# Фотография полковника. Орифламма

Эжен Ионеско

ФОТОГРАФИЯ ПОЛКОВНИКА

ОРИФЛАММА


Два рассказа Эжена Ионеско

## Фотография полковника


Я пошел взглянуть на этот прекрасный квартал с его белыми домами, вокруг которых цвели сады. Широкие улицы были усажены деревьями. Новые, сверкающие машины стояли у ворот. Небо было чистое, залитое голубым светом. Я снял плащ, перекинул его через руку.

- Таково правило,- сказал мне мой спутник, муниципальный архитектор,-здесь всегда хорошая погода. Поэтому участки стоили очень дорого, виллы строили из лучших материалов. Это квартал зажиточных, веселых, здоровых, приятных людей.

- В самом деле... Здесь, я. смотрю, на деревьях уже распустились листья, создавая приятную тень, которая не затемняет фасады домов, а в других районах города небо серое, как волосы у старухи, дует ветер, у тротуаров - слежавшийся снег. Сегодня утром я проснулся от холода. Странно, сейчас я как будто оказался в разгаре весны, словно перенесся на тысячу километров на юг. Когда летишь на самолете, кажется, что мир преображается. Но сначала надо доехать до аэродрома, потом лететь часа два или больше, чтобы увидеть, как мир превращается, скажем, в Лазурный берег. А здесь - я всего лишь немного проехал на трамвае. Путешествие, которое толком и не было путешествием, имело место прямо на месте, если вы простите мне эту неудачную игру слов, к тому же невольную,- сказал я с улыбкой, одновременно тонкой и вымученной.- Как такое возможно? Или этот район как-то защищен? Хотя вокруг нет холмов, которые укрывали бы его от непогоды. К тому же холмы не спасают от туч, от дождя, это всякий знает. Может быть, здесь существуют какие-то теплые светящиеся потоки воздуха, направленные снизу вверх или сверху вниз? Но об этом, наверное, было бы известно. И ветра никакого нет, но воздух свежий. Странно.

- Это просто-напросто маленький островок,- ответил городской архитектор,- оазис. Такие часто встречаются в пустынях, где среди выжженных песков вы вдруг видите удивительные города, в цветущих розах, окруженные источниками, реками.

- Ах да, верно. Вы говорите о городах, которые называются миражами,-сказал я, чтобы блеснуть эрудицией.

Какое-то время мы гуляли по парку с небольшим прудом в центре. Потом снова - виллы, особняки, сады, цветы. Так мы прошли около двух километров. Царило полное, умиротворяющее спокойствие, может быть, даже излишне умиротворяющее. Становилось тревожно.

-Почему никого не видно на улицах?-спросил я.-Мы единственные прохожие. Сейчас ведь час обеда, все дома. Почему, однако, не слышно смеха, звяканья бокалов? Почему так тихо? И все окна закрыты!

Мы как раз подошли к двум заброшенным строительным площадкам. Возведенные лишь наполовину здания белели среди зелени деревьев, ожидая строителей.

- Очаровательно,- заметил я.- Если бы у меня были деньги-увы, я зарабатываю слишком мало,-я бы купил здесь участок земли, скоро здесь уже был бы готов дом, и мне не пришлось бы больше жить среди несчастных, в грязном пригороде с зимними, грязными, пыльными, фабричными улицами. Здесь так приятно пахнет,-и я наполнил легкие сладким и крепким воздухом.

Мой спутник нахмурился.

- Строительство приостановила полиция. Все равно никто не покупает квартир. Жители квартала хотели даже уехать отсюда. Но им больше негде жить. Если бы не это, они давно бы уже собрали вещички. А может быть, для них не, уезжать - теперь вопрос чести. Они предпочитают оставаться, прячась в своих роскошных квартирах. На улицу они выходят лишь в случае острой необходимости, группами по десять - пятнадцать человек. И все равно опасность остается.

- Вы шутите! Почему у вас такой серьезный вид? Вы омрачаете такой прекрасный день - вы хотите меня напугать?

- Уверяю вас, я не шучу.

Я почувствовал, что у меня сжалось сердце. Внутри меня будто наступила ночь. Прекрасный пейзаж, с которым я слился, который уже был частью меня или частью которого был я, отделился, отдалился от меня, стал всего лишь картиной в раме, мертвым предметом. Я почувствовал себя совершенно одиноким, выброшенным в безжизненную пустоту.

- Объяснитесь,- взмолился я.- Я надеялся провести приятный день!.. Еще несколько мгновений назад я был так счастлив!..

Мы вновь подошли к пруду.

- Это здесь,-сказал мне муниципальный архитектор,-здесь находят каждый день двух-трех утопленников.

- Утопленников?

- Пойдите убедитесь, что я не преувеличиваю. Приблизившись к краю пруда, я действительно увидел на поверхности воды раздувшийся труп офицера инженерных войск и маленькое тело пяти-шестилетнего мальчика с палочкой для серсо, зажатой в руке.

- Сегодня их трое,- пробормотал мой проводник, указывая пальцем.-Вон там.

Рыжие волосы, которые я на секунду принял за водоросли, поднимались со дна.

- Какой ужас! Это женщина?

- Очевидно,- сказал он, пожимая плечами.- Тот - мужчина, а там ребенок. Больше мы ничего не знаем.

- Это, наверное, мать малыша... Бедняги! Кто это сделал?

- Убийца. Все тот же. Неуловимый.

- Но наша жизнь в опасности! Уйдем отсюда,-вскричал я.

- Со мной вам ничего не грозит. Я городской архитектор, муниципальный чиновник; на представителей властей он не нападает. Когда я уйду на пенсию, тогда другое дело, но пока...

- Давайте уйдем,- сказал я.

Быстрыми шагами мы отошли от водоема. Мне не терпелось покинуть прекрасный квартал. "Богатые не всегда счастливы, - подумал я. Меня охватила невыразимая тоска. Я почувствовал себя разбитым, изможденным, я осознал тщетность существования.-Для чего все, если в конце тебя ждет такое?"

- Вы надеетесь арестовать его до выхода на пенсию? - спросил я.

- Это нелегко!.. Можете мне поверить, мы делаем все что в наших силах,- ответил он с мрачным видом. Затем добавил: - Не сюда. Так вы заблудитесь, будете все время ходить кругами, возвращаясь на одно и то же место.

- Ведите меня!.. Ах, как прекрасно начался день. Теперь утопленники всегда будут у меня перед глазами, я никогда не смогу забыть эту картину!

- Я не должен был вам показывать...

- Нет уж, лучше знать все, лучше знать все... Через несколько минут мы были у выхода из квартала, возле начала Кольцевого бульвара. На остановке трамвая, который идет через весь город, стояли люди и ждали. Небо было мрачным. Я закоченел. Я надел плащ, повязал на шею платок. Шел тонкий дождь пополам со снегом. На тротуаре были лужи.

- Вы не сразу домой? - спросил меня комиссар (так я узнал, что он был еще и комиссаром полиции).- Выпьем по рюмочке?..

К нему, казалось, вернулось веселое расположение духа. Ко мне - нет.

- Рядом с остановкой, в двух шагах от кладбища, есть бистро, кроме того, там еще венки продают.

- Знаете, я не испытываю ни малейшего желания...

- Не расстраивайтесь. Если думать о всех несчастьях человечества, жить не захочется. Всегда где-то убивают детей, умирают с голоду старики, есть вдовы, сироты, умирающие...

- Да, господин комиссар, но увидеть все это вблизи, собственными глазами... я не могу оставаться безразличным.

- Вы слишком впечатлительны,- ответил мой спутник, крепко хлопнув меня по плечу.

Мы вошли в бистро.

- Сейчас постараемся вас утешить!.. Два пива! - скомандовал он.

Мы уселись возле окна. Толстый бармен в жилетке, с закатанными рукавами рубашки, из-под которых были видны волосатые руки, подошел к нам.

- Для вас у меня есть настоящее пиво! Я полез в карман за деньгами.

- Оставьте, оставьте,- сказал комиссар,- я угощаю. Я все еще не мог прийти в себя.

- Если бы у вас был хотя бы его словесный портрет!

- У нас есть описание его внешности. По крайней мере, мы знаем, как он выглядит, когда нападает. Его портрет расклеен на всех стенах.

- Откуда у вас его портрет?

- Нашли у утопленников. Некоторые из его жертв, которых на несколько мгновений удалось вернуть к жизни, смогли даже, в предсмертной агонии, сообщить нам дополнительные сведения. Мы знаем, как он действует. В квартале это все, кстати, знают.

- Тогда почему они не проявляют осторожность? Надо лишь избегать его.

- Это не так просто. Говорю вам, каждый вечер два-три человека попадают в его ловушку. Но мы никак его не поймаем.

- Не понимаю.

Я с удивлением заметил, что все это, похоже, забавляет архитектора.

- Смотрите,- сказал он,- убийца встречает своих жертв там, на остановке трамвая. Когда пассажиры выходят, чтобы идти домой, он, прикинувшись нищим, подбегает к ним, хнычет, просит милостыню, пытается их разжалобить. Обычные дела: он только что вышел из больницы, работу ищет, но найти не может, ночевать негде. Это лишь начало. Он ищет добрую душу. Находит, затевает разговор - и уже не отстает. Предлагает купить всякую мелочь из своей корзинки: искусственные цветы, ножницы, непристойные миниатюры,- все что угодно. Обычно он получает отказ, добрая душа спешит, у нее нет времени. Торгуясь и споря, они в конце концов подходят к уже известному вам пруду. И тогда он наносит неотразимый удар: предлагает посмотреть фотографию полковника. Это действует безотказно. К тому времени уже темнеет, и жертва наклоняется над фотографией, чтобы разглядеть полковника получше. В этот момент ей и конец. Преступник пользуется тем, что жертва погружена в разглядывание снимка, толкает ее в пруд - и дело сделано. Ему остается лишь найти себе новую жертву.

- Непонятно. Все про него знают - и все равно попадаются.

- Что вы хотите - это же ловушка. И очень хитрая. Его никак не удается поймать.

Я машинально посмотрел на остановку. Как раз подъехал трамвай, пассажиры начали выходить, но никакого нищего я не заметил.

- Вы не увидите его,- сказал комиссар, угадав мои мысли.- Он не покажется, он знает, что мы рядом.

- Может быть, следовало бы установить здесь пост, пусть дежурит инспектор в штатском.

- Это невозможно. У наших инспекторов и так слишком много работы. К тому же им бы тоже захотелось посмотреть фотографию полковника. Мы попробовали - пять человек уже утонули. Ах! Если бы мы знали, где его найти!

Я покинул своего спутника, не забыв поблагодарить его за то, что он сопровождал меня по кварталу и так любезно рассказал мне об этих ужасных преступлениях. Увы, его захватывающие откровения не появятся ни в одной газете: я не репортер и никогда не выдавал себя за журналиста. Комиссар-архитектор добровольно поделился со мной сведениями, которые вызвали во мне глухое отчаяние. Домой я пришел с ощущением невыразимой тоски.

Дома, в атмосфере вечной осени, меня ждал Эдуар - в мрачной - днем электричество отключают - гостиной с низким потолком. Он сидел на сундуке около окна - худой, одетый во все черное, с бледным и печальным лицом, горящими глазами. Лихорадка у него, очевидно, еще не кончилась. Он заметил, что я угнетен, спросил меня почему. Я хотел все ему подробно рассказать, но он меня прервал с первых же слов:

все это ему известно, сказал он своим дрожащим, почти детским голосом. Он удивился, что я раньше ничего не слышал. Весь город в курсе. Поэтому он ничего мне и не говорил. Все это знали, все к этому привыкли. Хотя и негодовали, разумеется.

- Еще бы! - ответил я.

Я, со своей стороны, не мог скрыть удивления тем, что он совсем не потрясен моим рассказом. Хотя, может быть, я несправедлив, может быть, все дело в его болезни, у него же туберкулез. Чужая душа - потемки.

- Пройдемся немного,- предложил он.- Я жду вас уже целый час. Здесь так холодно. На улице наверняка теплее.

Я был выбит из колеи, устал и предпочел бы лечь, но согласился выйти прогуляться.

Он встал, надел фетровую шляпу с черным крепом, плащ стального цвета, взял свой тяжелый, набитый портфель-и выронил его, не успев сделать и шагу. Из кармана портфеля выпали фотографии полковника в парадной форме - усатого полковника с приятным, даже несколько трогательным лицом. Мы положили портфель на стол, чтобы легче было все уложить, и нашли там еще сотни таких же фотографий.

- Что это значит? - спросил я.- Это же та самая фотография, знаменитая фотография полковника! Она у вас, а вы мне никогда не говорили!

- Я редко заглядываю в портфель,- ответил он.

- Но это же ваш портфель, вы с ним никогда не расстаетесь!

- Это не причина, чтобы все время в нем копаться.

- Тем более, давайте воспользуемся случаем и посмотрим, что там еще есть.

Он засунул руку, слишком белую, как у больного, с кривыми пальцами в другой карман огромного черного портфеля. И вытащил - как все это там могло поместиться? - немыслимое количество искусственных цветов, непристойных картинок, конфет, копилок, детских часов, булавок, пеналов, картонных коробочек, не знаю чего еще, целую кучу сигарет. "Сигареты - мои", -сказал он. На столе уже почти не оставалось свободного места.

- Но это же вещи того чудовища! - вскричал я.- И они у вас в портфеле!

- Я и не подозревал.

- Высыпайте все!

Он продолжал вываливать вещи на стол. Визитные карточки с именем и адресом преступника, его удостоверение с фотографией, затем, в маленькой коробке,-листочки бумаги с именами всех жертв, дневник с подробными признаниями, точным планом действий, изложение его кредо, доктрины.

- У вас здесь все необходимые улики! Мы можем добиться его ареста.

- Я не знал,- пробормотал он,- я не знал...

- Вы могли спасти столько жизней,-упрекнул его я.

- Я в смятении. Я не знал. Я никогда не знаю, что у меня есть, я не заглядываю в портфель.

- Это предосудительная небрежность,- сказал я.

- Прошу прощения. Я в отчаянии.

- Но, Эдуар, эти предметы не могли сами попасть в ваш портфель. Вы их нашли? Вам их дали?

Мне стало его жалко. Он весь покраснел от стыда.

- Ах да! - вскричал он через несколько секунд.- Вспомнил! Преступник давным-давно прислал мне свой дневник, свои записки, признания-с просьбой опубликовать их в каком-нибудь литературном журнале. Это было еще до всех этих убийств. Я совсем забыл. Думаю, он не собирался тогда совершать преступления, он, должно быть, лишь позже решил претворить в жизнь свои идеи. Я же принял их за чистый бред, за научную фантастику, не придал им ни малейшего значения. Я сожалею, что не подумал как следует, что не соотнес документы с реальными событиями.

- Но связь очевидна - как любая связь между намерением и поступком, не больше и не меньше.

Он извлек из портфеля большой конверт. В нем лежала карта, очень подробный план, на котором с точностью до минуты было указано, где в какой момент находится преступник.

- Все очень просто,- сказал я.- Сообщим полиции, им останется лишь забрать его. Поторопимся, префектура закрывается засветло. Когда стемнеет, там уже никого не найдешь, а не сегодня завтра он может изменить свои планы. Надо найти архитектора и показать ему улики.

- С удовольствием,- ответил Эдуар безразличным голосом.

Мы выбежали из квартиры, в коридоре натолкнулись на консьержку. "Вы могли бы..." - крикнула она. Окончания фразы мы не услышали.

На проспекте, запыхавшись, мы замедлили шаг. Справа, сколько мог окинуть взор, простирались возделанные поля. Слева шли городские постройки. Прямо впереди заходящее солнце в пурпур красило небо. По обеим сторонам проспекта изредка попадались иссохшие деревья. Прохожих было мало.

Мы шагали по трамвайным путям (разве трамвай уже не ходил?), которые исчезали далеко, за горизонтом.

Три или четыре неизвестно откуда взявшихся военных грузовика перегородили дорогу. Они заблокировали проезжую часть, которая в этом месте была немного выше уровня тротуара.

Мы с Эдуаром вынуждены были остановиться, к счастью, это позволило мне заметить, что у моего друга нет портфеля.

- Куда вы его дели? Я думал, он у вас!

Он был ошеломлен. В спешке он забыл портфель дома.

- Без улик у комиссара делать нечего! О чем вы думали? Вы невыносимы! Бегите за портфелем. Я должен идти дальше, надо хотя бы предупредить комиссара, чтобы он не ушел. Живее, торопитесь, постарайтесь догнать меня. Префектура уже недалеко. Мне не улыбается оставаться одному на улице. Вы же понимаете, это очень неприятно.

Эдуар ушел. Мне было страшновато. Тротуар в этом месте был еще ниже, и, чтобы подняться на уровень проезжей части, надо было преодолеть четыре высокие ступеньки. Я поровнялся с одним из грузовиков - остальные стояли чуть дальше. Борта его были опущены, на скамейках внутри, тесно прижавшись друг к другу, сидели человек сорок молодых солдат в темно-зеленой форме. Один из них держал в руке большой букет красных гвоздик. Он им обмахивался, как веером.

Появились полицейские, принялись наводить порядок на дороге. Молодцы! - а то образовавшаяся пробка мне мешала. Они были огромного роста. Когда кто-нибудь из них взмахивал дубинкой, она поднималась выше ближайшего дерева.

Седой прохожий - скромно одетый, в шляпе, низко надвинутой на голову, казавшийся совсем маленьким рядом с громадным полицейским,- что-то очень, очень вежливо, униженно спросил. Не переставая регулировать движение, полицейский грубо и коротко что-то ответил пенсионеру (который, однако, по возрасту-если не по росту-вполне годился ему в отцы). Пенсионер, то ли он был глуховат, то ли просто не расслышав, повторил свой вопрос. Регулировщик выругался, отвернулся и принялся снова свистеть.

Поведение полицейского меня шокировало. Ведь он обязан быть вежливым с людьми, так наверняка записано в его должно-[...]* фом, архитектором",-подумал я. Мы сами порой слишком вежливы, слишком робки с полицейскими, это наша вина, что у них выработались дурные манеры.

Второй полицейский, такой же здоровенный, как первый, подошел по тротуару к грузовику с солдатами. Пробка на улице его явно раздражала, и, признаться, его можно было понять. Он был такой высокий, что ему не понадобилось подниматься по ступенькам на проезжую часть. Он грубо отругал военных за то, что они мешают движению, хотя они были совершенно ни при чем, и особенно - молодого солдата с красными гвоздиками, который уж тем более был ни в чем не виноват.

- Вам что - больше заняться нечем? - спросил он.

- Я никому не мешаю, господин полицейский,-тихим, робким голосом ответил солдат.- Не я же остановил машину.

- Негодяй! Из-за твоего букета мотор и не заводится! - не унимался полицейский и дал солдату пощечину. Тот не сказал ни слова. Тогда полицейский вырвал у него букет и отбросил далеко в сторону.

Я рассвирепел. Страна катится в пропасть, если полиция командует армией.

- Вы что лезете не в свое дело? - спросил полицейский, повернувшись ко мне.

А ведь я ничего не говорил. Должно быть, мои мысли было нетрудно угадать.

- И вообще, что вы здесь делаете?

Я объяснил ему, в чем дело, и попросил совета и помощи.

- У меня в руках все необходимые доказательства, убийцу можно арестовать. Я должен добраться до префектуры. А идти еще далеко. Может быть, меня кто-нибудь проводит? Я друг комиссара, архитектора.

- Это не мое дело. Я регулировщик.

- И все же...

- Не моя это работа, понимаете? Ваша история меня не волнует. Раз вы приятель шефа, так и идите к нему, а меня оставьте в покое. Куда идти, знаете? Вот и катитесь.

- Хорошо, господин полицейский,- вежливо, хотя и через силу, ответил я.- Хорошо, господин полицейский.

- Дай пройти господину,- с грубой иронией в голосе сказал полицейский своему коллеге, стоявшему у дерева.

Тот знаком показал мне, что я могу пройти. Когда я с ним поровнялся, он с ненавистью прошипел:

- Ненавижу вас! - хотя, по идее, я должен был сказать это. Вскоре я оказался совершенно один на пустой улице, грузовики остались далеко позади. Я спешил и шел прямо по направлению к префектуре. Смеркалось, ветер свежел, мне было неспокойно. Успеет ли Эдуар? И я все не мог успокоиться после встречи с полицейскими: они только и знают, что действовать на нервы да выговаривать, но когда они вам по-настоящему нужны, когда речь идет о вашей безопасности... и не только о вашей!..- их не дозовешься!

Слева, домов больше не было. С обеих сторон - серые поля. Эта дорога, или проспект, с трамвайными рельсами все не кончалась. Я шагал, шагал: лишь бы не опоздать, лишь бы не опоздать!

Внезапно он предстал передо мной. Никаких сомнений - это был убийца. Кругом лишь уснувшие просторы. Ветер погнал по дороге старую газету. В нескольких сотнях метров за спиной убийцы на фоне заходящего солнца вырисовывалось здание префектуры. Из только что подошедшего трамвая -остановка была возле префектуры - выходили люди, казавшиеся на таком расстоянии очень маленькими. Никакой помощи ждать не приходилось, они были слишком далеко, даже если бы я закричал.

Я стоял окаменев, как парализованный. "Поганые полицейские,-думал я,-они специально отпустили меня одного, зная, что убийца тут. Они хотят, чтобы это выглядело как простое сведение счетов!"

Мы стояли друг против друга, нас разделяло всего метра два. Я молчал и внимательно смотрел на него. Он тоже меня разглядывал, посмеиваясь.

Это был немолодой человек, худощавый, довольно хилый, небритый. Он казался намного слабее меня. На нем было старое грязное габардиновое пальто с оторванными карманами, на ногах - стоптанные, рваные башмаки, из дыр торчали пальцы. На голове - мятая, бесформенная шляпа. Одну руку он держал в кармане, в другой сжимал нож с огромным лезвием. Он смотрел на меня своим одним глазом, из которого, казалось, исходит тот же ледяной свет, что отражало лезвие ножа.

Никогда не встречал я такого жестокого взгляда, такого твердого и в то же время такого - почему? - яростного. Взгляд неумолимый, как у змеи, как у тигра-убийцы. Никакое слово, дружеское или властное, никакие аргументы не могли на него подействовать. Никакие обещания счастья, никакая вселенская любовь не могли бы его тронуть, никакая красота не могла бы его смягчить, а ирония - пристыдить, все мудрецы мира не смогли бы заставить его понять бессмысленность его преступлений.

Слезы святых скатились бы, не оставив следа, по этому глазу, лишенному века. Христово воинство тщетно всходило бы ради него на Голгофы.

Медленно я вытащил из карманов два пистолета, молча направил их на убийцу. Он не шевелился. Я опустил пистолеты, руки мои безвольно повисли. Я почувствовал, что обезоружен, надежда покинула меня: что могут пули, что может моя жалкая сила против холодной ненависти, упрямство - против бесконечной энергии этой абсолютной жестокости, не подчиняющейся разуму, не знающей пощады?

* Так в книге. Пропущена строка.Типографский брак. (Прим. Alexandr V. Rudenko)

## Орифламма

- Почему,- спросила меня Мадлен,- ты не заявил вовремя о его смерти? Или не избавился от трупа раньше, когда сделать это было проще?

Ах! Я ленив, апатичен, неорганизован и так устал, что ничего не могу делать. Я никогда не помню, куда засунул свои вещи. Я всегда трачу на поиски кучу времени, дергаюсь, извожу себя, разыскивая их по ящикам, залезая под кровати, роясь в чуланах, двери которых всегда за мной захлопываются. Я начинаю столько всего, чего никогда не заканчиваю, бросаю свои проекты на полдороге, все планы оставляю невыполненными. А раз нет настоящей цели, нет и силы воли!.. Если бы не приданое моей жены, если бы не ее скудные доходы...

- Уже десять лет прошло!.. В доме уже попахивает. Соседи волнуются -спрашивают, откуда этот запах. Рано или поздно они узнают... И все из-за твоей безынициативности. Придется теперь все рассказать полиции. Шуму будет!.. Если бы мы хоть могли доказать, что он действительно умер десять лет назад: десять лет - это срок давности!.. Заяви ты вовремя о его смерти, сейчас нам бы уже ничего не грозило!.. Никаких волнений!.. Нам не пришлось бы прятаться от соседей, мы могли бы, как все, принимать гостей!..

"Но, Мадлен, послушай, нас бы арестовали, срок давности тогда еще не истек, десять лет назад нас посадили бы в тюрьму или отправили на гильотину, это же очевидно!" - хотел ответить я. Попробуйте объяснить женщине, что такое логика!.. Я не стал ее перебивать и старался не слушать.

- Из-за него у нас все так плохо! Ничего не получается! - продолжала вопить Мадлен.

- Это лишь твои предположения.

- К тому же он занимает самую красивую комнату в квартире - нашу спальню, где мы провели наш медовый месяц!

Должно быть, в десятитысячный раз я сделал вид, что направляюсь в туалет, а сам повернул по коридору налево, чтобы посмотреть на мертвеца в его комнате.

Я открыл дверь. Надежда оказалась тщетной: сам по себе он не исчезнет никогда. Он вырос еще больше. Скоро ему потребуется второй диван. Борода у него уже до колен. С ногтями проще - их ему стрижет Мадлен.

Послышались ее шаги. Мне никогда не удавалось побыть с трупом наедине. Несмотря на бесчисленные меры предосторожности, она всякий раз заставала меня врасплох. Подозревала меня, шпионила за мной, не давала мне свободы передвижения, звала меня, следила за мной, всегда была рядом.

У меня бессонница. У Мадлен - нет. Несмотря на несчастье, на нас свалившееся, спит она очень хорошо.

Иногда, посреди ночи, в надежде воспользоваться темнотой и сном Мадлен, я аккуратно, чтобы не заскрипели пружины, встаю с постели, затаив дыхание, добираюсь до двери, но едва дотягиваюсь до дверной ручки, как зажигается лампа на тумбочке. Мадлен, уже спустив ногу на пол, окликает меня: "Куда ты? К нему? Подожди меня!"

В другой раз, думая, что она занята на кухне, я спешу в комнату мертвеца с безумной надеждой побыть с ним наконец хоть несколько секунд без свидетелей. Она уже там - сидит на диване, держа покойника за плечо в ожидании моего появления.

Так что и на этот раз я не удивился, когда увидел, что Мадлен идет за мной по пятам, готовая, по своему обыкновению, осыпать меня упреками. Когда я обратил ее внимание, как красиво, сверкая в полутьме комнаты, горят глаза у мертвеца, она, совершенно бесчувственная к очарованию этого довольно-таки необычного зрелища, воскликнула:

- За десять лет ты не удосужился закрыть ему глаза!

- Верно,- с жалким видом согласился я.

- Как же можно,- продолжала она,- быть таким легкомысленным? Ты не можешь утверждать, что у тебя не было времени - ты целыми днями ничего не делаешь!

- Не могу же я думать обо всем!

- Ты ни о чем не думаешь!

- Хорошо. Я знаю. Ты мне это говорила сто тысяч раз!

- Если знаешь, почему не исправляешься?

- Ты сама могла, между прочим, опустить ему веки!

- Нет у меня других дел, как все время бегать за тобой и начинать, что ты не собираешься продолжить, заканчивать, что ты не доделал, повсюду наводить порядок. 'На мне - вся квартира, кухня; я стираю, готовлю, натираю паркет, меняю белье ему и тебе, вытираю пыль, мою посуду, пишу стихи, которые потом продаю, чтобы пополнить наши жалкие доходы, пою при открытом окне, чтобы соседи не догадались, что у нас что-то не так,- ты же прекрасно знаешь, что служанки у нас нет. А с тем, что ты зарабатываешь... если бы не я...

- Ну ладно, ладно,- ответил я подавленно и хотел выйти из комнаты.

- Куда ты? Ты опять забыл закрыть ему глаза! Я вернулся, подошел к покойнику. Какой же он старый, старый! Мертвые стареют быстрее, чем живые. Кто бы мог узнать в нем того красивого молодого парня, который однажды вечером, десять лет назад, зашел к нам в гости, тут же влюбился в мою жену и - воспользовавшись моим пятиминутным отсутствием - стал ее любовником?

- Видишь,- сказала мне Мадлен,- если бы на следующий день после убийства ты пошел в участок и сказал, что убил его в приступе гнева - а это, кстати, чистая правда,- из ревности, то следствия даже не начинали бы, поскольку это преступление совершено на почве страсти. Тебе бы дали подписать маленькое заявление, потом тебя отпустили бы, заявление засунули в папку, и дело было бы закрыто, давным-давно забыто. А из-за твоей лени мы влипли вот в такую историю. Каждый раз, когда я тебе говорила: "Сходи заяви!", ты мне отвечал: "Завтра, завтра, завтра!.." Уже десять лет все завтра - и вот теперь... Все из-за тебя, из-за тебя!..

- Схожу завтра! - ответил я, надеясь, что она от меня отцепится.

- О, я тебя знаю, никуда ты не пойдешь. К тому же теперь-то зачем? Слишком поздно. Никто не поверит - спустя десять лет,- что ты убил его в приступе гнева! Когда ждут десять лет, это уж в самом деле похоже на предумышленное убийство. Не знаю, что им говорить, если мы действительно решим покончить с этой историей!.. Он постарел; может, сказать, что это твой отец и ты убил его вчера. Однако это, наверное, не очень хорошее оправдание.

- Нам не поверят. Нам не поверят,-пробормотал я. По натуре я реалист; у меня, может, и не хватает силы воли, зато я умею рассуждать. Поэтому для меня всегда невыносимо отсутствие логики у Мадлен, ее голословные утверждения.

- Посмотрим, может, что-нибудь сообразим,- сказал я и сделал пару шагов.

- Ты сейчас опять забудешь закрыть ему глаза! Думай хоть немного о том, что тебе говорят! - заорала Мадлен.

Прошло две недели. Он старел и рос все быстрее и быстрее. Нас это пугало. По всей видимости, неизлечимая болезнь мертвых развивалась в нем в геометрической прогрессии. Как он мог заразиться ею у нас в доме?

Он уже не помещался на диване. Пришлось стащить его на пол. Зато нам вновь достался диван, который мы переставили в столовую. Впервые за десять лет я смог прилечь после завтрака и заснуть, но крики Мадлен меня тут же разбудили.

- Ты что, оглох? Ты себя особенно не утомляешь, целыми днями спишь...

- Это потому, что я не сплю ночью!

- ...будто в доме ничего не происходит. Послушай! Из комнаты мертвеца доносился треск. Должно быть, с потолка сыпалась штукатурка. Стонали стены, распираемые неодолимой силой. Пол во всей квартире, даже в столовой, дрожал и раскачивался, как палуба корабля. Разбилось окно. Стекло разлетелось на мелкие кусочки. К счастью, это окно выходило во внутренний дворик.

- Что подумают соседи! - заламывала руки Мадлен.

- Пойдем посмотрим!

Мы едва успели сделать два шага в сторону комнаты, как дверь не выдержала, с грохотом треснула, упала - и показалась огромная голова лежащего на полу старика, взгляд его был устремлен в потолок.

- У него открыты глаза,- прошептала Мадлен. Действительно, глаза были открыты. Они стали громадными, круглыми и, как две фары, освещали весь коридор холодным белым светом.

- Хорошо, что он вышиб дверь,- сказал я, чтобы успокоить Мадлен.-Теперь у него много места. Коридор длинный.

- Тоже мне оптимист! Посмотри!

Зрелище было тревожное. Он удлинялся на глазах. Я провел мелом черту на полу в нескольких сантиметрах от его головы. Вскоре голова достигла черты и поползла дальше.

- Надо действовать,- решил я.- Ждать действительно больше нельзя.

- Наконец-то,- сказала Мадлен.- Проснулся, понял все-таки. Уже давным-давно, мой бедный друг, надо было действовать.

- Может быть, еще не поздно!

Я понял, что был не прав. Дрожа всем телом, я попытался извиниться.

- Идиот! - ответила Мадлен, словно желая тем самым придать мне смелости.

До темноты я ничего не мог предпринять. Был июнь, предстояло ждать еще несколько часов. Несколько часов - это очень много; я бы успел отдохнуть, о чем-нибудь помечтать или поспать, если бы не Мадлен, взволнованная больше обычного. Подумайте только - ни минуты покоя, непрерывные проповеди, постоянное "я же говорила". Ох уж эта ее мания всегда быть правой!

Но голова мертвеца все приближалась, вот она уже в холле - все ближе и ближе к столовой, дверь в которую вскоре пришлось открыть. Звезды едва начали загораться на небосклоне, а его голова уже была на пороге. Надо было ждать, пока на улице станет меньше народа. Наступило время ужина, но есть не хотелось. Пить-да, но чтобы пройти на кухню за стаканом, пришлось бы перешагнуть через труп. Даже на это маленькое усилие мы были не способны.

Света мы не зажигали. Его глаза достаточно освещали комнату.

- Закрой ставни,- посоветовала Мадлен. Потом, указав пальцем на голову мертвеца, добавила: - У нас теперь все пойдет наперекосяк.

Голова уже добралась до края ковра, отодвинула его и смяла. Я приподнял голову: "Так она не попортит ковер".

Все-таки я чувствовал себя довольно подавленным. Эта история -длившаяся столько лет... К тому же сегодня мне было особенно не по себе, поскольку я был вынужден "действовать". Временами у меня по спине пробегала струйка пота. Я вздрагивал.

- В конце концов, это просто ужасно,- с отвращением вскрикнула Мадлен.- Такое только с нами могло случиться!

Я посмотрел на ее бледное, искаженное лицо. Мне стало ее жалко. Я подошел к ней и нежно сказал:

- Если бы мы действительно любили друг друга, все это не имело бы значения.-Я умоляюще сложил руки.-Давай любить друг друга, Мадлен, прошу тебя. Я знаю, любовь победит все, она может изменить нашу жизнь. Ты понимаешь меня?

Я попытался ее поцеловать. Она высвободилась, взгляд ее был сух, губы твердо сжаты.

- Я в этом уверен,-пробормотал я. Потом меня понесло.- Вспомни. Когда-то каждый восход для нас знаменовал новую победу! Мы стояли у врат мира. Помнишь? Помнишь? Вселенная была - и в то же время ее не было, или она становилась лишь прозрачной тканью, сквозь которую со всех сторон сиял ослепительный свет, славный свет, свет нескольких солнц. Свет проникал в нас нежным теплом. В мире, лишенном тяжести, мы чувствовали себя такими легкими, мы изумлялись своему существованию, мы радовались бытию. Это и есть любовь, это и есть молодость. Если бы мы захотели чего-то, захотели от всей души, нам все было бы подвластно, мы запели бы гимны радости!

-Не говори глупости,-ответила Мадлен.-Любовь не поможет нам избавиться от этого трупа. Ненависть, кстати, тоже. Здесь дело не в чувствах.

- Я избавлю тебя от него,- сказал я, безвольно опуская руки.

Я ушел в свой угол, забился в кресло. Замолчал. Мадлен, насупившись, принялась шить.

Я посмотрел на голову мертвеца, которая была всего в полуметре от стены напротив. Он успел еще больше состариться. Странно, мы ведь, несмотря ни на что, привыкли к нему; и вдруг я понял, что мне искренне жаль расставаться с ним. Если бы он лежал спокойно, мы бы еще долго держали его у нас, может быть, всегда. Все-таки он вырос, состарился у нас в доме, рядом с нами. Это нельзя сбрасывать со счетов! Чего вы хотите, ко всему привыкаешь, таково сердце человеческое... Дом покажется нам совсем пустым, подумал я, когда его не станет... Сколько воспоминаний он в нас будил! Он был немым свидетелем целой жизни, не всегда приятной, разумеется. Можно даже сказать, не всегда приятной именно из-за него! Но ведь жизнь это не всегда сплошное веселье!.. Я едва уже помнил, что убил его я, или, скажем мягче, казнил, в минуту гнева... или негодования... Мы давно молча простили друг друга... если уж говорить по большому счету, виноваты были оба. Но смог ли он все забыть?

Мадлен прервала ход моих мыслей.

- Он уперся лбом в стену. Пора действовать!

- Да! - решился я.

Я встал. Открыл ставни. Посмотрел в окно. Как красива летняя ночь! Было, очевидно, часа два после полуночи. На улице - никого. Во всех домах темные окна. В небе над головой - круглая, сияющая луна, живая звезда. Млечный Путь. Туманности, множество туманностей, дороги в небе, ручьи, жидкое серебро, осязаемый свет, бархатный снег. Белые цветы, букеты, букеты, сады в небе, мерцающие леса, прерии... И пространство, пространство, бесконечное пространство!..

- Ну, о чем ты думаешь? - спросила Мадлен.- Нельзя допустить, чтобы нас заметили. Я послежу за улицей.

Она вылезла в окно. Добежала до угла улицы, посмотрела налево, направо, потом махнула мне рукой:

"Давай!"

Река была метрах в трехстах от дома. Чтобы добраться до нее, предстояло пересечь две улицы и пройти маленькую площадь Т., где была опасность натолкнуться на загулявших американских солдат, которые наведывались в бар и бордель, принадлежащие владельцу нашего дома. Не налететь бы в темноте на какую-нибудь лодку, вытащенную на берег: для этого придется сделать крюк, что еще больше осложнит всю затею. Но выбора у меня не было. Без риска не обойтись.

Бросив последний взгляд на улицу, я взял мертвеца за волосы, с трудом приподнял, положил его голову на подоконник и спрыгнул на тротуар. ("Только бы он не свалил горшки с цветами",- подумалось мне.) Я потащил его наружу. Казалось, я волоку спальню, коридор, столовую, всю квартиру, весь дом; потом - будто я вырвал из самого себя, через рот собственные внутренности, легкие, сердце, скопище неясных чувств, неосуществленные желания, зловонные мысли, затхлые, гниющие образы, развращенную идеологию, разложившуюся мораль, отравленные метафоры, тлетворные газы, цепляющиеся к органам, как растения-паразиты. Я мучился ужасно, я не мог больше, я истекал слезами, кровью. Надо было терпеть, но как это было тяжело! Да еще страх, что кто-то может меня заметить! Я вытащил из окна его голову, длинную бороду, шею, туловище, я уже оказался у ворот соседнего дома, а ноги его все еще оставались в коридоре. Мадлен подошла ко мне, она дрожала от страха. Я потянул еще - изо всех сил, с огромным трудом сдерживаясь, чтобы не закричать от боли. Я продолжал пятиться ("На улице - никого,- говорила мне Мадлен,- во всех окнах погашен свет") и добрался наконец до угла улицы, повернул, перешел, повернул, перешел. Тело наконец целиком вылезло из окна. Мы оказались прямо в центре маленькой площади Т., освещенной, как днем. Я остановился. Вдали послышался шум грузовика. Завыла собака. Мадлен не выдержала: "Брось его и пошли домой!"

- Это было бы неосмотрительно! Если хочешь, возвращайся. Я справлюсь.

Я остался один. Удивительно, насколько легче стал труп. Он здорово вырос, но исхудал, потому что все эти годы ничего не ел. Я начал крутиться на месте, мертвец, как лента, оборачивался вокруг меня. "Так будет легче нести его до реки",- подумал я. Увы! Когда его голова оказалась у моего бедра, она вдруг издала долгий пронзительный свист мертвецов. Его ни с чем нельзя было спутать.

На этот звук со всех сторон отозвались свистки полицейских! Залаяли собаки, поехали поезда, зажглись окна, выходящие на площадь, в них показались лица, американцы в форме вывалились с девушками из бара.

На углу улицы появились двое полицейских. Они бежали ко мне, они были уже в двух шагах. Мне пришел конец.

Вдруг борода мертвеца раскрылась, как парашют, увлекая меня вверх за собой. Один из полицейских подпрыгнул изо всех сил - слишком поздно, он ухватил только мой левый башмак. Я сбросил ему и второй. Американские солдаты в восторге щелкали фотоаппаратами. Я поднимался очень быстро, а полицейские грозили мне пальцами и кричали: "Мошенник! Ах, мошенник!" Во всех окнах аплодировали. Лишь Мадлен в своем окне, взглянув на меня, бросила с презрением: "Ты не умеешь быть серьезным! Ты, может быть, и взлетел, но не поднялся в моих глазах!"

Я услышал еще, как американцы приветствовали меня криками: "Хелло, бой!" - они думали, что стали свидетелями спортивного достижения. Я бросил вниз свою одежду, сигареты - полицейские их поделят. Затем гигантской орифламмой я пролетал лишь млечные пути - на полной скорости, на полной скорости.