J.Jeremias в цитированных выше работах.

174

Митрополит Макарий, Православно–догматическое богословие. Т.II, СПб, 1895, с.344–345. Здесь же имеются ссылки на Православное исповедание и на Пространный Христианский Катихизис.

175

По всей вероятности, вступление в Церковь имеет отношение не только к потомкам вступающего, но и, в какой–то степени, к его предкам подобно тому, как верующим мужем освящается жена неверующая, а неверующий муж освящается женою верующею.

176

14–ое правило Халкидонского собора по Книге правил. Ср. 72–е правило Трулльского собора: «Недостоит мужу православному с женою еретическою браком совокуплятися, ни православной жене с мужем еретиком сочетаватися. Аще же усмотрено будет нечто таковое, соделанное кем либо: брак почитати не твердым и незаконное жительство расторгати.» В России в синодальный период гражданский закон требовал крещения детей, не достигших 7–летнего возраста, одного пола с принявшим православие родителем. Этот закон относился только к родителям, ранее не бывшим христианами. В случае присоединения к православию из других вероисповеданий дети присоединялись к Православной Церкви только по согласию обеих сторон в браке. До 14–летнего возраста дети отдельно от родителей могли быть крещены или присоединены только с согласия родителей или опекунов, а после этого возраста их согласие не было обязательным.

177

Исключение было сделано только для Финляндии.

178

7–ое правило Карфагенского собора 401 года (по Книге правил — 83–е правило).

179

Евхаристия занимает совсем особое положение в числе таинств. Что касается елеосвящения, то природа его как таинства остается до настоящего времени не вполне выясненной. Об этом см. мою статью Таинства и тайнодействия (Православная мысль, сб. 8. Париж, 1951, с.17–33).

180

Крещение через окропление допускается в Православной Церкви в случае крещения тяжко больных. Его действительность в настоящее время не подвергается сомнению. Вопрос о том, как совершено крещение, обычно не ставится. Крещение настолько стало частным актом, совершаемым священником, что большею частью церковная власть даже не знает как священник совершает крещение: через погружение или окропление.

181

Пидалион — современный канонический сборник греческой Православной Церкви.

182

49–ое Апостольское правило (по Книге правил).

183

50–ое Апостольское правило.

184

того мнения придерживается P. de Puniet в статье Bapteme — Dictionaire d'Archeologie et la Liturgie chretienne, t. II, col.282.

185

Осмос (греч. толчок, давление) — медленное проникновение растворителя через разделяющую два раствора перегородку.

186

Ср. 46–ое, 47–ое и 68–ое Апостольские правила.

187

Евсевий Кесарийский, Церковная история, кн; VIII, X. (Русск. пер., СПб, 1858, с.372.)

188

О крещении, совершенном вне кафолической Церкви, см.следующую главу.

189

Толкование 11–го правила Иппонского собора 393 (15/17 правило Карфагенского собора по Книге правил).

190

Толкование Вальсамона 18–го правила Сардикийского собора.

191

Cypr. Epist. LXXI, II, 1.

192

Сург. Epist. LXXV, 19.

193

Ibid.,n.7.

194

Евсевий Кесарийский, Церковная история, VII, 7.

195

Strom., lib.I,19. PG 3, 815.

196

«Крещенные ими [нечестивыми] не освящаются, но оскверняются, получая не прощение грехов, но узы нечестия». — Апостольские постановления, VII,15. (Русск. пер., Казань, 1864, с.186.).

197

Утверждение Никодима Милаша (Правила с толкованиями, т. 1, с. 277), что в Православной Церкви «правильным и действительным считается всякое крещение, совершенное во имя Святой Троицы, кем бы оно ни было совершено», не отвечает ни ее практике, ни ее учению.

198

Epist. 69, VIII, 1.

199

Epist. 73, XXI, 1.

200

8–ое правило Никейского собора по Книге правил.

201

Вторая часть 8–го правила I Никейского собора.

202

Толкование 8–го правила I Никейского собора.

203

«Итак, если кто–либо приходит к вам из какой–либо ереси, никто не принимается, согласно традиции, без того, чтобы на него не были возложены руки в знак покаяния». Сурr. Epist. LXXIV, I.

204

95–ое правило Трулльского собора.

205

19–ое правило I Никейского собора.

206

Oratio II contra arianos, 43. PG 26, 237.

207

Epist. 17, 10. PL 20, 553.

208

95–ое правило Трулльского собора.

209

В 7–ом правиле II Вселенского собора после македониан упоминаются савватиане.

210

95–ое правило Трулльского собора.

211

PG 138, 968.

212

Цит. по переводу Никодима Милаша, Правила Православной Церкви с толкованиями, т. I, с. 589–590.

213

1–ое правило Василия Великого (по Книге правил).

214

Там же.

215

Толкование 18–го правила Сардикийского собора. — Правила поместных соборов с толкованиями, М, 1880, с. 350–351.

216

Nomocanon XIV tit., ХII, 2. Синтагма, I, 261.

217

De schismati donatorum, I, II. PL 11, 906.

218

Hom. II in Epist. ad Ephes, PG 62, 79.

219

Никодим Милаш. Правила Православной Церкви, т. I, с. 283.

220

Epist. LXXIV, IX, 2.

221

Epist. LXX, 1, 2.

222

«Ложная жертва, или святотатствo». Epist. LXXII, II, I.

223

Epist. LXXV, VII, 4.

224

Epist. LXIX, XIV, I.

225

Указ Св.Синода от 1865 года.

226

Устав Духовной Консистории.

227

Иустин Мученик, Апология I, 65. (Русск. пер., М, 1864, с. 106.

228

Учение двенадцати Апостолов, XIV, 2.

229

Как показывает термин porneia, речь идет о незаконном брачном союзе (ср. Лев.18,8).

230

Н. Lesetre, Excommunication in Dictionaire de la Bible, t.II, col.2132–2134.

231

5–ое правило I Никейского собора (по Книге правил).

232

12–ое и 13–ое Апостольские правила.

233

Например, P.Battifol, L'Eglise naissante et le Catholicisme, Paris, 1922, p.273–274.

234

Cp. lKop.11,18: Когда вы собираетесь в церковь…

235

Осуждение Нестория не может служить примером, так как он был первоначально осужден не своей, а чужой церковью.

236

5–ое правило I Никейского собора.

237

Возможно, что Никейский собор считал, что все дела относительно отлучения должны восходить к митрополичьему собору в порядке ревизии. Однако уже Антиохийский собор, как показывает его 20–ое правило, имел в виду апелляцию.

238

1–ое Апостольское правило (по Книге правил).

239

2–ое правило Антиохийского собора.

240

Никодим Милаш, Правила с толкованиями, т.1, с.60–61. В средние века анафема отличалась от великого отлучения только лишь большей торжественностью. Первоначально anathema означало все то, что посвящается божеству, а потому и отделено от всего несакрального. В отношении к людям anathema стала означать того, кто посвящен Богу, отдан ему на суд и отделен от общения со всеми.

241

Вопрос Петра и ответ Христа имеют двоякий смысл. С одной стороны, ответ Христа относится лично к Петру, а следовательно, и к любому члену Церкви, который должен не ограничиваться в своем прощении, но, с другой стороны, к Петру как апостолу, подтверждая то, что сказано Им в стихе 18. Поэтому ответ Христа относится и к тем, кто находится в состоянии herem или sammata.

242

См. параллельные места: Мк.3,28–30; Лк.12,10.

243

См. также Евр.12,15–17.

244

См. C.Spicq, L'origine johannique de la conception du Christ–pretre dans l'Epitre aux Hebreux. — in: Aux Sources de la tradition chretienne, Paris–Neuchatel, 1950, p.258.

245

Ерм, Пастырь, Заповедь IV, III, 1. (Русск. пер., с.259.)

246

Там же, с. 160.

247

Там же, с. 259–260.

248

Подобие IX, XIX и XXVI.

249

Я отпускаю грехи прелюбодеяния и блуда по совершении покаяния.

250

De pudicitia, 1,6.

251

Ibid., XXI.

252

13–ое правило I Никейского собора.

253

8–е правило I Никейского собора.

254

Mansi, III, 1145.

255

57–ое правило Василия Великого (по Книге правил).

256

58–ое правило Василия.

257

59–ое правило Василия.

258

64–ое правило Василия.

259

56–ое правило Василия.

260

4–ое правило Анкирского собора (по Книге правил).

261

5–ое правило того же собора.

262

5–ое правило того же собора.

263

9–ое правило Неокесарийского собора.

264

32–ое Апостольское правило (по Книге правил).