Грэм Грин

Человек внутри

Предисловие автора

«Человек внутри» — первый мой роман, увидевший свет. До него я написал уже два романа и очень благодарен издательству Хайман, вернувшему мне обе рукописи. Я начал этот роман в 1926 году, когда мне не было еще и двадцати двух, а в 1929-м он вышел в свет и стал пользоваться необъяснимым успехом, так что теперь ему столько же лет, сколько было его автору. На днях я попытался подправить его для этого издания, но, когда мой печальный и безнадежный труд был закончен, оказалось, что история по-прежнему возмутительно романтична, стиль вторичен, а убрал я единственное достоинство своего романа — его молодость. Так что при переиздании я намеренно не изменил ни единой запятой. Зачем же тогда переиздавать? Я не могу придумать никакого оправдания, но, может быть, автору позволителен один сентиментальный жест по отношению к его собственному прошлому, времени честолюбивых стремлений и надежд?

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Он взобрался на вершину холма с последними лучами солнца и готов был заплакать от радости, увидев внизу лес. Ему до смерти хотелось броситься на короткую щетинистую траву и вглядываться в его глубокую покойную тень, которую он едва надеялся увидеть. Только так он мог унять колотье в боку, которое росло с каждым новым толчком, пока он, спотыкаясь, спускался с холма.

Он спустился пониже, и холодный ветер с моря, с которым он боролся последние полчаса, сменился теплым дуновением. Лес казался дверью, хлопающей на огромных петлях, его силуэт приближался, и трава под ногами из желтой становилась зеленой, затем пурпурной и, наконец, темно-серой. Наступила ночь.

Вдруг в дюжине ярдов перед собой он увидел изгородь. Несмотря на усталость, он уловил запах мокрых после дождя листьев прошлогодней ежевики. На миг запах подарил ему блаженство, но затем от него осталась лишь тоска по времени, когда он сможет здесь отдохнуть. Чем ближе он подбирался к изгороди, тем выше становилась трава, а немного погодя на ноги стала налипать мокрая земля и он понял, что стоит на тропе. Он определил это скорее ногами, чем головой. Он брел то по самой грязи посреди дороги, то по траве справа, то с другой стороны, прижимаясь к живой изгороди. В его голове смешались запахи и звуки: далекий шум моря, памятное шуршание гальки, запах мокрых листьев и земли под ногами, соленый ветер, который остался позади на вершине холма, голоса, воображаемые шаги. Все это перемежалось, как обрывки головоломки, и он уже наполовину забыл о них от усталости и страха.

Страх, засевший у него в мозгу, подсказывал ему, что дороги опасны. Он прошептал это вслух: «Опасны, опасны», а затем, решив, что голос, должно быть, принадлежит кому-то другому, идущему за ним по тропе, в панике стал пробираться сквозь живую изгородь. Ветки ежевики загораживали ему путь, старались ласками удержать его, застенчиво и нежно цеплялись шипами за одежду, как пальцы проститутки в переполненном баре. Он не обращал внимания и стремительно продвигался вперед. Пальцы рассердились и разодрали ему лицо короткими, острыми ногтями. «Да кто ты такой? Кто ты вообще такой? Хорош, нечего сказать». Он слышал голос, резкий и бранчливый. У нее было хорошенькое личико и белая кожа. «В следующий раз», — сказал он, он торопился. Ему нужно было бежать из города. Последние ветки обломились, и ночь под деревьями стала еще черней. Внезапно с полдюжины звезд проглянуло сквозь лиственный узор. Он наткнулся на дерево и на минуту прислонился к нему, давая ногам отдохнуть. Освободившись частично от тяжести тела, они, казалось, заболели еще сильней. Он попытался собраться с мыслями и точно вспомнить, где он находится — больше не в Шорхэме, а в лесу. За ним погоня? Он прислушивался, жадно впитывая тишину, и был вознагражден. А была ли вообще погоня? Он видел Карлиона в баре Сассекс-Пэд, но только в зеркале за спиной проститутки. Карлион стоял к нему боком и заказывал выпивку. Если только Карлион не видел, как он уходил, то он в безопасности. Какой же он дурак, что удрал так внезапно. Надо было выйти спокойно, прихватив с собой девчонку. Дурак, дурак, дурак, дурак… слово застряло у него в мозгу и повторялось механически и сонно. Он закрыл глаза, затем вздрогнул и открыл их, услышав, как у него под ногой хрустнула ветка. Спал бы сейчас в удобной постели, которая казалась бы еще удобнее от того, что было с кем ее делить. Она была миленькая, с хорошей кожей. Он не предполагал, что заснет. Через пару минут он проснулся от холода. Ему снилось, что он снова в баре, смотрит в зеркало на Карлиона и во сне лицо того начинает поворачиваться. Но был ли это только сон? Он не мог оставаться на месте и снова побежал, спотыкаясь о корни деревьев.

О, как он устал, устал, устал. Кисть, расцарапанная о шипы изгороди, болела и казалась липкой и слабой. Если бы Карлион внезапно появился сейчас перед ним, он бросился бы на колени и зарыдал. Карлион ничего не сделает. Карлион — джентльмен, как и он сам. Всегда можно положиться на его чувство юмора. «Привет, Карлион, старина, сто лет тебя не видел. Ты слышал, Карлион, приятель? Карлион, Карлион, Карлион». «И будет плач и скрежет зубовный». «Как смеешь ты учить этому моего мальчика?» — и бил ее. Отец всегда называл его «мой мальчик», как будто не мать в муках рожала его. Чертов старый лицемер. «Господи, дай мне силы». Он не хотел живого щенка, за которым надо было присматривать. «Я что, теряю сознание?» — спрашивал он себя. Что здесь делает лес? Почему лес? Ганцель и Гретель. Скоро должен показаться дом, а в нем злая волшебница, и дом будет из сахара. «Как хочется есть», — сказал он вслух. «Я не могу ждать Гретель». Но в глубине души он прекрасно знал, что не было никакой Гретель. Как-то весной он поцеловал Гретель под остролистом, на пустыре. По едва освещенному небу беспечно сновали пухлые облака. А потом снова и снова он поднимался по узким лестницам в маленькие комнаты с неубранными постелями и спускался неудовлетворенный, потому что никогда не находил там Гретель. Как все странно. А теперь этот лес… Он увидел слабый огонек впереди, казалось, на краю земли, и побежал, помня, что где-то позади в темноте может быть Карлион.

Ему нужно было идти вперед, вперед, вперед. Его ноги спотыкались, спотыкались, и каждый раз боль пронзала руку от разорванной кисти до плеча, но огонек не приближался. Он дразняще сиял впереди, очень маленький, яркий и безмерно знакомый. Будто мир взмыл ввысь, как корабль в бурю, и звезда стала вровень с лампой. Но свет, как звезда, был далек и недосягаем.

Он подошел к нему почти вплотную, прежде чем понял, что тот горит не где-то вдалеке, а здесь и просто очень мал.

Внезапно меж деревьев показалась серая выпуклая кладка дома. Тому, кто поднимет голову, чтобы посмотреть на это полуразрушенное строение, могло показаться, что коттедж выпростал свои неровные, бугристые плечи из земли. Коттедж был одноэтажный. На лес выходило окно из толстого, слегка подкрашенного стекла, как в бутылках из-под ликера. Возникало впечатление, что камни, из которых был сложен коттедж, слишком поспешно свалили в бесформенную груду, которая теперь от старости расползалась в разные стороны. А грубо сработанный нарост с одной стороны мог быть чем угодно: от примитивной уборной до свинарника или даже небольшой конюшни.

Он стоял и смотрел, слегка пошатываясь. Скоро он подойдет и постучит, но сейчас, несмотря на усталость и боль в израненной кисти, он занялся любимым делом: начал проигрывать свои собственные действия. «Из ночи, — сказал он и повторил понравившуюся фразу: — из ночи». «Гонимый, — и прибавил: — убийцами», но заменил это на «теми, кто страшнее смерти». Он представил себе, как он стучится в дверь. Он увидел, как она открывается и на пороге появляется пожилая женщина с бледным лицом, с лицом святой. Она пустит его в дом и укроет его. Она будет ему как мать, перевяжет его кисть, даст ему есть и пить, и после того, как он выспится, он расскажет ей все. «За мной гонятся, — скажет он, — гонятся те, кто страшнее смерти».

От собственного повторения слов «страшнее смерти» ему снова стало не по себе. В образе, который стоял за ними, было мало утешительного. Он снова оглянулся и посмотрел в сумрак, из которого пришел, почти что ожидая увидеть там лицо Карлиона, сияющее, как светящаяся изнутри репа. Затем он подошел поближе к дому. Почувствовав под своей ладонью тепло грубых камней, он успокоился. По крайней мере, за спиной было что-то основательное.

Он обернулся в сторону леса и долго смотрел, пытаясь выхватить детали, разглядеть отчетливо каждый ствол. Но то ли его глаза устали, то ли было слишком темно — лес оставался черной, мрачной и безмерной массой. Он пошел осторожно, на ощупь вдоль стены к окну, встал на цыпочки и попытался заглянуть внутрь. Он смог рассмотреть только тени и пламя свечи, стоявшей на полочке внутри. Он подумал, что одна из теней движется по комнате, но, возможно, это были просто отблески дрожащего пламени. В голове у него немного прояснилось, он вновь был готов обманывать, но вместе с этой готовностью в душу его закралось беспокойство. Он очень осторожно пробирался вдоль стены к двери, прислушиваясь к звукам, доносившимся с одной стороны из дома, а с другой — из леса.

«Вот было бы здорово, — подумал он, и сердце его при этом болезненно заколотилось, — натолкнуться на приют контрабандистов». Ночь, он знал, была самая подходящая для переправки товара, темная и безлунная. Может, лучше идти дальше и обойти это место стороной, подумалось ему, и в тот же миг его пальцы коснулись дерева двери. Ноги его были как из ваты, острая боль от кисти волнами расходилась по всей руке. Приближающийся туман коснулся краем его сознания. Лучше встретить лицом к лицу то, что внутри дома, чем лежать без сил снаружи, в то время как Карлион, может быть, приближается через лес. Образ белоголовой старушки матери полностью изгладился. Он неловко толкнул дверь и, не ожидая, что она с готовностью распахнется, неуклюже свалился на колени у порога.

Он поднял голову. Туман, вновь застлавший ему глаза, сделал все очертания смутными, и тут он услышал голос:

— Ни с места.

Это было сказано спокойно и без тени удивления. Теперь у противоположной стены он увидел женщину, фигура которой слегка колыхалась, как тоненькое, вытянутое вверх пламя свечи. Она была молода, он понял это, искоса посмотрев на нее, бледна, но не напугана. Он оставался на коленях не только потому, что не хотел вставать из-за полного физического изнеможения, но и потому, что она целилась ему прямо в грудь из ружья. Он видел, что курок взведен.

— Послушайте, — сказал он. — Послушайте. — Ему не понравилось, что это прозвучало так глухо. Он чувствовал, что в голосе его должны были сливаться пафос усталости и мольба. — Не бойтесь, — он попытался начать сначала, — у меня нет сил.

— Поднимайтесь, — сказала она. — Дайте-ка на вас посмотреть.

Он, покачиваясь, встал на ноги с чувством глубочайшей обиды. Женщина не должна была так себя вести. Она должна была перепугаться, а она, черт бы ее побрал, и не подумала. Это он боялся и осторожно следил за стволом.

— Ну, что вам нужно? — спросила она.

К его удивлению, в ее голосе не было гнева, а только вполне естественное любопытство. Его раздражало то, что она явно была хозяйкой положения. Его подмывало, несмотря на слабость, припугнуть, проучить ее. Если бы он только мог дотянуться до этого ружья…

— Мне нужно убежище, — сказал он. — За мной гонятся.

— Гонятся? — спросила она. — Ищейки? Вам нельзя здесь оставаться. Вам лучше вернуться туда, откуда вы пришли.

— Но я не могу, — сказал он. — Меня схватят. Послушай. Я не преступал закон. За мной гонится не полиция. — Не спуская глаз с ружья, он шагнул вперед, простирая в мольбе руки так, как это часто делали на сцене.

— Назад, — сказала она. — Вам нельзя здесь оставаться. Поворачивайте на сто восемьдесят градусов и убирайтесь.

— Во имя любви Господней, — сказал он. Это выражение он тоже слышал в театре, но вряд ли девушка могла об этом догадаться. Оно прозвучало искренне, потому что в его голосе были настоящие слезы. Он устал и хотел спать.

— За вами гонятся, — сказала она, как будто разговаривая с очень глупым ребенком. — Вы здесь напрасно теряете время.

— Ну, доберусь я до тебя, — сказал он, неожиданно приходя в бешенство. — Я тебя научу милосердию. Христианка называется. — На глаза его навернулись теплые сентиментальные слезы при воспоминании о маленьких серых церковках, полях пшеницы, ступеньках у стен, медовом звоне далеких колоколов в сумерках, дроздах на снегу. — Я тебе покажу, — повторил он. Ее бледное безмятежное лицо приводило его в бешенство. — Я тебе скажу, что я с тобой сделаю. — С детским раздражением он поливал грязью нечто прекрасное и очень далекое, ненавидел себя и упивался собственной ненавистью. Он обрисовал кратко и натуралистично, что сделает с ней, и порадовался тому, как вспыхнуло ее лицо. Его выходка приблизила туман вплотную к нему. — Пойдешь к товаркам на панель! — кричал он, пытаясь уязвить ее, пока не потерял сознание и не превратился в безвольное, постыдно слабое существо, находящееся в ее власти.

В какой-то миг ему показалось, что она выстрелит. Теперь он был слишком изможден, чтобы бояться, и испытывал только неясное удовлетворение от того, что стол настолько отвратителен, что принудил ее действовать. Затем опасность миновала.

— Говорят вам, уходите. — Это было все, что она сказала. — Не знаю, что вам здесь нужно.

Его слегка пошатывало. Теперь он ее почти не видел. Ее фигура выделялась чуть более светлым пятном на сером фоне.

— Что это там за окном? — вскрикнул он с внезапной горячностью и, как только силуэт шевельнулся, бросился вперед.

Он почувствовал, что схватил ружье и рванул его вверх, пытаясь одновременно дотянуться до курка. Девушка была застигнута врасплох и на какое-то время уступила.

Пока дуло смотрело куда-то в потолок, он нажал на курок. Затвор сработал, но выстрела не было. Девчонка водила его за нос. Ружье не было заряжено.

— Я тебе покажу, — сказал он и попытался отбросить ружье, чтобы легче было с ней справиться, но от этого усилия его правая кисть, казалось, скрючилась и отнялась. Он почувствовал, как его толкнули в лицо, слабость разлилась по всему телу, он оступился и стал падать назад. Он ударился о стол, которого не заметил в комнате, поскольку его взгляд был прикован к опасности впереди. Он вытянул руку, чтобы удержаться, так как ноги его, казалось, были сделаны из бесчисленных суставов и сгибались, где только могли. Что-то упало на пол, щелкнув, как золотой, как надменная гинея, и пламя на миг обожгло ему пальцы.

Боль вернула ему способность соображать, как будто невидимая рука внезапно отдернула занавес. Он оглянулся и натолкнулся на чье-то бородатое лицо, освещенное неровным светом трех свечей.

— Но!.. — вскрикнул он, сам не зная, что хотел сказать дальше. Он с отвращением отпрянул от тела в открытом некрашеном гробу. Никогда прежде он не видел смерти так пугающе близко. Он никогда не видел мать мертвой, потому что отец быстренько сплавил ее в могилу с крестом и букетиком цветов, а сам погиб при отступлении на море и был ненавязчиво выброшен за борт, пока он учился склонять oikia в школе в Девоне. Он испытывал страх, отвращение, тошноту и какой-то стыд. Он отдаленно сознавал всю неблагопристойность этой потасовки у гроба, даже если это и был некрашеный сосновый гроб. Взгляд его блуждал в сгущающихся потемках, освещенных там, где горели свечи, мерцающими точками, пока не нашел бледного лица, которое казалось теперь скорее утомленным, безмятежным.

— Простите, — сказал он, и огни погасли.

2

Над горой свежих овощей, которая грозила вот-вот рухнуть, тараторили две старухи. Они клевали слова, как воробьи крошки. «Была драка, и одного из офицеров убили». — «Их за это повесят. Но трое из них бежали». Овощи начали расти, увеличиваться в объеме — капуста, цветная капуста, морковь, картошка. «Трое бежали, трое бежали», — повторил один из кочанов цветной капусты. Затем вся гора рухнула на землю, и к нему шел Карлион. «Ты слышал?» — сказал он. «Трое бежали. Трое бежали». Он подходил все ближе и ближе, и его тело росло, пока не стало казаться, что он вот-вот лопнет как раздувшийся пузырь. «Ты слышал, Эндрю?» — сказал он. Эндрю почувствовал, что ему в спину целятся из ружья, и обернулся, но там всего-навсего смеялись двое, чьих лиц он не мог рассмотреть. «Старина Эндрю, такого другого поискать. Помнишь, когда…» — «Заткнитесь, заткнитесь! — закричал он. — Он был просто скотиной, говорят вам. Мой отец был скотиной». «Тили-тили-бом», — отец и Карлион водили вокруг него хоровод держась за руки. Круг становился все меньше и меньше, и он чувствовал их дыхание: прохладное, без запаха дыхание Карлиона и дыхание отца, затхлое и прокуренное. Его обхватили за талию, и кто-то выкрикнул: «Трое бежали!» Руки потащили его прочь. «Я не делал этого! — закричал он. — Я не делал этого». Слезы текли у него по щекам. Он отбивался, отбивался от тащущих его рук. Он медленно вплывал в серый рассеянный туман с зубчатыми краями. Зубцы росли у него на глазах и превращались в коробки, старые сундуки, пыльный хлам. Он обнаружил, что лежит на куче мешковины и в комнате затхло пахнет землей. К одной стене прислонилась куча садовых инструментов и поставленный на попа сундук без крышки, полный маленьких сморщенных луковок. Сперва он подумал, что он под крышей собственного сарая. Снаружи должна быть лужайка и высокая сосна, а через минуту он услышит шаркающие шаги садовника. Старик всегда приволакивал левую ногу, так что в его шагах не было регулярного ритма. Их приходилось считать, как уханье совы — раз-два-а-а, раз-два-а-а.

Как случилось, что он лежит под крышей сарая ранним сереньким утром, об этом Эндрю не спрашивал. Он прекрасно знал, как глупо задавать такие вопросы — да и ему почти наверняка было известно, где он лежит. «Я еще немножко попритворяюсь», — подумал он, повернулся и лег лицом к стене, чтобы не замечать ничего необычного в комнате, в сарае, что бы это ни было. Затем он закрыл глаза, потому что стена, к которой он повернулся, была каменная, а должна была быть деревянной. Когда глаза были закрыты, все было хорошо. Он вдыхал покойный теплый запах земли.

Старик, бывало, ворчал на него, жаловался, что он куда-то подевал мотыгу, лопату, вилы. Потом так же неизменно, как ночь сменяет день, он брал крышку от коробки, полную семян, и принимался перетряхивать их туда-сюда — а они шумели, как маленькие быстрые градины — и приговаривал: «Вытрясем-ка пыль».

Эндрю крепче зажмурил глаза, глубже втянул воздух. Он вспомнил, как однажды старик стоял под сосной на краю лужайки. Он задумчиво трогал подбородок, глядя на тонкий темный конус над головой. «Триста лет, — медленно сказал он сам себе. — Триста лет». Эндрю сказал что-то о едва уловимом сладком запахе, разлитом в воздухе. «Это возраст, — сказал старик. — Это возраст». Он говорил с таким убеждением, что Эндрю показалось, будто он сам вот-вот растает в слабом аромате луковичек и сырой вспаханной земли.

«Из сосен делают гробы, — продолжал старик. — Гробы… вот почему там, где нет сосны, иногда пахнет прямо из земли».

Мысль о гробах заставила Эндрю открыть глаза, он снова увидел, как оплывает свеча и бородатое лицо смотрит на него снизу вверх. По чистой случайности он не коснулся рукой этой мертвой щетины. Три года промелькнули незаметно, и от настоящего защемило на сердце. Он вскочил и осмотрелся, долго ли он проспал. Что делала девушка все это время? Надо было быть слабаком, чтобы потерять сознание, и сентиментальным идиотом, чтобы размечтаться о прошлом. Настоящее требовало активных действий, если он хочет спастись, но, вспоминая все обстоятельства прошедших нескольких недель, он с болью в сердце подумал: а есть ли вообще место, где можно спастись от Карлиона? В стене напротив было пыльное, затянутое паутиной окно. Составив две коробки вместе, он смог добраться до него и определить, что может протиснуться в отверстие.

Он боялся разбить стекло из-за шума, который поднимется, и его пальцы осторожно и робко ощупывали задвижку, которая была почти запаяна от многолетней ржавчины. Он начал отковыривать ржавчину ногтями и на какую-то долю дюйма смог сдвинуть задвижку. Слабые звуки, которые он издавал, действовали на нервы, а необходимость соблюдать осторожность делала его невнимательным. Он стоял на цыпочках, частично от возбуждения и нетерпения удрать, частично чтобы удобнее было ковыряться в ужасно неподатливой защелке. С долгим протяжным скрипом она повернулась, и окно открылось, в тот же момент звук поворачивающейся дверной ручки заставил его обернуться. До сих пор он не обращал практически никакого внимания на дверь комнаты, настолько он был уверен, что она заперта, и вот она открылась, и на пороге показалась девушка. Эндрю остро ощутил, как нелепо он выглядит, балансируя на своих коробках. Он медленно и осторожно слез, не спуская с нее глаз.

Она засмеялась, но невесело.

— Что вы там делали? — спросила она.

Он пришел в ярость от того, что она застала его в таком унизительном положении.

— Пытался бежать, — сказал он.

— Бежать! — Она пробовала слово на вкус, как будто это было что-то новое. — Если вы хотите сказать, что собирались уйти, так вот дверь, не так ли?

— Да, и ты с ружьем, — огрызнулся он.

— А, ружье! — Она снова засмеялась, на этот раз не презрительно, а по-настоящему весело. — Я понятия не имею, как его заряжать.

Он подошел к ней на несколько шагов, глядя не столько на нее, сколько на дверной проем за ее спиной, который вел, как он видел, в комнату, где он так унизительно вел себя прошлой ночью. Он был уверен, что она блефует. У нее должно было быть еще что-то помимо гроба и мертвеца в комнате, что придало ей мужества встретить его так спокойно — так вызывающе, как он это для себя определил. Он еще немного продвинулся вперед, чтобы лучше было видно комнату за дверью.

— Ты хочешь сказать, что я могу идти? — спросил он.

— Не смею вас задерживать. — Нотки раздражения боролись в ее голосе с весельем. И наконец веселье победило. — Я же не приглашала вас на вечер.

— Ты слишком много говоришь, — сердито сказал он и слегка покраснел, когда она спросила, не прислушивается ли он к чему-нибудь. Он и правда сосредоточенно вслушивался, и в какой-то момент ему показалось, что скрипнул пол, а затем он услышал мужское дыхание. Но он не был уверен. Предположим, что она выходила ночью и нашла Карлиона…

— Послушай, — вскрикнул он, более не в силах выносить эту неопределенность, — что ты наделала?

— Наделала? — сказала она. — Наделала?

Он с подозрением смотрел на нее, ненавидя эту ее привычку переворачивать слова, как блины, сначала одной стороной, потом другой.

— Кого ты привела, пока я спал? Знаю я, что у вас на уме.

— Вы же мужчина? — сказала она с внезапной горячностью и встретила чисто машинальный плотоядный взгляд и ответ:

— Хочешь убедиться?

Лицо юноши казалось маской, к которой были приделаны тоненькие веревочки. Она дернула за одну — рот открылся и губы слегка скривились с одной стороны. Ей вдруг стало любопытно, за какую веревочку надо дернуть, чтобы изменилось выражение глаз, которые по-прежнему с подозрением смотрели на нее, немного испуганные, никак не соответствующие движению губ. Эндрю и сам знал об этих веревочках, которые делали его речь, рот рабами окружающих. Он всегда с небольшим опозданием пытался вернуть свои слова, не потому, что стыдился их — если бы он говорил стихами, ничего бы не изменилось, — а потому, что они были продиктованы ему кем-то другим. Вот и теперь, с небольшим опозданием осознав это, он попытался прикрыть сказанное новым сердитым замечанием:

— Что ты хотела этим сказать?

— Вы думаете, — сказала она, — мужчина когда-нибудь может знать, что у женщины на уме? Если бы я в это поверила, — прибавила она, — я бы… — Она с удивлением уставилась на него, как будто эти слова произнес он. — Идите, — продолжала она, — вас никто не держит. Почему это я должна хотеть, чтобы вы остались?

Прекрасно, подумал он. Это блеф? У девчонки отличное самообладание. Непохоже, что после того, как он вломился сюда прошлой ночью, она не попыталась с кем-нибудь связаться. А вся окрестность в то время как раз кишмя кишела беглецами и мошенниками. Он не знал наверняка, как они к нему относятся, и не верил, как Карлион, и собственную неуловимость. Однако она сказала, что он может идти, и стояла в ожидании. Что за дьявол эта женщина — заставляет его двигаться. Он больше не хотел бежать и брести наобум по незнакомым окрестностям. Он хотел лежать лицом к стене и дремать. Но она все ждала и ждала, и ему пришлось сойти с места. Он медленно и мягко двинулся к двери, ступая подозрительно, как кот в незнакомом доме.

Подойдя к двери, он распахнул ее как можно шире, чтобы убедиться, что за ней никто не прячется, готовясь наброситься на него со спины. Позади себя он услышал смех и обернулся. Он чувствовал себя усталым и растревоженным, и ему было не до шуток. Волна жалости к себе накатила на него, и он увидел себя — одинокого, без друзей, гонимого жестокими врагами в безразличном мире. «Сочувствие — все, чего я хочу», — сказал он себе. Белоголовые старушки с добрыми, в сеточках морщин глазами склонялись над ним. Большие бедра, теплые груди дразнили его своим отсутствием. Маленькие колющие слезы набежали ему на глаза.

«Я знаю, я — трус и заслуживаю только презрения, — сказал он самому себе, в приступе самоуничижения пытаясь, без особой надежды, занизить себе цену. — Я знаю, что у меня нет ни грамма мужества, так что, если бы Карлион появился сейчас здесь, я бы встал перед ним на колени, но все, чего я хочу, — это немного сочувствия. Я мог бы стать человеком, если бы кто-нибудь проявил ко мне интерес, поверил в меня». Но здесь в нем заговорило его второе «я». Он знал, что представляет собой странное смешение двух характеров: один — сентиментальный, задиристый, настырный ребенок, а другой — строгий критик. «Если бы кто-то поверил в меня…» Но он сам в себя не верил.

Всегда, пока одно его «я» говорило, другое стояло поодаль и удивлялось: «Это я говорю? Неужели я и правда так живу?»

«Легко тебе смеяться», — сказал он горько. «Мне действительно горько, — удивилось второе „я“, — и если я игрою роль, то кто я — марионетка или тот, кто тянет за веревочки?») Но каким оно было фарисеем — это его второе «я»! Никогда само не завладевало речью и не произносило вслух грубых, суровых, откровенных слов, а только стояло, и слушало, и говорило колкости, и задавало вопросы. Так и теперь оно позволило его голосу продолжать искренне или притворно.

— Ты не знаешь, что такое одиночество. — Глядя в лицо, которое все еще улыбалось ему не враждебно, а почти с дружеской насмешкой, он испугался непреднамеренной подлинности собственных слов. Он был действительно одинок. Возможно, его другое «я» оставалось безмолвным не из-за лицемерия, а потому, что ему нечего было сказать. В нем не было ничего, кроме сентиментальности, страха и трусости. Одни недостатки. Как мог кто-нибудь верить в него, если его просто не существовало. Он загнал себя в тупик и был удивлен, когда она ответила:

— Я тоже была одна последние две ночи. Днем еще ничего, а ночью я теперь немного побаиваюсь после его смерти. — Она кивнула головой по направлению комнаты, на пороге которой он остановился.

Он посмотрел в глубь комнаты. Гроб все еще стоял на кухонном столе… Свечи больше не горели, но утомленно поникли в каком-то самоуничижении.

— Муж? — спросил он.

Она отрицательно покачала головой.

— Отец?

— Не совсем. Он вырастил меня. Я не помню своего отца. Я любила его. — Она опять кивнула головой. — Он был по-своему добр ко мне. Одной как-то боязно.

Казалось, она забыла обстоятельства прихода Эндрю. Они смотрели друг на друга. Она тоже была в каком-то мрачном лесу. Она тоже боялась, как она говорила, но в том, как искренне она протянула руку, чтобы поддержать Эндрю во мраке, было мужество, которое еще больше его пристыдило.

— Ночью будет хуже, — сказала она. — Надо его сегодня похоронить.

— Надо думать, — ответил Эндрю, вспомнив щетину, в которую он чуть не угодил рукой. — В доме было бы не так страшно без покойника.

— О нет, — сказала она. — О нет. — И непонимающе посмотрела на него. — Я его не боюсь. — Она вошла, встала в дверях рядом с Эндрю и посмотрела на открытый гроб. — Ему, должно быть, ужасно одиноко, но в его лице есть Божий покой. Подойди, посмотри. — Она прошла через комнату, и очень неохотно Эндрю последовал за ней.

Он не увидел в лице никакого особого покоя, о котором говорила девушка. Глаза были закрыты и, посмотрев на грубую, твердую кожу век, он подумал, что их, должно быть, трудно было закрыть. Он чувствовал, что в любой момент напряжение может стать слишком велико и веки внезапно раскроются со щелчком, как жалюзи. Вокруг рта залегли маленькие насмешливые морщинки, которые воровато разбегались во все стороны по лицу покойного. Эндрю взглянул на девушку, чтобы понять, не смеется ли она над ним, говоря о Боге в связи с этим бородатым бродягой, но она смотрела на того с тихой, бесстрастной любовью. Ему вдруг захотелось сказать ей: «Не с ним Божий покой, а с тобой», но он удержался. Это бы отдавало мелодрамой, и она бы снова стала над ним смеяться. А он позволял себе удовольствие разыгрывать мелодраму, только когда хотел добиться своего или пожалеть себя.

Он рассматривал лицо и эту торжествующую насмешку морщин и одновременно все больше осознавал постоянство мысли, которое отличало эту девушку и представлялось ему крепкой, надежной стеной по равнению с его собственным неутихающим волнением, как вдруг услышал слабые, неуверенные шаги. Страх достаточно обострил его слух; девушка позади него не двигалась. Он оторвал взгляд от покойника и нова повернулся лицом к ней.

— Так ты меня здесь держала? — сказал он. Он не до конца осознавал всю глупость своего обвинения. Одно его «я» разумно говорило ему, что он пробыл с ней после того, как проснулся, самое большее несколько минут, но разумного, казалось, как раз и недоставало в этом доме с той минуты, когда он вошел и увидел девушку, которая должна была испугаться, а вместо этого спокойно держала его на мушке между желтыми языками свечей.

А когда он пришел в себя вновь, пять-десять минут тому назад, он заново пережил свое детство в Девоне и, как он сказал себе с неожиданным приливом чувства, оказался меж двух огней: коварной, но грубой плотью и целеустремленным и храбрым духом.

Это нельзя было почувствовать за несколько минут, и он с искренней обидой обвинил ее:

— Ты меня здесь держала?

— Держала вас? — сказала она. — Что вы хотите этим сказать?

Внезапно шаги, которые были едва слышны, отчетливо зазвучали по камням.

Мозг Эндрю, в путанице неопределенных мыслей, пронзила вспышка страха, и он почти бегом пересек комнату к двери, в которую вошел прошлой ночью. Его охватило чувство безграничного отчаяния — неужели ему никогда не обрести покой, — и он неосознанно заскулил, как кролик, попавший в силок.

Натуральность этого звука показала девушке, до какой степени он напуган.

— Стойте, не туда! — крикнула она ему. Он замешкался, держась рукой за щеколду. Девушка водила кончиками пальцев по щеке. — Это всего-навсего женщина, которая здесь прибирает, — сказала она.

— Я не должен с ней встречаться, — прошептал Эндрю, боясь, что их голоса услышат на тропинке за дверью.

— Если вы выйдете в эту дверь, — сказала девушка, — вы с ней встретитесь. Сейчас она пойдет от колодца к дому. Лучше возвращайтесь туда, где вы спали. — И затем, пока он пересекал комнату: — Нет, не надо. — Румянец медленно разливался у нее от шеи по лицу.

— А теперь в чем дело? — сердито спросил он.

— Если она обнаружит, что вы прячетесь, она подумает…

— Господи, ты еще и добропорядочная, — сказал он с изумлением и обидой. Как будто земное лукавство покойного коснулось спокойного духа, сторожившего его.

Желтый солнечный луч, чистый и холодный с мороза, ворвался в комнату через окно и упал ей на лицо, противореча унылому здравому смыслу его слов.

— Нет, но вам нельзя, — сказала она, — вам не грозит никакая опасность.

Он вплотную подошел к ней, взял ее за руки у локтя и крепко притянул к себе.

— Послушай меня, — сказал он. — Мне грозит опасность. Я скорее убью эту старуху, кто бы она ни была, чем допущу, чтобы обо мне стало известно в Шорхэме. Я, видишь ли, трус, и мне легче убить ее, чем человека, который гонится за мной. Теперь ты меня спрячешь?

Он опустил руки, и она отодвинулась от него.

— Должен быть какой-нибудь еще выход, — сказала она. И вдруг она заговорила быстро: — Вы мой брат, улавливаете? Вы приехали на прошлой неделе, прослышав, что он умирает, потому что не хотели, чтобы я оставалась одна. — Она слегка скривилась, как будто это пришлось ей не по вкусу.

Звук воды, выплеснувшейся из переполненного ведра, прервал ее. Шаги зазвучали почти у самого порога.

— Вам придется сочинять, — сказала она. — Что еще? Я, должно быть, забыла…

— Как тебя звать? Твое имя? — быстро прошептал Эндрю, когда, пронзительно скрипнув, поднялась дверная щеколда.

— Элизабет, — сказала она, — Элизабет.

Дверь открылась, и показалось нелепым после паники, вызванной шагами, увидеть всего-навсего старуху с ведром воды, которая — шлеп-шлеп — плескалась через край на пол.

Это была маленькая, полная старушка, которая производила впечатление чего-то туго застегнутого на великое множество пуговиц, разбежавшихся со своих обычных мест и выглядывавших из щелей и боковых складок ее пышного платья. У нее были маленькие глазки и бесцветные, почти незаметные брови. Волосы были частью седые, частью серые, но между ними попадались отдельные прядки цвета светлой меди, которые казались слишком легкомысленными на старой голове. Когда она увидела Эндрю рядом с девушкой, она поставила ведро на пол и, чтобы присвистнуть, так стянула губы, что рот превратился в еще одно пополнение к ее коллекции пуговиц. Она так и не свистнула, но деликатно замешкалась по этому поводу, а в ее глазах удивление сменилось вопросом и наконец тайным изумлением.

Под ее откровенным, изумленным взглядом Эндрю ерзал и томительно ждал, пока заговорит его партнерша.

Наконец, не дождавшись приглашения, старуха вошла. Ее взгляд, вобрав в себя этих двоих, больше не выражал интереса. Она поставила ведро на каменный пол и начала его тереть старой и очень грязной тряпкой. Она вымыла совсем небольшой кусок, когда обнаружила, что надо отодвинуть стол, на котором стоял гроб, что она и сделала с полным и удивительным для Эндрю безразличием. Она увидела все, что хотела, и теперь ее мысли были заняты увиденным. Она внезапно хихикнула и поспешно заплескала водой в ведре и закашлялась, чтобы скрыть этот звук.

Девушка улыбнулась Эндрю и, слегка надув губки, сказала совершенно просто:

— Теперь об этом… Миссис Батлер, это мой брат.

Голос, который подала стоящая на коленях фигура, был поистине неожиданным. Он гармонировал не с белыми и не с серыми волосами, а со слишком яркими желтыми прядями. Он был нежным, почти юным, чуть ли не красивым. Он был похож на аппетитное сладкое пирожное, пропитанное портвейном. Он был бы очарователен, обладай он уверенностью очарования, но он был слишком тягучим.

— А я и не знала, что у вас есть брат, мисс Элизабет, — произнесла она.

— Он приехал неделю назад, когда узнал, что мистер Дженнингс умирает, — продолжала девушка.

— Как и подобает брату. — Она отжала тряпку над ведром и неожиданно села на пятки.

Глаза у нее были не мягкими, как голос, а маленькими и колючими. Как ненатурально они с Элизабет стоят, застыли, ничего не делая, чуть поодаль друг от друга, и все тут.

— Вы вобрали в себя всю красоту в семье, мисс Элизабет, — сказала миссис Батлер. — Ваш брат выглядит неважно — или, может, устал.

В каждом её глазу, как мыльный пузырь, начала расти смешинка. Она росла вопреки почти видимым усилиям сдержать ее, пока женщина наконец не отпустила ее весело скакать по комнате. Миссис Батлер снова намочила тряпку и принялась яростно тереть пол, как будто хотела извести этот дух неукротимого легкомыслия.

— Если позволите, как вас звать, сэр?

— Так же, как и сестру, — ответил Эндрю, стараясь изобразить удивление и непринужденность.

— Я, сэр, имела в виду имя, — продолжала она, быстро передвигаясь по полу.

— A-а, Френсис, конечно. Неужели сестра обо мне не говорила? — В промежутках, отделявших одно предложение от другого, у него было время смотреть, как солнечный свет лепит лицо девушки, придает легкость его довольно крупным чертам, сглаживает замешательство и возвращает покой. «Темная Элизабет, — подумал он, глядя на ее волосы, — как странно». Это начало его забавлять, груз страха свалился с плеч, и он очутился в центре детской игры, в которой не было грубой действительности.

— Элизабет, — сказал он, — ты никогда не говорила обо мне миссис Батлер? Я обижусь, правда. А я-то в море представлял, что ты думаешь обо мне.

— А, вы, сэр, моряк? — сказала миссис Батлер, не потрудившись оторвать взгляда от развода на полу, над которым сновали ее маленькие пухлые ручки. — Никогда бы не подумала.

— Тогда я плохой моряк, — продолжал он, не спуская глаз с солнечного луча или той его части, которая падала на лицо Элизабет. Он был полон решимости заставить ее улыбнуться. — Когда я услышал, что он умирает, я покинул корабль. Я подумал, что сестре захочется иметь еще кого-нибудь рядом кроме вас. Вы не можете себе представить, миссис Батлер, как часто я читал о вас при звездах. — Он остановился. Он добился улыбки.

Однако теперь, когда он добился улыбки, он почувствовал себя неловко. Возможно, она напомнила ему о безнадежных и недосягаемых вещах — не желаниях, он слишком устал для желаний, а просто о культуре. Культура означала для него наслаждение покоем — сады и нешумные трапезы, музыку и пение в соборе Эксетер. Все это было недосягаемо из-за Карлиона. Остальных он не боялся. Они не могут, он чувствовал, вырваться из своей среды — жизни среди грубости, ругани и пьянства. Он мог спастись от них в гостиных, но посреди самого мирного досуга за чашкой чая при спокойных, ленивых отблесках огня, посреди самой тихой беседы могла открыться дверь и войти Карлион.

Миссис Батлер продолжала мыть, ее зад покачивался в такт круговым движениям рук. Неожиданно он увидел в ней вражеского шпиона из действительности, хотя он выразился бы иначе. Страх был слишком острым для абстракции. Бессознательно он воспринимал этот коттедж как сказочный домик. Он наткнулся на него, когда брел как в тумане от усталости. Он обрел здесь кров и ощущение тайны: дом не принадлежал миру, который он знал, миру постоянного раздражения и напряжения от моря или страха последних нескольких дней. Но миссис Батлер пришла утром из города. В ее ушных раковинах еще таились звуки, от которых он бежал: волны, голоса рыбачек, грохот повозок. «Скумбрия, свежая скумбрия»; шепот на базаре: «Трое бежали».

Миссис Батлер не закрыла дверь, и в проем он ясно видел на солнце то, что скрывали усталость и ночь, когда он шел сюда.

Он думал, что это одинокий коттедж посреди леса. Теперь он увидел, что дом всего-навсего стоит на краю рощицы. Над деревьями, как пузырь, возвышался холм, с которого он вчера спустился.

— Что это? — сказал он, услышав какой-то звук, не в силах побороть нотки страха в голосе.

— А, это просто повозка, — ответила девушка.

— Повозка? — вскрикнул он и подошел к окну. Все было верно. Коттедж, спрятанный, как он думал, в лесу, стоял в сотне ярдов от большой дороги. Бесполезно было говорить себе, что большая дорога была для него самым безопасным местом, что Карлион, за голову которого сейчас, возможно, уже обещано вознаграждение, должен точно так же бояться открытого пространства. Он был суеверен относительно Карлиона. Он не мог представить Карлиона прячущимся.

— Моряк? — сказала миссис Батлер, уставясь глазами в пол. — Есь моряки и моряки. Есь таки, которы не любят энтих проверяльщиков, но, скажу вам, как жить-то, коли только честно работать. Им вон платят, как мне за энтот пол. А им тама туго приходится почитай кажный раз. Он во вторник…

— Когда похороны? — спросил Эндрю резко и грубо, повернувшись спиной к миссис Батлер. Он прекрасно сознавал, что за его спиной она с изумлением подняла голову и пристально и задумчиво посмотрела на него.

Девушка, он заметил, пошла к двери, и он последовал за ней, с радостью оставляя позади, хоть и ненадолго, любопытство миссис Батлер и ее очаровательный тягучий голос.

— Когда похороны? — повторил он.

— Его заберут, — сказала девушка, — в одиннадцать, — и ее простые слова развеяли последние иллюзии оторванности от мира. Время присутствовало в доме. Часы тикали, и стрелки шли по кругу, как и везде на свете. Ему казалось, что время мчится за ним, мчится, как свинья к гибели. Время что-то ему проскрипело, несясь с нарастающей скоростью вниз по крутому склону. Поэты говорили ему снова и снова, что жизнь коротка. Сейчас впервые он понял, как это справедливо. Он страстно желал покоя и красоты, а минуты летели мимо, и он все еще был беглецом, с помрачненным, затуманенным страхом смерти рассудком.

— Мы останемся одни? — спросил он, в голосе его смешались тоска и дурные предчувствия.

— Одни, — повторила она тихо, так чтобы голос ее не мог сквозь шлепки мокрой тряпки достичь ушей миссис Батлер. — Нет, мы не останемся одни. Вы не знаете этих деревенских. Я их ненавижу, — прибавила она с неожиданной силой. — Это для них зрелище. Они на него слетятся как мухи, но я их не буду кормить. Пусть не рассчитывают на угощение. Они не показывались с тех пор, как он умер. А я вечером была бы рада любой компании. Они никогда к нам не приходили, пока он был жив.

— Что ты хочешь этим сказать? — Он повысил голос, ничего не соображая от страха. — Целая толпа? — Он схватил ее за руку. — Если ты это подстроила… — сказал он.

— Ты мало того, что трус, так еще и дурак, — устало и грубо ответила она. — Зачем мне что-то подстраивать? Очень ты мне нужен! — Она освободила руку и вышла из дома. — Не знаю, почему я так вам помогаю, — прибавила она, слегка пожав плечами.

Все еще недоверчиво он пошел за ней. Ему было необъяснимо горько от того, что этот дом не был одиноким и затерянным в лесу, как он это себе представлял.

— Не ставь это себе в заслугу, — сказал он. — Это я тебя заставил.

Она не взглянула на него. Слегка морщась в недоумении, она стояла подбоченясь и пристально смотрела на холм, с которого он спустился. Казалось, она пыталась разгадать причину своего поведения.

— Дело не в страхе, — сказала она, отвечая отнюдь не ему, и добавила: — Глупо вас бояться. — Она улыбнулась, будто вспомнив что-то забавное. — Думаю, я просто устала от одиночества.

3

«И хотя после моей кожи черви разрушат это тело, еще во плоти я увижу Бога, увижу сам, своими глазами узрю, а не чужими».

Священник был высокий, худой, сутулый и страдал от насморка.

Он шмыгал носом между фразами и, подпрыгивая, мчался по кладбищу. День был сырой, и он, казалось, стремился поскорее покончить с этим унылым занятием. Он шмыгал носом между фразами и в конце каждого предложения украдкой вытирал нос концом стихаря, который, как флаг, развевался на ветру. Он шагал, не скрывая своей ненависти к холоду, но те, что неотступно следовали за ним, скопище заблудших сельчан, замедляли шаг, насколько это было возможно, и, казалось, почти удерживали его за порхающие концы стихаря. Они не позволяли провести себя на похоронах. Их щеки и носы побагровели, а глаза сверкали подобно инею и алчно следили за деревянным гробом.

«Это ничего для них не значит», — желчно подумала девушка. Звонкие слова плыли со странной для их массы легкостью над ее головой.

Люди были здесь потому, что на похоронах было на что посмотреть, и когда они должным образом организованы, то означают пироги и пиво, и потому, что натиск слов, которые через регулярные промежутки времени собирались вместе, чтобы подняться и взорваться великой девятой фразой: «Боже, дай мне познать мой конец и число дней моих, чтобы я мог удостовериться, сколько мне еще жить», — давал почувствовать значимость происходящего.

Она не хотела угощать их ни пивом, ни пирогами, так как она любила дух, обитавший в теле, которое несли перед ними. Но так как она не любила само тело, которое, когда она была маленькой, било ее, а когда она стала старше, бессознательно допускало странные грубые жесты по отношению к ней и отталкивало ее, то теперь она оставалась равнодушной.

Она уже привыкла к тому, что нет с ней больше бранчливого, несчастного, растерянного духа. Когда-то она любила его со спокойной постоянной теплотой. Он кормил ее и давал ей кров, и она была благодарна ему за это, а когда под конец она увидела, как он изо всех сил борется со своим собственным бредущим наугад, глумящимся над собой телом, она пожалела его.

«Так как я посторонний тебе и временно пребываю, как все мои предки. О, пощади меня немного, чтобы я мог вернуть мою силу до того, как я уйду отсюда и не буду виден более». Эндрю шевельнулся. Это были первые слова, которые дошли до его сознания с того момента, как страх перед большим скоплением людей сковал его сердце. Он был напуган появлением сельчан: женщин, которые разглядывали покойника, и мужчин, которые тщетно выискивали пиво. Каждое новое лицо вызывало в нем спазм тревоги, а то, что его не узнавали, каждый раз вселяло слабое утешение, пока наконец смены страха и покоя не усыпили его мозг.

Ему помогло то, что, повернувшись спиной к болтающим женщинам, он увидел морской туман, показавшийся на минуту на вершине холма, с которого он пришел. Занесенный туда бризом, слишком слабым, чтобы рассеять его, он минуту пошатался пьяно на краю, а затем стал опадать виток за витком в долину. Появление тумана принесло чувство тайны и того, что было, как подсказывало ему сердце, обманчивой безопасностью. Эндрю не ощущал ничего, кроме смутной иронии и фарса происходящего. Он был братом главной участницы похорон, но торжественная церемония для него всего лишь спектаклем. Человек, которого они опустили в землю и для которого все эти люди пели, тоскливо завывая через равные промежутки времени, был ему незнаком и не значил для него ничего, кроме неожиданно появившегося бородатого лица и золотой вспышки падающей звезды.

Девушка, Элизабет, его сестра (было трудно помнить, что она — его сестра) оставалась молчаливой посреди быстрого течения голосов. Когда гробовщик открыл крышку гроба и незнакомые женщины пришли в движение, чтобы в последний раз взглянуть на покойного, только тогда она выказала признак чувства.

Она повернулась лицом к ним, как будто хотела оттолкнуть их, и ее рот скривило сердитое слово, которое она не произнесла. Затем она шевельнула пальцами — жест был адресован самой себе — и отошла в сторону. Гробовщик закрыл крышку гроба, привычно, как закрывают книгу. В этом не было ощущения финала, даже когда он забил гвозди. Эндрю увидел маленькую группу женщин, шепчущихся в углу. Они смотрели и шептались, и в тот же миг неосознанный страх пронзил его. Ему показалось, что все лица обращены к нему. Мужчины, разочарованные отсутствием пива, не знали, что делать, они разговаривали и с любопытством осматривали обстановку дома, в который никогда раньше не входили. Женщины тихонько фыркали между собой над бедностью, украдкой показывали пальцами то на стул, то на стол и шепотом делали замечания. Эндрю думал, что они говорят о нем.

Мужчины неловко шаркали, сбивались в кучки и переминались с ноги на ногу. Они досадовали на жен, которые привели их туда, где не было угощения. У большинства из них были мелкие фермы, где была масса дел, которые они могли бы переделать. Скуки ради они исподтишка внимательно рассматривали девушку. Много раз они ее видели на тропинках, но боялись заговорить с ней. Ходили слухи, что она была любовницей умершего, его родной дочерью — целая дюжина противоречивых толков, которые объединились, чтобы выдворить ее за пределы ограды из слов «здравствуйте», разговоров о погоде, или урожае, или даже кивка головы. Теперь смерть сделала ее ближе и ей слегка завидовали. Мужчины шепотом говорили о ней друг другу двусмысленности, не столько скрывая свои замечания от нее, сколько от своих жен: замечания о ее внешности, ее способностях в постели, об утехах, которые она, возможно, предоставляла ныне покойному. Эндрю думал, что говорят о нем.

С усилием он собрал свою волю в кулак. Он видел себя, стоящего сбоку, явно постороннего, скучающего и независимого от всех. С нарочитой развязностью он позвал через всю комнату:

— Элизабет. — Он смутно представлял себе, как убедить их, что он ее брат.

Она не обратила на его зов никакого внимания, и он не мог придумать, что бы еще сказать. Его решимость вяло пошла на убыль. («Ибо я посторонний тут и временно пребываю, как все мои предки».)

Там, на туманном кладбище, стоя рядом с темноволосой Элизабет, Эндрю впервые испытал сочувствие к своему отцу. Однажды отец пришел к нему в школу. Эндрю был на посыпанной гравием спортивной площадке. Была перемена между двумя уроками, и он успешно повторял латинскую грамматику. Он поднял голову и с изумлением уставился на нежданно появившегося отца — высокого, тяжелого, кое-как одетого мужчину с большой бородой, пересекавшего площадку с директором школы. Директор был маленький, быстрый, опрятно одетый, с птичьими движениями. Отец стеснялся и смущался от сознания собственной грубости и неуклюжести. Он сказал:

— Я проходил мимо и решил зайти повидать тебя. — Он остановился, не зная, что еще сказать, и переминался с ноги на ногу. — Нравится? — спросил он.

Эндрю обладал инстинктивной жестокостью ребенка. Он помнил отца дома — властного, жестокого, сознающего себя хозяином, не скупящегося на колотушки ни для жены, ни для ребенка.

— Очень, — сказал он. Его голос наполнился притворным удовольствием, и он произносил слова с притворной аккуратностью. — Мы проходим Горация в этом семестре, папа, — сказал он, — и Софокла.

Директор сиял. Отец несвязно пробормотал, что ему пора, и пошел обратно через площадку, смущенно топая тяжелыми сапогами.

Эндрю тогда не знал, что частенько удерживало отца вдали от дома, где на короткое время воцарялся благословенный покой. Он никогда не узнал причины того явно незадавшегося визита. Возможно, отец направлялся к берегу и, внезапно осознав, что его карьера рано или поздно должна окончиться смертью, во что бы то ни стало захотел увидеть единственное в его понимании воплощение своего бессмертия. Последовавшее за этим плавание, должно быть, пришло к своему естественному успешному завершению, так как, когда несколько недель спустя Эндрю приехал домой на каникулы, отец был там, властный, вспыльчивый, как всегда, с плеткой под рукой; плеть он, казалось, держал больше для семьи, чем для собак. Год спустя, когда сын был в школе, а отец на море, умерла мать в безмятежной вере своей абсолютно сломленной воли.

Подпрыгивая на ходу, священник читал из Писания, бессмысленно растягивая слова, которые заглушал туман и усиливающийся насморк. Слова значили для него не больше, чем покойник. Это был машинальный ритуал, еще менее осознанный, чем чистка зубов.

«Я говорю это к вашему стыду. Но кто-то спросит: в каком обличье восстают из мертвых? С каким телом они приходят? Ты обманываешься, считая, что посеянное тобой не взрастет, а умрет».

Гроб от дома везли на телеге. Бок о бок с Элизабет он вошел в белую стену, которая с каждым шагом таяла перед ним и смыкалась за ним. Селяне и их жены шли позади, и шаги их звучали не громче капель, которые падали с мокрых от тумана придорожных деревьев и кустов. Негромкое постоянное топ-топ ног и кап-кап воды делало тишину глубже. Им был виден зад телеги, за которой они шли, но не лошадь, которая ее тащила. Эндрю посмотрел назад и увидел отряд призраков. Лица и руки, выплывающие впереди невидимых тел, появлялись и исчезали. Он внезапно почувствовал, что, пока похороны не кончатся, опасности не существует. Бесплотные лица, руки, свободно плавающие в белом море, не могли причинить ему вреда. Он желал — не страстно, его рассудок был слишком затуманен сном для страсти, — но с легкой, едва уловимой горечью, чтобы они никогда не дошли до кладбища. Эта горечь вкралась в его сон, а кроме нее — дружеское чувство к девушке, которая медленно шагала рядом с ним. Он спал и испытывал легкое желание не просыпаться. Во сне с ним был тот, кто исчезнет, когда солнечный свет зальет его сознание.

Они дошли до могилы, и, пока служба продолжалась, усталость росла и грозила вывести его из забытья. Он понял, что где-то пока за пределами его рассудка, но готовый при удобном случае броситься туда, лежит страх, к которому он так привык. Он не подпускал его к себе, но шли минуты, монотонно бормотал священник, и эта борьба становилась все острее.

Гроб поставили у края могилы, и служба, должно быть, подходила к концу. Речь священника становилась все быстрее, как топот копыт, когда голова лошади повернута к дому, ускоряющийся топот с едва уловимым признаком возбуждения при мысли о еде и отдыхе после долгого пути. «О, святой и милосердный Спаситель, ты самый праведный и вечный Судия, прости нам и в наш последний час не посылай смертных мук». Гроб опустили в могилу и начали старательно засыпать его землей. Лопаты скользили по затвердевшему от холода грунту. Для Эндрю падающие комья отмеряли время, фиксируя ускользающие мгновения покоя. Он был счастлив вечно стоять на холоде и в тумане и смотреть на мелькающие лопаты. Страх давил на его рассудок. Он не мог долго удерживать его на расстоянии.

Туман распадался на клочки. Негромкий гул голосов, исполненный только что прозвучавшего благословения, двинулся к могиле. Фермеры встали кольцом и с любопытством уставились на холмик земли, оценивая его со всех сторон. Женщины смотрели на ту, что была больше всех объята горем. По деревенским обычаям Элизабет надлежало теперь попричитать. Затем, после недолгого соперничества за такое право, кто-нибудь обнял бы девушку и поплакал вместе с ней. Потом всех попросили бы в дом подкрепиться. Их подозрения, касающиеся происхождения Элизабет и ее морального облика, подтвердились, когда она резко повернулась спиной к могиле.

Голосом, похожим на замерзшую соломинку, она сказала Эндрю:

— Ради Бога, избавься от этих людей. Я не хочу их. Я не хочу их.

Туман слегка расступился, снова сомкнулся, и она исчезла.

Эндрю остался один. Ему хотелось повернуться и бежать и отгородиться стеной из тумана от этого скопления изумленных глаз. Одиночество и страх были как голодная пустота в желудке. Отойди он на шесть шагов, он потерялся бы для всего мира в покрывале из белой шерсти. Он мог бы по-детски удобно зарыться с головой под одеяло и больше не бояться скрипа старой мебели глубоко во тьме — сам внутри темноты. Почему человек должен так мучиться, как он все время мучается; ко всем этим инстинктам ребенка — желаниям, страхам, утешениям — обладать еще и мудростью мужчины? В такие критические моменты он чувствовал, что физически раздваивается — мучительное напряжение нервов. Одно его «я» говорило: «Скройся в тумане. Ты не будешь никого видеть, и ничто не будет тебе угрожать. Ты найдешь покой». Другое «я» говорило: «Дурак! Что они тогда скажут?» Он был братом девушки. Он должен еще некоторое время вести себя, как ее брат. Это единственный безопасный путь.

Он сказал им, даже не им, а только тем изумленным и оскорбленным глазам:

— Моя сестра расстроена. Простите, что не приглашаем вас к себе. Ей нужно немного побыть одной. Сами понимаете, это было для нее огромное потрясение. — Его голос прозвучал для него самого очень неубедительно и напряженно. Он смотрел, не ослабнет ли вопрос в кольце глаз. Потом он перестал ждать и пошел прочь.

По дороге он споткнулся о камень, раньше времени упавший с лопаты могильника.

Пройдя с дюжину ярдов, он ударился о железную ограду, и холод металла немного отрезвил его. Он осторожно, кончиками пальцев, определил путь вдоль ограды, находя облегчение в легкой слабой боли, причиняемой жгучим холодом. Когда ноги, наугад пробиравшиеся по невидимому проходу, ощутили под собой разбитую колею дороги, он остановился. Как он подсчитал, надо было пройти по дороге всего полмили налево, чтобы выйти к огням коттеджа. Однако для возвращения невозможно было подыскать повод. Он должен быть благодарен за ночлег и элементарное сострадание, которое даровало ему свободу. Одного сострадания достаточно, подумал он, постепенно ощущая голод. Он ничего не ел больше пятнадцати часов. Кое-какое воспитание, которое в нем оставалось, подвергалось двойному давлению страха и голода, но этот незначительный пережиток отбивал у него желание снова вламываться незваным гостем. Его останавливало то, что она примет его с безразличным молчаливым согласием. Если бы только она снова сопротивлялась, он был бы счастлив силой захватить кров. Он знал, как легко мог возбудить в себе праведный гнев и потерять голову. Это все проклятое христианство или же его недостаток. Он бы с радостью принял ее как врага или друга, который пожалеет его и поймет его страх. Но он ненавидел ее холодную безучастность.

С неожиданной решимостью он повернулся спиной к тому месту, откуда пришел утром, и почти бегом отправился в неизвестное будущее. Чем больше он думал о девушке, тем больше ненавидел ее и жалел себя. Будь я котом, размышлял он, она бы меня покормила. Мысль о том, что ему не предложили поесть, теперь выводила его из себя. Воспоминание о ней стало настолько ненавистным — настоящее воплощение бесчеловечного безразличия, — что он готов был повернуть, чтобы найти ее. Он хотел причинить ей боль, избить ее, заставить ее кричать. Она не знает, что такое одиночество и страх, подумал он. Будь я котом… Ветка дерева полоснула его по лицу влажными прутьями, — даже неживая природа, казалось, обращалась с ним с небрежным презрением.

— Не может быть, чтобы я был трусом, законченным трусом, — осторожно молил он приглушенным шепотом. — Нужна была храбрость, чтобы написать то письмо и продолжать жить с ними. И это было справедливо, — добавил он, прежде чем его рассудок смог пробормотать что-то о зависти.

Некоторое время спустя он ощутил какое-то беспокойство, которое не было ни страхом, ни стыдом, ни голодом. Было бы опасно возвращаться, сказал он себе. Пока держится туман, можно запросто убраться отсюда. Он еще некоторое время шел вперед, но уже нерешительно. Карлион скор, подумал он. Он обыщет каждый угол. Безопаснее идти в этом тумане. Когда голод снова давал о себе знать, он утешал себя алогичными доводами. В конце концов, можно найти и другой кров помимо того коттеджа. Он обнаружил, что, когда говоришь вслух, это успокаивает. Тихий звук собственного голоса был товарищем в белой тьме и в то же время, приглушенный туманом, недостаточно громок, чтобы его нечаянно выдать.

Он начал представлять себе новый приют, пустой желудок вернул его к размышлениям (но уже не столь убедительным) о добрых старушках. Чего-то не хватало в этих мечтах, что присутствовало вчера. В его мозгу, как и в желудке, что-то болело, хотя он отказывался это замечать. Что-то его очень сильно не устраивало в радушнейшем приеме, который он себе воображал, но как он мог признаться в том, о чем даже смешно было говорить, — что его, как к себе домой, тянуло туда, где он провел несколько тревожных часов? Он отчаянно боролся с этой мыслью и даже ускорил шаг, словно пытаясь избавиться от злых чар. В этой борьбе, практически впервые за последние три дня, он забыл об опасности и страхе. Он даже не заметил, что идет в гору и туман впереди редеет. Имей он уши, чтобы слышать, он бы поразился, как громко звучит его речь по сравнению с ее же недавней сдержанностью.

— Коту, — сказал он, — коту бы она дала поесть, — но гнев в его голосе звучал неубедительно. Ибо, насколько ему было известно, девушка сама ничего не ела. Он, как мог, цеплялся за эту идею с котом, но мысли его пошли по новому руслу, и этот образ, воплощающий бесчеловечность, начал быстро стираться, как ни пытался он сохранить его в неприкосновенности. Он вспомнил, как она подвела его к покойному, пробудив тем самым ощущение недолгой близости между ним и этой девушкой, и он вспомнил ее слова о Божьем покое.

Натура Эндрю складывалась из пустых фантазий, сентиментальности, трусости, и, однако, под всем этим он постоянно ощущал критика, задающего неудобные вопросы. Так теперь этот другой, живущий в нем, спрашивал, не принял ли он по ошибке покой за бесчеловечность. В покое не было ни трусости, ни сентиментальности, ни иллюзий. В покое была святость, которой, как он считал, он никогда не знал. Он вспомнил, как однажды на море, в штиль, когда дни без конца тянулись один за другим, он возненавидел гладкую, неподвижную поверхность воды, как символ отвратительного безразличного божества. И все же, когда на смену штилю пришла неделя штормов, ему томительно хотелось вновь обрести состояние, которое стало казаться ему покоем.

Солнце, бьющее в глаза, вернуло его к действительности, и он мгновенно осознал опасность. Он шел все время в гору и теперь вынырнул из очень густого тумана, как из туннеля. Туман, как белая бетонная стена, стоял у него за спиной. Перед ним лишь легкие летучие клочья смягчали очертания живой изгороди, протягивающей ветви к солнечным лучам.

Однако Эндрю поразила не абстрактная боязнь света. Посреди дороги стоял с непокрытой головой высокий темноволосый мужчина. Он стоял спиной, заложив руки назад. Эндрю не мог бы спутать эту изящную постановку ног и плеч, которая, казалось, символизировала привставший на цыпочки дух. Он так быстро шел в гору, что, внезапно остановившись, чуть не упал на четвереньки. Хотя он провел последние три дня фактически в непрерывном страхе перед Карлионом, теперь, когда момент, которого он так боялся, настал, в первую минуту он и не думал бежать. Казалось невероятным, что он должен бояться Карлиона, человека, к которому он постоянно обращался как к другу в чужой и скотской жизни. Единственное, что помешало ему сделать шаг вперед и коснуться локтя Карлиона, были руки этого человека. Они были напряжены, крепко сжаты. Это были руки человека, который старается как можно меньше шуметь и вслушивается. Едва Эндрю шевельнул ногой, как плечи перед ним напряглись. Он вспомнил, как однажды в порыве дружеских чувств Карлион сказал ему: «Я узна́ю твои шаги, Эндрю, из тысячи». Он совершенно отчетливо видел странное некрасивое лицо Карлиона, затененное неясной нежностью, когда тот посмотрел на него. Лицо было немного смуглым и очень худым. Низкий лоб скрывал ум. Лицо было бы грубым, почти что лицом уголовника, если бы не быстрое, но крепкое тело и не глаза, которые, казалось, всегда грустили о чем-то неопределенном, кроме тех моментов, когда они зажигались каким-то презрением к плоти, приютившей их. Лицо это однажды назвали лицом благородной обезьяны.

Руки были сильные, как у обезьяны. Эндрю, двигаясь как можно тише, сделал три шага назад, и туман поглотил его. Он подождал, прислушиваясь, — сердце бешено колотилось, — и он чувствовал, что его стук заглушит любой возможный шум. Он больше не видел Карлиона и, следовательно, был уверен, что Карлион не видит его. Беспокойство, которое трепало ему нервы, было порождено неуверенностью, узнал Карлион его шаги или нет. Он ждал, боясь бежать, потому что для этого ему пришлось бы повернуться спиной.

Ни звука… кроме тихого, повторяющегося капания с ветки за правым ухом. Он попытался убедить себя, что Карлион ничего не слышал, и все же не мог отделаться от вида крепко сжатых рук. Его мозг избрал другую тактику и запротестовал: «Даже если Карлион и узнал мои шаги, нечего бояться». У Карлиона, в конце концов, не было оснований предполагать, что он, Эндрю, был причиной некой гибельной схватки. Карлион был его другом. «Мой друг. Мой друг. Мой друг», — повторял он, пытаясь унять панику в сердце.

Должно быть, прошло несколько минут, прежде чем какой-то звук нарушил тишину. Это был не тот звук, который Эндрю ожидал услышать. Это был тихий свист, не громче того, что от изумления бессознательно издает человек. Эндрю насчитал шесть оглушительных ударов сердца, прежде чем свист повторился. Дальше — тишина. Эндрю очень осторожно отошел к обочине дороги и чуть дальше в туман. Эти шаги пугающе громко отдавались у него в ушах. Он наклонился вперед и прислушался. Неясное оранжевое сияние указывало то место, где резко обрывался туннель из тумана. В нескольких ярдах от него стоял невидимый Карлион. Эндрю не верил, что тот хотя бы шевельнулся.

Эндрю еще немного наклонился вперед. Ему показалось, что он слышит тихий шепот. Его трясло. Стало как-то жутко при мысли о Карлионе с его печальным обезьяньим лицом, который безмолвно стоял спиной к Эндрю, напряженно сцепив руки, свистел и шептал что-то себе под нос. На миг Эндрю засомневался, а не сошел ли его друг с ума от событий последних нескольких дней (он не мог, даже убегая в страхе, думать о Карлионе иначе, как о друге). Ему захотелось выйти из туннеля и взять Карлиона за руку. Он подумал, как часто думал и раньше, насколько все было бы по-другому, будь Карлион его отцом. Прошлой ночью во мраке леса и вдали от Карлиона он боялся его. Теперь, когда опасность нависла над ним, он разрывался между страхом, безрассудным, неразумным страхом, и дружбой, которая была почти завистливой, ожесточенной любовью.

Позже Эндрю считал, что в другой момент он бы вышел и поздоровался с Карлионом, но пока он глядел на оранжевое сияние, страх восторжествовал над дружбой. На миг какая-то тень прорезала снизу вверх сияние и беззвучно исчезла снова. Кто-то вошел в туман. Эндрю вжался спиной в изгородь и прислушался. Стояла абсолютная тишина. Эндрю был уверен, что где-то в нескольких футах Карлион тоже прислушивается, возможно пытаясь уловить стук сердца, которое колотилось так предательски громко. Затем кто-то ногой отшвырнул камень и он некоторое время с грохотом катился по склону. Еще одна тень прорезала сияние и исчезла.

Вероятно, именно эта вторая, более беспечная тень, которую услышал Эндрю, на ощупь шла вдоль изгороди, шумя, как легкий ветерок по жнивью. Продвигалась она медленно, трогательно пытаясь не шуметь, — с пафосом гиппопотама, осторожно шагающего по сухим веткам. Пафос, однако, не трогал Эндрю, который совершенно отчетливо понял, что через несколько минут его неизбежно обнаружат. Он не мог бежать, не выдав себя, и его единственной надеждой было бесшумно шагнуть на середину дороги. Но где была первая тень — Карлион? Для того чтобы оторвать спину от дружески надежной живой изгороди и беззащитным выйти на дорогу, необходимо было несвойственное ему мужество. Он боялся, что если двинется, то столкнется с Карлионом. И только осторожное потрескивание вдоль живой изгороди, с каждой минутой все приближавшееся к нему, заставило его наконец двинуться.

Два шага, которые он сделал к середине дороги, показались даже ему самому бесшумными, но он не успокоился. Он чувствовал себя незащищенным. Хотя он ничего не видел, он чувствовал, что, пока он так нелепо стоит, опустив вялые, бессильные руки, его любой может увидеть. Ему показалось, что он слышит, как они приближаются к нему, и ему дико захотелось закричать: «Стойте, стойте, стойте, пожалуйста, постойте!» В школе он играл в одну игру, где мальчик, частенько он сам, стоял, повернувшись ко всем спиной, и считал до десяти, а остальные подкрадывались к нему и должны были до него дотронуться. Возможно, Эндрю забыл, но он никогда не проигрывал, когда, торопливо считая, напряженно ждал, пока чья-нибудь рука коснется его спины. И теперь он поспешно начал считать: «Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять», как будто на «десять» его могли пощадить. Он не знал, почему считает, и не было пощады. Он помнил, что у него в кармане был нож, но не мог припомнить, в каком, и не отваживался посмотреть. Он боялся даже поднять руку, чтобы не зашуметь, рассекая воздух. Он стоял, вяло опустив руки по швам, как кукла, из которой выпотрошили опилки.

Шуршание вдоль изгороди прекратилось далеко не сразу. Послышался шепот, слишком слабый, чтобы уловить хотя бы слово. Затем началось шуршание вдоль изгороди с противоположной стороны дороги, более быстрое, почти небрежное. Затем оно тоже прекратилось, шепот возвратился и неуловимо парил в тумане. Иногда ему казалось, что шепот исходит справа, иногда — слева, а в другой раз — сзади. Шепот стал быстрее и, казалось, безнадежно рвался вверх и вниз, как запертая в комнате птица. Эндрю начало казаться, что он различает слова. Несколько раз ему послышалось собственное имя: «Эндрю». В сердце шевельнулась надежда на то, что Карлион махнет рукой на поиски и сочтет его бегство само собой разумеющимся. Как будто в подтверждение его надежд шепот становился все более и более беззаботным. До него долетали фразы: «Где-то здесь» и «Я могу поклясться, что это его шаги».

Немного погодя в тумане раздался голос Карлиона, похожий на унылые завывания ветра:

— Эндрю, Эндрю. — И затем: — Чего ты испугался? Что с тобой? Это Карлион, всего лишь Карлион.

Очарование голоса! Он, казалось, содержал все, чего так сильно желал Эндрю: покой, дружбу, конец бесполезной борьбы. Он хотел сказать: «Я здесь, Карлион» и лечь в туман и заснуть, чтобы, проснувшись, увидеть Карлиона, сидящего рядом, задумчиво и добродушно болтающего о том о сем; чтобы все — и тошнотворное утомление от опасности, и кислый запах дыма, и монотонность ветра — потонуло в холодной красоте его голоса. Извечно повторяющийся стук ног о палубу, а над ним — хлоп, хлоп, хлоп стреляющей парусины, проклятия, неразбериха, суета, волнение, а ниже обезьяноподобное лицо Карлиона, преображенное покоем.

Ты молод был тогда,

Ты всякий раз стремился

В досуга час туда,

Где смех девичий вился.

Эндрю, Эндрю, с мягкой грустью. «Не смей. Не смей», — говорил он сам себе, истерично рыдая и при этом усиленно пытаясь не шуметь, хотя усилие причиняло боль, рвущую горло и грудь. Все кончено. Конец навсегда дружбе, стихам, тишине посреди шума, остались только страх и постоянное бегство. А он хотел мира. Он осознал, что Карлион давно уже замолчал, он снова был окружен тишиной, которую нарушало лишь кап, кап, кап с перегруженных ветвей.

Пространство, которое сомкнулось вокруг него, пока звучал голос, вновь простиралось во все стороны. Он был один в пустыне белого тумана, безнадежно лишенный дружеского общения. Он еще немного подождал, прислушиваясь, а затем пошел, спотыкаясь, назад в туман, туда, откуда пришел. Он думал, что обманул Карлиона, что тот бросил поиски. Ему не пришло на ум, что Карлион мог терпеливо ждать и слушать, чтобы определить направление, которое он выбрал. Эндрю бежал, петляя, вдоль невидимой колеи, и постепенно ему становилось как-то странно легко на сердце.

4

Он снова узнал коттедж по красному отблеску скрытого огня, который немного вдавался в белое покрывало тумана, обещая тепло, спокойное дружеское общение и еду. Страх не прогнал голода, он только перебил его более сильным волнением. И теперь, когда спокойствие медленно возвращалось, Эндрю вспомнил о потребностях своего желудка. Он не испытывал больше ни злости, ни страха, только чувствовал себя немного неловко. Он осторожно продвигался вперед, мысленно подняв одну руку, чтобы отразить удар. Он заглянул через окно в объятую сумраком комнату.

Большой камин горел с какой-то смягченной силой, и его красные лучи вместо света разливали по комнате еще более черные запруды темноты. Освещался только небольшой полукруг перед камином, а вытесненная оттуда тьма, сгущаясь, образовывала мрачную стену в дальнем углу. В освещенном пространстве на корточках сидела Элизабет и штопала, поблескивая чем-то металлическим, — блеск иглы напоминал искры от горящей угольной крошки.

Ее силуэт, хоть и искаженный стеклом, отчетливо выступал на фоне теней, и Эндрю не понял, что его собственного лица ей не было видно. Он постучал кончиками пальцев, стараясь, чтобы звук получился тихим и успокаивающим. Она подняла голову и, уронив работу на колени, глядела на него во все глаза со смешанным выражением страха, недоумения и сомнения. Он улыбнулся, не зная, что она не видит его улыбки или, в лучшем случае, смутно различает какую-то гримасу на почти невидимых губах. Он постучал еще раз и увидел, как она поднесла к груди то, что штопала (что бы это там ни было), и крепко прижала к себе.

Какая тоненькая, подумал он, когда она поднялась и выпрямилась (темная Элизабет, вновь удивился он), а отблески огня сновали по ее телу, как изумленные, ищущие пальцы влюбленного. Она крепко прижала руку к груди, как будто хотела достать до сердца, чтобы удержать его и успокоить стук. Только теперь Эндрю понял, что она его ясно не видит и боится. Но когда он приготовился ее успокоить, ее губы перестали дрожать от страха и она, оставив освещенный участок, пошла сквозь тени к окну.

Он услышал, как, не очень уверенно, ее пальцы искали щеколду. Затем окно распахнулось, и он отпрянул.

— Это ты, что ли, вернулся? — прошептала она, и он не мог понять по ее голосу, была ли она обрадована или напугана.

— Да, да, — сказал он. — Это я.

— А, ты, — сказала она глухо и разочарованно. — Чего тебе надо?

Он испугался, что она снова закроет окно и оставит его на холоде, вдали от мятущегося огня.

— Ты меня не пустишь? — спросил он. — Не бойся. — И когда она иронически засмеялась, он быстро заговорил: — Я сделал все, как ты велела. Я отделался от всей этой мерзкой деревенщины.

— Обязательно надо было приходить сюда, чтобы мне об этом рассказать? — спросила она.

— Мне нужно спрятаться, — сказал он с отчаянной простотой. Он услышал, как она отошла от окна и открыла дверь.

— Входи уж, раз нужно, — позвала она.

Он вошел и сразу же направился к огню, его чувства моментально потонули в простом желании согреться, впитывать жар каждой клеточкой тела. Ему казалось, что при малейшей поддержке он мог бы поднять горящие угли и прижать их к груди. Он и так и сяк вертелся перед камином, принимая странные позы, чтобы каждая часть тела могла получить благословение от милостиво жестикулирующих рук пламени.

— У тебя есть что-нибудь поесть? — спросил он.

Холодно идя на уступки, чего он так боялся, она пошла и принесла буханку хлеба и положила бы ее на стол, не протяни он руки. Все еще вертясь перед огнем, он стал отламывать кусок за куском.

Только когда его голод был частично удовлетворен, какое-то беспокойство шевельнулось в нем и заставило его извиниться.

— Я не ел пятнадцать часов, замерз и проголодался. Ты была так добра…

Она вошла в освещенный круг перед камином.

— У меня не было причины не пускать тебя, — сказала она. — Я одна. Лучше уж ты, чем никто. Хоть ты.

Обогревшись у огня и утолив голод хлебом, он был расположен пошутить:

— У тебя не должно быть трудностей с компанией. А кого ты ожидала увидеть за окном?

Она сказала:

— Мы похоронили его. Я не думаю, что он вернется.

Эндрю с изумлением взглянул на бледное, неподвижное, не сдающееся горю лицо.

— Ты имеешь в виду, — спросил он, охваченный благоговейным страхом, — ты подумала, что…

— Почему бы и нет? — спросила она, не с негодованием, а с искренним интересом. — Он только несколько дней как умер.

— Но они не восстают из мертвых, — сказал Эндрю чуть ли не торжественным шепотом, которым он обычно говорил в школьной часовне.

— Их души восстают, — ответила она, и ее белое неподвижное лицо продолжало спрашивать его.

— Ты веришь во все это? — спросил он не с насмешкой, а с любопытством, окрашенным тоской.

— О, конечно, об этом можно прочитать в Библии.

— Тогда, — он минуту колебался, — если люди не умирают всецело, когда мы хороним их, мы можем причинить им боль, заставить их страдать, отомстить им.

— Ты, должно быть, нехороший человек, — сказала она испуганно, — если так думаешь. Не забудь, что они тоже могут причинить нам боль.

Она подошла к огню и встала рядом с ним, и он подвинулся немного под чистым смелым взглядом ее глаз.

— Я тебя больше не боюсь, — сказала она, — потому что я тебя знаю, а когда ты пришел прошлой ночью, я видела впервые и боялась. Но затем я подумала, что он, — и она указала на стол, как будто гроб все еще был там, — не даст меня в обиду. Он был плохой человек, но он хотел меня и никогда бы не отдал меня другому.

— Я не думал тебя обижать, — пробормотал Эндрю и добавил умоляюще: — Только страх заставил меня прийти. Все вы, кажется, никогда не сможете понять, что такое страх. Вы считаете, что все такие же храбрые, как и вы. А человек не виноват в том, храбрец он или трус. Такими рождаются. Отец и мать создали меня. Я не создавал себя сам.

— Я тебя не виню, — запротестовала она. — Но ты, кажется, постоянно забываешь о Боге.

— А, это… — сказал он. — Это все равно что твои души. Я не верю в эту ерунду. Хотя я хотел бы верить в души, в то, что мы можем причинить боль человеку, который умер, — добавил он со смешанным чувством страсти и грусти.

— Это невозможно, если душа на небесах, — объяснила она.

— Человеку, которого я ненавижу, это не грозит, — сердито засмеялся Эндрю. — Любопытно, правда, как можно ненавидеть мертвеца? От этого того и гляди поверишь в твою чепуху. Если души прозрачны, как воздух, возможно, мы их вдыхаем. — Он скривил рот как от дурного привкуса.

Она с любопытством наблюдала за ним.

— Скажи мне, — спросила она, — где ты был после того, как мы его похоронили?

Он заговорил обиженно и сердито:

— Я ведь сказал, что только страх пригнал меня к тебе прошлой ночью. Я не хочу тебя больше беспокоить.

— И только страх снова привел тебя назад?

— Да, то есть не совсем. — Поглядев вниз на ее темные волосы, бледное лицо и спокойные глаза, он, казалось, пришел в ярость. — Вы, женщины, — сказал он, — все вы одинаковые. Вы всегда на страже против нас. Всегда воображаете, что у нас на уме только, как бы добиться вас. Вы не знаете, чего хочет мужчина.

— Чего же ты хочешь? — спросила она и добавила с практичностью, которая разожгла его бессмысленный гнев. — Есть? У меня есть еще хлеб в буфете.

Он в отчаянии замахал рукой, что она приняла за отказ.

— Мы устаем от себе подобных, — сказал он, — грубость, волосатость — ты не понимаешь. Иногда я платил уличным женщинам, просто чтобы поговорить с ними, но они такие же, как все. Они не понимают, что мне не нужны их тела.

— Вы научили нас так думать, — прервала она с легкой горечью, нарушившей ее душевное равновесие.

Он не обратил внимания на ее слова.

— Я объясню тебе, — сказал он, — почему я вернулся. Можешь надо мной смеяться. Я тосковал по этому дому. — Он повернулся спиной к ней. — Я не собираюсь заниматься с тобой любовью. Дело не в тебе. Дело в месте. Я спал здесь, а до этого не спал три дня. — Немного сгорбив плечи, он ждал, что она засмеется.

Она не засмеялась, и, подождав немного, он повернулся. Она глядела ему в спину.

— Тебе не смешно? — иронически спросил он. К их отношениям, казалось, неизбежно примешивалась подозрительность. Когда он впервые пришел сюда, то относился с подозрениям к ее действиям, а теперь к ее мыслям.

— Я спрашивала себя, — сказала она, — кого ты боишься и почему ты мне нравишься? — Ее взгляд скользнул по его телу от лица к ногам и остановился на правой пятке. — Ты износил носки, — просто сказала она, но то, как она поворачивала слова на языке, пока они не выходили округлыми и нежными, придавало их простоте скрытую значимость.

— Они не шелковые, — сказал он, все еще выискивая скрытую насмешку.

Она вытянула вперед руку, которую прижимала к боку.

— Вот носок, — сказала она, — погляди, может, тебе подойдет?

Он осторожно взял у нее носок, как будто это была странная рептилия, и принялся снова и снова поворачивать его. Он видел, что носок частично заштопан, и вспомнил, как сквозь окно увидел ее за работой в освещенном огнем пространстве.

— Ты чинила его, — сказал он, — когда я подошел к окну. — Она ничего не ответила, и он снова стал рассматривать его. — Мужской носок, — заметил он.

— Это его, — ответила она.

Он засмеялся.

— Твои духи носят носки? — спросил он. Она сжимала и разжимала пальцы, как человек, выведенный из равновесия глупостью другого.

— Надо было чем-то заняться, — быстро пробормотала она, как будто у нее не хватало дыхания от слишком долгого и утомительного бега. — Я не могла просто так сидеть. — Она повернулась спиной к нему, подошла к окну и прислонилась лбом к стеклу, словно ища прохлады или поддержки.

Эндрю все вертел и вертел носок в руке. Фигура Элизабет у окна была неподвижной. Он не мог даже уловить звук ее дыхания. Их разделяла тень, и блики огня делали бесполезными настойчивые попытки пересечь ее. Терпеливое упорство их сострадания пристыдило его, и, охваченный бескорыстным стремлением к самопожертвованию, он забыл на какое-то время о своем страхе, ненависти и самоуничижении. Он не хотел пересекать этот мост теней, потому что боялся, что если дотронется до нее, то потеряет ощущение чего-то недостижимо прекрасного, а его собственное минутное рыцарство исчезнет перед похотливым и сентиментальным трусом и задирой, к которому он привык. В этот миг его второе критическое «я» молчало, так как он был этим «я» на самом деле.

Он был на грани того, чтобы сделать нерешительный жест раскаяния, когда трус подскочил в нем и закрыл ему рот. «Будь осторожным, — предостерег он его. — Ты беглец, ты не должен связывать себя». И, сдаваясь этому голосу, он сожалел о капитуляции. Он знал, что несколько секунд он был счастлив, испытывал то самое счастье, только сильнее, которое в прошлом изредка получал от музыки, от голоса Карлиона, от неожиданного чувства товарищества по отношению к другим людям.

Туман из белого превращался в серый. Подступала настоящая темнота, но она не внесла явных изменений в комнату. Эндрю, чувствуя покойное тепло огня позади себя, подумал, как там Карлион в холодном и, конечно, враждебном мире. Однако был ли он таким уж враждебным? У Карлиона были товарищи по несчастью, такие же, как он, беглецы, которым он доверял. Он не был одинок. Старая жалость к себе начала вновь заползать в сердце Эндрю, пока он смотрел на неподвижную спину девушки.

— Может, зажжем свечи, — спросил он, — и сделаем эту комнату более веселой?

— Два подсвечника на столе, — сказала она, не отрывая лба от окна, — и два на буфете. Можешь зажечь их, если хочешь.

Эндрю свернул программку, которую нашел в кармане, и поджег ее от огня. Затем он прошел от свечи к свече, заставляя стремительные языки пламени пронзать темноту. Понемногу они поднимались выше, и вокруг их вершин возникали маленькие ореолы, мягко светившиеся, как пылинки в солнечном свете. Укрытые от малейшего сквозняка окружающим туманом, они тянулись вверх, сужаясь до точки не больше острия иглы. Тени были оттеснены к углам комнаты, где они мрачно свернулись, как обиженные, получившие нагоняй собаки.

Когда Эндрю зажег последнюю свечу, он обернулся и увидел, что Элизабет наблюдает за ним. И радость, и горе могли промелькнуть на ее лице, не нарушая неизменной задумчивости ее глаз, которые, казалось, смотрели на жизнь взглядом, лишенным эмоций. Свечи тронули ее лицо весельем. Она не стала цепляться за горе, которому на миг поддалась, а захлопала в ладоши, так что он с изумлением смотрел на нее, пораженный этой быстрой сменой настроения.

— Мне нравится, — сказала она, — будем пить чай. Я рада, что есть с кем поговорить, хотя бы с тобой. — И она направилась к буфету и принялась доставать тарелки, чашки, хлеб, масло, чайник, который она наполнила и поставила на огонь. С гордостью и благоговением она извлекла из буфета чайницу, держа ее, как золотую шкатулку.

— Я не пил так чай… — медленно сказал он, — с тех пор, как ушел из дома… Но мне хотелось. — Он замялся. — Странно, что ты меня так угощаешь, как друга.

Притащив единственные два стула, которые стояли в комнате у огня, она насмешливо посмотрела на него.

— Я угощаю тебя, как друга? — спросила она. — Не знаю. У меня никогда не было друга.

Ему вдруг захотелось рассказать ей все — от кого он бежал и почему, но осторожность и умиротворенность удержали его. Ему хотелось забыть об этом самому и уцепиться за растущее чувство близости двух душ, парящих бок о бок, и смотреть на отблески огня в темном янтаре чая.

— Странно, — сказал он, — как часто я тосковал о таком чае. Когда живешь суровой, торопливой жизнью среди мужчин, иногда не хватает утонченности — и чай кажется мне символом этого — тишина, спокойствие женщины, неторопливый разговор — и ночь за окном.

— И хлеб, — подхватила она, — ни варенья, ни пирожных.

— Это ничего, — размышлял он над толстой фарфоровой чашкой, которую неловко держал непривычной рукой.

— Как ты здесь оказался? — спросила она. — Ты не отсюда. Я думаю, ты, должно быть, студент. Ты похож на человека, который грезит наяву.

— А разве студенту не нужно мужество? — спросил он горько. — Я не мечтатель. Я ненавижу грезы.

— Есть что-нибудь, что ты любишь или хочешь? — Она смотрела на него, как будто он был новым странным животным.

— Стать «недействительным», — без колебаний сказал он.

— Умереть?

Этот звук, казалось, притянул его взгляд к окну, которое глядело теперь в абсолютную темноту.

— Нет, нет, — сказал он, — не так. — Он слегка поежился и заговорил снова: — Когда звучит музыка, не видишь и не думаешь, едва ли слушаешь. Вот чаша — и музыка льется в нее, пока не исчезнет «я». Я и есть музыка.

— Но почему, почему, — спрашивала она, — ты ведешь такую жизнь? — Она сделала легкий жест, который, казалось, вобрал в себя страх, несчастье, его беглое тело и душу.

— Мой отец жил так до меня, — ответил он.

— И это все? — спросила она.

— Нет. Я был очарован, — сказал он. — Я знаю одного человека с голосом почти как музыка. Ни у кого больше я не слыхал такого голоса, — он поколебался, а затем посмотрел на нее, — кроме тебя.

Она не обратила внимания на комплимент, но слегка нахмурилась на огонь и закусила губу маленькими острыми зубами.

— А он не может тебе помочь сейчас, когда ты в беде? — спросила она. — Ты не можешь пойти к нему?

Он в изумлении уставился на нее. Он забыл, что она не знает о его истории, о его бегстве от Карлиона, и, так как он забыл об этом, ее замечание прозвучало для него со всей силой мудрого совета.

— Эндрю, Эндрю, — эхо нежного грустного голоса дошло до него.

— Чего ты боишься? Это Карлион, всего лишь Карлион. — Голос был окрашен прохладной чистой поэзией, которую он любил.

Почему бы ему, действительно, не пойти к Карлиону, признаться в своем дурном поступке и все объяснить? Он пойдет, как грешница к Христу, и это сравнение не казалось ему богохульством, так силен был порыв встать, пойти к двери и выйти в ночь.

— Это его ты боишься? — спросила она, наблюдая за меняющимся выражением его лица.

Он подумал, что ее голос тоже почти что музыка, и теперь сидел неподвижно, безучастно наблюдая, как две мелодии пришли в столкновение, оспаривая власть над ним. Одна, неуловимая, состояла из намеков и воспоминаний, другая — ясная, чистая, звенящая. Одна говорила о бегстве в мечты из реальности, другая была самой реальностью, неторопливо-рассудительной. Если бы он остался, то рано или поздно должен был бы встретиться лицом к лицу с тем, чего боялся, если бы он ушел, то променял бы покой, чистоту, инстинктивную мудрость на неопределенное и ненадежное убежище. А как Карлион отнесется к его признанию? Карлион был витающим в облаках романтиком и ненавидел любого, кто заставлял его спускаться на грязную землю. Эндрю вспомнил вдруг — пока его рассудок носился между двумя различными мелодиями — другого Карлиона, Карлиона, который выстрелил одному из своих людей в спину, потому что ночью, когда они переправляли груз, этот человек изнасиловал молоденькую девушку. Хлопот с этим не было, так как человек этот был трусом и его не любили в команде, которая при всех своих грехах и злодействах имела одну добродетель — храбрость. Эндрю вспомнил лицо Карлиона, когда он отступил назад от темного тюка, лежащего на пляже, посеребренном луной. Задумчивые глаза, смотревшие с обезьяноподобного лица, были полны отвращения и своего рода разочарования. Они погрузились с предельной скоростью на тот случай, если бы выстрел поднял таможенников, но Карлион последним поднялся на борт. Он шел с явной неохотой, как человек, оставивший любовницу на берегу, и он действительно оставил любовницу, которую не видел потом много недель, прекрасную романтическую мечту искателя приключений.

«Эндрю, Эндрю», — голос потерял свое очарование. Эта музыка больше не была заклинанием, ибо Эндрю вспомнил теперь, что и с согрешившим контрабандистом Карлион разговаривал с той же мягкой грустью и сожалением. Указывая на море, он сказал: «Погляди. Что это там такое?» — и человек повернулся спиной, чтобы рассмотреть простор, покрытый маленькими гребнями, которые возникали, мчались вперед, падали и отступали и продолжали возникать, мчаться, падать и отступать, когда его глаза уже потускнели в смерти.

— Я не могу пойти к нему, — произнес он вслух.

— А если бы он пришел к тебе? — спросила она, как будто собираясь помирить двух школьников, повздоривших из-за своего достоинства.

— Нет, нет, — сказал он и внезапно вскочил от мучительно кольнувшего его чувства страха. — Что это? — спросил он.

Элизабет наклонилась вперед на своем стуле, прислушиваясь.

— Тебе показалось, — сказала она.

С неожиданной грубостью он ударил ее кулаком по руке, которая лежала на столе, так что у нее перехватило дыхание от боли.

— Не можешь говорить шепотом? — спросил он. — Ты хочешь всему свету рассказать, что здесь кто-то есть? Теперь ты слышала?

На этот раз ей показалось, что она слышит очень слабое шуршание гравия, не громче шелеста листьев. Она медленно кивнула.

— Кто-то идет по тропинке, — пробормотала она. Рука, по которой он ударил, сжалась в маленький твердый кулак.

— Ради Бога, — пробормотал Эндрю, оглядываясь по сторонам.

Она рывком указала на дверь, которая вела в сарай, где он спал прошлой ночью. Он почти бегом, на цыпочках, бросился туда, и когда оглянулся, то увидел, что она вновь принялась за носок, который он уронил на пол, так и не воспользовавшись им. Красный блик огня взмыл вверх и окрасил ее безмятежное бледное лицо. Затем он закрыл дверь и притаился в темноте сарая, вздрагивая время от времени, как в лихорадке.

Следующее, что он услышал, был голос Карлиона. Его внезапное появление пронзило Эндрю. Он надеялся, по крайней мере, получить предупреждение, хотя бы в виде стука или щелчка поднимаемой щеколды, и время, чтобы укрепить колени и сердце.

Голос проникал к нему через замочную скважину и трещину, добрый и успокаивающий.

— Простите меня, — сказал он. — Я совсем заблудился в тумане.

В ответ на обманчивую музыку голоса Карлиона раздался чистый звук голоса Элизабет, они скрестились, как шпаги.

— Почему вы не постучали? — спросила она.

Поняла ли она, думал Эндрю, внимательно слушая из темноты, что это тот человек, которого он боялся. Перепуганный, он тщетно искал способ, как предупредить ее. Он представлял себе обезьяноподобное лицо Карлиона, глядящее на нее с обезоруживающей искренностью.

— В таком месте осторожность не помешает, — сказал он. Его голос прозвучал немного ближе, как будто он перешел к камину. — Вы не одна? — спросил он.

Эндрю прижал руку к горлу. Что-то выдало его. Возможно, пока он стоял в темноте, как слепой, она беззвучно указала, где он прячется, подмигнув или подняв бровь. Ему на миг захотелось распахнуть дверь и броситься на Карлиона. По крайней мере, они схватились бы, как мужчина с мужчиной, подумал он, пока недремлющий внутренний критик не усмехнулся: «Ты не мужчина». По крайней мере, трус может быть хитрым, возразил он и, встав на колени, приложил глаз к замочной скважине. Почти сразу он увидел говорящих Элизабет сидела на стуле с носком в руке, спокойно выискивая дыры. Она переигрывает в спокойствие, подумал он со страхом. Карлион стоял над ней и наблюдал с явной смесью почтения и сожаления. Он слегка повернулся в сторону двух чашек, которые с бесстыдной наглостью стояли на столе.

Она закончила исследование носка и положила его на колени.

— Я одна, — сказала она. — Мой брат только что вышел. Он рядом, — добавила она. — Мне ничего не стоит позвать его, если вы не уйдете.

Карлион улыбнулся.

— Не надо меня бояться. Может быть, я знаю вашего брата. Немного выше среднего роста, хрупкого телосложения, темноволосый, с испуганными упрямыми глазами.

— Нет, мой брат не такой, — сказала Элизабет. — Он невысокий, коренастый и очень сильный.

— Тогда я ищу не его. — Он взял одну из чашек. — Он, должно быть, совсем недавно был здесь, — сказал он. — Чай горячий. Он так спешил, что не допил свой чай. Любопытно, что мы не встретились. — Он оглядел комнату, даже не пытаясь скрыть свое любопытство.

— Вы взяли мою чашку, — сказала Элизабет и добавила саркастически: — Вы мне позволите допить?

Эндрю, стоя на коленях у замочной скважины, ослабил воротник, в то время как губы Элизабет коснулись чашки и она допила остатки его чая.

«Странная чаша любви», — с горечью подумал он. Но горечь исчезла перед волной смирения, которая на миг очистила его рассудок от ощущения страха. Он стоял на коленях, чтобы видеть комнату за дверью, но сейчас в душе он стоял на коленях перед Элизабет. Она святая, подумал он. Милосердие и мужество, с которыми она спрятала его от врага, он принял как должное, но то, что она пила из его чашки, поразило его запутавшееся воображение своим удивительным благородством. Этот жест задел его самое уязвимое место — сознание собственной трусости. Стоя на коленях в потемках не только комнаты, но и своей души, он представлял, как, без колебаний, она нежно коснулась его губ и осквернила свои.

— Я не встретил вашего брата, — повторил Карлион, по-прежнему с нежностью и сожалением.

— Есть другая дверь, — сказала она не раздумывая.

Карлион повернулся, и Эндрю, наблюдавшему через замочную скважину, показалось, что их глаза встретились. Его смирение и вера исчезли так же быстро, как появились. Карлион сделал шаг по направлению к двери. Она предала меня, подумал Эндрю, в панике нащупывая нож. Однако он не отважился открыть лезвие, даже когда нашел то, что искал, так как щелчок могли услышать через закрытую дверь.

Карлион, казалось, смотрел прямо на него. Невероятно, что он не видел глаза, который наблюдал за ним сквозь замочную скважину. Однако он колебался, возможно в замешательстве, как некогда Эндрю, от мужества девушки, думая, что у нее, по всей вероятности, есть подмога, что здесь должна быть западня. Затем она заговорила, беззаботно и не торопясь, наклонясь вперед, чтобы погреть руки у огня:

— Не стоит туда идти. Он запер дверь, когда уходил.

Для человека в темноте наступил миг неизвестности, пока Карлион колебался. Ему надо только попытаться открыть дверь, чтобы все вышло наружу. В конце концов он воздержался. Частично, возможно, потому, что боялся западни, но в основном, должно быть, его поставило в затруднительное положение то рыцарство, которое не позволило ему открыто продемонстрировать недоверие к словам женщины. Он отвернулся и стоял посреди комнаты в почти что трогательном замешательстве. Если бы он знал заранее, что придется иметь дело с женщиной, он послал бы в дом одного из своих спутников — маленького хитрого кокни Гарри или слоноподобного Джо.

Она с легкой насмешкой осмотрела его — от срезанного лба и глубоко посаженных глаз до маленьких, слегка расставленных ступней, странно контрастировавших с остальным обликом.

— Вы весь в грязи, заметила она и бросила выразительный взгляд на пол, все еще свежий и чисто выскобленный миссис Батлер.

— Сожалею, очень сожалею, — сказал он. — Дело в том…

— Не трудитесь лгать, — рассеянно пробормотала она. Ее внимание, казалось, было приковано к пылающему сердцу камина. — Вы кого-то ищете. Сразу видно. Если только не убегаете от кого-то, как тот, другой.

— Другой? — Он взволнованно подался вперед, и Эндрю снова приготовился к предательству. Питье из его чашки, которое наполнило его таким смирением, теперь, казалось ему, только подчеркивало подлость измены.

— Тот, которого вы описали, — сказала она, — напуганный и упрямый.

— Он здесь? — Эндрю едва расслышал шепот Карлиона. Правая рука Карлиона скрылась во внутреннем кармане.

— Он спал здесь прошлой ночью, — сказала она.

— А сейчас?

— Ушел утром, я думаю, на север, но точно не знаю.

— Да, это так, — пробормотал Карлион. — Мы почти столкнулись, но он ускользнул в этом чертовом тумане. Он может вернуться сюда.

Она засмеялась:

— Не думаю, — и указала в угол, где стояло незаряженное ружье. — Побоится, — добавила она, — да и постыдится.

— А твой брат? — спросил он с неожиданной быстрой вспышкой подозрительности.

— Его не было прошлой ночью, но я предупредила вашего друга, что он будет здесь сегодня. И вас предупредить? — добавила она.

— Я не боюсь, — ответил Карлион, — и не стыжусь.

Она посмотрела вновь на его грязную одежду.

— Но вы тоже в бегах, — сказала она, — от чего?

— От закона, — не колеблясь, честно сказал Карлион. — Не от друзей и не от себя, — задумчиво добавил он.

— К чему такая суматоха? — спросила она; ее глаза, загоревшиеся в красном отблеске огня, глядели на него снизу вверх со страстной искренностью, одинаково осуждая его грязь, его бегство, его поиски.

Он, как зачарованный, смотрел на нее в каком-то замешательстве, как будто пытаясь уцепиться взглядом за блестящий предмет, смутно сверкающий на дне темного и глубокого колодца.

— Он вроде Иуды, — сказал он тихо и неохотно.

— Он не показался мне человеком с деньгами, — сказала она. — Вы не ошибаетесь?

— Не знаю. Но если бы я его встретил, я бы сразу узнал. Он слишком труслив, чтобы что-то скрывать. — Он слегка поежился от холодного сквозняка, незаметно прокравшегося под дверь.

— Вам холодно, — сказала Элизабет, — идите к огню.

Он некоторое время смотрел на нее, как будто пораженный ее дружелюбием, а затем подошел к камину, чтобы дать теплу и пламени окрасить руки червонным золотом.

— Почему бы вам не оставить его в покое? — спросила она. — Он стоит хлопот и риска?

Глаза Карлиона настороженно глядели из глубоких глазниц, как будто он размышлял, насколько можно открыться этой безмятежной незнакомке.

— Я очень хорошо его знаю, — сказал он неохотно. — Мы были друзьями. И он должен знать меня хорошо. Теперь я его ненавижу. Уверен — это именно ненависть.

Ее голос коснулся его подобно тихому, теплому пламени.

— Расскажите мне, — попросила она.

Он посмотрел на нее с выражением изумления, медленно нахлынувшего из темного, спрятанного в глубине источника.

— У тебя чудесный голос, — сказал он. — Ты как будто готова подпеть любому незнакомцу? Ты знаешь, кто я? — спросил он.

— Один из Джентльменов, — ответила она и замолчала в ожидании.

— Им был и тот, кто был здесь прошлой ночью. Мы были друзьями. Я рассказывал ему о том, что не открою больше никому, — о том, что я люблю и почему. И после трех лет, проведенных с нами, он выдал нас полиции.

— Вы уверены?

— Кто-то наверняка это сделал, — сказал он. — Шесть человек в тюрьме по обвинению в убийстве. Была стычка, и одного таможенника убили, беднягу. Четверо нас скрылось, двое со мной и Эндрю, который сделал все, чтобы с нами не встретиться. И когда он сбежал? До того, как нас застукали. Уверен в этом. И почему он боится встречи со мной? Я знаю, он боится. — Его глаза, печальные и подозрительные, казалось, спрятались еще глубже в череп. — Тебе не понять, — сказал он, — как он все испортил. Это была крутая жизнь, казалось, в ней было что-то лихое — приключения, мужество, высокие ставки. А теперь мы тюремные птицы, убийцы. Тебе не кажется это подлым, — всхлипнул он вдруг, — что человека убивают из-за спиртного? Какой скучной и грязной игрой это выглядит теперь!

Она поглядела на него с жалостью, но без симпатии.

— Должно быть, так было всегда, — сказала она.

Он пожал плечами.

— Да, но я этого не знал, — сказал он. — Что же мне, благодарить его за просвещение?

Она улыбалась тому, как усики огня раскручивались и снова свивались в бутон.

— Стоит ли смерть человека и ваши разбитые мечты всей этой суматохи? — воскликнула она, несколько повышая голос, как будто хотела вынести свой протест против человеческой глупости за пределы комнаты в опутавшие ее туман и ночь.

— Ты так рассудительна, — сказал он печально. — Вы, женщины, все такие рассудительные. Мечты — часто все, что есть у мужчины. Я вот думаю, какая ты милая, добрая, жалостливая, но это только моя мечта. Ты же знаешь о себе все, например чего тебе не хватает в жизни, что ты боишься насекомых, полна отвратительных физических потребностей. Ты никогда не найдешь мужчины, который полюбил бы тебя за что-нибудь, кроме твоих голых, ничем не заполненных контуров. Мужчина готов забыть себя, выступая в роли эпического героя, и нужна женщина, чтобы увидеть, как он глуп. Только женщина может любить реального человека.

— Может быть, вы правы, — сказала она. — Хотя я многого не понимаю. Я когда-то знала человека, который настолько забыл себя, как вы выразились, что внушил себе, что он трус и больше ничего.

— Это менее типично, — ответил Карлион. — Женщины обычно показывают нам наш потолок, и мы ненавидим их за это. Полагаю, что мужчина полюбил бы женщину, которая показала бы ему его нижний предел.

Она вдруг отбросила серьезность и засмеялась.

— Бедняга, — поддразнила она. — Вы ненавидите этого вашего друга, потому что он показал вам ваш потолок. Какая глупость — тратить время на такую ненависть.

Он потянулся руками к огню, как будто хотел схватить его свет и жар и поднести к своему мозгу.

— Да, — сказал он. — Я ненавижу его. — И замолчал в ожидании, глядя украдкой, как бы умоляюще, из-под низкого лба. Он страстно желал, чтобы его убедили в собственной бесполезности и ненависти к Эндрю.

— Но что бы вы в конце концов сделали, если бы встретили его? — запротестовала она.

— Я убедился бы, что прав, — ответил он, — а потом убил бы его.

— И какая была бы от этого польза? — спросила она.

Он отодвинулся немного от нее и откинул назад голову, как будто защищая что-то бесконечно дорогое.

— Никакой пользы, — сказал он, — никакой, но это мой долг.

Он увидел, как она подняла к нему полные мольбы глаза.

— Вам грозит более серьезная опасность, чем закон, — сказала она.

Он с подозрением посмотрел на нее.

— К чему все эти разговоры? — спросил он. — Он тебе понравился? — Он смотрел на нее с сожалением и отвращением, как на прелестную картину, запачканную навозом. — Ты влюбилась в него за ночь?

— Нет, — просто сказала она. — Но я с детства жила с ненавистью. Почему вы не бежите отсюда? Если вы останетесь, то только навредите себе или еще кому-нибудь, кому вы никогда не желали зла. Всегда так бывает.

Он не обратил внимания на ее слова, но как зачарованный с любопытством наблюдал за ее лицом.

— Если бы я мог взять тебя с собой, — прошептал он, — я бы обрел покой и милосердие. Ты замечала, — тихо продолжал он, и его глаза глядели, как глаза собаки через прутья клетки, — что посреди шторма всегда на миг наступает тишина? — Он приподнял руки, как будто протестуя против необходимости, которая гнала его обратно в шторм, а затем уронил их в каком-то усталом отчаянии.

— Вы свободны, — прошептала она, ее глаза смотрели на него не сквозь прутья, а сквозь золотой туман, который проливали сполохи огня. — Вы ничем не связаны.

Он пожал плечами и сказал обиженно и небрежно:

— О, для меня нет покоя.

Он решительно повернулся на каблуках, но, сделав только три шага к двери, вернулся.

Не глядя на нее, он проговорил с каким-то замешательством:

— Так ты говоришь, он ушел на север?

— Да, — сказала она.

— Ну, конечно, я и сам знаю, — заметил он. — Мы чуть не встретились. — Он переступил с ноги на ногу. — Я не знаю, как тебя зовут, — продолжал он. — Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Если он вернется, ты не должна его укрывать или предупреждать.

— Это что, приказ? — спросила она с мягкой насмешкой.

— Да, — сказал он и затем торопливо добавил, запинаясь: — Я прошу тебя. Не вмешивайся в это. Ты не принадлежишь нашему миру: шуму, ненависти. Оставайся с миром.

— А эти два мира так далеки друг от друга? — спросила она.

Он слушал, склонив голову набок и полузакрыв глаза, как слушают тихую музыку. Затем он прикрыл на минуту глаза рукой.

— Ты сбиваешь меня с толку, — сказал он.

— Так далеки? — повторила она.

— Не смешивай их, — сказал он с силой и горечью, — ты не можешь прийти к нам, а нам слишком легко прийти к тебе.

— Куда вы? — спросила она.

— Искать его, — ответил он. — Я найду его. Я слишком хорошо его знаю, чтобы упустить.

— Он тоже знает вас, — добавила она.

Карлион ближе подошел к ней:

— Возможно, он смеялся надо мной все то время, пока мы были друзьями. Он — трус, а трусы хитрые. Я рассказывал ему обо всем, что люблю. Читал ему, делился с ним всем, что люблю. Я могу заставить его забыть то, что говорил ему, только убив его, — добавил он с неуместным пафосом.

Элизабет сказала:

— Это что, такой большой секрет?

Он с подозрением попятился от нее, как будто испугавшись, что она тоже имела виды на его самые тайные мысли.

— Я предупредил тебя, — резко сказал он, — и больше не хочу тебя беспокоить. Ты бы лучше не говорила брату, что я здесь был. Я и ему не хочу никакого зла.

Он повернулся и очень быстро пошел к двери, как будто боясь, что какое-то слово может задержать его дольше. Когда он открыл дверь, холодный ветер наполнил комнату дымом и туманом. Он слегка поежился. Закрыв дверь, он отгородил от себя облик Элизабет, ее безмятежные черты, тронутые легким, едва уловимым сожалением.

5

Эндрю положил складной нож обратно в карман. Темнота, обдававшая его холодом, стала теплой и дружелюбной. Его переполняла безмерная благодарность — даже не хотелось открывать дверь и напоминать Элизабет о своем существовании. Он был в таком настроении, что она казалась ему недосягаемой, как картина, святой, как видение. Он вспомнил свой первый приход в этот дом и бледное, исполненное решимости лицо меж двух желтых огней, последнее, что он увидел, прежде чем упал в изнеможении.

Тихо, как будто присутствуя при таинстве, он повернул ручку двери и нерешительно, робко остановился на пороге. Она стояла у стола и мыла чашки и тарелки, которые они оставили.

— Это ты? — сказала она, не глядя. — Поставь это в буфет. — Когда он подчинился, она вернулась к огню и, нагнувшись, чтобы разгрести угли, пробормотала с полушутливой резкостью: — Два дурака — пара.

Эндрю переминался с ноги на ногу. Он вдруг понял, глядя в лицо убийственной сути вещей, что не может выразить вслух свою благодарность.

Он нервно дергал пуговицу и в конце концов выпалил почти с досадой:

— Благодарю.

— Так в чем же все-таки дело? — спросила она, протягивая руки в комическом замешательстве. — Я ненавижу тайны, — добавила она, пряча свои тайные думы в глубине темных глаз, подернутых только на поверхности веселостью.

— А ты не слышала, что он сказал? — ответил Эндрю и прошептал так тихо, что Элизабет пришлось наклониться вперед, чтобы уловить его слова: — Вроде Иуды.

— Ты думаешь, я поверила всему, что он наговорил? — Она поглядела на Эндрю, широко раскрыв глаза, полные невинного изумления. — Он — твой враг.

— А ты бы поверила тому, что я скажу? — сердито спросил он, заранее зная ответ.

— Конечно, — сказала она, — расскажи.

Он с изумлением посмотрел на нее, все его сентиментальные мелодраматические инстинкты поднялись в нем, чтобы воспользоваться удобным случаем. О! Благословенное облегчение, подумал он, броситься вперед, опуститься перед ней на колени, заплакать и сказать: «Я устал. За мной гонится тот, кто страшнее смерти». Он услышал, как его голос сломался на этой фразе. Но когда он уже был близок к тому, чтобы подчиниться этим инстинктам, его другое — жесткое и критичное — «я» заговорило с неожиданной определенностью: «Ты — глупец, она же видит тебя насквозь. Неужели у тебя не хватит благодарности, чтобы сказать правду?» — «Но тогда, — запротестовал он, — я потеряю всякую надежду на утешение». Однако, когда он взглянул на нее, критик победил. Он стоял, сцепив руки за спиной и немного наклонив голову, глядя на нее внимательно и сердито в ожидании малейшего знака презрения.

— Это все правда, — сказал он.

— Расскажи мне, — повторила она.

— Тебе это вряд ли будет интересно, — запротестовал он, тщетно надеясь избежать дальнейшего унижения.

Она села и, опустив подбородок на руки, дружелюбно и насмешливо посмотрела на него.

— Ты должен заплатить за ночлег этим рассказом, — сказала она. — Иди сюда.

— Нет. — Он в отчаянии цеплялся за положение, в котором мог, по крайней мере, физически смотреть на нее сверху вниз. — Если я должен говорить, я буду говорить отсюда.

Он крутил пуговицу до тех пор, пока она не стала свободно болтаться на нитке. Он не знал, с чего начать. Он закрыл глаза и нырнул в быстрый поток слов.

— Мы возили спиртное из Франции, — сказал он, — и я предал их. Вот и все. Я написал чиновнику таможни в Шорхэме и назвал дату, час и место. Когда мы приплыли, таможенники ждали нас. Была схватка, но я ускользнул. Кажется, одного таможенника убили. — Он открыл глаза и сердито взглянул на нее. — Не смей презирать меня, — сказал он. — Ты не знаешь, почему я это сделал, мои мысли, чувства. Я — трус, я знаю, и никто из вас не может понять труса. Вы все такие храбрые, тихие, спокойные.

Она не обратила внимания на его сердитый выпад и задумчиво посмотрела на него.

— А почему ты это сделал?

Он покачал головой и ответил с глубокой безнадежностью:

— Тебе не понять.

— Но почему, — спросила Элизабет, — ты вообще начал заниматься контрабандой? Ты не создан для такой работы.

— Мой отец был контрабандистом, — сказал Эндрю, — обыкновенным тупым контрабандистом, но чертовски ловким. Он скопил этим денег и послал меня в школу. Зачем было учить меня греческому, если я должен так проводить свою жизнь? — И его рука сделала неопределенный всеобъемлющий жест, включивший в себя голую комнату, холодную ночь, грязную одежду и страх. Он подошел немного ближе к огню. — Я скажу тебе, зачем он послал меня в школу, — проговорил он, наклоняясь вперед, как будто хотел сообщить что-то конфиденциальное, — чтобы этим хвастаться. Он гордился своей удачей, тем, что его ни разу не ловили и не имели никаких улик против него. Его команда боготворила его. Скажу тебе, он стал легендой на этом побережье. Я никогда не осмеливался так говорить о нем ни с кем до тебя. И все время, пока я был в море, я видел, что они недоумевали, как могла такая гора родить такую мышь.

— Почему ты так ненавидишь отца? — спросила Элизабет. — Из-за этого? — И она воспроизвела всеобъемлющий жест, который он сделал минутой раньше.

— О, нет, нет, — сказал он. Он смотрел на нее отчаянно и безнадежно, страстно желая найти хотя бы намек на понимание. Он обращался к ней не как адвокат к присяжным, а как заключенный, уже осужденный судом. — Ты не можешь понять, — сказал он, — на что была похожа жизнь среди этих людей. Что бы я ни делал, меня сравнивали с отцом, и сравнение это было не в мою пользу. Они постоянно говорили мне о его храбрости, о том, что он делал и каким был героем. А я знал все время то, чего они не знали: как он бил мою мать, каким был самодовольным, невежественным и грубым хвастуном. В конце концов они махнули на меня рукой, — сказал он, невесело улыбаясь. — Я был не в счет. Они были добры ко мне, щедры, потому что этот человек был моим отцом.

— Но зачем, — спросила она, — зачем ты вообще с ними связался?

— Из-за Карлиона, — тихо сказал он, удивляясь странному чувству в своем сердце — то ли любви, то ли ненависти, — когда он произнес это имя. Во всяком случае, это было нечто горькое и безвозвратное.

— Это тот человек, который был здесь?

— Да, — сказал Эндрю. — Моего отца убили в море, и они выбросили его тело за борт, так чтобы и после смерти у правосудия не было против него улик. Моя мать умерла года за два до этого. Я думаю, он разбил ее сердце, если существует такая вещь, как разбитое сердце. Во всяком случае, он изломал ее тело. — Лицо Эндрю стало белым, как от слепящего жара внутреннего огня. Я любил мать, — сказал он. — Она была тихой, незаметной женщиной, которая любила цветы. По праздникам мы обычно гуляли вместе и собирали их у изгороди и канав. Затем мы засушивали их под прессом и помещали в альбом. Однажды мой отец был дома, я думаю, у него был запой, и он застал нас за этим занятием. Мы были так увлечены, что не слышали, как он нас позвал. Он вошел, стал рвать листы из альбома и комкать их в кулаках, больших, тяжеловесных кулаках. Он был весь громоздкий, большой, неуклюжий, бородатый, но с хитрым умом и маленькими глазками.

— Почему твоя мать вышла за него замуж? — спросила Элизабет.

— Они сбежали, — сказал Эндрю. — Моя мама была неисправимым романтиком.

— А когда отец умер?

— Это было более трех лет назад. — Эндрю говорил так устало, как будто речь шла о трех веках. — Я заканчивал школу, когда Карлион привез это известие. Я был рад. Видишь ли, мне показалось, что это означает конец страху. Мой отец нещадно бил меня, чтобы, как он говорил, воспитать меня мужественным. Я думаю, он слегка свихнулся под конец. Смерть моей матери напугала его, он был суеверен. Когда я услышал, что он умер, я подумал, что это начало спокойной жизни.

— А почему нет? — спросила Элизабет. — Почему?

Он угрюмо наклонил голову.

— Я был одинок, — сказал он. — Я не знал, что делать. Карлион предложил мне пойти с ним, и я пошел. — Он поднял голову и сказал горячо: — Как ты не понимаешь? Ты видела его сама? В нем что-то есть. Я был мальчиком, — добавил он, как будто был стариком, рассказывающим о далеком прошлом. — Возможно, я был романтиком, как моя мать. Бог свидетель, теперь-то я наверняка от этого излечился. Он был храбрым, любил риск, однако любил и музыку, и все, что любил я: цветы, запахи, ту часть меня, о которой я не мог говорить ни в школе, ни отцу. И я пошел с Карлионом. Какой я был дурак! Как можно быть таким дураком!

Она искривила рот, как от кислого:

— Ну а предательство?

Он выпрямился и чуть отпрянул:

— Я и не надеюсь, что меня кто-нибудь поймет. — В этот момент он был преисполнен большого достоинства, но испортил все впечатление немедленной капитуляцией. — Ты не можешь понять жизнь, в которую я попал, — сказал он. — Были шторма, и я болел морской болезнью. Долгие ночи ожидания сигналов с берега, которых не было, и я не мог справиться с нервами. И никакого просвета, и ничто не обещало покоя, кроме смерти. Мой отец оставил лодку и все деньги, которые скопил, Карлиону. Вот почему Карлион приехал ко мне в Девон. Ему было любопытно взглянуть на сына, которым пренебрегли, а потом, я думаю, он пожалел меня. Я верю, что он любил меня, — добавил Эндрю тихо и печально, с новым болезненным спазмом в сердце. — Я думал, что мой отец умер, — продолжал он, — но вскоре обнаружил, что он последовал за мной на борт. Первый член команды, которого я встретил по приезде, когда меня, подтягивая спереди и подталкивая сзади, втащили в лодку, был Джо, толстое, большое, неуклюжее, глупое создание, призовой самец.

— У вас скоро ноги будут, как у моряка, сэр, — сказал он мне, — если вы — сын своего отца.

Они преклонялись перед моим отцом, все, кроме высохшего полоумного юнги Тома, которого мой отец сделал своим личным слугой. Отец, я полагаю, застращал его. Он, бывало, тайком наблюдал за мной на расстоянии со смесью ненависти и страха, пока не понял, что я не был «сыном своего отца», тогда он начал обращаться со мной фамильярно, потому что нам обоим доставалось от одной и той же руки. — Эндрю сделал паузу, затем продолжал с преувеличенной иронией, которая не скрывала его стыда: — Они все вскоре поняли, что я не похож на отца, но были по-прежнему добры ко мне и только говорили мне по шесть раз на дню, что бы мой отец сделал в том-то и том-то случае. Я обычно спасался у Карлиона — он никогда не упоминал при мне о моем отце.

Эндрю говорил спокойно, но с каким-то напряжением в голосе. Теперь он потерял контроль над собой.

— Если я трус, — закричал он, — значит, у меня и мозгов нет? И со мной можно обращаться, как с ребенком, никогда не спрашивать моего мнения, держать меня из одной только милости, из-за моего отца и потому, что этого хочет Карлион? Я не хуже Карлиона. Разве я сейчас не перехитрил этого дурака? — воскликнул он с истерическим торжеством и затем замолчал перед тихим спокойствием Элизабет, вспомнив, как она поднесла чашку к губам, наполнив его смирением, пока он таился в темноте. Теперь он хотел, чтобы она заговорила, обвиняла бы его в неблагодарности, а не смотрела бы на него молча укоряющим взглядом. Его обидело ее молчание, и он нервно задвигал руками. — Теперь я показал им, что кое-что значу, — сказал он.

Элизабет подняла руку к голове, как будто почувствовала там боль.

— Так это снова была ненависть, — устало сказала она. — Похоже, ненависть везде.

Эндрю в изумлении уставился на нее. На том, что казалось ее беспредельным душевным покоем, появилось облачко, маленькое, как человеческая рука. Впервые его охватило ощущение чужого горя. Глядя на это белое лицо, подпертое маленькими сжатыми кулачками и лишь на поверхности тронутое жаром огня, он вознегодовал на мир, на темноту, которая окружала их, на страх и тревогу, на все, что могло омрачить ее совершенное счастье. «Она — святая», — подумал он, вспоминая сердцем, еще не просохшим от слез благодарности, каким образом она спасла его от Карлиона.

Он подошел немного ближе, очень осторожно, не желая, что было совершенно чуждо его природе, вторгаться в чужое горе, которое он не может разделить.

«Это — умерший», — подумал он и осознал, что отчаянно ревнует. «Тогда это правда, — прошептало его второе „я“, — ненависть везде».

— Нет, — произнес он вслух, отчасти обращаясь к ней, отчасти к своему второму «я», — только не здесь. Здесь нет ненависти. И когда она взглянула на него, озадаченно сдвинув брови, он добавил: — Я благодарен. — О, бедность его языка!

Он увидел себя — большого, грубого, грязно одетого — и негодующе выпалил:

— Несправедливо вмешивать тебя во все это! Вдруг в душе он простер обе руки к своему собственному критику, умоляя хоть на несколько минут взять под свой контроль его действия. Он сказал Элизабет: — Это я виноват. Я знаю. Может, еще не слишком поздно. Я уйду сию минуту. — Он неохотно повернулся и посмотрел с дрожью отвращения на холодную ночь за окном.

Там было подходящее место для ненависти, туда он ее и заберет, вновь оставляя в безопасности эту маленькую теплую комнату и ее белолицую хозяйку. Но ему не хотелось уходить, и не только потому, что снаружи его искали Карлион с двумя товарищами, но и потому, что внутри он оставил бы девушку, в глубине глаз которой смутно и только иногда мелькало обещание соединить два его «я» в одно, обещание покоя, который он иногда находил в музыке.

Он стоял, позорно колеблясь, вся его решимость ушла в слова.

— Не надо уходить, — сказала она. — Ты не сделал мне ничего плохого. — И, видя, что на него не подействовало ее лишенное энтузиазма заявление, неохотно добавила: — Я не хочу, чтобы ты уходил.

Эндрю оглянулся на нее.

— Что ты сказала? — спросил он.

— О, дело не в твоем очаровании, — сказала она с мягкой насмешкой. — Я устала от одиночества. Теперь со мной нет даже тела.

— А дух? — воскликнул он, намеренно неправильно понимая ее слова. Он видел в ее теле хрупкий и прекрасный сосуд, которому удалось заключить в себе ее уравновешенный дух, чья речь, то насмешливая, то дружелюбная, то печальная, то веселая, всегда была проникнута покоем.

Она не поняла.

— Я не знаю, где он, — сказала она. — Во всяком случае, он будет охранять меня. Я уже говорила, что он был ревнив. Если бы ты был пьян и хотел меня, — добавила она с откровенностью, которая поразила Эндрю, — я была бы в безопасности.

— Да, от чего-нибудь такого, возможно, — сказал Эндрю, — а от смерти?

Элизабет засмеялась.

— О, я никогда об этом не думала, — сказала она. — Когда я состарюсь, на это хватит времени.

— Как замечательно, — задумчиво сказал Эндрю, — жить вот так, без страха смерти. Ты, должно быть, очень храбрая. Ты ведь здесь совсем одна.

Он забыл о том, что решил уйти, и теперь с неожиданной, но не оскорбительной фамильярностью сел на пол у ее ног и позволил огню окрасить удивление на своем лице теплым румянцем. Элизабет показалось, что морщины, которыми страх искусственно старил его лицо, разгладились, и на нее с юношеским воодушевлением смотрит мальчик. Она улыбнулась.

— Это не храбрость, а просто привычка, — сказала она.

Он наклонился вперед к ней, внимательно вглядываясь в ее лицо, как будто боясь упустить малейшую тень, малейшее движение скрытых мускулов, самое незначительное изменение цвета ее, как он начинал в душе верить, безгрешных глаз.

— Я рассказал тебе о себе, — сказал он. — Расскажи теперь ты. Ты говоришь, что я могу остаться здесь на ночь, а для сна еще слишком рано.

— Это неинтересная история, — сказала Элизабет. — Я всегда жила здесь. Я не бывала дальше школы в Шорхэме.

— А этот мужчина, который умер? — спросил Эндрю в замешательстве, ощущая укол ревности.

— Я была здесь еще до него, — сказала она, как будто, подобно Венере, заявляя о своем превосходстве над смертью. — Думаю, я родилась здесь, но не помню своего отца. Я думаю, он, должно быть, умер или покинул мою мать. Деньги, которыми мы располагали, приходили от моего дедушки, богатого фермера, как здесь понимают богатство. Кроме того, когда удавалось, моя мама брала жильцов, а в их отсутствие было немного меньше еды, вот и все.

— А этот мужчина? — повторил Эндрю с упрямой мальчишеской настойчивостью.

Она улыбнулась:

— Как он тебя интересует! Он был одним из жильцов моей матери. Он работал в Шорхэме, на таможне. Это не добавляло ему популярности среди соседей. Здесь ведь, сам знаешь, у каждого свой погреб и все в долгу у Джентльменов. Кроме того, он жил здесь, вдали от города и таких, как он. Вот и был чужаком. Я довольно долго никак не могла понять, почему он так живет. Он никогда ни с кем не общался, частично по складу характера, частично по необходимости. Потом он внезапно бросил работу, и, что странно, у него оказалось достаточно денег, чтобы прожить остаток жизни.

Я помню этот день. Мне было около десяти лет. Мы жили в этом коттедже очень уединенно. Это была наша единственная гостиная. Наверху есть еще две комнаты. — И она указала на маленькую дверь слева от камина. — Мы с мамой спали в одной, а мистер Дженнингс, мы его знали под этим именем, — в другой. Он завтракал и ужинал вместе с нами, мы ели здесь, внизу. Он был спокойным, рассудительным человеком, который, казалось, не любил общества, поэтому мы обычно брали ту работу, которая у нас была, наверх, к себе в спальню. Не знаю, что он там делал один внизу: думал, может, спал в кресле у камина, но я иногда просыпалась поздно ночью и слышала, как он шел к себе в комнату. А может, он был одним из тех бедолаг, кому не спится по ночам. Ты видел его лицо. Тебе не показалось, что на нем были следы бессонницы?

— Мне показалось, что это было хитрое и злое лицо, — сказал Эндрю.

— О нет, — спокойно возразила Элизабет. — Может, он и был хитрым, но не злым. Он был по-своему добр ко мне. — Она задумалась на какой-то момент о прошлом, в недоумении хмуря брови. — Ну вот, однажды вечером, — продолжала она, — после ужина мы поднялись, как обычно, чтобы идти наверх, и вдруг он попросил нас остаться. Это изумило меня, но моя мама была совершенно невозмутимой. Знаешь, она была фаталисткой, и это придавало ей спокойствия, но вместе с тем лишало целеустремленности. Мы остались сидеть здесь, мне не терпелось узнать причину, а мама была явно равнодушна. Она взяла работу и начала шить, как будто всегда работала в этой комнате. Спустя какое-то время он заговорил: «Мне было очень хорошо здесь». Мама посмотрела на него, сказала «спасибо» и продолжала шить. Ее ответ показался мне странным. Я чувствовала, что это он должен благодарить ее, а не она его.

— Твоя мама была бледной и привлекательной, — спросил Эндрю, — с темными волосами и спокойными глазами?

— Она была темноволосой, — ответила Элизабет, — но пухлой и с румянцем на щеках.

— У тебя тоже есть румянец на щеках, — задумчиво сказал Эндрю, как будто не говорил комплимент, а бесстрастно обсуждал неживую красоту, — но на белом фоне, как цветок на снегу.

Элизабет слегка улыбнулась, но не обратила особого внимания на комплимент.

— Мистер Дженнингс, — сказала она, — покусывая ноготь большого пальца (такая у него была привычка), с подозрением посмотрел на маму. «Когда-нибудь вы умрете, — продолжал он, — что тогда будет с этим коттеджем?» Я смотрела на маму с тихим испугом, чуть ли не ожидая, что она умрет прямо здесь у меня на глазах. «Я его продам, — сказала она, — ради ребенка». — «Положим, — сказал мистер Дженнингс, — вы продадите его мне теперь». — И затем, подумав, что мама собирается сделать какое-то удивленное замечание, торопливо продолжал: «Я заплачу вам, сколько нужно, и вы останетесь здесь с ребенком, сколько пожелаете. Вы можете вложить деньги с выгодой для ребенка. Мне удобно здесь, и я не хочу, чтобы меня выгнали после вашей смерти». Удивительно спокойно он заявил, что она умрет первой, хотя они оба были в возрасте. Не знаю, может, он заметил в ней какие-то признаки болезни, которые я не могла видеть, но она умерла в течение года. Конечно, она приняла его предложение.

Что-то похожее скорее на тень от печали, чем на саму печаль, скользнуло по лицу Элизабет, и она продолжала свой рассказ с видимой поспешностью и какой-то принужденной рассеянностью.

— Он, казалось, едва заметил, что моя мама умерла, — сказала она. — Я осталась, стряпала еду, как делала мама, и подметала полы. В течение нескольких недель я боялась, что он меня выгонит, но он этого не сделал. Каждую неделю он давал мне деньги на хозяйство, и мне не приходилось тратить то, что оставила мама. Он больше не ходил на работу и проводил время в долгих прогулках по холмам или сидя у камина и читая Библию. Я не думаю, чтобы он ее внимательно читал. Он открывал книгу наугад и тыкал большим пальцем в цитату. Если она ему нравилась, он читал, а если она не доставляла ему удовольствия, отбрасывал книгу в сторону и отправлялся в одну из своих бесконечных прогулок, пока не возвращался назад усталым, вымотавшимся как побитая собака. Он очень редко разговаривал со мной.

Это была невероятно тоскливая жизнь для ребенка, и однажды я собрала все свое мужество и спросила, не могла бы я снова пойти в школу. Он поинтересовался, сколько это может стоить, а когда узнал, как мало, то отослал меня и даже дал записку к учительнице, прося заняться Священным писанием. С этого времени он обращал на меня больше внимания. Я читала ему по вечерам, а иногда даже спорила с ним по несложным теологическим вопросам.

— Каким странным, благочестивым ребенком ты, наверное, была, — сказал Эндрю.

— О нет, — протестующе засмеялась Элизабет. — Я была как все дети. По временам бунтовала, исчезала в Шорхэме, чтобы поиграть с другими детьми или пойти повеселиться в цирк или на ярмарку. Сперва он не обращал внимания на мое отсутствие, что было унизительно, но после того, как я начала читать ему Библию, он стал более придирчивым и по временам даже бил меня. Иногда за едой я поднимала глаза и видела, что он наблюдает за мной.

Вновь Эндрю испытал нелепый приступ ревности.

— Как он мог довольствоваться тем, что только смотрел на тебя все эти годы? — вспылил он.

— Я была ребенком, — наконец просто сказала она и затем медленно добавила: — А он много думал о душе.

Эндрю грубо засмеялся, вспомнив маленькие насмешливые морщинки вокруг рта, неряшливо торчащую бороду, грубые губы.

— Но он должен был испытывать потребность, — сказал он. Он страстно желал разбить какое бы то ни было чувство дружелюбия и благодарности, которое Элизабет, возможно, все еще питала к покойному.

Ее глаза сверкнули, и она вздернула подбородок едва заметным воинственным движением.

— Никто не мог назвать его Иудой, — сказала она.

Эндрю встал на колени, стиснув кулаки. Он был полон детской личной вражды к покойнику.

— У меня нет ни пенни за душой, — сказал он. — Я тебя спрашиваю: что я получил? Много? А он-то где достал деньги?

— Я узнала об этом позже, — спокойно сказала Элизабет, ее голос был подобен прикосновению холодных пальцев к горячему воспаленному лбу. — Он обманывал своих нанимателей, вот и все. Однажды я, как обычно, наугад открыла Библию и начала читать. Это была притча о неправедном слуге. Я почувствовала, хотя и смотрела на страницу, а не на него, что он слушает с необычайным вниманием. Когда я подошла к месту, где слуга созывает должников своего господина и говорит первому: «Сколько ты должен моему господину?» и тот отвечает: «Сто бочек масла», а слуга говорит: «Возьми счет, быстро сядь и напиши пятьдесят», — когда я подошла к этому месту, мистер Дженнингс — я никогда его не называла иначе — как будто охнул от удивления. Я подняла глаза. Он смотрел на меня со смесью страха и подозрения. «Там так написано, — спросил он, — или ты это сама выдумала?». — «Как я могла это выдумать?» — спросила я. «Люди всякое болтают, — ответил он, — продолжай». — И он напряженно слушал дальше, немного подавшись вперед на стуле.

Когда я прочитала: «И Господь похвалил неправедного слугу, как будто он поступил мудро», он прервал меня снова.

«Ты слышишь?» — сказал он и облегченно вздохнул. Некоторое время он сверлил меня глазами. «Я терзался, — сказал он наконец, — но теперь с этим покончено: Господь похвалил меня».

Я сказала: «Но ведь вы не неправедный слуга» — и добавила с ноткой самодовольства: «Во всяком случае, это — притча».

Мистер Дженнингс велел мне закрыть и отложить Библию. «К чему бесполезные разговоры, — сказал он, — тебе не одолеть Священного писания. Странно, — добавил он, — я никогда не думал, что правильно поступаю».

Затем он рассказал мне, уверенный в Господнем одобрении, как он заработал деньги, с которыми уволился. Все время, пока он был клерком на таможне, он получал доход от моряков, которым не хватало храбрости стать профессиональными контрабандистами.

Они заявляли около трех четвертей от количества привезенного спирта, а мистер Дженнингс проверял их груз и закрывал глаза на то, чего не было в декларации. Можешь себе представить, — сказала она со смехом, — как он осторожно вышагивал среди ящиков со спиртом и пересчитывал их, соблюдая определенную пропорцию. Но в отличие от неправедного слуги вместо ста баррелей он писал семьдесят пять, а если капитан ему задолжал, то записывал и все сто, как предостережение. Затем он приходил домой, открывал наугад Библию и читал, возможно, ужасающие пророчества об адском пламени, впадал в панику, которая длилась часами. Но после того, как он услышал притчу о неправедном слуге, он никогда больше не просил меня читать ему Библию, и я никогда не видела, чтобы он открывал ее сам. Он утешился, а может, боялся найти противоречащую выдержку. Он был хитер и, думаю, по-своему зол, но у него было ребячье сердце.

— Он что, еще и слеп был, как ребенок? — спросил Эндрю. — Не видел, что ты красивая? — Он стоял на коленях со сжатыми кулаками, полузакрыв глаза, как будто его раздирали противоречивые чувства: восхищения, удивления, подозрения, ревности, любви. «Да, я влюблен», — сказал он себе печально, а не восторженно. «Ты, ты, ты?» — смеялся над ним внутренний критик. «Это все старая похоть. Это не Гретель. Ты пожертвуешь собой ради нее? Ты же знаешь, что нет. Ты слишком любишь себя. Ты хочешь обладать ею, вот и все». — «Успокойся и дай мне подумать, — умолял он. — Я трус. Ты не можешь ждать от меня перемен так скоро. Но это и не прежнее вожделение. Здесь что-то святое». И как после заклинания, критик снова замолчал.

Элизабет криво улыбнулась.

— Я красивая? — спросила она и затем сказала с неожиданной неистовой горечью: — Если красота мешает мужчинам быть слепыми, как дети, я не хочу ее. Она приносит несчастье. Он был несчастлив в конце жизни. Однажды, год назад, — это было как раз перед моим восемнадцатилетием — я сильней, чем обычно, взбунтовалась против замкнутости здешней жизни. Я исчезла рано утром, до того, как он встал, не приготовив ему завтрака. И не возвращалась до поздней ночи. Я и в самом деле была напугана своим поступком. Я никогда раньше так надолго не убегала. Я тихо открыла дверь комнаты и увидела, что он спит перед камином. Он сам приготовил какой-то ужин, но едва притронулся к нему. Когда я увидела этот скудный ужин и беспорядок на столе, мне стало жаль его. Я была готова подойти к нему и просить прощения, но побоялась. Я выскользнула из туфель и, не разбудив его, поднялась к себе в комнату. Должно быть, было уже за полночь. Я только разделась, как он неожиданно открыл дверь. У него в руке был ремень, и я поняла, что он собирается меня бить. Я схватила простыню с кровати, чтобы прикрыться. У него был очень сердитый взгляд, но он в один момент превратился в изумленный. Он выронил ремень и протянул руки. Я подумала, что он собирается обнять меня, и закричала. Тогда он опустил руки и вышел, хлопнув дверью. Я помню, схватила ремень и вертела его в пальцах и пыталась почувствовать благодарность за то, что он не избил меня. Но я знала, что предпочла бы избиение этой новой тревоге.

— Ты хочешь сказать, — удивился Эндрю, — что тебе нет и двадцати?

— Я выгляжу старше? — спросила Элизабет.

— Не в этом дело, — сказал он. — Ты кажешься такой мудрой, понимающей, как будто ты знаешь столько, сколько все женщины, когда-либо рождавшиеся на свет, но, однако, не ожесточилась от этого.

— Я многое узнала за последний год, — ответила она. — Возможно, раньше я была непослушной, глупой, но не была ли я моложе? — спросила она с печальным смехом.

— Нет, ты не принадлежишь какому-либо возрасту, — сказал Эндрю.

— Не принадлежу? Думаю, тогда я принадлежала своему возрасту. Мне было восемнадцать, и я боялась его, но не вполне понимала, чего он хочет. Я удерживала его уловками, играя на его страхе перед цитатами из Библии, и, когда в один прекрасный день — или, вернее, ночь — он сказал мне совершенно откровенно и, думаю, грубо, чего он от меня хочет, я сказала ему с той же прямолинейностью, что если он овладеет мной силой, я оставлю его навсегда. О, я начала ужасно быстро взрослеть. Видишь ли, я спекулировала на его желании и, выделяя слово «силой», давала ему понять, без лишних слов, что когда-нибудь, возможно, я приду к нему сама. И так я удерживала его в рамках, постоянно ощущая опасность, пока он не умер.

— Тогда ты победила, — заметил Эндрю, не пытаясь скрыть вздоха облегчения.

— Какой триумф, — сказала она печально, а не цинично. — Он был добр ко мне с детских лет, кормил и одевал меня, не думая, что однажды я стану женщиной. И когда впервые он захотел от меня чего-то большего, чем стряпня или чтение Библии, я отказала ему. Я выказала ему свое отвращение, и думаю, что время от времени это причиняло ему боль. А теперь он умер, и что бы такого случилось, если бы я отдалась ему?

— Тогда в Сассексе было бы два Иуды, — сказал Эндрю с кривой улыбкой.

— А разве это было бы предательством? — размышляла она вслух. — Ведь это было бы совершено ради благой цели, верно?

Эндрю обхватил голову руками.

— Да, — сказал он угрюмо и скорбно, — в этом вся разница.

Она минуту смотрела на него в замешательстве, а затем в жарком протесте вытянула вперед руку.

— Но я не это имела в виду, — воскликнула она, — как ты мог такое подумать? — Она заколебалась. — Я твой друг, — сказала она наконец.

Лицо, которое он поднял к ней, было удивленным, ошеломленным беспримерной доброжелательностью фортуны.

— Если бы я мог поверить в это… — пробормотал он, запинаясь, не веря своему счастью. С неожиданным облегчением он протянул руку, чтобы дотронуться до нее.

— Твой друг, — предостерегающе повторила она.

— О, — протянул он, — виноват. Мой друг, — и уронил руку. — Я не заслуживаю даже этого. — Впервые его слова самоунижения не были повторены насмешливо критиком внутри него. — Если бы я мог хоть как-то исправить… — Он безнадежно махнул рукой.

— А никак нельзя? — спросила она. — Разве ты не можешь пойти и отказаться от всего, что написал таможенникам?

— Я не могу вернуть к жизни убитого, — сказал он. — И если бы даже мог, не думаю, что сделал бы это. Я не могу вернуться к той жизни — насмешки, скандалы, чертово море, мир без конца и края. Даже посреди этого страха и бегства ты дала мне больше покоя, чем я знал с тех пор, как окончил школу.

— Ну, если ты не можешь исправить то, что сделал, иди до конца, — сказала она.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты оказался на стороне закона, — сказала она, — оставайся там. Иди в открытую и дай свидетельские показания против тех, кого они поймали. Ты сделался информатором, так, по крайней мере, можешь открыться.

— Но ты не знаешь, — он, как зачарованный, смотрел на нее, — как это рискованно.

Элизабет засмеялась.

— В этом-то все дело. Неужели ты не понимаешь, что после этого твоего анонимного письма, после бегства, все они, даже тот сумасшедший мальчик, кажутся более мужественными, чем ты?

— Так было всегда, — пробормотал он тихо и печально и снова опустил голову, чтобы не видеть ее горящих энтузиазмом глаз.

Она возбужденно наклонилась к нему.

— Кто из них, — спросила она, — будь он информатором, пошел бы открыто в суд, чтобы сделать себя мишенью и побороть риск?

Он покачал головой:

— Никто бы не пошел, если он в своем уме, — он заколебался и добавил медленно, спотыкаясь на имени, в котором смешались любовь и ненависть, — кроме Карлиона.

— Тогда, — сказала она, — иди в Льюис, в суд присяжных, дай свои свидетельские показания, и ты докажешь себе, что у тебя больше мужества, чем у них.

— Но у меня его нет, — сказал он.

— Ты всё колеблешься, колеблешься, а потом проиграешь, — ответила она. — А ты не можешь закрыть глаза и прыгнуть?

— Нет, нет, — сказал Эндрю. Он вскочил на ноги и в волнении зашагал по комнате. Ты пытаешься меня заставить, а я не хочу, чтобы меня заставляли.

— Я тебя не заставляю. Чего ради? Разве тебе самому не хочется открыться?

— Ты не понимаешь! — с внезапной яростью закричал он. Его сентиментальное мелодраматическое «я», которое страстно желало сердечной материнской защиты, прижалось спиной к стене и издало прежний крик пронзительного отчаяния. Он знал, что что-то в нем откликается на ее призыв, и боялся. — Я не могу, не могу, не могу, — сказал он.

— Но подумай, — сказала она, пристально следя за всеми его передвижениями, — чтобы избавиться от этого…

Неожиданно он остановился и повернулся прямо к ней.

— Этого… — сказал он. — Но это — рай. — Он подошел немного ближе. — Если бы мне следовало перестать колебаться и прыгнуть, — продолжал он торопливо, — то я мог бы сделать и кое-что получше, чем идти в Льюис.

— Получше? — повторила она с мягкой насмешкой.

— Почему ты все время повторяешь слова? — сердито сказал он. — От этого можно сойти с ума. Сидишь здесь невозмутимая, собранная, спокойная. О, я возненавидел бы тебя, если бы не любил.

— Ты — сумасшедший, — сказала она.

Он подошел ближе.

— Допустим, я последую твоему совету — больше не колебаться, — сердито проговорил он, как будто действительно возненавидел ее. — Я хочу тебя. Почему бы мне не взять тебя?

Элизабет засмеялась.

— Потому что ты всегда будешь колебаться, — сказала она. — Я проверила. Я на тебя махнула рукой.

— И поэтому я тебя не трону, не так ли? — Дыхание Эндрю переросло во всхлипывание, он почувствовал, что его последняя опора рухнула и над ее обломками показалось пугающее будущее. — Ты ошибаешься. Я докажу, что ты ошибаешься. Я пойду в Льюис. — Он испугался, когда слово «Льюис» сорвалось у него с языка. Он нанес еще один безнадежный удар по пугающему будущему. — Запомни, — сказал он, — я больше ничего не обещаю. Я пойду в Льюис и посмотрю. Я не обещаю, что пойду в суд.

Элизабет издала слабый усталый вздох и встала со стула.

— Тебе завтра предстоит долгий путь, — сказала она, — ты должен поспать. — Она посмотрела на него с легким недоверием, и это ему польстило. Он воспринял его как знак того, что уже частично убедил ее. Неожиданно он почувствовал гордость и поверил в свое решение и был счастливее, чем когда-либо за многие годы.

— Я пойду спать туда, где спал прошлой ночью, — сказал он.

Она подошла к окну и задернула штору.

— Туман ушел, — сказала она. — Небо совершенно чистое, и я увижу шесть звезд. — Она открыла маленькую дверь у камина и встала на нижнюю ступеньку лестницы. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Эндрю разбудила волна золотого света. Некоторое время он лежал, не сознавая ничего, кроме тепла. Где-то далеко, вне рассудка, тревожные дела грызли его, подобно выводку мышей. Загипнотизированный и безучастный, он удерживал их в стороне, не сводя глаз с золотой неподвижной волны. Но мыши, должно быть, продолжали грызть, так как неожиданно и неодолимо в его сознание ворвалась реальность. «Я ухожу отсюда, — подумал он, — я обещал уйти». — И он подумал о Льюисе как о мрачном и ужасном враге, который поджидает его, чтобы подставить ему ножку и бросить обратно в смерть. «Но мне нужно только пойти в Льюис, не больше, — сказал он сам себе. — Это все, что я обещал». И он подумал, а нельзя ли в таком случае нарушить свое обещание — уклониться, как он это назвал, от него вовсе. «Но тогда я никогда не смогу вернуться назад», — сказал он, и это показалось ему огромной невозможной утратой — навсегда потерять Элизабет, или, скорее, звук ее голоса, который окутывал его покоем.

Он встал и встряхнулся безнадежно, как взъерошенная собака, только что выбежавшая из пруда, которая знает, что хозяин намеревается гнать ее в воду еще много раз. «Я пойду в Льюис, — подумал он, — но уйду оттуда до того, как откроется сессия суда». Он попытался вычислить, какое было число. Он знал, что отправил письмо в таможню Шорхэма 3 февраля, неделя прошла до того, как предательство стало очевидным. Ночью, десятого (в последний раз), они попытались переправить груз. Это был четвертый день его бегства, и оставалось всего несколько дней до открытия сессии. Ему не стоило долго оставаться в Льюисе. Слишком много местных придет на суд, чтобы посмотреть на гибель, а возможно, и на триумф контрабандистов. «Все против меня, — подумал он. Никого на моей стороне, кроме отщепенцев, да нескольких приезжих из Лондона. Судья, адвокат, таможенники. Мне что, суждено всегда оставаться в меньшинстве?» И сердце его запротестовало против необходимости, которая гнала его из теперешнего убежища.

Комната, где они с Элизабет разговаривали прошлой ночью, была пуста. Он поискал глазами клочок бумаги, на котором мог бы написать слова благодарности, но не нашел ни бумаги, ни ручки, ни чернил. Он не осмелился подняться наверх, туда, где она спала, чувствуя, что если снова увидит ее лицо, то не сможет с ней расстаться. Однако ему казалось невозможным уйти без единого слова или знака. Он пошарил в карманах, в них не было ничего, кроме нескольких старых крошек, твердых, как дробь, и ножа. Он нерешительно поглядел на нож. Сердце подсказывало ему оставить его как дар, который может быть ей полезен, как знак его благодарности, а рассудок говорил, что очень скоро в Льюисе нож понадобится ему самому. Он открыл лезвие и погладил его. Оно было чистое и острое, на нем было грубо выгравировано — первый школьный опыт с кислотами — его имя. «Этот нож — мое единственное оружие, — подумал Эндрю. — Он мне нужнее, чем ей. На что он ей, только резать хлеб и делать тосты? А я буду беззащитным без него». — «Вот поэтому и оставь его», — взывало сердце. Жертва. Но пальцам, пробегавшим по лезвию, оно казалось таким обнадеживающе острым.

«Я ничего не оставлю, — решил он. — В конце концов, это она толкает меня на риск». И он двинулся к двери. Рядом с ней, в углу, стояло ружье, с которым она победила его. Он вспомнил ее смех. «Я понятия не имею, как его заряжать». А что, если Карлион… но Карлион ничего не сделает женщине. Это для нее не опасно, и все же он чувствовал себя неловко. Медленно, нехотя он вернулся к столу и вдруг, вытащив нож из кармана, воткнул его в дерево так, что тот остался в столе, дрожа, как стрела.

«Я могу достать другой в Льюисе», — сказал он сам себе и закрыл дверь коттеджа. «Но до Льюиса далеко», — подумал он, неожиданно лишившись приютивших его стен, одинокий в голом, знобком и враждебном мире.

Утро было холодным, резким и солнечным. Нагая роща, на краю которой стоял коттедж, купалась в медленном золотом море света. Над ней возвышался холм, с которого он в паническом страхе спустился две ночи тому назад. Опасность теперь была больше прежней, ведь он в конце концов обещал пойти в Льюис. Однако страх был не так велик. Раньше он заглушал доводы рассудка. Теперь, после общения с человеком твердого духа, рассудок возобладал. Он знал, что это только на время, что его слепая трусость вернется, но, определив линию поведения, он хотел выжать из этой передышки как можно больше. Скорейшим путем в Льюис была дорога, а он жаждал скорости. Как бегун, участвующий в эстафете, он хотел лишь коснуться границ Льюиса и, исполнив свой долг, повернуть обратно. Чем скорее он достигнет города, тем скорее сможет исчезнуть. Но хотя дорога была кратчайшим путем, он очень не хотел ей доверяться. Он представил себе четко очерченную фигуру, бросающуюся в глаза на фоне белой пустынной дороги, где за каждой изгородью, возможно, затаился Карлион и два его товарища. Нет, по холмам дольше, но безопаснее. Там, если его и заметят, то и он, по крайней мере, так же ясно сам будет их видеть. Дичлинг-Бэкон или Харрис-Маунт приведут его к окраине Льюиса. Он мог выждать на последнем склоне, пока не стемнеет. Он с ненавистью посмотрел на солнце, всем сердцем желая той темноты.

Трава на склонах холма росла длинными пучками, так что каждый шаг давался с трудом, как будто он погружал ноги в патоку. Добравшись до вершины, Эндрю запыхался и лег отдохнуть. Он подумал: который час? Солнце, казалось, указывало на позднее утро, так как, когда он поворачивался лицом к земле, оно светило ему почти прямо в спину. «Мы оба устали, — подумал он, — и проспали долго». И он был рад, что не разбудил ее. Холм вокруг был пуст и ободряюще безопасен, и хотя опасность могла таиться внизу, она казалась не такой уж большой на расстоянии. Где-то в двенадцати милях лежал Льюис, но он мог на некоторое время забыть об этом.

Эндрю стоял на вершине холма, воспользовавшись кратковременной безопасностью, и отчаянно цеплялся за этот миг, топя все свои мысли в простом восприятии окрестностей, расстилавшихся внизу, как раскрашенная карта, и в ощущении тепла, перемещающегося от шеи к позвоночнику. В этом долгом омовении солнцем, оставившим неясный призрак луны в прозрачной хрупкой синеве, был первый намек на весну, как и в соленом бризе с Ла-Манша, сокрытого за еще одной грядой холмов, поросших терновником и пророчески зеленых. В роще, которая, как лента мягкого коричневого мха, окаймляла холм, зелени еще не было, но она, еще опасаясь выпада со стороны зимы, осторожно кралась по плоским вспаханным полям внизу, продвигаясь со стороны пастбищ, где паслись маленькие белые овцы. Глядя на игрушечные фермы, разбросанные далеко внизу, он осознал, насколько заблуждался относительно уединенности коттеджа, где спала Элизабет. По белой дороге, как божья коровка по краю листа, ползла ярко-красная телега. Холмы Саррея проглядывали сквозь серебристую вуаль, похожие на лицо старика — суровое, внимательное и несокрушимо целомудренное. В миле от Эндрю с ледяной чистотой прокричал «кукареку» петух и громко заблеял невидимый сбитый с толку ягненок. Дерн, на котором лежал Эндрю, был свежим после дождя и тумана и хрустящим от морской соли.

Услышав стук копыт позади себя, Эндрю обернулся. Его рассудок вновь помутился от страха. Но причин для беспокойства не было. Незнакомый фермер из расположенных внизу земель, верхом, с непокрытой головой, пересекал Дичлинг-Бэкон. Лошадь под ним, высоко поднимая ноги, ступала деликатно, как благородная дама в присутствии толпы. Навострив уши, она углом требовательного глаза следила за своим седоком, сердцем томясь по галопу и… исчезла.

Оливково-зеленые склоны в который раз лежали обнаженными в ожидании весны, которая приходила к ним золотым дождем, как Юпитер к Данае.

Милю зелени и тридцать миль моря несло бризом вдаль на Пламптон и Дичлинг мимо Линдфилда и Ордингли, и они расплывались в этой спокойной бесстрастной серебряной пелене. Кроме налетающего ветра и маленьких метин людей и скота, движущихся в безопасном далеке, все в мире было неподвижно. Над круглым синим прудом в воздухе плыла поющая птица, похожая на клочок обгоревшей бумаги, слишком легкая, чтобы шевелить крыльями.

«Сейчас она проснется, — подумал он, — и спустится по лестнице в кухню. Жаль, что не остался и не поблагодарил ее. Поймет ли она, что означает нож?»

Он пристально вглядывался в коттедж, и, как будто в знак того, что его, сидящего здесь на склоне холма, помнят, облачко белого дыма возникло из одинокой трубы, минуту висело в небе, а затем распалось на клочки. Некоторые подхватило солнце, и они казались стаей парящих птиц, что кружат, мелькая белыми подкрыльями. В одной из расщелин сознания, там, где хранилось детство, он нашел полустертое воспоминание об изображении святой — молодой девушки с бледным застывшим лицом, над головой которой кружилась и вертелась стая голубей. Он винил беспокойство, из-за которого оставил свой нож.

«Она говорит, что Бог есть, — подумал он, — а любой Бог будет хранить ее». Однако у богов странные представления об охране, ведь те, кто были больше других самими собой, частенько платили за это своей жизнью, как будто неудачи не имели отношения к охране. Эндрю инстинктивно протянул руки вперед, будто хотел собрать белых птиц у себя на груди, будто, обладай он и вправду силой, они бы не распались на пятнышки дыма, из которого возникли.

«Я бы доверил свою охрану скорее черту, чем Богу», — подумал он, ибо не знал ничего окончательнее и бесповоротнее смерти. Ему не приходило в голову, что смерть Элизабет могла быть бесповоротной только для него и его желаний. Вспомнив о дьяволе, он представил себе поросшее щетиной лицо покойного мистера Дженнингса. Может, он защитит ее, как она считала, из одной грубой ревности.

Если любовь переживает плоть, как полагают верующие, почему бы и ревности, подобно горькому вину, не влиться в бездомный дух. «Храни ее, пока я не вернусь», — молил он, не замечая парадоксальности своей просьбы. Он ведь вернется на следующий день или через день, выполнив свое обещание.

Трудно было покинуть это место на холме, откуда был виден коттедж. Он хотел пристальным взглядом пронзить стены, проделать отверстие, через которое, даже если он ничего не увидит, до него может долететь тихий звук ее шагов.

«Я вернусь», — сказал он вслух, но внутренний критик, который так долго молчал, вновь пробудился в нем, как будто принял вызов, и произнес с издевкой: «Ты — трус. Чего ради? Кто ты такой, чтобы она захотела дважды взглянуть на тебя?»

«По крайней мере, глупец, который ради нее может загнать себя в ловушку», — запротестовал он. Насмешник вдруг заговорил из самого сердца, в котором на этот раз не было укора. «А разве она не достойна крупного риска? Если вернешься, ты принесешь ей что-то стоящее». — «Да, но это „если“? Вот в чем за гвоздка. Я родился трусом, — запротестовал он, — и им останусь. По крайней мере, я показал этим дуракам, что со мной надо считаться». Он поднялся и, повернувшись спиной к коттеджу, быстро зашагал к Льюису, как будто хотел обогнать двигавшийся сбоку образ девичьего лица меж двух свечей со скривленными, как от дурного привкуса, губами.

Однако вскоре его быстрая ходьба замедлилась, так как день был теплым, а он не торопился добраться до Льюиса. Он останавливался то здесь, чтобы посмотреть на долину и на свет, игравший на приземистой церкви, то там, чтобы вместе со стадом белых и черных коров напиться из затерявшегося в холмах озерца, ярко-синего от отражавшегося в нем неба, как на картинке в требнике. Коровы поднимали свои кроткие глаза, слишком сонные для подозрения, и затем уступали ему место. Они были довольны и спокойны, и он ненадолго становился таким же. На каждой новой вершине холма его сердце наполнялось сперва страхом, что внизу он увидит цель своего путешествия, а затем благословенным облегчением, когда он видел перед собой неизменные склоны, поднимающиеся вдалеке к еще одному гребню. На краю одной из таких вершин он услышал голоса и из предосторожности нырнул в узкое меловое ущелье, холодные стены которого сверкали как голубые сосульки. Однако голоса принадлежали всего-навсего двум целеустремленно шагающим в гору темнокожим цыганятам, за ними следовала пара легкомысленных черных щенков, которые то катались друг на друге, то валялись в траве, насмехаясь над важной миссией своих хозяев. Эндрю спросил мальчиков, правильно ли он идет в Льюис, они кивнули, посмотрев на него с тем же темным сонным спокойствием, что и коровы. Затем, как и все остальные, они оставили его в утешительном одиночестве. Минуты и часы проходили для него почти незаметно. Облегчение казалось таким неизбежным, что он даже забыл о своем страхе перед последней вершиной.

Только тогда он осознал, что теплый день клонится к вечеру, когда из-за сковывающего тела холода не смог больше подолгу отдыхать на склонах.

Луна, выплывшая из-за холмов Саррея, медленно делалась отчетливей, противясь приливу синевы, которая сгущалась с приближением вечера. Где-то у Хассокса солнце спустилось за холмы, которые лежали расчерченные последними золотыми лучами, указывающими на Льюис. Позабыв страх, он взобрался на вершину Харрис-Маунта и, дойдя до гребня, остановился, потрясенный, неожиданно увидев внизу Льюис, свернувшийся в долине подобно свирепому остатку старухи зимы.

Он стоял и смотрел, ощущая на сердце пустоту и внезапную усталость, он почти готов был поверить, что город вот-вот протянет руку и сметет его вниз. «И тогда — конец, — подумал он. — Неужели я должен идти туда и разговаривать с людьми и вечно быть настороже?» Слезы былой жалости к себе защипали ему глаза. «Нет мне покоя в Англии, — подумал он. — Лучше уехать во Францию и просить милостыню». Но не мысль о милостыне вызвала в его сердце моментальный протест, а перспектива раз и навсегда потерять Элизабет.

Солнце с неожиданной решимостью нырнуло в ночь с края дальнего холма. Тусклую золотую пыль, рассыпанную в воздухе, смело — осталось только неподвижное прозрачное серебро. Эндрю в замешательстве блуждал взад и вперед, чтобы не замерзнуть до наступления густых сумерек. Время от времени он поглядывал на замок, который со своего холма возвышался над Льюисом. Когда тот скроется из виду, он спустится вниз. Время, казалось, тянулось бесконечно, и было очень холодно. Перспектива, выполнив обещание, проделать ночью такой же обратный путь, потеряла свою привлекательность. Кроме того, как его примет Элизабет после такого формального исполнения обещания? Да не так уж это опасно — на одну ночь остаться в Льюисе, убеждал он себя. Он знал по собственному опыту, что в городе много гостиниц. Вряд ли судьба будет к нему так жестока, что столкнет лицом к лицу с каким-нибудь знакомым. Карлион не осмелится прийти в Льюис, когда вот-вот начнется сессия суда и город полон таможенников.

Тени опустились на город, и замок исчез из виду, остался только едва различимый горб или вздернутое плечо. Он начал спускаться вниз по тропинке, которая была длиннее, чем это казалось в серебряном свете. К тому времени, когда он добрался до первых разбросанных домов, стало совершенно темно, тут и там темноту пронзали желтые мерцающие огоньки масляных ламп, увенчанные тусклыми пиками дыма из удлиненных фитилей. Он осторожно добрался до Хай-стрит и некоторое время постоял в тени у входа, проверяя свою память на предмет расположения различных гостиниц. Прохожих было мало, и улица напоминала палубу спящего корабля, освещенную двумя лампами на носу и на корме и неожиданно обрывающуюся с каждого борта в темное море. Два старых дома напротив, как безумные, наклонились друг к другу, почти соприкасаясь над узким переулком под названием Кири-стрит, который беспорядочно нырял в ночь, — всего-навсего несколько хаотичных квадратов и прямоугольников с названиями гостиниц, шесть круто спускающихся футов булыжника, а дальше — пустота. За ней невидимые ему — Нью-Хейвен, Ла-Манш, Франция. Даже там он не был бы совершенно свободен. Там вдоль берега бродили низкорослые косоглазые оборванцы с огрубевшими руками, неправильно выговаривающие названия английских денег. Они хорошо знали его в лицо, а Карлиона — еще лучше.

Привычно опустив плечи от жалости к самому себе, Эндрю двинулся дальше по улице. Здесь и там все еще были открыты магазины, и сквозь их освещенные окна были видны белобородые старцы, которые разглядывали свои бухгалтерские книги, жмурясь от удовольствия. Никогда раньше — ни в школе, ни среди контрабандистов, чье скрытое презрение неизменно причиняло ему боль, — Эндрю не чувствовал себя таким одиноким. Он шел дальше. Два голоса, тихо звучавшие в дверях, заставили его задержаться. Он не видел говорящих.

— Приходи сегодня ночью.

— Я? Мне нельзя.

— Я люблю тебя, люблю, люблю.

К своему собственному удивлению, Эндрю ударил кулаком в стену напротив и с бешеной яростью заорал:

— Чертовы развратники! — И пошел дальше, всхлипывая от злости и одиночества. «Напьюсь, если больше ничего не выйдет, — подумал он. — Слава Богу, на это у меня еще денег хватит».

С внезапной решимостью он нырнул в боковую улицу, оступившись от неожиданной крутизны, и с безошибочным чутьем остановился передохнуть у дверей гостиницы. Два окна были разбиты и заткнуты тряпками, вывеску давно уже нельзя было починить, от «Козла», так называлась гостиница, остались только рога, как насмешливое предупреждение мужьям не входить. Одиночество и желание забыть это одиночество подавили даже чувство страха и осторожность. Эндрю, не раздумывая, толкнул дверь и, споткнувшись, вошел. В его покрасневших глазах стояли детские слезы.

Было накурено, ему в лицо, как волна, ударил рев человеческих голосов, каждый из которых пытался перекричать другого и заставить выслушать свое мнение. Стоявший у двери высокий худой человек с маленькими глазами и красным безвольным ртом поймал его за локоть.

— Что ты будешь, сынок? — спросил он и немедленно начал плечом прокладывать дорогу сквозь толпу, крича невидимому официанту: — Два двойных бренди сюда для джентльмена, — тотчас же появился с желаемым и снова исчез со своим стаканом, оставив Эндрю расплачиваться. После бренди в голове у Эндрю прояснилось, и он огляделся.

Он выбрал маленького респектабельного человека, который сидел один, и предложил ему выпить вместе. С сомнением глядя на пустой стакан в руке Эндрю, незнакомец ответил, что он бы не возражал против стаканчика шерри. Эндрю принес шерри и, взбодрив себя еще одним бренди, начал расспрашивать своего нового знакомого.

— Я ищу ночлег, — сказал он. — Думаю, что теперь это будет непросто. Город переполнен перед сессией суда.

— Не сказал бы, — ответил мужчина, несколько вопросительно поглядывая на него, как будто боялся, что Эндрю попросит у него взаймы. — Я и сам, вообще-то, нездешний.

— А эта сессия, — продолжал Эндрю, — зачем она вообще нужна? Принести барыши торговцам. Столько суеты ради того, чтобы повесить несколько жалких засранцев.

— Я с вами совершенно не согласен, — сказал маленький человек, отхлебывая маленькими глотками шерри и с подозрением посматривая на Эндрю. — Правосудие должно осуществляться в надлежащем порядке.

— Хорошо, а что такое этот надлежащий порядок? — спросил Эндрю, повышая голос, чтобы перекричать шум вокруг, и в то же время делая знак официанту, что его стакан пуст. — Разумеется, сначала преступление, а затем возмездие.

— Вина должна быть доказана, — сказал незнакомец, понемногу смакуя шерри.

— А без судьи и присяжных она еще недостаточно доказана? — Осмотрительность решительно покинула Эндрю после первого обжигающего глотка из третьего стакана. — Их поймали на месте преступления, и от трупа никуда не деться.

Незнакомец осторожно поставил стакан с шерри на край стола и посмотрел на Эндрю с еще большим любопытством.

— Вы имеете в виду контрабандистов и вменяемое им в вину убийство? — спросил он.

Эндрю засмеялся.

— Вменяемое в вину? — закричал он. — Да оно явное!

— Человек невиновен, пока его вина не доказана, — пояснил маленький человек, как будто повторяя хорошо затверженный урок.

— Тогда надо ждать до второго пришествия, — пробормотал Эндрю, неожиданно с горечью ощутив божескую несправедливость. Он — невиновный — страдал от преследований, а они… — Вам не найти в Льюисе присяжных, которые бы признали их виновными. — Он обвел рукой гостиную. — Они все замешаны, — сказал он, — из страха или ради денег. Если бы вы обыскали склеп церкви Саутховер, то и там нашли бы бочки, а священник закрывал бы на это глаза. Думаете, ему хочется потерять весь свой приход, а может, и отведать кнута у одной из своих колонн? Если хотите покончить с контрабандой, надо забыть о правосудии… Еще стаканчик?

— Если позволите, я немного подожду. — Незнакомец подвинулся так, чтобы весь свет от масляной лампы падал на лицо его собеседника.

Надо быть поосторожней, подумал Эндрю, не стоит больше пить. Однако он определенно не был пьян. Он видел все окружающее совершенно отчетливо, а его мысли были ярче обыкновенного. Он жаждал человеческого общения и получил его, он с трудом справился с желанием обнять за плечи маленького человека, сидящего напротив. Он так мечтал поговорить с кем-нибудь, кто бы ничего не знал о его прошлом и не стал бы обращаться с ним ни любезно, ни презрительно, а слушал бы его так же уважительно, как и любого другого человека.

— Хотите еще стаканчик? — спросил незнакомец натянуто и робко, как будто не привык угощать.

— Как вас зовут? — быстро спросил Эндрю, гордый своей хитростью.

— Мистер Фарн, — не без колебаний ответил тот.

— Фарн, — медленно проговорил Эндрю, размышляя над именем. Оно, без сомнения, было подлинным. — Спасибо, — сказал он. — Выпью.

Когда он выпил, мир показался ему гораздо лучше, чем он долгое время о нем думал. В нем была дружба и Фарн, который без насмешки слушал его и ни разу не напомнил об отце.

— Вы, наверное, не знали моего отца? — с надеждой спросил он.

— Не имел удовольствия, — ответил мистер Фарн.

Эндрю засмеялся. Мистер Фарн был идеальным товарищем, у него было чувство юмора.

— Удовольствия! — Он скорчил рожу. — Вы не могли его знать.

— Как его звали? — спросил мистер Фарн.

— Так же, как меня, — со смехом парировал Эндрю. Ему показалось, что объединенные в предложение четыре слова — квинтэссенция остроумия и осторожности, ведь ясно, что он не должен раскрывать своего имени мистеру Фарну.

— А как? — спросил мистер Фарн.

— Авессалом, — пошутил Эндрю.

— Простите, я слегка туговат на ухо.

— Авессалом, — повторил Эндрю. Мистер Фарн, святая простота, все принимал всерьез. Горя желанием развить такую превосходную шутку, Эндрю порылся в карманах в поисках клочка бумаги и карандаша, но не нашел ни того, ни другого. У мистера Фарна, однако, они были. — Я напишу свое имя, — сказал Эндрю. Он написал: — Авессалом, сын царя Давида.

Мистер Фарн вдруг перестал смеяться. Он уставился на клочок бумаги перед собой.

— У вас весьма любопытные заглавные буквы, — сказал он.

— Длинные хвостики, — ответил Эндрю. — Я всегда любил женщин. — Он огляделся. — Неужели здесь нет ни одной женщины, на которую стоило бы посмотреть? — сердито выкрикнул он. — Здесь нет ни одной, мистер Фарн. Пойдемте в город.

— Женщины меня не привлекают, — холодно заметил мистер Фарн.

— Есть одна, которая бы привлекла. — Эндрю серьезно и грустно посмотрел на него. — Вы когда-нибудь видели святую в окружении белых птиц? И в то же время женщину, которая, понимаете, могла бы осчастливить мужчину. Но она слишком хороша для этого. Не смейтесь. Я не шучу. Я зову ее Гретель. Не думаю, что какой-либо мужчина когда-нибудь тронет ее.

— Вы очень странный молодой человек, — заметил мистер Фарн. Эндрю привлекал к себе внимание. На них смотрели. Несколько человек притиснулись поближе, какая-то толстуха начала пронзительно и непрерывно смеяться.

— Вы мне не верите, — сказал Эндрю. — Но вы бы поверили, если бы увидели ее. Хотя я покажу вам. Дайте мне карандаш и бумагу, я ее нарисую.

Высокий мужчина с разболтанными членами и жалкой бородкой начал расчищать место на столе.

— Смотрите, люди добрые, — сказал он. — Здесь художник, он собирается нарисовать нам женщину, конфетку, а не женщину.

— Где бумага и карандаш? — спросил Эндрю.

Мистер Фарн покачал головой.

— Вот карандаш, — сказал он. — Не могу найти бумагу. Она, должно быть, упала на пол.

— Не грусти, дорогуша, — подала голос толстуха. — Эй, Джордж, принеси немножко бумаги, — попросила она официанта умоляющим тоном.

— Любая бумага сойдет! — закричал Эндрю, ободренный вниманием к своей персоне. Ему нашли старый конверт и притиснулись ближе. Мистер Фарн, однако, стоял немного поодаль. Эндрю опустился на колени у стола и попытался унять дрожь в руке.

— Только, чтоб ничего неприличного! — сквозь смех выкрикнул официант.

— Эй, принеси мальчику виски за мой счет, — сказала толстуха. — Это тебе поможет, дорогуша. А теперь покажи нам свою маленькую подружку.

Эндрю осушил стакан и взялся за карандаш. Прямо перед собой он увидел лицо Элизабет, белое, неподвижное и гордое, каким он впервые увидел его, когда она направила ружье ему в грудь. Он знал, что они смеются над ним, но надо только показать им это лицо, и они замолчат и поймут. Он неловко держал карандаш в пальцах.

С чего начать? Он никогда в жизни не рисовал, но если он так ясно видел ее, это должно было быть несложно. Он решил сперва нарисовать свечи с их желтыми огоньками.

— Она слегка смахивает на палец, не так ли, дорогуша? — сказала толстуха. — Где у нее руки?

— У нее не только рук не хватает. — Разболтанный тип над головой Эндрю подмигивал, скалился и делал непристойные жесты пальцами. — Дайте ему еще выпить.

— Это не она, — сказал Эндрю. — Это свечи. А теперь я нарисую ее. — Он сделал несколько штрихов карандашом, а затем положил голову на руки и заплакал. — Не могу, — сказал он. — Она не выходит. — Ее лицо удалялось от него все дальше и дальше. Вскоре остались только огоньки свечей. — Не уходи, — вслух взмолился он.

Он слышал их смех вокруг себя, но не поднимал головы и не открывал глаз, пытаясь вернуть исчезающий образ. «Боже правый, — подумал он, — я не могу даже вспомнить, какие у нее локоны. Я, должно быть, пьян».

— Не унывай, дорогуша, я остаюсь, — сказала толстуха и, хихикая, склонилась над ним. От нее разило виски, и этот запах, как длинная пелена, заслонил от него то, что он искал.

Эндрю вскочил на ноги.

— Я не знаю, что со мной такое, — сказал он нетвердо. — Ничего сегодня не ел. — Он слегка покачивался. — Принесите мне сэндвичей. — Он поискал в карманах и ничего не нашел. Он потратил свой последний пенни. — Ничего не надо, — сказал он и двинулся к двери. Его охватило смутное чувство стыда. Он попытался привести Элизабет в эту компанию и получил по заслугам. Этот смех замарал саму мысль о ней. — Уймитесь вы, черт побери! — закричал он.

Холодный воздух улицы ударил ему в голову, как будто это был еще один стакан спиртного. Тротуар заходил у него под ногами, он прислонился к стене, чувствуя тошноту, усталость и стыд. Он закрыл глаза, чтобы не видеть качающейся улицы.

Спокойный, сдержанный голос мистера Фарна прозвучал из темноты.

— Очень глупо, молодой человек, — сказал он, — пить на пустой желудок.

— Отстаньте от меня. — Эндрю махнул рукой в направлении голоса.

— Вам бы надо пойти и немного поесть, — сказал мистер Фарн.

— Ладно, только отстаньте от меня.

— У вас есть деньги? — упорствовал мистер Фарн.

— Нет, черт побери. Не лезьте не в свое дело. — Эндрю открыл глаза и хмуро посмотрел на мистера Фарна, который стоял, глядя на него в замешательстве.

— Я не хотел вас обидеть, — сказал мистер Фарн. — Вы пообедаете со мной, мистер Авессалом?

Сам того не желая, Эндрю рассмеялся. «Этот легковерный дурак, — подумал он, — и вправду считает, что я Авессалом».

— Я готов, — сказал он, — если вы согласны поддерживать меня под руку, ноги ослабли. Все из-за голода. — Он понял, что идет по Хай-стрит, поддерживаемый твердой рукой. У паба трое копьеносцев с Боу-стрит в красных жилетах с высокомерным презрением проводили их взглядом. — В этом городе полно красногрудых малиновок, — скривившись, заметил он.

— Сессия, — сказал мистер Фарн. Они на минуту задержались перед прямоугольным зданием, над одним из окон которого богиня правосудия держала неизменные весы. — Вот здесь и будут судить ваших друзей-контрабандистов, — сказал мистер Фарн.

Эндрю стряхнул его руку и повернулся к нему.

— Каких, к черту, друзей? — возмутился он. — Они мне не друзья.

— Это только так, для красного словца, — возразил мистер Фарн.

— По мне, так можете их всех повесить! — воскликнул Эндрю, на минуту протрезвев от кольнувшего его подозрения.

— Надеемся на это, — мягко сказал мистер Фарн. Он обнял Эндрю за плечи. — Я квартирую как раз напротив, в «Белом олене», — сказал он. — Так вы со мной пообедаете?

Эндрю посмотрел на свою грязную одежду.

— Пьяный, грязный, — сказал он и добавил со смехом, стесняясь своего жалкого состояния, — и чертовски голодный.

— У меня отдельная комната, — подбодрил мистер Фарн и вкрадчиво добавил: — Там готовят хороший бифштекс.

— Ведите меня туда, — сказал Эндрю. Он обхватил голову руками. Ему внезапно очень захотелось, чтобы она прояснилась. Что он наделал, согласившись обедать с Мистером Фарном? Что он ему рассказал? «Надо быть поосторожнее», — подумал он, и при образе этого слова, которое, казалось, неделями преследовало его, ему снова отчаянно захотелось покоя, в котором не будет места осторожности и обману и в котором он сможет вернуть себе потускневший от выпитого образ. — Я устал, — вслух сказал он.

— Вы сможете там отдохнуть, — сказал мистер Фарн, кивая в направлении гостиницы на другой стороне улицы.

Он перевел погруженного в безнадежные мечты Эндрю через дорогу и ввел его в освещенный вестибюль. «Если мне разрешат здесь сегодня переночевать, — подумал Эндрю, — завтра я вернусь по холмам». Он вспомнил полуденное солнце и голубой водоем, из которого пил на виду у ленивых коров. А по другую сторону холмов — Элизабет, одна, перед камином, сидит и штопает носок мертвеца.

Мистер Фарн повел его вверх по темной лестнице, и в старинном зеркале на верхней площадке он увидел грязного, потасканного, шатающегося молодого бродягу. «Как милосердно приютить такое», — подумал он.

Мистер Фарн тихо повернул ручку двери и ввел Эндрю в комнату. Дверь за ними закрылась.

— Извините за беспокойство, сэр Генри, — сказал мистер Фарн.

2

За накрытым к обеду столом сидел высокий худой мужчина с резкими заостренными чертами лица. Он едва ли притрагивался к еде, так как оторвал взгляд темных усталых глаз не от тарелки, а от лежавшей за ней кипы бумаг. Волосы отступали с высокого лба седой вьющейся волной.

Но Эндрю смотрел не на него, а на даму, которая сидела рядом и теперь глядела на Эндрю с тем особенным вызовом, который он не раз встречал у уличных женщин. Она была хорошенькая, богато одетая, с маленьким, красным, пухлым и дерзким ртом и любопытствующими глазами.

— Что это, мистер Фарн? — спросил мужчина, в то время как женщина, положив круглый подбородок на два маленьких кулачка, с искренним изумлением смотрела на Эндрю.

Эндрю положил руку на плечо мистера Фарна и обрел устойчивость.

— Приглашен обедать, — сказал он, — но я, по правде говоря, думал, что мистер Фарн будет один. Не одет для общества. Я пойду. — И, убрав руку, он повернулся к двери.

— Никуда вы не пойдете, дорогуша, — отрезал мистер Фарн. Эндрю с минуту изумленно смотрел на него во все глаза — настолько изменился его вкрадчивый голос. «Дорогуша» — так обращаются к слугам.

— Послушайте, — сказал Эндрю — гнев медленно рос в помутившемся от выпитого мозгу. — Да вы понимаете, с кем вы разговариваете? Только потому, что, как вам известно, у меня нет ни пенни? Как вы смеете говорить мне «дорогуша»? — Он сжимал и разжимал пальцы, разминая их, прежде чем нанести удар мистеру Фарну. А мистер Фарн, не обращая на него никакого внимания, подошел к человеку за столом и зашептал.

— Ну а если бы я назвала тебя «дорогуша»? — проговорила женщина нежным и довольно сладким голосом. Она напоминала Эндрю молодую и привлекательную миссис Батлер.

— Ради Бога, Люси, — пробормотал ее спутник. — Неужели обязательно цеплять каждого встречного?

Она передернула плечами и надулась.

— Видишь, — сказала она Эндрю, — какой он медведь. Ты не представляешь себе, каково с ним жить.

Эндрю, увидев выше низкого выреза платья прекрасные плечи и начало крепкой молодой груди, улыбнулся в ответ. «Я, должно быть, очень пьян, — подумал он. — Здесь молодая доступная женщина. Эх! Иметь бы ясную голову!»

— Проходите и присаживайтесь, мистер Авессалом, — сказал мужчина с усталыми глазами, а мистер Фарн отодвинул стул напротив девушки. Эндрю сел и обнаружил в руке стакан с мускателем. Он немного отхлебнул.

— Любезно с вашей стороны, — сказал он и повторил фразу, которую уже произносил однажды: — Не одет для общества. — Он хмуро посмотрел на мистера Фарна, который сел по другую сторону от него, ближе к двери. — Представьте нас, — попросил Эндрю.

— Это — сэр Генри Мерриман, — сказал мистер Фарн. Имя показалось Эндрю знакомым.

— Ваше здоровье, сэр Генри, — сказал он и пролил немного вина на скатерть. Мистер Фарн заерзал.

— А я, — произнесла девушка напротив, злобно улыбаясь мистеру Фарну, — не самое добропорядочное приложение к сэру Генри. Мистер Фарн меня не одобряет. Знаете, мистер Фарн прилежно ходит в церковь.

— Попридержи язык, Люси, — резко сказал сэр Генри. Он поднял свой стакан. — И ваше здоровье, мистер…? — Он остановился и сделал паузу. У него под глазами были круги, как будто он слишком мало спал. Где-то в глубине этих глаз таился резкий огонь, похожий на пламя свечи, горящей в конце длинной анфилады полутемных зал.

— Мистер Авессалом, — сказал Эндрю.

Сэр Генри вежливо засмеялся.

— А ваше настоящее имя? — Эндрю не ответил, и тогда он вежливо и безразлично осведомился: — Может, мистер Карлион? — Пламя свечи становилось больше и ярче. Невидимая рука несла ее через длинные пыльные залы.

«Это уже смешно, — подумал Эндрю. — Из всех людей принять меня за Карлиона». Он засмеялся так громко и неудержимо, что едва смог ответить.

— Нет, нет, не Карлион, — наконец выдавил он.

И как только он смолк, вступил сэр Генри.

— Но вы знакомы с Карлионом? — Равнодушное выражение его лица сменилось требовательным и даже фанатичным.

Его голос прервал хмельной туман, и Эндрю все понял.

— На что вы намекаете? — закричал он и, пошатываясь, встал. — Я ухожу. Я не останусь здесь, чтобы терпеть ваши оскорбления. Разумеется, я его не знаю. Откуда мне знать какого-то чертова контрабандиста?

Он прижал руку к голове, проклиная себя. Он не был настолько пьян, чтобы не понимать, что снова выдал себя. Вино и голод запутали его. Он не мог состязаться с трезвыми головами.

— Я ухожу, — повторил он.

— Сядь, — отрезал мистер Фарн. Он встал и запер дверь. Эндрю с изумлением посмотрел на него, затем сел. Их было слишком много.

— Люси, тебе лучше идти спать, — сказал сэр Генри.

Она повернулась к нему и сделала гримасу.

— Я не желаю, чтобы меня отсылали спать, — сказала она. — Я или останусь здесь, или спущусь в бар и подыщу себе компанию.

— Тогда оставайся, — ответил сэр Генри, как будто слишком устал, чтобы спорить.

Он повернулся к Эндрю:

— Ну-с, молодой человек, вы можете рассказать нам все. Мы друзья. Мы только хотим помочь вам.

— Это — свободная страна, — машинально запротестовал Эндрю. — Вы не можете держать меня здесь, если я хочу уйти.

— А почему нет, — сказал сэр Генри, — ничто не помешает мне задержать вас до прихода полиции.

— Давайте, вызывайте полицию, — ответил Эндрю. — Только на каком основании?

— Контрабанда, — сказал мистер Фарн, — и убийство.

— К чему все это? — продолжал сэр Генри. — Я знаю, что по второму пункту вы невиновны.

— Когда же вы оставите меня в покое? — недовольно, сквозь слезы пробормотал Эндрю.

— Я здесь, — сказал сэр Генри с неожиданным жаром, — чтобы повесить этих убийц. Вы ведь тоже хотите этого, не так ли?

«Надо быть поосторожнее, — сказал себе Эндрю. — Главное — не проговориться».

— Я не понимаю, о чем вы, — произнес он вслух.

Мистер Фарн нетерпеливо засопел, а сэр Генри нервно застучал пальцами.

— Вы донесли на этих людей, — сказал он. — Написали анонимное письмо на таможню. — Он с презрением и любопытством взглянул на Эндрю.

— Почему вы считаете, что это я? — спросил Эндрю.

— В этом нет сомнения. Никакого сомнения. — Он положил грязный конверт на стол. «Авессалом, сын царя Давида». — Посмотри на заглавные А и Д. Ты выдал себя с головой, дружок. У меня в кармане твое письмо на таможню. Ты написал его левой рукой, но не смог избавиться от завитушек и хвостиков.

— Хорошо. — Эндрю жестом дал понять, что сдается. — Признаюсь, только дайте мне что-нибудь поесть.

— Пойди и найди официанта, Люси, — сказал сэр Генри, — скажи, чтобы он принес бифштекс для мистера…?

— Эндрю.

— И скажи ему также, чтобы он нашел комнату в гостинице. Мистер Эндрю останется здесь на несколько дней.

Пока он ел, его никто не беспокоил. Он почувствовал, что не просто подкрепился. В голове прояснилось. Его поймали, и в глубине души, несмотря на подспудный страх, он был благодарен. Инициативу забрали из его рук и безжалостно погнали его по праведному пути, и не было смысла сопротивляться. Он украдкой огляделся. Мистер Фарн читал, а сэр Генри углубился в свои бумаги, его длинные белые пальцы, без колец, нервно двигались в такт его мыслям. Девушка дремала на стуле. Он смотрел на нее с жадным интересом. «Чем ей может нравиться такой человек? — подумал он. — Он думает только о своей работе. Он не может ее завести, как мог бы я». На минуту в нем шевельнулась мысль об Элизабет. Она была привлекательнее и желаннее, но бесконечно дальше.

«Это безнадежно, — подумал он. — Что толку думать о ней?» Ему не верилось, что провидение могло предназначить ее какому-нибудь мужчине, тем более ему. Кроме того, это из-за нее он сидел здесь, и почему бы не развлечься, раз уж приходится рисковать? Вот женщина, которая не слишком хороша для него, они вылеплены из одного теста, у нее такое же похотливое тело и такое же подлое сердце.

Она открыла глаза и увидела, что он смотрит на нее. Она улыбнулась.

— Надо найти вам чистую одежду, — сказала она. — Я уверена, что мистер Фарн одолжит вам что-нибудь. Они трезвенники, конечно. Мистер Фарн ходит в церковь.

Мистер Фарн вскочил со своего стула и подошел мелкими раздраженными шагами к окну, там он и стоял, повернувшись к ним спиной и с преувеличенным интересом рассматривая Хай-стрит.

— Мы с мистером Фарном никогда не были настоящими друзьями, — сказала она, и углы ее маленького рта скривились от досады, что нашелся мужчина, который не возжелал ее, от презрения к мистеру Фарну, которому, по ее мнению, так недоставало мужского начала.

Сэр Генри на секунду оторвался от бумаг.

— Иди спать, Люси, — жестко сказал он.

Она озорно поглядела на него и спросила:

— А ты?

— Я занят, — отозвался он.

Ее лица на миг коснулась тихая нежность.

— Ты что, собираешься работать всю ночь, Генри? — сказала она. — Тебе надо немного поспать.

— Со мной все в порядке, — проговорил он слегка удивленно, как будто был озадачен этой непривычной заботой о себе. — Иди, у меня сегодня еще много работы.

Она встала, но перед тем, как идти к двери, задержалась на миг у стола.

— Ты слишком много работаешь, — сказала она.

Он улыбнулся.

— Это моя профессия. Кроме того, я очень хочу выиграть это дело.

— Ты убьешь себя рано или поздно, — сказала она.

— Тебе нечего бояться, — сухо и раздраженно бросил он. — Я сперва найду тебе нового содержателя.

Она вспыхнула и, сердито улыбаясь, взглянула на Эндрю.

— Я могу его себе найти в любое время, — ответила она.

— Я бы не советовал тебе выбирать мистера Эндрю, — сказал сэр Генри, забавляясь, как будто смотрел на сердитого и смешного ребенка. — У мистера Эндрю нет денег.

Она вышла и хлопнула дверью.

Эндрю не мог собраться с мыслями, но на сей раз не от вина. Он чувствовал себя так, как будто из сказочной, унесенной ветром тишины попал в шум, суету и водоворот толпы. На время тоску по коттеджу и Элизабет вытеснила улыбка Люси, обещавшая столько наслаждения.

«Если она хочет натравить меня на этого Мерримана, — подумал он, — я готов». Вино больше не туманило ему голову, но оно оставило какое-то маленькое беспокойное желание и огромную уверенность в собственной привлекательности. Ему отчаянно хотелось пойти за Люси.

— Ну, — сказал он, — чего вам от меня надо?

Сэр Генри поднял голову.

— Протрезвился? — спросил он.

— А я и не был пьян, — сердито сказал Эндрю, — только голоден.

— Тогда я хочу увидеть тебя в свидетельской ложе. Я — председатель суда. Если ты отказываешься быть свидетелем, то должен понимать, что для тебя есть еще только одно место.

— Какой вам от меня прок? — запротестовал Эндрю. — Я убежал еще до того, как все началось.

— Это не имеет значения, — сказал сэр Генри, — все, что я от тебя хочу, — это свидетельства, что эти люди высадились на берег и ты был с ними, когда они высаживались.

— Но вы понимаете, как я рискую? — спросил Эндрю.

— Надо было об этом раньше думать, когда письмо посылал. Но я сделаю для тебя все, что в моих силах. Пока ты будешь в Льюисе, о тебе позаботятся. Ты можешь оставаться в этой гостинице. Я снял для тебя комнату. А потом — твое дело, перед тобой — вся Англия, есть где скрыться. Ты преувеличиваешь риск. Но после всего этого я советую тебе бросить контрабанду. — Он с любопытством посмотрел на Эндрю. — Не могу понять, почему ты вообще начал этим заниматься. Ты говоришь, как образованный молодой человек.

— Я могу читать по-латыни и по-гречески, если это называется образованием. Но меня не учили, как жить. Что я буду делать, когда все это кончится?

Сэр Генри нетерпеливо забарабанил по столу пальцами.

— Ты для меня — удачная находка. Мне не за что тебя благодарить, но я дам тебе рекомендательные письма в Лондон, когда закончится это разбирательство. Ты сможешь устроиться клерком. Но в будущем тебе лучше жить честно, иначе ты кончишь там, где, надеюсь, кончат твои товарищи.

— Не говорите чепухи о честности! — закричал Эндрю. — Вы не рискуете жизнью в этом деле, как я. Вам за это платят.

— Не наглей, — отозвался от окна мистер Фарн. — Ты делаешь это, чтобы спасти свою шкуру, а не ради правосудия.

— Я думаю, и ни для того, и ни для другого, — ответил Эндрю, его гнев рассеялся, когда он вспомнил, как Элизабет подносила чашку к его губам. «Но я никогда не смогу вернуться туда, — подумал он. — Когда все кончится, я должен буду сматываться и вряд ли когда-нибудь снова увижу ее». Эта мысль причинила ему такую острую боль, что он сжал кулаки, мечтая облегчить душу слезами. Он специально повернулся в мыслях спиной к коттеджу, чтобы не видеть, не слышать и не вспоминать о нем, и вместо этого сосредоточился на опасности, которая была перед ним и которую он должен был исхитриться обойти. В этой спокойной комнате на Хай-стрит, в присутствии двух адвокатов страх насилия казался абсурдным. Покой, который посетил его прошлой ночью, был подобен сну, а во сне мог легко появиться кошмар.

Но теперь он пробудился среди реального окружения, среди спокойных обычных людей, и невозможно было поверить, что за ним действительно шла по пятам насильственная смерть. Его бегство больше не казалось таким уж бесконечным. Когда все кончится, он поедет в Лондон и оставит прошлое позади и будет жить, как обычный человек, изо дня в день зарабатывая себе на хлеб. «Я смогу покупать себе книги, — при этой мысли сердце его учащенно забилось, — ходить слушать музыку в аббатство и собор Святого Павла». На улицах будет полно экипажей, на тротуарах — толпы людей. Он будет ходить повсюду и будет не более заметен, чем муравей в муравейнике. «От такого счастья даже на сердце защемило», — подумал он, но затем понял, что боль была не от грядущего блаженства, а от пустоты.

Он опустил голову на руки. «Что проку в жизни, в которой никогда не будет ее», — подумал он. В теплый погожий день захочется вместе с ней радоваться самому, а в холодный — вместе с ней греться у огня… Каждое утро он будет просыпаться с мыслью, что она живет в нескольких часах езды. Поезжай и посмотри, в коттедже ли она. Может, она уехала, или пропала, или умирает, или голодна, или одинока. И каждое утро страх будет вступать в борьбу с этой мыслью и побеждать. В этой постоянной борьбе для него будет не больше покоя, чем в бегстве. «Что же тогда делать?» — спрашивал он себя и устало разводил руками.

Двое адвокатов говорили друг с другом, не обращая внимания на Эндрю.

— А Паркин? — спросил мистер Фарн. — Что вы думаете о Паркине?

— Это самый лучший судья, который только мог достаться заключенным. Это самодовольный болтун, который любит слушать звуки собственного голоса. Если среди присяжных и найдется честный человек, Паркин отпугнет его своим снобизмом или запутает своим длинным резюме. Фарн, вам надо идти спать. У вас впереди длинный день, да и большая часть вечера, насколько я знаю Паркина. Он будет сидеть, пока не сгорят свечи.

— А вы, сэр Генри? — с оттенком беспокойства спросил мистер Фарн.

— Я? Я еще немного поработаю. Мне нужно меньше времени на сон. Я старше. Фарн, мы добьемся обвинительного приговора?

— Нет, пока вы немного не поспите, сэр Генри.

— Я не понимаю, почему вы все так беспокоитесь, вы и Люси. Фарн, придет ли когда-нибудь время, когда присяжным можно будет доверить вынести приговор, согласно свидетельским показаниям в случае контрабанды? От всего этого так устаешь. Хочется не правосудия, а военного положения.

— Не говорите так, сэр Генри. Правосудие есть правосудие. А с ним что делать, сэр Генри? Он вам еще сегодня понадобится?

«Опять они обращаются со мной, как с лакеем», — подумал Эндрю, но не успел он рассердиться, как усталый вежливый тон Мерримана охладил его.

— Официант проводит вас в вашу комнату, мистер Эндрю, — сказал он. — Выспитесь хорошенько. Завтра в бой. — Он провел рукой по лицу, как будто пытался вспомнить, чем еще может утешить человека, для которого работа не была самым большим и самым подлинным наслаждением. — Если вас мучит жажда, мистер Эндрю, — сказал он, — заказывайте, что хотите.

Мистер Фарн неодобрительно заворчал и открыл дверь, ожидая, пока Эндрю пройдет.

— Мой вам совет, больше не пейте сегодня, — сказал он, когда они стояли в темном проходе. — Спокойной ночи.

Эндрю смотрел, как его маленькая ладная фигурка в темной одежде удаляется по коридору, вот она повернула за угол и исчезла из виду. «Завтра в бой…». Он не ожидал, что его вызовут так скоро. Панический ужас столкнулся в его душе с покорностью судьбе.

«Я мог бы ночью выскользнуть из гостиницы, но что потом? Бесконечное повторение прошлой недели? А если остаться? Опасность будет, по крайней мере, очевидной и передо мной», — подумал он, и все же страх сжал ему горло. Рот и губы пересохли. Было бы легче решить, что делать, за стаканчиком. Он направился к лестнице и вдруг заметил пламя свечи, которое поднималось ему навстречу. Он увидел не само пламя, а его отражение в большом зеркале на крутом повороте лестницы под ним. Свеча проплыла, и в зеркале показалась подруга сэра Генри. Очертания ее тела были неясны благодаря темно-синему бархату платья, которое ниспадало почти до маленьких ступней, а затем уходило шлейфом в темноту позади нее. Белое лицо с яркими, красными губами с тревогой смотрело из зеркала. Свеча в руке, затянутой в длинную перчатку, была слегка опущена и освещала прелестные, изысканно покатые плечи и ямку меж юных грудей. Лицо наклонилось вперед и настороженно смотрело из зеркала на что-то невидимое перед собой. Девушка была, должно быть, так близко, что, хотя Эндрю и не видел ее из-за поворота лестницы, пар от ее дыхания затуманивал изображение.

Появилась рука и смахнула его осторожным и таинственным движением. Эндрю сделал шаг вниз по лестнице, и испуганное изображение отпрянуло от зеркала, а за углом он столкнулся с живым человеком.

— Разглядываешь себя? — спросил он с натянутым и смущенным смехом.

— Да вот, смотрю, хороша или нет, — с вызовом ответила она.

— Тебе это ни к чему, — сказал он.

— А ты что — знаток? — спросила она.

— Я знал многих женщин, — хвастливо заявил Эндрю, — но ты красивее их всех… лицом, — добавил он, неожиданно сохранив верность Элизабет.

— А телом? — спросила она, освещая себя свечой с головы до ног.

— Телом — нет, — неохотно сказал он.

— Но тогда ты слишком молод. — Она придвинулась к нему поближе. — Мужчина постарше считал бы иначе.

Эндрю подумал о мужчине, который все работал, работал, работал над его головой.

— Ты любишь этого старика? — спросил он.

Она оперлась о перила.

— Откуда мне знать? — пробормотала она. — Он был добр ко мне. Я прожила с ним три года. Но он все больше и больше уходит в работу. Я думаю, он меня скоро разлюбит. Нет, я не люблю его, но после трех лет любая женщина как-то привязывается к мужчине.

— Тебе, должно быть, скучно так жить, — сказал Эндрю.

— Ты хочешь сказать, что не прочь переспать со мной? — Она засмеялась. Она осмотрела его с головы до ног сквозь прищуренные веки. — Было бы скучно, если бы я старалась хранить верность. Ты остаешься в гостинице, не так ли? Мы действительно должны найти тебе чистую одежду.

Эндрю отвел взгляд.

— Я бы не стал беспокоиться, — сказал он и начал спускаться по лестнице.

Она пристально и внимательно посмотрела на него, а затем преградила ему дорогу.

— Куда ты? — спросила она.

— Да так, выпить.

— Разве ты не джентльмен и не пригласишь меня присоединиться? — В ее голосе сливались насмешка и недоверие.

— Хорошо, пойдем, — сказал он. Он не глядел на нее, пока они спускались по ступенькам, но снова и снова говорил себе, что его положение слишком серьезно, чтобы думать о развлечениях, что он должен принять решение уходить или оставаться независимо от беспокойных уколов желания, которое росло в нем с каждым шагом.

Она привела его в залу, где огонь все еще выпускал беспорядочные языки пламени через удлиняющиеся промежутки времени. Там никого не было. Остальные посетители разошлись по своим комнатам. Люси позвонила официанту и сделала заказ, он вернулся со стаканом портвейна и стаканом виски.

Эндрю смотрел, как она потягивает портвейн.

— У тебя прелестного цвета губы, — сказал он.

— Замечательно, — рассмеялась она и, повернувшись к камину, пошевелила носком угли так, что тени ожили и заплясали на ее лице. — Скажи мне, почему ты предал этих людей?

— Ты не поймешь, — с уверенностью ответил он. — Это была зависть к умершему, а еще потому, что они презирали меня.

— Не вижу в этом никакого смысла, — сказала она. — Но я полагаю, ты что-то за это получил?

— Страх.

— И все? Я бы определенно получила что-нибудь получше. А то, что Генри посадит тебя завтра в свидетельскую ложу? Я приду посмотреть. Не надо там быть таким скрытным, как со мной. — Она пристально посмотрела на него. — Ты ведь пойдешь туда, не так ли? — спросила она.

— Конечно, — рассеянно ответил он.

Все еще со стаканом в руке она отошла от огня и приблизилась вплотную к Эндрю, так что он кожей ощутил прикосновение ее бедра и его очертания под бархатом платья. Его рассудок уступил неожиданному приступу желания. Он схватил ее и стал целовать в губы, шею, грудь, и так как она уступала ему, с пассивностью женщин, которых он встречал в дешевых барах, его желание росло, его руки блуждали по ее телу, пока он наконец не отшатнулся в сторону, тяжело дыша и чуть не плача.

— Ты забавный мальчик, — вот все, что она сказала.

Он проклинал себя за свинство, когда думал об Элизабет. Но с этим было покончено, и почему бы ему не развлечься там, где можно. «Тот, другой, воздух слишком разрежен для меня, — подумал он, — мне оставаться в моем свинарнике».

— Я хочу тебя, — вслух сказал он.

— И ты думаешь, я упаду в твою кровать по первому твоему зову? — спросила она. — Ты был бы для меня забавным выбором. Контрабандист, без гроша в кармане, да еще и предавший своих товарищей. И совсем мальчик. — Она улыбнулась. — Единственное достоинство, — пробормотала она, оценивающе глядя на него, — ты возмутительно дерзок. Я почти готова согласиться. Это, должно быть, опять начинается проклятая весенняя лихорадка.

Она подошла к нему вплотную и неожиданно прижала свои губы к его рту. Они сладко пахли портвейном.

— Как он надоел мне со своей работой, — сказала она, — когда сказаны все слова, для молодых есть только одно занятие.

Губы и рот Эндрю пересохли от возбуждения.

— Можно мне подняться с тобой наверх? — спросил он.

Она надула губки.

— Нет, не сегодня. Мне хочется спать. Я не расположена.

Желание и осторожность не могли одновременно уживаться в мозгу Эндрю.

— Ты меня больше не увидишь, — сказал он.

Она засмеялась:

— Ой, напугал. Весной не выбирают. Здорово было бы подцепить мистера Фарна. Как ты думаешь, эти здравомыслящие прихожане ведут себя как и все остальные? Сомневаюсь, что суд завтра кончится.

— Завтра я ухожу, — сказал он.

Она взглянула на него с внезапным подозрением.

— Ты хочешь сказать, что убежишь? — спросила она.

— А почему я должен оставаться? Я и так слишком рискую.

— А Генри?

— А мне-то что?

Она некоторое время задумчиво смотрела на него и наконец сказала:

— Он всю душу вложил в это дело.

— Так вот где его душа?

— Я, может, его за это и ненавижу! — воскликнула она. — Но все равно, это здорово. Я скоро брошу его. Я хочу развлечений. Я слишком быстро состарюсь с ним или он все узнает. Но я бы хотела, чтобы он выиграл это дело. Он так много работал для этого.

— Ну и пусть выигрывает без меня.

— Слушай. — Она стояла перед ним, вызывающе подняв маленький подбородок. — Ты получишь меня завтра ночью, если заплатишь. И плата, которую я от тебя хочу, — твои свидетельские показания для Генри. Можешь потом хвастать, что я обошлась тебе дешевле, чем остальные.

— Слишком высока цена, — возразил он.

— Откуда ты знаешь? — сказала она. — Дай руку. Теперь потрогай здесь, и здесь, и здесь. Теперь дай мне свой рот. Чувствуешь, как я близко? Правильно. Держи меня так. Ты будешь еще ближе, если захочешь. Ты знаешь, что я молода, так же молода, как и ты. Тебе не кажется, что ради этого стоит немного рискнуть?

— Сегодня, сегодня, — умолял он.

— Нет, не сегодня. Завтра или никогда. И опасность-то пустяковая. Это Англия, цивилизованная страна. Я больше рискую. А вдруг Генри застанет нас сейчас или завтра ночью? Что он подумает? Он будет работать допоздна. Можешь прийти ко мне. У меня прекрасная мягкая кровать. Ты так молод. Я уверена, что смогу все же кое-что тебе показать. Тебе понравится. Да и мне тоже.

— Сегодня. Я не могу ждать.

Она высвободилась и, отойдя от него на некоторое расстояние, посмотрела на него невозмутимым насмешливым взглядом.

— Никогда! Пока ты не сделаешь того, что я хочу, — сказала она, — подумай об этом «никогда». Будет ли у тебя когда-нибудь еще такой шанс? Я не знаю, почему предлагаю это тебе. Должно быть, из жалости к Генри, да еще из-за этой весенней лихорадки. Ты самый подходящий из всех, кого я видела в этой гостинице.

Он внимательно смотрел на нее. Никогда он не желал никакой женщины так сильно — даже Элизабет. В Элизабет была какая-то тайна, какая-то святость, которая окутывала, опутывала его желание любовью. Здесь не было ни любви, ни благоговения. Животное в нем могло грубо и сладострастно оценивать ее красоту, как оно оценивало прелести обычных потаскух, но с дополнительным привкусом ответного желания. «Это правда, — подумал он, — какая может быть опасность? Это — цивилизованная страна. Я уеду в Лондон, и мне не будет одиноко без Элизабет, так как у меня будет много других таких же приключений».

— Ты согласен? — спросила она.

— Да, — ответил он. — А ты? Завтра ночью?

— Если суд не засидится слишком поздно. Ничто не заставит меня ночью не спать из-за тебя. — Она зевнула. Какая я противная. Генри был бы в ярости, — пробормотала она с улыбкой, слегка забавляясь. — Но мне все смертельно надоело. Ошибка жить с мужчиной три года. Он смотрит на меня почти как на свою жену, не изменяет мне, воздерживается, я этого не выношу. Спокойной ночи!

Она протянула руку, но он ее проигнорировал. «Я купил ее, — подумал он, — почему я должен быть вежливым? Я касался и лучшей руки».

— Спокойной ночи, — сказал он.

Она пожала плечами, сделала гримасу и вышла. Тени охватили ее, утопили ее платье и тело в темноте, так что какое-то мгновение было видно только ее белое лицо и казалось, оно плывет само по себе в темноте. Затем оно тоже исчезло, и он услышал, как заскрипели ступеньки, когда она взбегала по лестнице. «Завтра в бой». Из дурных побуждений он делал то, что отказывался делать из добрых. Он не послушал своего сердца, к голосу которого присоединялся и внутренний критик, но капитулировал перед первым голодным воплем, который издало его грязное, похотливое тело. Его тело боялось смерти и сжималось от опасности. «Если бы ты победил страх, — шептал укоризненно критик, — когда говорила Элизабет, я бы поддержал тебя. Теперь твое тело сделало выбор, и твое тело останется одно».

3

Немного за полночь пошел дождь, скучный, мерно сеющий дождь, который никогда не кончается. Взошло солнце, но его не было видно. Медленно обозначились серые кучевые облака, и это было единственным признаком дня. На Хай-стрит в Льюисе было совершенно тихо, только доносилось мерное кап, кап воды с труб, крыш и вывесок. Вода текла с волос, мантии и меча толстой каменной богини Правосудия на здании выездного суда, как будто она только что восстала из свинцовых вод курорта подобно Венере, восставшей из Средиземного моря. Равнодушная к холоду и сырости, она безо всякого выражения смотрела в окна «Белого оленя». Штору подняли, и молодой человек на миг выглянул на улицу. В другом окне виднелся огонек угасающей свечи, который двигался вверх по мере того, как пожилой мужчина с резкими чертами лица поднимался по лестнице к себе в спальню. Свет от двух уличных фонарей больше не казался ярко-золотой брешью в темноте и в конце концов превратился в бледно-желтое пятно на серой странице. Вскоре какой-то старик прошаркал по тротуару и выключил их. По приказу муниципалитета Льюиса день официально начался.

Однако прошло еще несколько часов, пока не началось движение людей по улице.

Тощая серая кошка изящно выступала вдоль водосточного желоба с каким-то удрученным достоинством. Пес выбежал из подворотни, хвост кверху, назло дождю. Кошка в три прыжка вскочила на крыльцо и замерла, выгнув спину, подняв шерсть дыбом и вызывающе шипя, а пес, припав к земле, залился коротким резким лаем, больше для развлечения, чем действительно по злобе. Штора «Белого оленя» снова поднялась, и тот же молодой человек выглянул на улицу и стал с интересом наблюдать за их игрой. Он был полностью одет, взгляд его был напряженным, как после бессонной ночи. Кошка, неожиданно осознав, что на нее смотрят два мужчины, вспрыгнула на перила и исчезла. Пес и человек разочарованным скучающим взглядом смотрели на ступеньки, на которых она только что стояла.

Около часа спустя появилась группа людей с метлами и взялась за невыполнимую задачу подмести улицу к приходу судьи. Сэр Эдвард Паркин был человеком крайне брезгливым, и на прошлой сессии мэр узнал, к каким неприятным результатам может привести его недовольство. Пока люди скребли и чистили, а падающий дождь сводил на нет все их усилия, часы на церкви Святой Анны пробили семь, и Хай-стрит мгновенно пробудилась к жизни. Телега молочника прогромыхала по мостовой, застучали жалюзи, на улице запахло готовкой, горничные начали выходить из дому и выливать на ступеньки воду из ведер. Ближе к полудню маленькие кучки людей стали собираться на тротуарах и, повернувшись спиной к выездному суду, смотреть на улицу. Они ждали судью.

В своих апартаментах сэр Эдвард Паркин неторопливо намазывал маслом тост. Это был пухлый мужчина маленького роста с очень белым лицом и очень белыми руками. В Лондоне ходили слухи, что он пудрит их, как женщина. Его голос, когда он через стол обращался к судебному исполнителю, был высок и ненатурален. Он рвался в поднебесье, выделывая курбеты, как горячая кобыла. Сэр Эдвард сварливо посетовал на принесенный завтрак.

В «Белом олене» сэр Генри Мерриман завтракал сухим тостом и кофе, разложив перед собой бумаги. Люси еще не вставала, а мистер Фарн, сидевший на другом конце стола, был молчалив и задумчив.

Сэр Генри поднял глаза:

— Он еще в гостинице?

Мистер Фарн кивнул.

— Хотел бы я знать, выдержит ли он?

Мистер Фарн пожал плечами.

За окном копьеносцы промаршировали по улице к дому судьи, их яркая униформа тускло сияла сквозь сырую пелену дождя. Вскоре за ними проследовали трубачи из местной милиции. Они выстроились у дверей дома, и сэр Эдвард встал, стряхивая крошки с колен. Он выверил свой завтрак до минуты. Он послал своего судебного исполнителя за нюхательным табаком. Обязательно «Бентли».

В тюрьме на шестерых надевали наручники. Пятеро были большими бородатыми парнями, которые выражались крепко, но с большим юмором. Их адвокат навестил их накануне и был в высшей степени уверен в присяжных. Им нужна была только лазейка для оправдания, и он изобрел эту лазейку. Шестой парень не понял, о чем говорит адвокат. Он смутно сознавал, что был убит человек и его судят за убийство. Он был бледен, и его сотрясали неожиданные приступы ужасных слез. Это был полоумный мальчик Тимс.

Незадолго до того горничная постучалась к Эндрю и предложила ему завтрак. Он отказался. У него не было аппетита. Он чувствовал, что это ему предстоит сесть на скамью подсудимых и быть судимым за свою жизнь. У него так пересохло во рту, что он не понимал, как он сможет отвечать на вопросы адвоката. «Я все делаю правильно, — говорил он себе вновь и вновь. — Это именно то, чего от меня хотела Элизабет». Но ответ был слишком очевиден. «Это не ради нее». Если бы только это было не так. Он вспомнил, как днем раньше увидел ее коттедж с холма и принял дым за кружащих, вертящихся птиц. Его душа парила вместе с ними, а теперь он чувствовал, что должен окончательно втоптать ее в грязь. Он боялся вызвать образ Элизабет после того, как тот так легко и безоговорочно был побежден куртизанкой. Если бы не это, не сделка, на которую он пошел, он чувствовал, что смог бы предстать перед судом если не с мужеством, то, по крайней мере, с неким его отголоском.

Откуда-то издалека донеслись прерывистые звуки труб. Это означало, как он знал, что судья садился в экипаж.

Теперь в любой момент за ним могли прийти. Он испытывал даже не страх, а отвращение и сожаление, которые переполняли его до потери всякой способности трезво мыслить. Отвращение к тому, что делал и говорил прошлой ночью, отвращение к молодой похотливой женщине, которая встала между ним и странной чистой мечтой, сожаление, что шел навстречу смерти из-за такой низости. Он услышал, как кто-то идет по лестнице. Неужели уже слишком поздно? Он бросился на колени у кровати и с бессвязной страстью стал молиться впервые за много лет.

«О Боже, если ты есть, — молил он, — дай мне мужества. Прости мне прошлую ночь. Я постараюсь забыть ее. Я постараюсь больше не видеться с этой женщиной. Я не приму ее вознаграждения. Верни, верни мне прежние помыслы…»

В дверях показалось лицо мистера Фарна.

— Вам пора идти, — сказал он. Он выглядел удивленным, даже смущенным, и поэтому немного сердитым.

На тротуарах толпились люди, длинная очередь выстроилась перед боковой дверью, которая вела на галерею для зрителей. Эндрю поднял воротник пальто, чтобы его не узнали. Многие в Льюисе знали его в лицо: владельцы гостиниц, которым контрабандисты продавали свои товары, владельцы домов с удобными для хранения бочек подвалами.

В суде все двигалось и гудело, от этого Эндрю смутился, и у него закружилась голова. Его мозг устал от прошлой бессонной ночи, и он, как в тумане, различал сэра Генри Мерримана, восседавшего за прокурорским столом. Мистер Фарн присоединился к нему, там был еще третий, которого Эндрю не знал, а кроме того, два адвоката заключенных. Со своего места он не мог видеть сидящих на скамье подсудимых и был этому рад. Только бы не слишком скоро пришло время для свидетельских показаний.

За стенами суда послышался шум и треск, это копьеносцы опустили на землю свое оружие, и затем под звуки труб и крики пристава вошел судья Паркин и занял свое место. Суд, как в детской музыкальной игре, по хлопку: хлоп встал, хлоп сел.

Судья Паркин взял понюшку «Бентли», и снова поднялся гул голосов, как будто суд был стеклянным стаканом, полным сердитых и раздраженных мух. Поверенные уже начали зевать.

Судейский клерк встал перед судом и с невыразимой скукой в голосе сообщил шестерым подсудимым, что те достойные люди, которых, как они услышат, вызовут в зал, и те несколько, которые здесь уже присутствуют, будут посредниками между ними и королем по делу, которое касается их жизни или смерти, и, если они собираются отвести их или кого-нибудь из них, они должны делать отвод громко, когда те подойдут к Библии для присяги, но до того, как они будут приведены к присяге.

Затем он снова сел, закрыл глаза и, очевидно, заснул. Судья Паркин потер руки и посмотрел на галерею для зрителей, где сидело много молоденьких женщин.

Затем по списку вызвали присяжных. Со стороны обвинения был сделан отвод владельцу гостиницы в Саутховере, после чего суд снова замер, пока приводили к присяге остальных присяжных. Затем судейский клерк, пробудившись ото сна, ознакомил присяжных с обвинительным актом против заключенных и с заключением коронера. Судья Паркин, которому пришлось на минуту отвлечься от разглядывания своих рук, слегка вздохнул и приказал свидетелям покинуть зал суда.

Полицейский пристав потянул Эндрю за рукав и провел его в маленькую комнату, на дверях которой висела большая табличка, где круглым пошлым почерком было написано: «Только для свидетелей-мужчин». Посреди комнаты стоял большой блестящий стол красного дерева, заваленный теперь шляпами, пальто и тростями. Вдоль четырех стен протянулись узкие деревянные лавки, плотно забитые людьми, которые смотрели на него с враждебным любопытством. Они не попытались потесниться, чтобы освободить ему место. Эндрю прошел в конец комнаты и прислонился к окну, наблюдая за присутствующими уголком глаза. Примерно половину комнаты занимали люди в синей форме таможенной службы. Они громко обсуждали между собой его появление, пока он не покраснел как рак.

— Кто этот мальчик? — спросил один.

— Не мог даже прилично одеться, чтобы появиться перед его светлостью. Смотрите, какой он грязный, говорю вам, это нищий.

Пожилой мужчина с благосклонным выражением лица обратился к нему:

— Как вас зовут, молодой человек?

Эндрю доверчиво откликнулся на доброту в голосе. Он чувствовал себя одиноким, стоял поодаль, а все на него глазели и говорили о нем. Он очень хотел найти союзника, поэтому ответил быстро и искренне:

— Эндрю.

Пожилой благообразный мужчина резко повернулся к своим коллегам.

— Эндрю, — сказал он. — Это один из тех, кого мы искали все последние дни. — Он поднялся и встал перед Эндрю, уперев руки в бока. — Ты должен быть на скамье подсудимых, — сказал он. — Что ты здесь делаешь? Как ты смеешь осквернять нашу компанию? Тебе есть из-за чего краснеть, ты здесь среди честных людей.

— Не могли бы вы оставить меня в покое? — сказал Эндрю. — Я устал. Я совсем не спал.

— Так тебе и надо, — сказал человек. — Что ты здесь делаешь? Донес на своих товарищей, так? — Он повернулся к собеседникам и протестующе поднял руки. — Я бы не возражал, если бы он был честным контрабандистом, — сказал он. — Но трусливый вор, проклятый доносчик — это уж слишком… И мы позволим ему оставаться в этой комнате среди честных людей?

— Эй, парень, — позвал мужчина с противоположной скамьи, — это правда? Ты че, паскуда, и впрямь донес?

— Конечно, донес, — продолжал пожилой таможенник, снова поворачиваясь лицом к Эндрю. Он переминался с ноги на ногу. — Ты можешь честно ответить на вопрос, ты, крыса?

Эндрю стиснул кулаки и полузакрыл глаза:

— Выслушивать оскорбления легавого ниже моего достоинства.

— Так ниже? — переспросил благообразный человек и дал Эндрю пощечину.

Эндрю поднял кулак, а затем снова уронил, его.

«О Боже, — про себя молил он, — пусть это будет моим искуплением за прошлую ночь. Теперь твой черед: дай мне мужество». Вслух он произнес:

— Ты старик, хоть и легавый. Я не буду с тобой драться. — И повернулся спиной к комнате, так, чтобы никто не видел, что его глаза полны слез. «Худшее еще впереди, — подумал он. — Как мне выдержать все до конца?»

— Да оставь ты его, Билл, — сказал кто-то, — он ведь еще ребенок.

— От него воняет, — грубо сказал Билл. — Почему мы должны проводить время в одной комнате с доносчиком? Или он отсюда убирается, или я.

— Ты-то уж точно, — отозвался полицейский, просунув голову в дверь. — Твоя очередь. Давай поторапливайся!

Они выходили один за другим, исчезая из поля зрения Эндрю, как песчинки в песочных часах. Он нервно ждал когда позовут его. Но все еще оставался свободным, свободным, чтобы смотреть в окно на исхлестанный дождем двор, сознавая, что не поставил еще окончательно печать на своем предательстве. Наконец момент настал.

— Эндрю, Эндрю, — услышал он свое имя, едва доносившееся из-за дверей суда, затем его имя подхватили громче и несли по коридорам, пока оно не обрушилось на Эндрю там, у окна, где он стоял замерзший, больной и перепуганный.

Судейский клерк сел и, очевидно, мгновенно впал в спячку. Сэр Генри Мерриман встал:

— Ваша светлость, господа присяжные, соблаговолите…

Его голос не выдавал прошлой бессонницы, многочасовой напряженной работы. Чистый, холодный, полный огня, он дразнил воображение праздных зрителей. Приглушенный гул на галерее смолк. Выражения, в которых он обратился к присяжным, дошли с незапамятных времен, но были по-новому освещены огнем искренности, горевшим в этом человеке.

— Вы должны вынести приговор на основании свидетельских показаний, и только их. Вы должны забыть все, что вы когда-либо, возможно, слышали или читали по этому поводу, так как это могло быть ошибочным или, во всяком случае, не подтвержденным никакими доказательствами. Вы должны подойти к рассмотрению этого дела с чистотой и бесстрастностью суждений, чтобы выслушать свидетельские показания и вынести на основании этих показаний справедливый приговор. Справедливый приговор!

Вглядываясь в лица двенадцати мужчин, расположившихся напротив, он напрасно искал хоть один ответный проблеск искренности. На него смотрели тупые, неумные, враждебные ему лица. «Ты хочешь обманным путем заставить нас повесить наших товарищей», — казалось, говорили они.

— Джентльмены, преступление, в котором обвиняются заключенные, чудовищно — смерть человека. — Он бросал слова в стену предубежденности. Для них, он очень хорошо знал, это была не смерть человека, а только смерть легавого. Было бесполезно пытаться убедить их в том, что потерянная жизнь имела какую-то ценность. Он мог добиться обвинительного приговора, только не оставив им ни одной лазейки для оправдания. — Убитый Эдвард Рекселл служил в департаменте налогов и сборов графства Восточный Сассекс и находился в Шорхэме. Его начальник мистер Томас Хиллард, действуя на основании определенной информации, отправился с Рекселлом и еще десятью подчиненными ночью 10 февраля к месту на побережье тремя милями восточнее Шорхэма. Затем таможенники укрылись за песчаными дюнами, которые в этом месте обрамляют берег. Это было в 0.15. В час с небольшим со стороны моря появился красный свет, очевидно с мачты маленького люгера. Затем мистер Хиллард выставил фонарь, находившийся на одной из вьючных лошадей. Семью минутами позже корабельный бот причалил к берегу. В нем было десять человек, шесть из которых, как вы можете убедиться, находятся в данный момент на скамье подсудимых. Они начали было выгружать бочонки, но тишина на берегу и отсутствие их товарищей, очевидно, пробудили их подозрения, и они стали спешно грузиться обратно. Затем показался мистер Хиллард и приказал им сдаться, после чего контрабандисты бросились врассыпную. Мистер Хиллард, однако, так расставил своих людей, что они смогли снова согнать контрабандистов вместе и, несомненно, взяли бы всю группу целиком, если бы контрабандисты не открыли огонь. Во время минутного замешательства, которое последовало за этим, троим контрабандистам удалось ускользнуть в лодке. Шесть, однако, были задержаны, и только тогда было обнаружено, что Эдвард Рекселл убит. От начала и до конца схватки со стороны таможенников не было произведено ни одного выстрела, но если у вас все-таки появятся какие-либо сомнения по этому поводу, я берусь привести доказательства того, что пуля, найденная в теле Рекселла, была того типа, который используется контрабандистами, а не того, которым пользуются офицеры Его Величества. Обвинению нет необходимости доказывать, кто из сидящих на скамье подсудимых произвел роковой выстрел. Нет даже необходимости доказывать, что это был один из них, а не один из ускользнувших членов банды. Стрелял кто-то из контрабандистов, сидит ли он в этот момент на скамье подсудимых или спасает свою шкуру за сотни миль отсюда, а каждый член банды, оказавший сопротивление офицерам Его Величества, так же виновен в убийстве, как если бы видели, что он сам нажимает на курок и убивает Рекселла. Убийства, джентльмены, редко совершаются при обстоятельствах, позволяющих предоставить слово живому свидетелю преступления. Следовательно, в данном случае вам будет необычайно просто принять решение. Я подробно изложил вам главные факты, и теперь мой долг подтвердить их компетентными свидетельскими показаниями. Я воздержался от заявлений, которые, как я полагаю, будут вытекать из этих показаний. Если в ваших умах возникнут какие-либо сомнения, искренние сомнения, совершенно независимые от личных взаимоотношений с заключенными, которые у вас, возможно, были, вы в этом случае поверите заключенным, поступая, как и должно, по совести. Но если дело окажется ясным и удовлетворительным, то вы точно так же обязаны, согласно присяге, которую вы принесли перед Богом, вынести приговор, которого требует справедливость и общественное благо.

Был вызван мистер Хиллард, его показания, казалось, не оставили ни лазейки для оправдания. Сэр Генри Мерриман, поглядывая между вопросами на присяжных, видел, что они беспокойно и тревожно шевелились. Мистер Брэддок, который вел защиту, встал для перекрестного допроса. Это был большой мужчина с апоплексическим лицом, на котором, по всей видимости, сказалось чрезмерное употребление контрабандных напитков. У него были черные, едва тронутые сединой волосы, но его брови прочерчивали на лице длинную мертвенно-бледную полосу, похожую на шрам. Он хмуро оглядел мистера Хилларда, отклонился далеко назад, как перед прыжком, свирепыми круговыми движениями туго намотал край мантии на руку и выпалил:

— Ваше начальство считает вас толковым офицером, мистер Хиллард?

Мистер Хиллард побагровел и умоляюще посмотрел на судью.

— Этот вопрос относится к делу? — спросил судья.

— Да, мой лорд, — быстро ответил мистер Брэддок.

Сэр Эдвард Паркин был явно недоволен:

— У свидетеля нельзя спрашивать, что думает его начальство, мистер Брэддок.

Мистер Брэддок пристально посмотрел на судью, сглотнул и вновь повернулся к свидетелю.

— Вы служите на таможне в Шорхэме уже более четырех лет?

— Да.

— Вы получали когда-нибудь жалобы из центра, что не выполняете как следует свой долг по предотвращению контрабанды?

— Мистер Брэддок, — вновь прервал судья, не сводя глаз с молодых женщин на галерее, — этот вопрос к делу не относится.

— Мой лорд, — вспыхнул мистер Брэддок, — я прекрасно знаю, что относится к делу, а что нет. Если вы хотите помешать защите…

— Подобным образом к суду не обращаются. Вы должны научиться сдерживать свой темперамент, мистер Брэддок. Я готов предоставить защите любые полномочия. Итак, мистер Хиллард?

— Я получал жалобы, мой лорд.

— Он получал жалобы, мистер Брэддок. Вот ответ. Будете продолжать?

— Вы получали жалобу в прошлом месяце?

— Да.

— Вы говорили в присутствии нескольких подчиненных, что если что-нибудь не предпринять сейчас же, то вас всех уволят со службы?

— Нет.

— Теперь, мистер Хиллард, подумайте хорошенько и вспомните, что вы находитесь под присягой.

— Я не помню, чтобы говорил такое.

— Да или нет, мистер Хиллард?

Сэр Эдвард Паркин нетерпеливо махнул белой рукой. Внимание зрительской галереи было слишком приковано к адвокату.

— Свидетель уже ответил вам, мистер Брэддок. Он не помнит.

Мистер Брэддок фыркнул и пожал плечами, многозначительно посмотрев на присяжных.

— Теперь, мистер Хиллард, слушайте внимательно. Я высказываю предположение, что, если вы не хотели лишиться места, вам было необходимо срочно сделать — назовем его так — «удачный ход».

— Я вас не понимаю.

— Я предполагаю, мистер Хиллард, что весь ваш рассказ и то, что расскажут ваши люди, — абсолютный вымысел.

— Вы лжете.

— Эти люди известны как контрабандисты. Я предполагаю, что вы арестовали их не на берегу, а дома?

— И снова лжете.

— Не смейтесь надо мной, мистер Хиллард. Это для вас серьезный вопрос. У присяжных есть только ваши слова и слова ваших людей против слов этих заключенных на скамье подсудимых.

— Защитник подсудимого не может обращаться к присяжным, — прервал сэр Эдвард Паркин. — Ограничьтесь перекрестным допросом свидетеля, мистер Брэддок.

— Можно я скажу, мой лорд? — спросил мистер Хиллард. — Есть не только наши слова. Есть труп.

— Я дойду до трупа в свое время, — ответил мистер Брэддок. — За последние три года это первые успешные аресты, которые вы провели?

— Да.

— Не кажется ли вам любопытным, что после трехлетнего бездействия вы вдруг смогли оказаться именно в той части побережья, где высаживались эти люди?

— У меня была информация.

— Информация — неопределенное слово. Вы имеете в виду ваше воображение? — Мистер Брэддок свирепо оскалился на присяжных, и они нервно захихикали в ответ.

— Нет. Я получил анонимное письмо.

— Вы пытались установить личность написавшего?

— Нет.

— Это письмо будет предъявлено в суде?

— Вы просите, чтобы его зачитали, мистер Брэддок? — спросил судья.

— Нет, мой лорд.

— Ну тогда вам должно быть так же хорошо известно, как и мне, что оно не может быть предъявлено. Это не доказательство.

— Итак, ваш источник информации — анонимное письмо?

— Да.

Мистер Брэддок рассмеялся. Звук был похож на лязганье железных ворот. Резким взмахом руки он, казалось, с недоверием отмел всю эту историю.

— У меня нет больше вопросов к свидетелю, мой лорд, — сказал он и сел.

— У вас есть еще вопросы, сэр Генри?

Сэр Генри Мерриман с легкой улыбкой покачал головой. Мистер Брэддок вел себя так, как он и предвидел.

Следующим свидетелем был пожилой таможенник, с которым у Эндрю была стычка. Он повторил то же, что рассказал его начальник. Мистер Брэддок встал для перекрестного допроса. Он заговорил вкрадчиво и дружелюбно, что, казалось, подходит ему гораздо меньше, чем его предыдущая грубая манера вести допрос.

— Вы боялись увольнения в прошлом году?

— Мы все боялись этого.

— Спасибо. Вы хорошо знали убитого Рекселла?

— Так, средне.

— Вам известно о какой-нибудь ссоре, которая была у него в прошлом году?

— Навалом.

На галерее рассмеялись, и служителю пришлось несколько раз призывать соблюдать тишину. Мистер Фарн быстро говорил что-то на ухо сэру Мерриману.

— Он был задирой?

— Средне.

— Вы знакомы лично с кем-нибудь из подсудимых?

— Со всеми.

— А Рекселл?

— А то.

— Спасибо, все.

Сэр Генри кивнул мистеру Фарну, и мистер Фарн встал.

— Вам известно о какой-нибудь ссоре между Рекселлом и кем-нибудь из заключенных?

— Не, мы кой-как ладим со всеми.

Мистер Фарн сел.

Один за другим были вызваны все таможенники, чтобы подтвердить справедливость слов мистера Хилларда.

Мистер Брэддок позволил им одному за другим входить и без задержки выходить из свидетельской ложи, пока очередь не дошла до последнего свидетеля. Тогда он снова поднялся, победно улыбаясь сэру Генри Мерриману. Сэр Генри улыбнулся в ответ, так как держал при себе козырную карту, о которой мистер Брэддок не знал.

— Знаете ли вы, — спросил мистер Брэддок, — о какой-либо ссоре между Рекселлом и одним из заключенных?

— Да, вот с этим запуганным в первом ряду. — И свидетель, высохший и похожий на крысу, поднял палец и указал на мальчика Тимса.

— Вы можете рассказать нам об этом?

— Ну, он встретил мальчика на улице и давай его дразнить, а мальчик подошел и залепил ему пощечину.

— А что сделал Рекселл?

— Ничего. Это же сумасшедший.

— Спасибо.

Мистер Брэддок сел. Сэр Генри повернулся к мистеру Фарну и тихо проговорил:

— Свиньи. Они собираются бросить подозрения на полоумного. Будем задавать вопросы?

— Не стоит, — сказал мистер Фарн. — Наш следующий свидетель вдребезги разобьет все их вранье.

— Эндрю.

Имя, его собственное имя обрушилось на него там, где он стоял, у окна. Он повернулся и встретил офицера, который позвал его, как встретил бы врага, сжав кулаки.

— Пошел, стукач, — донеслось до него со скамьи.

Он хотел остаться и объяснить, сказать им, что он будет в большей опасности, чем те, кто на скамье подсудимых. «Предавая их открыто, я становлюсь выше их». Но, наклонив голову так, чтобы не видеть их презрительных лиц, он пересек комнату и прошел по длинному коридору в суд. По дороге он дотронулся до щеки, которая болела в том месте, куда пришелся удар. Он позволил втолкнуть себя в свидетельскую ложу и, все еще не поднимая глаз, пробормотал знакомые слова: «…правду, ничего, кроме правды…» Он боялся гнева и изумления на лицах заключенных. Он слишком хорошо знал, как будет выглядеть каждый из них, как Друс потрогает нижнюю губу, как Хейк подергает себя за бороду. Он знал, как будто слышал, слова, которые они прошепчут друг другу. «Или я не жил с ними, не ел с ними, не спал с ними в течение трех лет», — думал он. Он боялся взглянуть на галерею. Там окажутся молодые желанные женщины, которые будут с презрением смотреть на него. «Доносчик, предатель, Иуда». Нет даже воровской чести… И к тому же он боялся, чертовски боялся. А что, если он поднимет глаза и увидит Карлиона, чье обезьянье лицо он видел идеально преображенным, чье лицо за три года нищеты он стал чуть ли не боготворить, а теперь возненавидел. Это вполне могло случиться. Это было своего рода донкихотство, романтика, глупость — то, что Карлион любил рискнуть, добровольно сунуть свою шею в петлю для спасения товарищей.

— Вы Эндрю Фрэнсис?

Это было сказано сэром Генри Мерриманом, но вопрос хлестнул свидетеля как обвинение, как еще одна пощечина. Кровь прилила к щеке. Элизабет говорила: «Иди в Льюис, иди в суд, дай свои показания, и ты докажешь, что у тебя больше мужества, чем у них».

«Ты здесь, чтобы ублажить свое тело», — прошептал внутренний критик, но, взмахнув рукой так, чтобы все видели, Эндрю отверг и этот мотив, и это вознаграждение.

— Нет, — прошептал он, шевеля губами, — ради Элизабет.

Звук ее имени придал ему мужества, как будто вдали протрубил бледный храбрый дух. Эндрю поднял глаза.

— Да, — ответил он.

Воображение укрепило его. И когда он увидел знакомые жесты, они не подействовали на него.

Но он был не готов к непредвиденному. Узнав его, Тимс наклонился вперед и с облегчением улыбнулся. Его улыбка совершенно ясно говорила: «Теперь все в порядке. Это — друг».

Эндрю поспешно отвел глаза и посмотрел на галерею.

— Где вы были в ночь на 10 февраля?

— На борту «Счастливого случая».

— Что вы там делали?

Слава Богу, Карлиона не было.

— Я занимался контрабандой. Мы должны были доставить груз той ночью.

Мистер Фарн победно улыбнулся через стол мистеру Брэддоку, мистер Брэддок в ответ нахмурился. Его багровое лицо приобрело неприятный синий оттенок. Он поднялся и торопливо заговорил с одним из подсудимых.

— Сколько лет вы занимались этим делом?

— Три года.

— Видите ли вы кого-нибудь из ваших товарищей в суде?

Все еще не глядя на галерею, боясь увидеть знакомое лицо, Эндрю кивнул:

— Да.

— Вы можете указать их присяжным?

Из смутного калейдоскопа незнакомых лиц, старых и молодых, толстых и худых, свежих и поблекших, выплыло прямо на него мужское лицо — тонкое, мертвенно-бледное, хитрое, со срезанным подбородком и косящими глазами. Глаза избегали его взгляда, но как-то испуганно и зачарованно возвращались.

— Вы можете указать их присяжным? — с нетерпением повторил сэр Генри Мерриман.

Лицо понимало, что его увидели и узнали. Язык облизнул губы. Глаза больше не избегали Эндрю, а впились в его лицо со страхом и мольбой. Эндрю знал, что ему надо только поднять палец и указать на галерею, и еще один враг будет обезврежен. Останутся только Карлион и этот неуклюжий великан Джо. Лицо тоже это знало. Эндрю начал поднимать руку. Это был самый безопасный путь. Если он отпустит кокни Гарри, Карлион будет знать совершенно точно, кто их предал.

— Здесь, — сказал он и указал на скамью.

«Дурак, дурак, сентиментальный дурак», — корил он себя в глубине души, а его душе, как это ни удивительно и сверхъестественно, было все равно. Она была светла и пьяна победой над его трусливым телом. Она с гордостью несла, как знамя, имя девушки. Это будет стоить тебе жизни, сказал он себе, но труба вдалеке и это знамя в душе придавали ему мужества. «Я выиграю, — сказал он, — и она похвалит меня. Это первая в моей жизни безрассудная глупость». Он больше не смотрел на галерею и поэтому не видел тучной старухи с легкомысленными прядями желтых волос, которая прокладывала себе дорогу к двери, и, когда двумя минутами позже мистер Брэддок с клочком белой бумаги в руке вышел из зала суда, он отвечал на вопрос сэра Генри Мерримана:

— А что вы там делали?

— Помогал грузить в лодку бочонки бренди. Затем я вошел с ними в лодку и греб к берегу. Они начали выгружать груз, и, пока они это делали, я улизнул. Луны не было. Было темно, и они не видели, что я ушел. Я удрал в дюны и спрятался.

— Почему вы улизнули?

— Я не хотел быть там, когда появятся таможенники.

— Каким образом вы узнали, что таможенники появятся?

— Двумя днями раньше я послал анонимное письмо начальнику таможни в Шорхэме, указав время, когда мы намеревались привезти груз, и точное место высадки.

— Вы ушли и спрятались среди дюн. Что случилось потом?

— Неожиданно раздались крики и шум убегающих людей. Затем выстрелы. Я дождался, пока все стихло, и потом уполз.

— Теперь будьте внимательны в своих ответах. Можете ли вы сказать присяжным, кто был с вами перед высадкой?

— Да. — Он без колебания назвал людей на скамье подсудимых.

— Был ли еще кто-нибудь?

— Да, Карлион, руководитель, потом человек, которого мы звали кокни Гарри, и Джо Соллер.

— Вы знаете, где эти люди сейчас?

Вновь его глаза встретились с глазами на галерее. Вновь глаза его врага были полны страхом и мольбой. Эндрю улыбнулся. Он был теперь уверен в себе.

— Нет, — сказал он.

— Сколько выстрелов вы слышали, пока прятались?

— Я не знаю. Стреляли одновременно, и все смешалось.

— Но стрелял не один человек?

— Да. Несколько.

— Высказалось предположение, что у одного из ваших товарищей была личная ссора с Рекселлом. Вы знаете что-нибудь об этом?

— Нет.

— Спасибо. Достаточно.

Как только сэр Генри Мерриман сел, в суд вернулся мистер Брэддок.

Он улыбнулся довольно злобно сэру Генри и начал перекрестный допрос.

— Сколько лет вы связаны с командой «Счастливого случая»?

— Три года.

— Ваши отношения были дружескими?

— В своем роде.

— Что значит в своем роде?

Эндрю прищурился и ответил не адвокату, а подсудимым.

— Меня терпели, — сказал он, — относились с презрением. Никогда не спрашивали моего мнения.

— Почему вы тогда не ушли от них?

— Мистер Брэддок, это относится к делу? — с ноткой раздражения спросил сэр Эдвард Паркин.

— Мой лорд, с моей точки зрения, чрезвычайно. Если ваша светлость настаивает…

— Очень хорошо, тогда продолжайте.

— Почему вы от них не ушли? — свирепо повторил мистер Брэддок.

Эндрю отвел взгляд от знакомых лиц на скамье и посмотрел в красное холерическое лицо адвоката. Его забавляло, что человек с таким лицом должен задавать ему вопросы о таких туманных вещах, как мотивы. Факты, твердые и прочные, как щепки дерева, — вот единственное, что он в состоянии оценить.

— У меня не было денег, мне некуда было идти, — сказал он.

— Приходило ли вам на ум, что можно честно зарабатывать на жизнь?

— Нет.

— Были ли у вас какие-либо иные мотивы оставаться на «Счастливом случае» в течение трех лет?

— Да, дружба с Карлионом.

— Как вы там оказались?

— Из-за дружбы с Карлионом.

— С человеком, которого вы предали?

Эндрю покраснел и потрогал щеку кончиками пальцев:

— Да.

— Что вас побудило написать донос в таможню?

— Вы действительно хотите это знать? — спросил Эндрю. — Или это напрасная трата вашего времени и времени суда?

— Не надо речей, — проговорил сэр Эдвард Паркин высоким надменным голосом. — Отвечайте на заданный вопрос.

— Это случилось потому, что у меня был отец, которого я ненавидел и которого мне всегда приводили в пример. Это сводило меня с ума. А я — трус. Вы все это знаете.

Эндрю схватился за край перегородки и наклонился вперед, в его голосе послышался гнев, лицо покраснело от стыда.

— Я боялся боли и ненавидел море, шум и опасность, и, если бы я хоть что-то не сделал, это продолжалось бы всегда, и я хотел доказать этим людям, что со мной надо считаться, что я могу расстроить их планы.

— И повесить их.

— Я никогда не думал об этом. Клянусь. Как я мог предположить, что начнется стычка?

— А как же ваш друг, Карлион? Вы ничего не сделали, чтобы предупредить его?

— Надо было выбирать: он или я.

Бородатый мужчина, которого звали Хейк, во втором ряду заключенных вскочил на ноги и потряс кулаком в сторону Эндрю.

— Вот и теперь: он или ты! — закричал он. — Карлион тебя за это достанет.

Тюремщик толкнул его вниз.

В суде становилось невыносимо душно. Судья и дамы на галерее обмахивались надушенными платками. Лоб Эндрю был горячим и липким от пота. Он вытирал его ладонью. Ему казалось, что он уже несколько часов стоит незащищенным под пристальными взглядами в суде. Его губы пересохли, и ему очень хотелось пить.

«Дай мне силы пройти через это», — в душе молил он — не Бога, а образ, который носил в своем сердце и за которым пытался укрыться от глаз, смотревших на него.

— Где ваш отец? — спросил мистер Брэддок.

— В аду, я надеюсь, — ответил Эндрю, и с галереи донесся взрыв смеха, который был подобен прохладному весеннему ветру в тропическую ночь. В суде не разрешалось никаких освежающих прохладных ветров. Смех был пресечен криками служителей.

— Вы хотите сказать, что он умер?

— Да.

— И из-за ненависти к умершему вы предали своих товарищей, с которыми жили в течение трех лет?

— Да.

— Вы надеетесь, что присяжные поймут это?

— Нет. — Голос Эндрю дрогнул от усталости. Ему вдруг захотелось объяснить этому краснолицему адвокату, который так надоел ему вопросами, что он не спал всю ночь. — Я не надеюсь, что кто-нибудь поймет, — сказал он и мысленно добавил: «Кроме Элизабет… и Карлиона».

— Вы надеетесь, что присяжные поверят этому?

— Но это правда.

Красное лицо вновь приблизилось к нему с настойчивостью насекомого.

— А я предполагаю, что весь ваш рассказ неправда.

Эндрю покачал головой, но он не мог отделаться от этого голоса, который приближался к нему снова, и снова, и снова.

— Вы никогда не писали доноса?

— Писал.

— Вы говорите это, чтобы спасти себя от скамьи подсудимых?

— Нет.

— Вы никогда не высаживались с грузом в ночь на 10 февраля.

— Говорю вам, я высаживался.

— Вы были с женщиной, пользующейся дурной славой.

— Нет, это неправда.

В Эндрю росла слабость. Чтобы не упасть, он ухватился за борт свидетельской ложи. «Я мог бы сейчас уснуть», — сказал он себе.

— Можете ли вы поклясться перед присяжными, что не были в обществе падшей женщины?

— Нет, я отказался, — утомленно сказал он. Он не мог понять, каким образом этот красный пузырь с назойливым голосом был так хорошо осведомлен о его поступках.

— Что значит вы отказались?

— Я был в Сассекс-Пэд в Шорхэме, когда ко мне подошла одна девчонка, но у меня с ней ничего не было. Карлион зашел выпить, и я побоялся, что он меня увидит. Поэтому я сказал: «Нет». Я сказал: «Нет. Я не хочу спать с тобой. Не сегодня». И ускользнул. Я не знаю, видел меня Карлион или нет. Я боялся и пробежал несколько миль по холмам.

— Это, без сомнения, не та женщина. Нет необходимости рассказывать присяжным обо всех женщинах, с которыми вы общались.

Мистер Брэддок хмыкнул, и присяжные захихикали. Сэр Эдвард Паркин позволил себе слабую улыбку, не сводя глаз с молодых женщин на галерее.

Лица перед Эндрю: адвокаты за столом, судебный пристав, судейский клерк, который теперь крепко спал, бородатые заключенные на скамье подсудимых, зрители на галерее, двенадцать враждебных, похожих на коров присяжных — стремительно превращались в неясное пятно, одно большое составное лицо со множеством глаз и ртов. Только лицо мистера Брэддока, красное и сердитое, отчетливо выступало из этой массы, когда он наклонялся вперед, чтобы выпалить очередной из своих вопросов, которые казались Эндрю абсурдными и бессмысленными.

— Вы все еще утверждаете, что высадились вместе с заключенными в ночь на 10 февраля?

— Говорю вам — это правда. — Эндрю сжал кулаки, страстно желая вдавить это красное агрессивное лицо в серый туман, окружавший его. «Тогда бы я уснул», — подумал он и с тоской представил себя на прохладных белых простынях, под теплым и чистым одеялом, которыми не воспользовались прошлой ночью ни его беспокойный мозг, ни тело.

— Вспомните, это было два дня тому назад. Разве вы не были в обществе женщины, пользующейся дурной репутацией?

— Нет, я не понимаю, о чем вы. Я не был с такой женщиной уже несколько недель. Вот мой ответ, и давайте покончим с этим.

Глядя в лицо мистера Брэддока, которое качалось взад и вперед, Эндрю с удивлением увидел, что оно у него на глазах явно распадается на части. Оно смягчилось, распалось и изобразило тигриную любезность.

— Я не хочу утомлять вас. Это для вас, должно быть, очень утомительное испытание. — Мистер Брэддок сделал паузу, и, невзирая на усталость, Эндрю улыбнулся, вспомнив ткачиху Боттом:. «Я буду реветь нежно, как голубка».

— Я думаю, мы говорим о разных вещах. Я уверен, что вы не хотите мешать правосудию. Только расскажите присяжным, где вы останавливались две ночи тому назад?

— В коттедже у дороги на Хассекс.

— Конечно, не один? — Красное лицо сморщилось в усмешку, вульгарный рот с двумя большими, как могильные камни, зубами громко захихикал, казалось подавая пример присяжным и зрителям на галерее. Судебный пристав, сам ухмыляясь, небрежно призвал к тишине.

— Что вы имеете в виду? — Смех смутил Эндрю. Он был как в тумане, мысли его путались.

— Ответьте на вопрос, — вцепился в него мистер Брэддок. — Он достаточно прост. Вы были один?

— Нет. Зачем? Я был с…

— С кем?

Он замешкался. Он понял, что не знает ее имени.

— С женщиной?

Слово «женщина» казалось слишком обычным и грубым, чтобы описать то знамя, под которым он теперь сражался. Женщина? Он знал многих женщин, но Элизабет не была похожа ни на одну из них. Она была чем-то недосягаемым и бесконечно желанным.

— Нет, — сказал он, а затем, увидев, как большой рот мистера Брэддока открывается для нового вопроса, смутился. — По крайней мере… — сказал он и смущенно остановился. Ему безнадежно не хватало слов.

— Не шутите с нами. Это могла быть или женщина, или мужчина, или ребенок. Кто это был?

— Женщина. — И прежде, чем он смог добавить что-то к своему ответу, его захлестнула волна смеха, раздававшегося в каждом уголке зала суда. Он вынырнул из нее, будто полузахлебнувшись, красный, задыхающийся, не видящий ничего, кроме навязчивого лица, которое уже ринулось вперед с новым вопросом.

— Как ее зовут?

— Элизабет, — пробормотал он неразборчиво, но мистер Брэддок расслышал. Он передал его суду в виде шутки:

— Элизабет. А как фамилия этой юной особы?

— Я не знаю.

— Что сказал свидетель? — Сэр Эдвард Паркин постучал ручкой по листу бумаги перед собой.

— Он не знает ее фамилии, мой лорд, — с ухмылкой ответил мистер Брэддок.

Сэр Эдвард Паркин улыбнулся, и его улыбка, как разрешение, вновь вызвала смех в зале суда.

— Мой лорд, — продолжал мистер Брэддок, когда тишина была восстановлена, — неведение свидетеля не столь удивительно, как это может показаться. Мнения ее соседей по этому поводу сильно расходятся.

Эндрю наклонился вперед и ударил по краю загородки стиснутым кулаком.

— На что вы намекаете? — закричал он.

— Успокойтесь, — обернулся к нему сэр Эдвард Паркин, беря пальцами понюшку табака.

Он отвернулся и улыбнулся мистеру Брэддоку. Случай оказался более забавным, чем он ожидал.

— Мой лорд, я приведу свидетеля, чтобы доказать, что девушка — дочь, возможно незаконнорожденная, женщины по имени Гарнет. Женщина умерла, и никто не знает, был ли у нее когда-нибудь муж. У них был квартирант, которому достался хутор, когда женщина умерла. Общее мнение в этой местности таково, что девушка была не только дочерью этого человека, но и его любовницей.

— Где этот человек?

— Он умер, мой лорд.

— Вы предполагаете вызвать девушку как свидетеля?

— Нет, мой лорд, информация попала в мои руки только что, но в любом случае девушка не была бы свидетелем, которому присяжные могли бы доверять. История очень грязная.

— Боже мой, знаете ли вы, что такое красота? — закричал Эндрю.

— Если вы не можете помолчать, — оборвал его сэр Эдвард Паркин, — я заключу вас под стражу за неуважение к суду.

— Мой лорд, — взмолился Эндрю и запнулся, пытаясь стряхнуть туман усталости, который окутал его мозг и мешал говорить.

— Вы хотите что-то сказать?

Эндрю поднял руку ко лбу. Он должен найти слова в тумане, который накрыл его, слова, чтобы рассказать о золоте свечей, разлитом далеко в глубине мозга.

— Говорите, что вы хотите сказать, или молчите.

— Мой лорд, там нет грязи, — прошептал он очень тихо. Не было, казалось, никакой надежды найти слова, пока он не поспит.

— Мистер Брэддок, свидетель говорит, что там нет грязи. — Смех ударил Эндрю по голове, так что он физически ощутил боль, как от града.

Мистер Брэддок почувствовал, что смех мчит его к победе.

— Припомните, что было два утра тому назад. Мы опустим ночь, — добавил он со смешком. — Вы помните женщину, пришедшую в коттедж?

— Да.

— Это правда, что ваш друг без фамилии, Элизабет, сказала женщине, что вы ее брат?

— Да.

— Почему?

— Я не помню.

— Она говорила, что вы гостите у нее неделю?

— Я думаю, да. Я ничего не помню. Я устал.

— Это все, что я хотел спросить у вас.

«Неужели наконец можно сесть и уснуть?» — с сомнением подумал Эндрю. Его опасения оправдались. Встал сэр Генри Мерриман.

— Вы жили в коттедже в течение недели?

— Нет. Две ночи. И все.

— Подумайте как следует. Не можете ли вы вспомнить, почему она солгала? Чтобы помочь вам?

— Конечно. Она бы никогда не солгала для себя. Просто я боялся, что женщина проболтается в городе. Я боялся Карлиона.

— Почему вы его боялись?

— Он знал, что это я предал его. Он гнался за мной. Он пришел в коттедж, когда я был там. Но она спрятала меня. Она обманула Карлиона. Она была бесстрашной, как святая. Она пила из моей чашки. Как он может говорить, что тут какая-то грязь? Это все ложь, что они говорят о ней. Если бы я не так устал, я мог бы вам все рассказать.

— Почему она поступила так ради вас? Вы были ее любовником?

— Нет. Просто из милосердия. Я клянусь, что никогда не касался ее.

— Спасибо. Это все.

Эндрю стоял, не веря, что все кончилось, что он сделал то, о чем просила Элизабет, что все теперь позади и он может спать. Он почувствовал, что кто-то тянет его за рукав. Он споткнулся, спускаясь по ступенькам, все еще влекомый рукой, которая теперь мягко и настойчиво тянула его по направлению к двери.

Когда он проходил мимо скамьи подсудимых, его окликнули: «Эндрю». Он остановился и обернулся. Он не сразу мог сосредоточиться. Это был Тимс.

— Вытащи меня отсюда, Эндрю, — молил он.

С галереи раздалось враждебное бормотание, и Эндрю покраснел. Гнев, беспричинный и неуправляемый, против себя, против своего отца, против этого мальчика, который на миг пробудил его, подсказал ответ:

— Ты дурак. Я тебя туда засадил.

Потом он оказался за стенами зала суда.

— Я хочу спать, — сказал он. — Можно мне идти?

Оказалось, что он говорит с офицером.

— Не суйся на улицу, — ответил тот, — там толпа. Ты не слишком-то популярен. Лучше подожди, пока кончится дело. Тогда о тебе позаботятся.

— А можно где-нибудь… — Он оперся рукой о стену, чтобы не упасть.

— Есть комната для свидетелей.

— Я не могу туда идти. Они не дадут мне покоя. Нельзя ли где-нибудь еще?

Офицер немного смягчился.

— Здесь, — сказал он, — посиди лучше здесь. — Он указал на скамью у стены. — Это против правил, — неохотно добавил он, но Эндрю уже рухнул на нее и мгновенно заснул сном без сновидений, в котором лишь на миг смешались лица, бородатые и сердитые, хихикающие и красные, и одно бледное лицо, золотой туман и… больше ничего.

— Это доказывает вину подсудимых. — Голос сэра Генри Мерримана, просачиваясь через тяжелые двойные двери суда, доносился слишком тихо, чтобы потревожить сон Эндрю. Для него, довольного, неведающего, спящего без сновидений, могли пройти недели, а не часы. Голос был шепотом. И все. Он не проснулся, когда, задолго до того, суд удалился на ланч. Тогда шепот свидетелей перестал раздаваться в коридоре. Стало тихо, потом донеслось шарканье ног людей, встающих со своих мест, а затем, когда двери суда распахнулись, — громкие голоса, шумные разговоры, похожие на взрыв бомбы. Эндрю спал, спал, когда тяжелые шаги неохотно протопали обратно, отягощенные плотным ланчем, спал и когда двери закрылись и шепот свидетелей зазвучал вновь.

Офицер в коридоре приложил ухо к двери и слушал, жадный до любого развлечения, чтобы развеять скуку. Он бросил взгляд на Эндрю, в надежде поговорить, но Эндрю спал.

Заключенные защищались, насколько офицер мог понять из разрозненных заявлений, которые до него доходили. Речь каждого была написана для него адвокатом и читалась невыразительным запинающимся голосом. Через стеклянные двери офицер мог видеть заключенных. Разбирательство вступало в свою финальную стадию, так же как и день. В помещении суда было уныло и серо, но недостаточно темно, чтобы зажечь свет, заключенные, несмотря на веру в присяжных, испытывали уныние и были немного напуганы. Каждый, читая по своей бумаге перед собой, ощущал сковывающее присутствие мертвеца, который явился, чтобы опровергнуть их аргументы. Человек был убит. Сотни алиби не могут превратить этот факт в ложь. Как будто по общему согласию решив принести в жертву нежеланного Иону, они немного отодвинулись от полоумного юноши, небольшое свободное пространство вокруг которого в этом переполненном зале выросло до размеров пустыни.

Защита каждого человека слегка варьировалась. Этот в предполагаемое время драки пил с другом, тот был в постели с женой. Все привели свидетелей, чтобы подтвердить свои слова, и только заключение было одинаково: «Так помоги мне, Господи, я не виновен».

Четыре раза повторялись запинающиеся машинальные рассказы, так что офицер начал зевать, а затем все изменилось. Настала очередь Хейка, большого чернобородого человека, который угрожал Эндрю со скамьи подсудимых.

Когда он встал, зажгли свечи, и его тень закачалась на потолке подобно гигантской птице. Его голос гудел в коридоре, как будто гулко ударяли по металлу.

— Мой лорд, господа присяжные, на вас сегодня лежит ответственность, с которой вы никогда больше не столкнетесь. Чьему голосу вы собираетесь внять? Этих таможенников, которые боятся потерять работу, или нашему, голосу людей, с которыми они выпивали, этому фискалу Эндрю с его шлюхой или нам? Если нас повесят, а правда обнаружится, кто заступится за ваши души в судный день? Кто защитит ваши тела здесь?

— Заключенный, — зазвенел высокий, раздраженный голос, — вы угрожаете присяжным? Присяжные не имеют никакого отношения к наказанию, они должны только решить, виновны вы или невиновны.

— Я только предупредил их…

— Присяжные охраняются при исполнении своих обязанностей. Угрозы вам не помогут.

— Вы собираетесь нас повесить?

— Я хочу справедливости, но если вы не приступите к своей защите, вам придется сесть на место.

— Моя защита та же, что и у других. Я не был там. Я докажу это с помощью свидетеля, как и они. Но человека убили, скажете вы, и вы не можете переступить через это. Так я скажу вам, кто его убил. Он. — И его палец выразительно пронзил пустыню, которая окружала Тимса.

Тимс вскочил на ноги.

— Ты не то говоришь. Ты лжешь! — закричал он. — Скажи им, что ты лжешь. — Он снова опустился на стул и, закрыв лицо руками, заплакал с особым подвыванием, как больное животное. Смешиваясь с глухим голосом, этот плач создавал особый оркестровый эффект в коридоре.

— Я слышал, говорю вам, как он говорил об этом. Он полоумный, сами видите, ему место в психушке, а не на виселице. Он говорил мне много раз, что намерен сделать с Рекселлом. Рекселл при встрече частенько дразнил его. Вы слышали, тут один таможенник сам говорил об этом, но есть и еще доказательства. Я не думаю, что вы поверите таможеннику. Но послушайте меня, вы — честные люди, и вы признаете нас невиновными.

— Вы обращаетесь не к присяжным. Вы обращаетесь к суду.

— Я сожалею, мой лорд. Вот что я хочу еще сказать, — он перегнулся через загородку по направлению к присяжным, — присяжным будет интересно узнать, что случится с этим Иудой и его женщиной. Оставьте это нам. Говорю вам, оставьте это нам.

Прежде чем сэр Эдвард Паркин успел открыть рот, он сел. Офицер украдкой взглянул на Эндрю, тот спал.

В суде стало странно тихо, когда этот гулкий голос смолк.

Ждали, что последний заключенный начнет защищаться, но он продолжал сидеть и стонать, закрыв лицо судорожно трясущимися руками.

— Ричард Тимс, пришло время вам выступить в свою защиту.

Он не ответил, даже не подал никакого знака, что слышит голос судьи.

— Мистер Брэддок, вы представляете заключенного, не так ли?

— Я, мой лорд? — Мистер Брэддок встал, запахнув мантию, как бы боясь запачкаться. — Этого заключенного? Нет, мой лорд, я представляю остальных заключенных.

— Никто, кажется, не способен правильно составить списки. Вы записаны для всех заключенных, мистер Брэддок. Кто представляет этого заключенного?

Ответа не было.

— Этот заключенный не имел юридической консультации? — запротестовал сэр Эдвард Паркин со слабой ноткой раздражения.

— Если бы он захотел, мой лорд, он мог бы иметь адвоката.

— Это очень утомительно. Дело и так достаточно затянулось. Я не хочу никаких задержек. Сессия очень напряженная.

— Мой лорд, — поднялся на ноги пожилой человечек с мигающими глазками, — если пожелаете, я буду представлять заключенного.

— Спасибо, мистер Петти. Объясните, пожалуйста, заключенному, что он должен выступить в свою защиту.

Мистер Петти изящно прошел в конец зала и, поднеся платок к носу, заговорил с мальчиком.

— Бесполезно, мой лорд, заключенный не может выступить в свою защиту.

— Присяжные будут считать, что он просто заявил о своей невиновности. Мистер Брэддок, будьте любезны, вызывайте ваших свидетелей.

Сэр Эдвард Паркин отклонился назад и свирепо забарабанил пальцами по табакерке. Он был раздражен. Дело задерживалось по меньшей мере еще на две минуты. Он плохо позавтракал, пообедал еще хуже и был голоден. Но голод не подталкивал его к перерыву, а только поддерживал упрямство. Если понадобится, он готов был сидеть до полуночи, но закончить дело.

Один за другим мужчины, женщины и дети проходили через свидетельскую ложу и машинально лжесвидетельствовали. Эта женщина была в постели с этим мужчиной во время убийства, этот мужчина пил за здоровье другого виски, ребенок слышал, как отец раздевался наверху.

Сэр Генри Мерриман пожал плечами, глядя на мистера Фарна.

«Они нас обставили», — казалось, говорил он.

— От этого парня, Эндрю, — прошептал мистер Фарн, — было больше вреда, чем пользы.

Только иногда они принимались за перекрестный допрос. Свидетели были слишком хорошо подготовлены. Мистер Петти, великодушно принявший на себя труд представлять полоумного, закрыл глаза и заснул.

Миссис Батлер вскарабкалась по ступенькам в свидетельскую ложу, и ее большие груди перевесились через край ложи. Да, она видела Эндрю в коттедже известной женщины два дня тому назад. Да, определенно он спал там. Женщина сказала ей, что Эндрю был там неделю. Да, все знают, что эта женщина ведет распутный образ жизни. Все соседи знают это.

— То, что говорят соседи, — не доказательство.

— Нет, мой лорд, но то, что я видела своими глазами, — доказательство.

Голос сэра Мерримана ворвался в коридор, резкий и чистый, как сосулька.

— Вы слышали, как эта женщина называла Эндрю своим братом?

— Да.

— Это правда?

— Нет, конечно, это — неправда. Я могу заверить вас, они меня не провели. — Ее рука безошибочно отыскала тонкие золотые пряди в волосах и любовно погладила их. — Я знаю, что значит любить, — сказала она сладким, тягучим, приглушенным голосом. — Я видела свет любви в его глазах.

— Что эта женщина имеет в виду?

— Она имеет в виду, мой лорд, — елейно объяснил мистер Брэддок, — что этот Эндрю, казалось, был влюблен в ту женщину.

— Откуда ей это известно?

— Женская интуиция, мой лорд. — Рука миссис Батлер погладила одну объемистую грудь. — И я могу вам сказать еще кое-что, мой лорд. Спали только в одной постели.

— Если женщина лгала относительно своих родственных отношений с Эндрю, какие у вас основания верить другому ее утверждению, что он был с ней неделю? Я полагаю, что он появился только предыдущей ночью.

— Ну, я не знаю, сэр. Должно быть, они быстро с ней поладили, а? — Миссис Батлер кокетливо и хитро посмотрела на сэра Эдварда Паркина. — Мужчины очень робкие, мой лорд. Я знала многих в свое время и говорю с уверенностью.

Сэр Эдвард Паркин отвернулся и немного скривился, как будто его тошнило.

— Вы закончили с этой доброй женщиной, сэр Генри?

— Да, мой лорд.

Мистер Брэддок встал:

— Мой лорд, это — дело защиты.

— Мистер Петти, есть ли у вас свидетель?

— Нет, мой лорд.

— Господа присяжные, становится поздно, но по законам Англии я не могу освободить вас от обязанностей, пока дело не закончено. Я обязан держать вас вместе, хотя, разумеется, вам будут предоставлены приличные комнаты. Но сам я предпочел бы продолжить и покончить с этим делом, не откладывая. Я привык переносить такого рода усталость и готов потерпеть. Старшина присяжных посоветуется со своими коллегами и соберет их пожелания.

Последовали краткие кивки головами, и старшина присяжных подтвердил, что они хотели бы закончить дело. Сэр Эдвард Паркин откинулся в кресле, взял щедрую щепотку табака, с благодушным видом погладил свои белые руки и начал подводить итоги.

Офицер с нетерпеливым вздохом отошел от двери. Он по прошлым сессиям знал жестокую скуку, которую нагонял своей дотошностью и пунктуальностью судья Паркин. Только время от времени он прикладывал ухо к двери, чтобы определить, насколько судья продвинулся в исполнении своих обязанностей.

— Если принять во внимание свидетельские показания таможенников о том, что эти люди высадились с грузом в ночь на 10 февраля и что в схватке, которая последовала за тем, был убит Рекселл, не нужно устанавливать, кто именно стрелял, по законам Англии они все одинаково виновны в убийстве. Заключенные в ответ на обвинение полностью все отрицали, а пятеро из них привели доказательства, что были в другом месте, когда произошла стычка, описанная офицерами в суде. Джентльмены, что касается доверия свидетелям заключенных, я бы хотел, чтобы вы помнили… Обвинение основывается не только на утверждениях таможенников. Один из товарищей заключенных, по чьему доносу, говорят, действовали офицеры, явился для дачи свидетельских показаний. Вы должны сами решить, доверять ему или нет, но я бы подчеркнул, что его рассказ во всех деталях совпадает с показаниями таможенников.

Остается, джентльмены, труп, и тут пятеро заключенных выбрали неожиданную линию защиты. Они обвинили одного из своих товарищей в совершении преступления, которое явилось кульминацией в ряду ссор с Рекселлом.

В своей защите они использовали часть показании свидетелей обвинения. Медицинское заключение не оставляет сомнений в причинах смерти Рекселла, и пуля, обнаруженная в его теле, идентична тем, которыми пользовались эти люди. Этот заключенный не привел доказательств в свою защиту, но до последней стадии судебного разбирательства его не представлял адвокат, а вы сами можете судить о его умственных способностях. И я бы подчеркнул, что доказательство вины является делом прокурора. Заявления заключенных не являются доказательством, а прокурор не пытался доказать, что виновен один заключенный Тимс. Соответственно он и его товарищи должны рассматриваться вместе.

Вас не интересует прошлое, и показания свидетеля Эндрю, касающиеся преступной жизни на судне «Счастливый случай», не должны приниматься во внимание. Вы не должны судить заключенных за плохой или хороший характер, о котором говорили некоторые свидетели защиты, вы должны установить, виновны ли они в преступлении, в котором обвиняются. Было сказано, что они хорошие отцы, мужья и сыновья, но даже если бы они были ангелами, а доказательства их вины ясными и убедительными, вашим долгом было бы вынести соответствующий приговор.

Одним из заключенных была предпринята неблагоразумная попытка повлиять угрозами на ваше решение. Я обещаю вам, джентльмены, каким бы ни было ваше решение, вы под защитой закона.

Офицер приуныл, как поникший цветок с тяжелой головкой. Свечи в суде догорали в своих подсвечниках, а судья Паркин, завладев подмостками, все говорил…

Сквозь сон до Эндрю сперва дошло жужжание разговора, затем отдаленный взрыв аплодисментов. Он открыл глаза. В окно он увидел, что уже темно. Группы разговаривающих людей проходили мимо, не обращая на него никакого внимания. Дверь суда была открыта. Эндрю сел и протер глаза. Сэр Генри Мерриман и мистер Фарн вышли из зала суда. Мистер Фарн говорил с мягкой настойчивостью, держа под руку старшего мужчину.

— Мы никогда не покончим с контрабандой в суде, — сказал мистер Фарн. — Есть только один путь — снять налоги на спиртное.

Сэр Генри Мерриман глядел в пол.

— Нет, — сказал он. — Я становлюсь стар. Я должен уйти в отставку и дать место молодым, вам, Фарн.

— Вздор, — сказал мистер Фарн. — Никто не смог бы заставить присяжных признать вину.

Эндрю медленно встал на ноги:

— Вы хотите сказать, что этих людей оправдали?

Мистер Фарн обернулся.

— Да, — коротко сказал он. — Слушайте — весь город приветствует их.

— Не уходите, — взмолился Эндрю. — Скажите, что мне делать? Их освободили?

Мистер Фарн кивнул.

— Вы обманули меня! — закричал Эндрю. — Вы заставили меня дать показания — и теперь позволите им разделаться со мной?

Сэр Генри поднял глаза, которые казались мутными от усталости:

— Я уже обещал вам, что вы будете в безопасности до тех пор, пока останетесь в этом городе. Однако я бы вам советовал уехать в Лондон как можно скорее. Признаю, что определенные угрозы были направлены против вас. Уезжайте из Сассекса, и вы будете в безопасности.

— Как я могу уехать в Лондон? У меня нет денег.

— Приходите ко мне завтра. Вы получите деньги. — Он повернулся спиной к Эндрю. — Фарн, — сказал он. — Я устал. Я иду спать. Послушайте, не правда ли, довольно горько слышать, что им так аплодируют? Если бы мы выиграли, было бы меньше энтузиазма. Вы помните графа Нортумберленда, который заступился за Джейн Грей: «Люди давятся, чтобы увидеть нас, но никто не знает, как скор Божий суд»?

— Я вас так не отпущу! — закричал Эндрю. — Эти аплодисменты означают для вас только поражение, а для меня они — смерть, если меня увидят. Как мне отсюда выйти?

— Я отдал приказ охране, — сказал сэр Генри. — Вас проводят до отеля, там будут два человека, чтобы сопровождать вас в любое время по городу. На вашем месте я бы завтра утром с первой каретой уехал в Лондон.

Мистер Фарн оттеснил Эндрю в сторону, и двое мужчин двинулись прочь.

Эндрю повернулся к офицеру.

— Видите, — сказал он. — Вот благодарность. Я сделал для них все, что мог, так? Я рисковал жизнью, а им нет дела.

— А почему им должно быть дело до такого доносчика, как ты? — Он лучезарно улыбнулся Эндрю. — Я бы дал твоим друзьям схватить тебя, но приказ есть приказ. Пойдем.

Сопровождаемый таким образом от дверей черного хода, грязными переулками, через конюшни, Эндрю попал в «Белый олень».

4

Эндрю стоял в комнате, где прошлой ночью обнимал любовницу сэра Генри, и с усталым любопытством смотрел на одинокую звезду. Он держал в руке записку, которую, подмигнув, вручил ему официант. Она была от Люси и гласила: «Генри спит. Вы можете прийти ко мне. Вы знаете мою комнату». Он выполнил то, чего хотела Элизабет, и, несмотря на записку, которую держал в руке, говорил себе, что сделал это ради Элизабет. «Разве сегодня утром я не отверг со всей искренностью эту награду? То, что я сделал потом, я сделал ради Элизабет, и почему бы мне после всего не получить хоть небольшое вознаграждение? Я совершенно не думал об этом, когда стоял в свидетельской ложе. Это был интересный нравственный момент».

Карлион мог идти теперь куда ему вздумается. Ничто, со страхом подумал Эндрю, не может помешать ему, гуляя этим вечером, зайти в «Белый олень». Это было так похоже на Карлиона, что Эндрю неожиданно вздрогнул и обернулся. Дверь была закрыта. Ему очень хотелось ее запереть.

Что касается этой записки, то нельзя отрицать, что ему было бы безопаснее этой ночью в постели Люси, чем в собственной. Это был довод, которого никто не мог бы отрицать.

— Только ради спасения, — сказал он звезде, к которой инстинктивно обращался со словами, предназначенными для Элизабет. — Другой причины нет. Я не люблю ее. Никогда никого не полюблю, кроме тебя. Клянусь. Когда мужчина любит одну женщину, он не может избежать вожделения к другим. Но, клянусь, в это утро любовь, а не вожделение дала мне силу. В конце концов, — сказал он звезде, — я тебя никогда больше не увижу, и что же, я не должен знакомиться с другими женщинами? Я не могу прийти к тебе, так как они будут ждать меня там, и к тому же ты не любишь меня. Я был бы дураком… — Он прервал беседу с самим собой, пораженный удивительным сознанием того, как страстно в глубине души ему хочется быть дураком. Рассудок, рассудок, рассудок, я должен уцепиться за него, подумал он. Рассудок и тело, казалось, были заодно, в какой-то дьявольской спайке. В страхе за свою душу он играл на страхе за свою жизнь, и этот страх казался, на удивление, слабее обычного.

А затем он вернулся к мысли о Люси, вспомнив и ее тайное обещание, и то, как ее тело прижималось к нему прошлой ночью. Он представлял себе ее обнаженной, в отвратительных позах и пытался разжечь в своем теле слепое вожделение, в котором забудется на время голос сердца.

Однако, как ни странно, даже его желание, казалось, ослабло. «Что ты сделала со мной?» — отчаянно закричал он одинокой звезде.

И тут он услышал, как кто-то осторожно поворачивает ручку двери. Он забыл звезду, Элизабет, Люси — все, кроме собственной безопасности. Одним прыжком он достиг керосиновой лампы, которая освещала комнату, и погасил ее. Комната, умытая лунным светом, проникавшим через окно, была все еще слишком светлой, или это только казалось его возбужденным нервам?

Прятаться за дверью было уже слишком поздно, поэтому Эндрю прижался спиной к стене, проклиная себя за отсутствие оружия. Каким сентиментальным дураком он был — уходя, оставил нож в коттедже. А где два охранника, хотел бы он знать, которые должны были охранять его? По всей вероятности, напились и спят. Он как зачарованный смотрел на ручку двери. Она была из белого мрамора и с обманчивой отчетливостью тускло мерцала в волнах лунного света.

На удивление тихо она повернулась вновь, а затем подалась наружу, как брошенный мяч. За дверью в коридоре находилась керосиновая лампа, и ее свет обрисовывал ложный нимб вокруг головы кокни Гарри, который стоял в дверном проеме. Его лицо выдвинулось вперед, поворачиваясь из стороны в сторону, как у змеи.

Эндрю еще сильнее прижался к стене. Кокни Гарри бочком протиснулся в комнату. Словно осознав, что свет в коридоре ставит его в невыгодное положение, он закрыл за собой дверь.

— Эндрю, — прошептал он. Его глаза еще не привыкли к темноте, и молчание встревожило его. Он тоже прижался спиной к стене напротив того места, где стоял Эндрю, как будто боялся нападения. Затем он увидел Эндрю.

— Вот ты где, — сказал он.

Эндрю сжал кулаки, готовясь броситься на незваного гостя, но контрабандист увидел это движение, и нож предостерегающе блеснул в лунном свете.

— Стой, где стоишь, — прошептал кокни Гарри, — а не то запищишь по-другому.

— В гостинице охрана. — Эндрю тоже понизил голос. — Что тебе надо?

— Я больше не боюсь охраны, — сказал тот и с грустью добавил: — Зачем ссориться? Я здесь, чтобы оказать тебе услугу.

— Услугу? — переспросил Эндрю. — Ты забыл, кто я?

— Я не забыл, как ты на нас настучал. Но долг платежом красен. Ты не выдал меня сегодня днем, а запросто мог бы.

— Не из-за твоих прекрасных глаз, — сказал Эндрю. Он не разжимал кулаки, готовый к любому неожиданному нападению.

— Ты не очень-то признателен, — посетовал Гарри. — А ты не хочешь услышать новости?

— Какие новости?

— О Карлионе и других.

— Нет, с ними покончено, — сказал он и добавил, как всегда со странной болью в сердце, медленно, как будто силясь окончательно преодолеть эту боль. — Я больше никогда не хочу видеть этого человека.

— Но он не покончил с тобой. Ни с твоей божьей коровкой.

Эндрю сделал шаг вперед:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Замри! — Гарри снова сверкнул ножом. — Я хочу сказать: они поняли, что она их провела, позорно провела.

— Карлион ей ничего не сделает. Я знаю, ничего не сделает.

— Но есть Джо. Он говорит, ее надо попугать, и Карлион согласен с этим. Но он не знает, что Джо с Хейком называют «попугать». Они собираются к ней завтра или послезавтра.

— Ты врешь. Ты знаешь, что врешь. — Эндрю не хватало воздуха, как собаке, которая хочет пить или запыхалась. — Это ловушка, чтобы заманить меня туда и там схватить. Но говорю тебе, я не хочу, не хочу туда возвращаться.

— Затем я и пришел: предостеречь тебя, чтобы ты не ходил, а если надумаешь, они там все будут. Карлион убьет тебя на месте. Хотя Хейк говорит, что убить слишком мало. Он говорит, что они должны с тобой сперва немного позабавиться.

— Ну можешь им передать, что я не собираюсь туда возвращаться. Нет смысла устраивать мне эту ловушку.

— Хорошо. Теперь я тебя предупредил, и мы квиты. В следующий раз, — Гарри выразительно сплюнул на пол и вновь сверкнул сталью ножа в лунном свете, — не жди, что я буду такой же добренький. — Казалось, он скользнул по полу. Белая мраморная ручка вновь подалась наружу, и контрабандист исчез.

За окном часы на церкви Святой Анны пробили с раздражающей неторопливостью половину двенадцатого.

Человек возник как сон и как сон удалился. Почему бы ему не быть иллюзией, видением? Теперь в голове поднялась невообразимая суматоха. «Карлион не причинит вреда женщине, — думал Эндрю. — Но тогда возможно ли, что они замыслили такую ловушку для меня, труса? Они могли рассчитывать только на то, что оттолкнут меня опасностью».

Он снова и снова повторял себе, что ей ничего не угрожает, что Карлион позаботится об этом, но не мог прогнать мыслей о Джо и Хейке. Завтра или послезавтра… Если бы он отправился сегодня ночью, он мог бы вовремя предупредить ее и они могли бы вместе убежать.

Правда, если это не ловушка. Возможно, уже теперь Гарри, Джо, Хейк, Карлион и остальные готовятся встретить его на холмах.

И все же, как хорошо, как славно было бы спуститься вниз с холма на рассвете, может, подождать первого облачка дыма, которое покажет, что она встала, постучать в дверь и увидеть свет узнавания в ее глазах.

«Она должна мне обрадоваться, я это заслужил, ведь я сделал все, как она хотела». В сказках своего детства он воображал, как карабкается на стеклянную гору, где его ждет Гретель. «А затем, — подумал он, — я помогу приготовить ей завтрак, и мы посидим вместе у камина. Я ей все расскажу». Его мгновенное радостное настроение умерло, и осталась холодная правда, опасность, поджидающая его и ее, и, кроме того, уверенность, что она примет его как не слишком желанного гостя. «Ни я, ни кто-то другой никогда не будет близок ей». Что толку рисковать своей жизнью — может быть, жалкой, низменной, но для него — бесконечно драгоценной, — и все ради чего? Доброго слова? Ему не нужны добрые слова. Пусть ей причинят небольшую боль. Он страдал. Почему кто-то не должен страдать? Это ведь общий жребий. Карлион проследит, чтобы они не зашли слишком далеко.

Его пальцы сжимались в замешательстве, и он ощутил в руке записку Люси. Здесь был некто, кто даст ему больше, чем доброе слово, и при этом абсолютно никакой ответственности. Его рассудок приказывал ему идти к ней, протестовали только сердце да этот чертов абстрактный критик, объединившийся на время с ним. Я буду с ней сегодня ночью в безопасности, думал он, а завтра Карлион и другие уйдут за холмы, и дорога в Лондон будет свободна. К тому же, если он теперь пойдет к Элизабет, у него не будет денег для их побега. Ты не должен зависеть от ее денег, добавил рассудок, внося в его рассуждения оттенок благородства. Это решило дело. Даже честь восставала против такого рискованного шага.

Он прошел по темному коридору и вверх по лестнице медленно и неохотно, все еще немного сомневаясь. В одной из комнат, которые оказались теперь перед ним, спал сэр Генри Мерриман. Был даже некий риск, как он теперь понимал, в таком развитии событий, риск оказаться на мели, без денег, в этом опасном Сассексе. Он узнал комнату Люси, осторожно повернул ручку и вошел. Он все еще, как пропуск, держал в руке записку.

— Я здесь, — сказал он. Он не видел ее, но рукой натолкнулся на изножие кровати.

В темноте раздался легкий вздох, зевок и сонный шепот:

— Как ты поздно.

Его рука ощупывала кровать, пока он не добрался до прохладной простыни, под которой он почувствовал ее тело. Он отдернул руку, как от огня. Записка упала на пол. О, если б он мог сразу поддаться голосу своего сердца, а не тела, если бы мог уйти сейчас, пока не поздно! Три часа ходу под луной, и он снова дома.

— Где ты? — спросила она. — Я не вижу в темноте! Иди сюда.

— Я только пришел сказать, — начал он и заколебался. Его сердце, хранившее образ Элизабет, которая встретила Карлиона, поднеся к губам его чашку, исполнилось храбрости и заговорило, но плоть оборвала его, так как руки все еще хранили ощущение тепла тела Люси.

— Что, ты опять уходишь? — спросила она. — Дурак.

Он почувствовал, как его естество поднимается от ее шепота.

— Когда у тебя еще будет такой шанс? — прошептала она с видом непритворной беззаботности. — Ты знаешь, что упускаешь?

Он попятился от кровати.

— Какая ты вульгарная, — сказал он. Его рука нащупывала за спиной ручку двери, но не могла найти.

— Тебе очень понравится, — ответила она. Она, казалось, не спорила, а скорее мягко и бесстрастно советовала для его же пользы. Ее спокойствие одновременно и раздражало и привлекало его. «Я бы хотел заставить ее завизжать», — подумал он.

— В конце концов, до того, как ты уйдешь, — сказала она, — зажги свет и посмотри, что ты теряешь. Протяни руку.

Он нехотя повиновался. Он почувствовал, как их пальцы встретились.

— Как символично, — засмеялась она. — Вот кремень и сталь. Теперь зажги свет. Свеча здесь. — И она повела его к столику у кровати.

— Я не хочу, — сказал он.

— Ты боишься? — спросила она с любопытством. — Ты стал таким целомудренным с прошлой ночи. Ты что, влюбился?

— Нет, — ответил он скорее себе, чем ей.

— А еще хвастался, что знал женщин. Конечно, ты не боишься. Ты, должно быть, привык к нам.

Он повернулся к ней спиной.

— Хорошо, — сказал он. — Я зажгу свет, а затем уйду. Знаю я таких, как ты. Ни за что не оставишь мужика в покое. — Не глядя в ее сторону, он зажег свечу. Она отбросила маленькое желтое пятно на противоположную стену, и в этом сиянии он вдруг с необычайной ясностью увидел лицо Элизабет, искаженное страхом до безобразия, почти отталкивающее. Затем его заслонили два других лица, одно — Джо, чернобородое, с открытым смеющимся ртом, другое — сумасшедшего паренька Ричарда Тимса, красное и сердитое. Потом вновь только желтое сияние.

— Я не могу остаться! — закричал Эндрю. — Она в опасности. — И он повернулся со свечой в руке.

Девушка растянулась на покрывале. Она швырнула на пол ночную сорочку. Она была изящная, длинноногая, с маленькой крепкой грудью. Со скромностью, которая не претендовала на искренность, она прикрыла живот руками и улыбнулась ему.

— Тогда беги, — сказала она.

Он подошел поближе, не отрывая взгляда от ее лица, чтобы не видеть ее тела, и начал извиняться, объяснять, даже умолять.

— Я должен идти, — сказал он. — Кое-кто приходил ночью, чтобы предупредить меня. А девушка… я навлек на нее опасность. Я должен идти к ней. Только что, на этой стене, мне кажется, я увидел, как она кричит.

— Тебе привиделось.

— Но иногда видения говорят правду. Как ты не понимаешь? Я должен идти. Я навлек на нее беду.

— Хорошо. Иди. Я ведь не держу тебя. Но послушай, не все ли равно, если ты останешься здесь только на полчасика. — Она повернулась на бок, и его глаза не могли удержаться, чтобы не проследить за движением ее тела. «Она теперь холодна, — подумал он, — но я бы мог согреть ее».

— Иди, — сказала она. — У тебя не будет другого шанса, но мне все равно. Я чувствую какое-то беспокойство — это все проклятая весна. Я пойду к Генри. Он стар и устал, но я думаю, что он больше мужчина, чем ты. — Она хоть и сказала, что уйдет, но никуда не уходила и не сводила с него слегка насмешливых глаз. Эндрю облизнул пересохшие губы. Ему захотелось пить. Он больше не пытался отвести взгляд от ее тела. Теперь он знал, что не сможет уйти.

— Я остаюсь, — сказал он. Он поставил колено на кровать, но ее руки оттолкнули его.

— Не так, — сказала она. — Я не проститутка. Разденься.

Он поколебался с минуту и посмотрел на свечу.

— Нет, здесь должно быть немного света, — шептала она с легкой дрожью возбуждения в голосе. — Так, чтобы мы могли видеть друг друга.

Он нехотя повиновался. Он чувствовал, что воздвигает барьер времени между Элизабет и какой-то помощью, которую мог бы ей оказать. Даже теперь он не мог забыть грезу, фантазию, как угодно назови, привидевшуюся в свете свечи; она отступила, когда он почувствовал, как девушка прижалась к нему всем телом.

— Ближе, — сказала она.

Его пальцы сжали ее, впиваясь в плоть. Он зарылся ртом между ее грудями. Он ничего не видел, только слышал, как она тихонько засмеялась.

— Так ты мне больно не сделаешь, — сказала она.

Он открыл глаза и сперва подумал, как странно, что свеча горит серебряным пламенем. Затем он увидел, что свеча погасла, а свет был началом дня. Он сел и посмотрел на свою подругу. Она спала, слегка приоткрыв рот, тяжело дыша. Он с отвращением перевел взгляд с ее тела на свое. Затем осторожно дотронулся до ее плеча, и она открыла глаза.

— Я должен что-нибудь набросить, — сказал он и, повернувшись спиной, спустил ноги с кровати.

По ее голосу он заключил, что она улыбается, но ее улыбка, которая в темноте казалась призывом страстной тайны, теперь выглядела пустой и машинальной. Он ненавидел себя и ее. Он чувствовал, что последние несколько дней шел по краю новой жизни, в которой мог научиться мужеству, даже самоотверженности, теперь же снова упал в грязь, из которой выбрался.

— Тебе понравилось? — спросила она.

— Я вывалялся в грязи, — сказал он, — если это то, что ты имеешь в виду.

Он представил, как она надувает губы, и возненавидел эту гримасу.

— Разве я не приятнее всех тех женщин, которыми ты хвастался?

— Ты заставила меня почувствовать себя грязнее, — ответил он. А про себя подумал: «Из грязи не выбраться. Я был так глуп, что вообразил, будто выбираюсь, но теперь погрузился так глубоко, что наверняка дошел до дна». — Я готов себя убить, — сказал он вслух.

Девушка презрительно засмеялась:

— У тебя духа не хватит, и к тому же, что будет с той, которая в беде?

Эндрю схватился за голову.

— Ты заставила меня забыть о ней, — сказал он. — Я не могу после этого смотреть ей в глаза.

— Какой ты мальчик, — сказала она. — Ты, конечно, уже знаешь, что чувство непродолжительно. День мы испытываем отвращение, разочарование, растерянность, чувствуем, что в грязи с головы до пят. Но очень скоро мы снова чисты, чисты настолько, что возвращаемся обратно в грязь.

— Когда-нибудь обязательно дойдешь до дна.

— Никогда.

— Ты что, не просто шлюха, а сам дьявол? — спросил Эндрю с интересом, но без гнева. — Ты хочешь сказать, что нет смысла пытаться сохранить чистоту?

— Как часто ты испытывал отвращение, усталость и желание больше не грешить?

— Не знаю. Ты права. Это бесполезно. Почему я не могу умереть?

— Как забавно, ты один из тех людей — я встречала их и раньше, — которые не могут избавиться от совести. Какими болтливыми становятся они после этого! Я часто это замечала. Я думала, ты собираешься спасать свою девушку от опасности. Почему ты не идешь? Смешно сидеть голым на краю кровати и философствовать.

— Это может быть ловушка. И меня убьют.

— Я так и думала, что ты в конце концов не пойдешь.

— Ты ошибаешься. — Эндрю встал. — Именно поэтому я и пойду.

Выйдя из гостиницы безо всякой предосторожности, он зашагал по улице, глядя прямо перед собой.

Он не боялся смерти, его страшила жизнь, постоянная грязь, раскаяние и снова грязь. Он чувствовал, спасения нет. У него не было воли. В какие-то восторженные минуты он мечтал увезти Элизабет в Лондон, заслужить ее любовь и жениться на ней, но теперь он видел, что, даже если бы добился своей высокой цели, он бы только запачкал девушку, а не очистился сам. «Через месяц после свадьбы я бы хитростью ускользал из дома к проституткам». Прохладный воздух раннего утра напрасно касался его. Он сгорал от стыда и отвращения к себе.

Он с нелепым пафосом мечтал принять ванну и очиститься хотя бы физически.

Эндрю добрался до холмов с первыми оранжевыми лучами на востоке. Их хрупкая парящая красота, напоминающая бабочку с нежными, покрытыми пыльцой крыльями, отдыхающую на серебряном листе, коснулась его и усилила стыд. Если бы он не виделся с Люси, отправился бы в коттедж на несколько часов раньше, как бы этот свет ободрил его. Какой прелюдией был бы он к его возвращению!

Там, откуда он шел, было еще недостаточно светло, чтобы отчетливо рассмотреть долину. Только время от времени красные вспышки освещенных окон прорывали серую пелену, да еще через несколько миль пути прокричал петух.

Холмы были безжизненны, если не считать случайных привидевшихся Эндрю согбенных фигурок, оказавшихся всего-навсего темными деревьями. Он шел, и пока шел, первая острота его стыда отступила, а события ночи немного отошли на задний план. Когда Эндрю понял это, он замер на миг и постарался вытащить их обратно. Ибо такое и раньше неоднократно случалось с ним. Эта забывчивость была первым шагом к повторению греха. Как мог он сохранить чистоту, если чувство стыда так коротко? В конце концов, было хорошо (подумал он против желания); к чему раскаиваться? Это удел трусов. Вернись и проделай это снова. К чему рисковать?

С усилием он собрал свою волю в кулак и побежал, чтобы заглушить эту мысль, бежал быстро, до тех пор пока не перехватило дыхание и он не кинулся на траву.

Трава росла прохладными, хрустящими, солеными пучками, в которые он уткнулся лбом. Как сладка была бы жизнь, если бы в ней не было желания и необходимости действовать! Была бы только эта прохлада, это серебряное небо, тронутое теперь прозеленью, эти раскрытые оранжевые крылья.

Если бы он мог просто сидеть, смотреть и слушать, слушать голос Карлиона, видеть воодушевление в его глазах, безо всякого опасного отклика в своих собственных. Было странно, непостижимо, что Карлион — его враг. Карлион искал его, чтобы убить, однако сердце все еще слегка екало при звуке его имени.

Карлион был таким, каким хотел быть Эндрю: мужественным, понимающим, безнадежно романтичным в отношении не женщин, но жизни. Карлион, который так сильно ненавидел, потому что хорошо знал, что он любит — правду, риск, поэзию. «Если я ненавижу его, — подумал Эндрю, — то потому, что нанес ему оскорбление, а он ненавидит меня, потому что думает, что я оскорбил жизнь». Он попытался засмеяться — этот человек был только глупым романтиком с безобразным лицом. В этом была истинная разгадка его смирения, мужества, даже его любви к прекрасному. Он всегда искал компенсации своему лицу, как будто обезьяна в пурпурной мантии с горностаем — менее обезьяна. Ценности, созданные им вокруг себя, были только мечтами, которые Эндрю разрушил одним ударом. Остались большое тело — тяжелое, но с легкой осанкой, широкие запястья и уродливый череп.

«Сорвать с Карлиона его мечты, и то, что от него останется, не стоит меня», — подумал Эндрю.

И неожиданно пришло страстное желание подбить Карлиона на какой-нибудь недостойный поступок, не согласующийся с мечтами, которым он следовал. Это докажет ему, что то были только мечты, а не он сам. Если уж, так сказать, судить человека, то за его плоть и личную жизнь, а не за мечты, которым он следовал на глазах у всех.

Его отец для своей команды был герой, король, напористый, инициативный. Лишь Эндрю знал правду — он был скот, который убил свою жену и погубил сына.

«А я, — подумал Эндрю, — у меня такие же прекрасные мечты, как у всех: о чистоте, мужестве и тому подобном, но меня можно судить только за мою плоть, которая греховна и труслива. Откуда мне знать, каков Карлион на самом деле?». Но в то же время он с тревогой думал, неужели наедине с собой Карлион мог изменять своим мечтам.

Предположим, что, в конце концов, человек мог в детстве или, во всяком случае, когда-то давным-давно выбрать свои мечты — хорошие или плохие. Затем, хотя он и не следовал им, эти пустые мечты уже вызывали какое-то доверие к нему. Это были потенциальные возможности, позиция, и никто не мог с уверенностью сказать, что они вдруг без предупреждения не проявятся и не превратят на время труса в героя.

«Тогда Карлион и я — одного плана, — с грустью подумал он, страстно желая в это поверить. — Он следует своим мечтам, а я своим — нет, но хорошо уже хотя бы то, что я способен мечтать. И я лучше отца, так как он не мечтал, и та часть его, которой восхищались люди, не имела отношения к идеалу, а происходила от физического мужества». Но как страстно хотел он теперь этой физической доблести, которая дала бы ему силы безрассудно броситься на грудь своей мечте. Иногда он воображал, что, если бы мужество позволило ему хоть на миг повернуться спиной к страху, его мечты укрепились бы, подхватили его своим течением и умчали безвозвратно, не требуя дополнительной решимости или храбрости.

Он встал и как в мелодраме слегка раскинул руки, как будто хотел заманить мужество в свое сердце, но все, что вошло в него, — был холодный порыв раннего ветра. Он зашагал дальше. Почему он не мог, как говорила Люси, убить свою совесть и быть довольным? Почему, если ему были даны честолюбивые помыслы, правда смягченные и затуманенные чувствами, не было дано мускулов, чтобы осуществить их? Он был сыном своей матери, как он полагал. Ее сердце поймали в ловушку неясные романтические желания. Отец, когда ему было что-нибудь надо, чего он не мог добиться другими способами, мог показать себя в некотором роде грубым весельчаком — морской пес старых елизаветинских времен. Он был из графства Дрейка и говорил языком Дрейка. Море придало ему даже что-то от внешности и манер Дрейка, цвет лица, агрессивную бороду, громкий голос, громкий смех, который те, кто не знал его в мрачном настроении, называли его «обычной манерой». Слезы гнева, жалости и любви к себе защипали глаза Эндрю.

«Если бы я мог отомстить тебе мертвому, — подумал он. — Неужели нельзя причинить боль мертвому?» Однако он знал, что его глупое сентиментальное сердце не желало мести. «Неужели нельзя даже угодить мертвому?» — подумал он. И пришла такая спокойная мысль, что она показалась его суеверному уму сверхъестественным ответом: «Не делай, как твой отец. Не губи женщину».

Все еще быстро шагая в направлении Хассекса, он молча поклялся, что не сделает этого. «Я только предупрежу ее и уйду», — сказал он. С другой стороны, он чувствовал, что, только не встречаясь с ней, сможет предотвратить ее гибель.

И как бы все было по-другому, если бы Карлион был его отцом. Ему не казалось странным думать так о человеке, который разыскивает его, чтобы убить. Карлион не разбил бы сердце его матери, и он, Эндрю, родился бы с волей и сильным характером. Он вспомнил свою первую встречу с Карлионом.

Он шел один из школы. У него был час свободного времени, и от радости он бегом взобрался на холм за школой, чтобы поскорее исчезли из виду красные кирпичные барачного вида здания, чтобы поскорее увидеть вересковые пустоши, поворот за поворотом — низкий вереск до самого горизонта. Он бежал, опустив глаза в землю, так быстрее. Он знал по опыту, что когда досчитает до двухсот двадцати пяти, то будет в нескольких шагах от вершины. Двести двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять.

Он поднял глаза. Спиной к нему стоял человек, почти так же, как несколько дней назад у поворота дороги за Хассексом. Он был одет в черное и производил впечатление чего-то массивного и одновременно удивительно легкого. Он смотрел на закат, но, когда услышал шаги позади себя, обернулся с поразительной быстротой, как будто шаги ассоциировались в его мозгу с опасностью. Тогда Эндрю впервые увидел широкие плечи, короткую толстую шею, низкий обезьяний лоб и темные глаза, пламя которых вмиг разрушало всякое сходство с животным, на мысль о котором наводило его тело. При случае глаза могли смеяться, быть веселыми, но их преобладающей окраской, как позднее обнаружил Эндрю, была задумчивая печаль. Однако они улыбались, когда он впервые увидел их с каким-то счастливым удивлением.

— Ты видел? — произнес Карлион с тихим трепетным восторгом и указал пальцем, и Эндрю увидел за его спиной полыхающее небо, сердитые коричневые языки, поднимающиеся от пепельно-серой вересковой пустоши, клубящиеся вершины в припудренной синей дымке неба.

Они стояли и молча смотрели, а затем незнакомец повернулся к нему и сказал:

— Школа. Я ищу школу. — Будто произнес слово «тюрьма» при сбежавшем заключенном.

— Я пришел оттуда, — ответил Эндрю. — Она внизу.

— Оттуда не видно, как садится солнце, — сказал Карлион с таким видом, как будто в этих нескольких словах вынес осуждение всему учреждению, учителям, мальчикам, зданиям. Он немного нахмурился и презрительно спросил: — Ты оттуда?

Эндрю кивнул.

— Тебе там нравится?

Эндрю, услышав, каким тоном это было сказано, взглянул на незнакомца с особой симпатией. Другие задавали этот вопрос как бы риторически, предполагая пылкое согласие. Они обычно отпускали какую-нибудь шутку о наказаниях и скучный анекдот о своих школьных днях. Но незнакомец говорил с ним, как будто они были одного возраста, с легким презрением, словно было что-то постыдное в ответе: «Да».

— Я ее ненавижу, — сказал он.

— Почему ты не убежишь? — Вопрос, заданный совершенно спокойным тоном, ошеломил мальчика, так как подразумевал свободу выбора.

— Дома хуже, — ответил он, — моя мама умерла.

— Ты должен бежать отсюда, — беззаботно сказал незнакомец и, повернувшись спиной, начал снова смотреть на закат. Эндрю смотрел на него; в этот момент его сердце, свободное от какой бы то ни было привязанности, было готово раскрыться для обожания.

Человек стоял перед ним, слегка расставив ноги, как бы балансируя на вращающемся шаре. «Моряк», — подумал Эндрю, вспомнив, что также стоял его отец.

Немного погодя человек снова обернулся и, видя, что мальчик все еще здесь, спросил его, не знает ли он в школе мальчика по имени Эндрю.

Эндрю с изумлением посмотрел на него. Как будто выдуманный образ неожиданно шагнул в действительность и заявил о знакомстве с ним.

— Я — Эндрю, — ответил он.

— Странно, — произнес мужчина, посмотрев на него со смесью недоверия и любопытства. — Ты бледноват и не выглядишь сильным. Непохож на отца. Я был другом твоего отца, — сказал он.

Прошедшее время привлекло внимание Эндрю.

— Я рад, что вы больше ему не друг, — ответил он. — Я ненавижу его.

— Он умер, — сказал Карлион.

Наступила пауза, а затем Эндрю медленно произнес:

— Я полагаю, вы были бы шокированы, если бы я признался, что рад.

Незнакомец засмеялся:

— Нисколько. Я представляю, что у него был особенно неуживчивый характер на берегу. Однако он был великим моряком. Разреши представиться — меня зовут Карлион — шкипер и владелец «Счастливого случая», корабля твоего отца. — Он протянул руку. Эндрю пожал ее. Пожатие было крепким, кратким и сухим.

— Как он умер? — спросил он.

— Убит. Ты знал, кем был твой отец?

— Я догадывался, — ответил Эндрю.

— А теперь, — сказал Карлион, — чем ты собираешься заниматься? — Он вдруг смущенно развел руками. — Твой отец оставил все мне. — И быстро добавил, немного отвернувшись: — О, конечно, тебе стоит только попросить, и ты получишь все, кроме корабля. — Его голос упал на последнем слове до той приглушенной ноты, на которой он говорил о закате. Его голос был необычайно музыкален, даже в самой краткой, небрежной реплике. В нем была сосредоточенность, прозрачная чистота, предполагающая глубину и напряжение, которые, несмотря на абсолютно другой тембр, наводили на мысль о скрипке. Эндрю слушал его как бы с чувством голода.

— Ты останешься здесь? — спросил Карлион, указывая рукой на подножие холма.

— Я ее ненавижу, — сказал Эндрю. — Она безобразна.

— Почему ты поднялся сюда? — неожиданно спросил Карлион.

— Внизу — везде красный кирпич, покрытые гравием площадки для игр, через каждые несколько ярдов что-нибудь в таком духе. Наверху — ничего на многие мили.

Карлион кивнул.

— Понимаю. Почему бы тебе не пойти со мной?

Вот и все, что произошло до того, как было принято решение. С этого момента Эндрю пошел бы за Карлионом на край света, но Карлион, до смешного импульсивный, хотел просто уйти, ничего не объясняя и не оформляя. Именно Эндрю настоял на том, чтобы Карлион сходил в школу и подал заявление.

На ту ночь Карлион остановился в гостинице, в городе, и Эндрю, пожелав ему спокойной ночи, задал вопрос, который очень хотел задать весь вечер.

— А вы хотите, чтобы я пошел с вами?

— Да, — ответил Карлион. — Мы оба любим одно и то же, то, что не любят в этой школе, да и мои матросы, прекрасные люди, запомни, тоже не любят таких вещей. Мы созданы быть друзьями.

«Созданы быть друзьями». Эндрю засмеялся, идя по холмам. Во что он превратил эту дружбу? Он подумал: а если бы он был в силах, вернул бы он все, как было, вернул бы он обратно скрытые насмешки, постоянные напоминания об отце, с которого надо брать пример, ненавистный шум моря, опасность, но в это же время дружбу Карлиона, каюту, в которой можно спрятаться от глаз команды, речи Карлиона, чтение Карлиона, абсолютно животворную веру Карлиона в то, что он делал?

Своим поступком он не уничтожил ни своего стыда, ни своего страха, только усилил их и потерял Карлиона. Однако, если бы он мог повернуть время вспять, ему пришлось бы оставить позади Элизабет и это пробужденное, побежденное и все же упорное стремление подняться из грязи.

В мыслях о прошлом пролетел час. День начался, и бледный шафраново-желтый свет поглотил первое серебро. Огни в долине опять погасли, кроме нескольких, которые еще горели, но не ярко, а как тусклые порыжевшие цветки дикого кустарника. Поднимаясь в гору, Эндрю вздрогнул, увидев под собой коттедж, маленький, без света и движения. Слабый солнечный свет не мог проникнуть под деревья, в тени которых лежал коттедж, так что, пока мир купался в золотом дожде, коттедж оставался в тени. Но для Эндрю, смотревшего на него с холма с бьющимся от неожиданного зрелища сердцем, он лежал в еще более глубокой тени опасности и смерти.

Сердце его, так внезапно пробудившееся от воспоминаний, было в смятении, и он не знал, что заставляло его биться — страх или любовь.

Он пристально вглядывался в коттедж, как будто напряжением воли мог заставить его открыть все свои тайны. Из трубы не шел дым, из окон — свет. Эта безжизненность ничего не значила, так как было едва ли больше семи, однако она пугала Эндрю. Предположим, что Карлион и его люди уже побывали в коттедже и теперь в нем таилась их месть. Бесполезно было говорить себе, что Карлион не позволит обидеть женщину. С ним были Джо и Хейк. Он подумал: а где Карлион оставил «Счастливый случай»? Если он лишился корабля, с его лидерством покончено. Эндрю показалось, что столетия прошли с тех пор, как он с бьющимся от радости сердцем смотрел, как вьется дымок над трубой коттеджа. Как все изменилось!

Очень медленно он подошел к спуску с холма, пристально глядя на коттедж. Для страха была и другая причина, контрабандисты могли поджидать его внутри, чтобы поймать в ловушку, подстроенную кокни Гарри. Но была ли там ловушка? Его долгом было предупредить Элизабет, но когда он что-либо делал во имя долга?

Он мог, открывая дверь в коттедж, столкнуться лицом к лицу с Карлионом, Джо, Хейком и остальными. Он вспомнил видение, которое появилось в желтом свете свечи в комнате Люси. Его тогда охватила, как даже ему самому показалось, какая-то жалкая нерешительность.

«Если бы я только не поддался той женщине, — думал он, — как легко было бы беззаботно шагать вниз по склону, выполнив свой долг!» Он был бы чист, счастлив, уверен в будущем, уверен, что раз и навсегда восстал из своего прошлого. Теперь он возвращался побежденный своим телом, удрученный, отчаявшийся, возвращался, чтобы предупредить и уйти. «Почему не отказаться от этой затеи — быть лучше, чем я есть, не бежать сейчас же, никого не предупреждая? Я снова принимаюсь за это утомительное и безнадежное дело, пытаюсь подняться, и меня ждет новое разочарование. Почему не избавить себя от этой горечи?» Трусливые мысли преследовали его слишком настойчиво. Если бы они подкрались осторожно, незаметно, то могли бы победить, но эта их наглая самоуверенная попытка привела к обратному результату. Его сердце взбунтовалось. Он почти бегом спустился с холма, не думая прятаться, всеми силами лишая себя возможности отступить.

Как только он достиг полосы деревьев, коттедж вновь вырос перед ним. Как и в первое посещение Эндрю, к нему вернулась осторожность. Глядя в окно, он на цыпочках пересек открытое пространство между рощей и стеной. Вжавшись всем телом в стену, как будто надеясь, что она напитает его своей твердостью, он приник лицом к краю окна. Комната внутри казалась пустой. Несомненно, все было в порядке. Он сделал три больших шага вдоль стены к двери и тихо поднял щеколду. К его удивлению, дверь открылась. Как она неосторожна, подумал он. Она должна запирать дверь; видя, что комната пуста, он встал на колени и закрыл нижний засов. Верхний был сломан.

Он оглянулся и вздохнул с облегчением, не видя признаков беспорядка. Значит, это не ловушка, подумал он. «Я должен увести ее отсюда сегодня же утром». Посреди комнаты был кухонный стол, на котором когда-то стоял гроб. «Не бойся, старина, — прошептал Эндрю, — я не трону ее. Я собираюсь спасти ее от других, и все». Он слегка дрожал. Утренний воздух, как только он остановился, окутал его своим холодом.

Ему казалось вполне возможным, что в комнате мог обитать ревнивый, горький и подозрительный дух. «Я не хочу никакого вмешательства духов», — подумал он и устало улыбнулся своему суеверию. В комнате, как и во всем доме, было очень тихо. Должен ли он подняться и разбудить ее? Только теперь он понял до конца, с какой страстью и нетерпением жаждал вновь увидеть ее. Если бы только он вернулся не униженным, а победившим ради нее! «Я попытаюсь снова, — думал он, подавляя насмешку над самим собой. — Меня не волнует, как часто я падал. Я попытаюсь снова». Во второй раз в течение двадцати четырех часов и во второй раз за три года он взмолился: «Господи, помоги». Он поспешно обернулся. Как будто теплый сквозняк подул ему сзади в шею. Он поймал себя на том, что опять с беспокойством смотрит на стол и, ему кажется, видит там гроб. «Не бойся, старина, — умолял он. — Я здесь не за тем, чтобы заниматься любовью. Она никогда и не посмотрит на меня. Я хочу спасти ее, вот и все».

Он немного встряхнулся, как собака. «Я поглупел. Я приготовлю завтрак, — подумал он, — и удивлю ее». Чашки висели рядом, над раковиной. Он снял одну и стоял, лаская кончиками пальцев ее край, вспоминая прошлое и сосредоточенно глядя на замочную скважину, с трепещущим, как в присутствии святой, сердцем. Затем маленькая дверь, которая вела на верхний этаж, открылась, и он поднял глаза.

— А вот наконец и ты, — сказал он. Его голос был приглушен и трепетал в присутствии тайны. Комната была золотой от солнечного света, но раньше он этого не замечал.

5

Элизабет стояла на нижней ступеньке лестницы, держась за открытую дверь, глаза сонные и удивленные.

— Ты, — сказала она.

Эндрю все вертел чашку в руках, почти лишившись дара речи от смущения.

— Я вернулся, — сказал он.

Она вошла в комнату, и Эндрю зачарованно следил за покачиванием ее бедер, манерой вскидывать подбородок при ходьбе.

— Да, я вижу, — сказала она с легкой улыбкой. — Дай-ка мне чашку, ты ее разобьешь.

С неожиданной решимостью Эндрю спрятал руку за спину.

— Нет, — сказал он. — Я хочу эту чашку. Мы оба пили из этой чашки.

— Это не та, — быстро ответила Элизабет и, так как Эндрю с изумлением поглядел на нее, прикусила нижнюю губу зубами. — Я помню ее, — добавила она, — у нее был отбитый край. Скажи, что ты здесь делаешь?

— У меня есть новости, — сказал Эндрю. Он говорил неохотно. Огромное нежелание говорить охватило его. Сообщи он ей новости, какая была бы у него отговорка, чтобы остаться?

— Их можно рассказать и после завтрака? — спросила она и, когда он кивнул, ничего больше не говоря, начала накрывать на стол.

Только когда они сели, она снова спросила:

— Ты, должно быть, рано встал?

Он утвердительно хмыкнул, боясь услышать вопрос, какие новости он принес.

— Что-нибудь случилось, пока меня не было? — спросил он.

— Нет, — сказала она, — здесь никогда ничего не случается.

— Дверь была не заперта. Ты думаешь, это неопасно?

— Она не была заперта и когда ты пришел в первый раз, — ответила Элизабет, прямо глядя ему в глаза. — Я не хотела, чтобы, когда ты вернешься, тебя ожидал менее радушный прием.

Он пристально посмотрел на нее, словно в мучительной надежде, но ее прямота оттолкнула его. Все, что она хотела сказать, лежало на поверхности, подтекста не было.

— Ты знала, что я вернусь?

Она немного нахмурилась, как бы в недоумении:

— Ну, конечно, это было ясно. Мы расстались друзьями, не так ли?

— Ты очень великодушна.

Ее голос по какой-то причине ожесточил его, но она не заметила его сарказма.

— Я не понимаю тебя, — ответила она. — Ты говоришь головоломками.

— О, я не похож на тебя, — сказал Эндрю. — Я не знаю, что хочу. Ты такая чистая, такая ужасно рассудительная. А я — мнительный.

— Это я — очень чистая? — спросила она. Она отложила нож и, опустив подбородок на руку, с любопытством поглядела на него через стол. — А ты знаешь, например, что я очень хотела, чтобы ты вернулся? Здесь так одиноко. Когда я спустилась вниз в то утро, я расстроилась, что ты ушел. Я почувствовала вину. Я не должна была уговаривать тебя идти в Льюис. Я не имела права заставлять тебя рисковать собой. Прости меня.

Эндрю вскочил из-за стола и, отойдя к камину, повернулся к ней спиной.

— Ты смеешься надо мной, — пробормотал он.

Элизабет улыбнулась.

— Ты и правда мнительный, — сказала она. — С чего ты взял? Нет, мы правда друзья.

Когда он повернулся, его лицо горело.

— Если ты произнесешь это слово еще раз… — пригрозил он. Ее бледное, озадаченное и в то же время спокойное лицо охладило его. — Прости, — сказал он. — У меня был только один друг, и я предал его. Я не хочу предавать тебя.

— Ты и не предашь меня, — сказала она. — Ты оставил свой нож.

— Я думал, он может тебе понадобиться.

— Но ты знал, что он может понадобиться тебе.

Он повернулся спиной и поддел ногой угли в камине.

— Это была глупость, — пробормотал он. — Просто сентиментальность. Это ничего не значит.

— А я думала, это — храбрость, — сказала она. — Я тобой ужасно восхищалась за это.

Эндрю снова покраснел.

— Ты смеешься надо мной, — сказал он. — Ты же знаешь, что я трус, и ты меня презираешь. — Он усмехнулся. — Я предал тебя дважды в Льюисе и предаю сейчас, если бы ты только знала… Не смейся надо мной. Не притворяйся восхищенной. Вы, женщины, — хитрые существа. Только женщина могла все так повернуть. — Он осекся. — Твоя взяла. Видишь, какой успех.

Элизабет поднялась из-за стола, подошла и встала рядом с ним у камина.

— Как ты предал меня? — спросила она.

Эндрю ответил, не глядя:

— Один раз с женщиной.

Наступила пауза. Затем Элизабет холодно сказала:

— Я не понимаю, почему ты считаешь, что предал меня. Возможно, самого себя. А другое предательство?

— В суде стало известно, что это ты приютила меня.

— В суде? — переспросила она. Ее голос дрогнул по непонятной ему причине. — Ты был там?

— Я был свидетелем, — мрачно сказал он. — Не надо похвал. Я оказался там только отчасти из-за тебя. Были и другие причины — вино и проститутка. Что ты на это скажешь?

— Молодец, — ответила она.

Он передернул плечами.

— Ты слишком долго расспрашиваешь. Ты не так хитра, как я думал. Я начинаю привыкать к твоим насмешкам. Тебе пора изменить тактику.

— Эта женщина, — спросила Элизабет, — кто она? Как она выглядела?

— Она мне ровня.

— Мне показалось, ты сказал, что она — проститутка. Скажи, она была красивее меня?

Эндрю в изумлении поднял глаза. Элизабет с беспокойной улыбкой смотрела на него.

— Я никогда не стал бы сравнивать вас, — сказал он. — Ты принадлежишь к другому миру.

— Но я хочу знать.

Он покачал головой.

— Я не могу. Я мог бы только сравнить ваши тела, но, когда я смотрю на тебя, я не думаю о теле.

— А я, конечно, такая же, как все женщины? — печально спросила она.

— Нет. — Его голос неожиданно зазвенел от восторга. — Ты не такая, как все.

— Понимаю. — Ее голос снова был холоден. — Ну-расскажи мне еще о своих предательствах. Почему, полюбив эту женщину, ты предал меня? Я думаю, ты из тех мужчин, с которыми это часто случается.

— Я ее не любил, — сказал он.

— Какая разница? Вы, мужчины, так любите копаться в мелочах. — Она посмотрела на кухонный стол, как до того Эндрю, как будто и для нее он был пристанищем некоего ревнивого духа.

— Что, интересно, чувствовал он? — спросила она.

— А что он хотел: обидеть тебя или, пусть и безуспешно, пытался поступить бескорыстно?

— И то, и другое, — ответила она. — Скажи мне — ты говорил о третьем предательстве. В чем оно?

Момент настал.

— Я пришел сюда, чтобы предупредить тебя, и я все время откладываю это.

— Предупредить меня? — Она вызывающе вздернула подбородок. — Я не понимаю.

— Карлион и остальные хотят проучить тебя за то, что ты меня приютила. Сегодня или завтра они придут сюда. — Он рассказал ей то, что узнал от кокни Гарри. — Очевидно, ловушки не было, — добавил он.

— Но ты думал, что была, — сказала она с любопытством. — И все-таки пришел?

Он прервал ее:

— Ты должна немедленно уходить.

— Почему ты не сказал мне об этом раньше?

— Мне была ненавистна сама мысль о том, что ты уйдешь, — ответил он просто. — И поэтому я испортил тот единственный благородный поступок, который совершил.

— И ты действительно думал, что мне надо уходить?

— Ты должна, — сказал он, а затем, видя, как она вспыхнула от неприятного слова, быстро добавил: — Ты должна взять деньги, какие есть, и куда-нибудь уехать, может, в Лондон — пока опасность не минует.

— Нет, — сказала Элизабет. — Я не вижу необходимости.

— Боже милостивый, — запротестовал Эндрю. — Как тебя заставить?

— Почему я должна бежать? У меня есть это. — И она указала на незаряженное ружье, которое стояло в своем привычном углу.

— Оно не заряжено.

— У меня есть патроны.

— Ты не знаешь, как им пользоваться. Ты мне это сама говорила.

— Ты же знаешь, — сказала она.

Эндрю в бешенстве топнул ногой.

— Нет, — отрезал он, — нет. Я достаточно рисковал ради тебя. Все вы, женщины, одинаковы, вам всегда мало.

— Ты не хочешь остаться и помочь?

— Ты не знаешь, что ты просишь, — сказал он. — Я боюсь их. Я боюсь боли больше всего на свете. Говорю тебе, я — трус. И не стыжусь этого.

Она печально улыбнулась, забавно скривив рот.

— Что ты выдумываешь? — сказала она.

Он снова как ребенок нетерпеливо топнул ногой.

— Я не выдумываю. Это факт. Я тебя предупредил. Теперь я ухожу. — Он не смотрел на нее, чтобы его решимость не поколебалась, и пошел к дверям, как пьяный — с преувеличенной прямотой.

— Я остаюсь, — услышал он позади себя ее голос.

Он обернулся и сказал с отчаянием:

— Ты не сможешь пользоваться ружьем без меня.

— Мне не пришлось использовать его против тебя, — ответила она.

— Эти люди — другие. Они не трусы.

— Они, скорее всего, трусы, — сказала она с неоспоримой логикой, — если они собираются мстить мне.

Снаружи солнце манило его бледным золотом. Какая женщина отважилась бы состязаться с солнцем в красоте и одновременно в ощущении покоя?

Солнечные лучи, казалось, покоились на земле, и в них светилась неосуществимая и тайная мечта о прекрасной стране.

Уходи, уходи, уходи — твердил рассудок, и при виде дремлющих окрестностей даже сердце стремилось к тому же. Он воззвал к своему критику, который так часто в прошлом тщетно пытался направить его на путь истинный, но критик молчал, стоял в стороне и, казалось, говорил: «Это твое последнее и самое важное решение. Я не буду влиять на тебя».

Перед его глазами подобно пренебрежительно поднятому в его адрес плечу возвышался холм, с которого он в слепом ужасе впервые спустился сто лет тому назад. «Если бы я только мог снова ослепнуть от страха, — подумал он, — как бы спокойно я убежал отсюда». Даже девушка за его спиной теперь молчала, отступившись от него, как отступился от него, казалось, весь мир, чтобы он мог принять собственное решение.

А он не был приучен так проявлять свою волю.

— Я ухожу, — нерешительно повторил он, в тщетной надежде, что Элизабет можно поколебать, но она продолжала молчать. Он несколько удивился самому себе. Он, конечно, был заколдован, так как никогда раньше его ногам не было так трудно убегать от опасности. Чтобы помочь им, он пытался вызвать перед глазами картину того, что может случиться с ним, попади он в руки Хейка или Джо, когда даже руки Карлиона означали смерть. Но вместо этого он вновь увидел желтый ореол свечей и лицо Элизабет, искаженное криком. Это было нехорошо. Он не мог оставить ее. Дверь, которую он открыл, он снова с шумом захлопнул, задвинув засов, и, повесив голову, вернулся обратно на середину комнаты.

— Снова твоя взяла, — сказал он. — Я остаюсь. — Он с сердитым негодованием взглянул на нее. Ее глаза сияли, но он заметил, что даже сейчас сияние было только на поверхности и изменяло природу дремлющих глубин не более, чем лунный свет, превращающий в серебро лишь темную металлическую поверхность пруда. — Послушай, — сказал он, — если уж мы решили быть дураками, мы должны сделать все наилучшим образом. У тебя есть инструмент и какая-нибудь доска? Я хочу исправить верхний засов на двери.

Она отвела его в сарай, где он спал в свой первый приход, нашла для него доску, гвозди, пилу, молоток. Засов он сделал топорно, так как не привык работать руками, и прикрепил его на место.

— Теперь мы сможем закрыться, — сказал он. Она стояла совсем рядом, и он чуть было не обнял ее. Но одна мысль его остановила. «Против меня — живые, — подумал он, — не хватало еще восстановить против себя мертвых».

Чтобы избежать нового искушения, он попытался заняться средствами защиты.

— Патроны? — спросил он. — Где патроны?

Она принесла их, и он зарядил ружье, разложив остальные на столе, под рукой. Затем он подошел к окну, выглянул наружу, вошел в сарай и успокоил себя тем, что то окно было слишком высоко от земли, чтобы нападение с фланга было успешным.

— Мы готовы, — вяло сказал он. Его мучил один вопрос. Если Карлион войдет первым, сможет ли он выстрелить? Он искоса посмотрел на Элизабет. Она или Карлион. Ему придется стрелять, и все же он молил Бога, чтобы под его пулю подставил себя Хейк или Джо.

— Сколько до ближайшего соседа? — спросил он.

— Не больше мили, — сказала она. — У него ферма и погреб.

— Ты хочешь сказать, он друг этих людей? — спросил Эндрю. — Но, если он услышит выстрелы, он конечно же пошлет в Шорхэм.

— Ты ведь очень долго жил на море? — спросила Элизабет. — Ты не знаешь этой пограничной полосы, она слишком далека от моря для патрулей, но не слишком далека для того, чтобы не иметь дел с контрабандистами. Здесь мы в кармане у Джентльменов. — Неожиданно она захлопала в ладоши. — В конце концов, это забавно, — сказала она.

— Забавно? — воскликнул он. — Ты понимаешь, что для кого-то это означает смерть?

— Ты так боишься смерти? — спросила она.

— Я боюсь исчезнуть, — сказал Эндрю, прислонившись к стволу ружья, в котором он нашел утешение. — Я — это все, что у меня есть. Я боюсь это потерять.

— Не бойся, — ответила она. — Мы не исчезнем.

— О, ты веришь в Бога? — пробормотал Эндрю. — И во все это? — Он смущенно переминался с ноги на ногу, не глядя на нее и немного покраснев. — Я завидую тебе, — сказал он. — Ты кажешься такой уверенной, рассудительной, спокойной. Я никогда не бываю таким, по крайней мере очень редко, когда слушаю музыку. Поговори со мной, когда я слышу твой голос, этот хаос… — он приложил руку к голове, — исчезает. — Он с подозрением взглянул на нее, ожидая, что она засмеется.

Нахмурив брови, Элизабет спросила в легком замешательстве:

— Что ты имеешь в виду под словом «хаос»?

— Как будто, — сказал медленно Эндрю, — внутри меня шесть разных людей. Они все требуют от меня разного. Я не знаю, какой из них — я.

— Тот, кто оставил нож и остается здесь сейчас, — сказала она.

— Но тогда кто же другие?

— Дьявол, — ответила она.

Он засмеялся:

— Какая ты старомодная!

Она встала перед ним.

— Посмотри на меня, — сказала она.

Неохотно он поднял глаза, и при виде ее сияющего лица (единственное слово, передающее свет, который придавал ее лицу сходство с бледным кристаллом, заключившим в себя солнце и луну) желание обнять ее стало почти непреодолимым. «Но я не должен, — говорил он себе. — Я не испорчу этих часов с ней. Я портил все, чего касался. Я не трону ее». Он засунул руки глубоко в карманы, и подавленное желание придало его лицу угрюмый, враждебный вид.

— Скажи, как ты мог вернуться, чтобы предупредить меня, — спросила Элизабет, — если ты не веришь в бессмертие? Ты рисковал жизнью.

— Сентиментальность, — сказал он с усмешкой.

На миг недоуменный взгляд притушил сияние.

— Почему ты всегда преуменьшаешь свои добрые поступки и преувеличиваешь плохие?

Он сердито прикусил губу.

— Если ты хочешь знать, почему я пришел, — произнес он, — я тебе скажу. И запомни: в том, что твой покой будет нарушен, виновата ты.

— Никто не может нарушить мой покой, — ответила она. — Скажи мне.

Он подошел ближе и сердито усмехнулся, как будто собираясь причинить ей зло, и ненавидел ее за это.

— Я пришел, — сказал он, — потому что любил тебя.

Он искал следы улыбки или даже смеха, но она посмотрела на него серьезно и покраснела так слабо, что это могло быть лишь игрой его воображения.

— Я так и думала, — не двигаясь, сказала она. — Но к чему эта таинственность?

Он изумленно посмотрел на нее. Его почти испугала прямота в ее глазах.

— Почему в прошедшем времени? — сказала она. — Ты любил меня? И все? А теперь нет?

Он облизнул губы, но не мог говорить.

— Если ты не можешь сказать, что любишь меня, — произнесла она с тихой, но не насмешливой улыбкой, — скажи еще раз, что любил меня час или два назад.

— Ты хочешь сказать… — начал он. Его руки нерешительно протянулись к ней, его пальцы боялись бесповоротности прикосновения. С забившимся сердцем он услышал свой голос. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя. — Он держал ее теперь, но на расстоянии.

— Я тоже люблю тебя, — сказала она. Ее глаза были закрыты, а тело слегка трепетало. Он тоже закрыл глаза, чтобы быть вместе с ней в темноте, в которой не будет ничего, кроме них.

Запинаясь, вслепую сквозь эту тьму их губы сперва потерялись, а затем нашли друг друга. Через некоторое время они заговорили шепотом, чтобы темнота не разлетелась вдребезги от звука.

— Почему ты так долго?

— Как мог я надеяться? Я боялся.

— Я что, хуже смерти? Ее ты не боялся.

— Я ее больше не боюсь. Ты наполняешь меня собой. Это значит — мужество, покой, святость. — Он открыл глаза. — Ты знаешь, они назвали твою фамилию в суде. Казалось так странно, что у тебя должно быть другое имя, кроме Элизабет. Фамилия, кажется, связывает тебя с землей. Я уже забыл ее. Открой глаза и скажи мне, что это не сон.

Она открыла глаза.

— Как ты говоришь! — изумилась она. — Ты, который так долго молчал о самом важном.

— Я схожу с ума, — сказал он. — Я хочу смеяться, кричать и петь. Я дико хочу напиться. — Он убрал руки и начал без передышки кружить по комнате. — Я так счастлив, — сказал он. — Я никогда прежде не чувствовал ничего подобного. Какое это удивительное чувство — счастье!

— Это только начало, — сказала Элизабет. — У нас вечность.

— Во всяком случае — наша жизнь. Не расточай время на то, «что может быть». Обещай, что будешь жить долго и медленно.

Она засмеялась:

— Я постараюсь.

— Иди сюда, — позвал Эндрю и, когда она подошла, с изумлением посмотрел на нее. — Подумать только, я могу сказать «иди», и ты придешь. Впрочем, ты не должна. Я хочу, чтобы ты поняла, насколько я не стою тебя. Не смейся. Я знаю, все мужчины говорят это. Но что касается меня — это правда. Я — трус. Не мотай головой. Ты никогда не сможешь всецело доверять мне. Я сказал тебе, что был прошлой ночью с женщиной. Я — грязный, говорю тебе, я — грязный.

— Ты любил ее?

— Ты еще очень молода, так ведь? Мужчины не для этого ходят к проституткам.

— Тогда это меня не касается. Послушай… — Она развела руки, а ее подбородок вздернулся в инстинктивном воинственном жесте. — Теперь я вечно буду стоять между тобой и ими.

Тень прошла по лицу Эндрю.

— Вечно — это долго. Ты должна всегда быть со мной. Ты не должна умереть раньше меня. Если ты умрешь, я погибну. — Он засмеялся. — Я говорю о смерти в день рождения моей жизни. — Он с опаской посмотрел туда, где еще недавно стоял гроб. — Он ведь не встанет между нами, — взмолился Эндрю. — Он, должно быть, ревнивый дух.

— Только дух, — сказала Элизабет. — Мы должны пожалеть его. Он был по-своему добр ко мне. Он говорил, что если я не достанусь ему, то он никогда не разрешит никому другому любить меня. — Ее пальцы нежно погладили край стола. — Бедный дух, — прошептала она, — так скоро побежден.

Мысль о мертвом человеке создала цепь ассоциаций в мозгу Эндрю.

— Это миссис Батлер, — сказал он, — произнесла твое имя в суде. Она придет сюда?

— Нет, в ближайшие четыре дня, — сказала Элизабет.

— А мы к тому времени уйдем. Куда мы пойдем?

Но в мозгу Эндрю образ за образом проходили не материальные факторы: пища или как заработать на жизнь. Он думал о временах года, о лете, о синем море, белых утесах, красных маках в золотой пшенице; о зиме, когда, просыпаясь по утрам, он будет видеть волосы Элизабет на подушке, ее тело близко к его телу, а снаружи — глубокое белое молчание снега; о весне, с беспокойными рядами кустов и птичьим гамом. Они вместе будут слушать музыку — органы в сумрачных соборах, говорящие о печальном покое, душевную боль скрипок, холодную капель рояльных нот, подобно воде, медленно льющейся вниз в долгое, вторящее эхом молчание.

И всегда — музыка ее голоса, который казался ему в этом новом глупом пьяном счастье прекраснее любого инструмента.

— И все же мы не уйдем, — сказала она, и упрямые морщинки окружили ее рот. — Что сказал этот твой кокни Гарри? Они придут сегодня или завтра. Мы сперва встретим их, а затем уйдем.

Он пожал плечами.

— Как хочешь. Я заплачу любую цену за это счастье.

— Ты еще не рассказывал мне своей истории, — напомнила она.

Он помешкал.

— Надо быть начеку.

Она презрительно надула губы.

— Они не придут до сумерек, — сказала она. — Давай посидим здесь на полу, у огня. — Она улыбнулась. — Я устала быть старой и мудрой. Я хочу быть ребенком и слушать истории.

Она прижалась к его плечу, и он рассказал ей одвух прошедших днях, о том, как он смотрел на дым над коттеджем и думал, что это стая белых птиц вокруг святой («У меня были совсем не святые мысли о тебе», — прервала она), о коровах с добрыми глазами, которые пили с ним воду из синего пруда, о птице, которая пела. Он медленно повествовал о своем пути с дотошными подробностями, не желая, как это и было в действительности, прибывать в Льюис. Но когда он добрался до этой части рассказа, то стал с каким-то удовольствием подчеркивать свою трусость, пьянство и похоть.

— Я не мог нарисовать тебя, — сухо сказал он. — Я был глуп, когда думал, что смогу когда-нибудь нарисовать тебя. — Он рассказал ей о Люси, о сцене в суде, оправдании и появлении кокни Гарри. — Я выбросил тебя из головы. Я боялся пойти и предупредить тебя. Я поднялся наверх, чтобы переспать с этой женщиной.

— Но затем ты пришел, — сказала Элизабет.

— Да, но, если бы я пришел сразу, когда был сравнительно чистым…

— Забудь все это, — сказала она. — Теперь все изменилось. У нас есть только будущее, прошлого нет.

— Я боюсь, — признался он, — вторжения прошлого.

— Не бойся. — С какой-то страстной жестокостью она неожиданно прижала свой рот к его губам. — Вот наше предназначение. Если мы будем очень близки, то для прошлого не будет места.

— Не искушай его, — взмолился он.

— Ты такой суеверный. Это потому что ты не веришь в Бога.

Он взял ее лицо в свои руки и притянул ее к себе.

— Какая ты трезвая и невозмутимая, — сказал он. — Я не могу поверить, что ты моложе меня. Ты кажешься такой мудрой. Милое здравомыслие.

— Милое безумие, — ответила она.

— Скажи, — спросил Эндрю, — а ты не боишься того, что случилось с нами, — этой влюбленности. Это ужасная перемена. Такая сильная, что, я чувствую, может в любой момент швырнуть меня в рай или в ад.

— Я не боюсь.

— Однако для тебя это много хуже, — сказал он. — Это должно принести тебе боль.

— Я не боюсь такой боли, — ответила она. — Ты так преувеличиваешь ее. Я боюсь гнева, когда мысли как-то мешаются, но не боли, которую это может принести.

— Чего ты боишься больше всего?

— Ненависти, — ответила она.

— Годами, — сказал Эндрю, — я страстно желал покоя, определенности, здравомыслия. Я думал, что их может принести музыка, усталость… разное. Теперь они у меня есть. Ты — вся из них. И ты удивляешься, что я хочу тебя? Если бы я теперь потерял тебя, мне было бы хуже, чем прежде. Ты помнишь притчу о выметенной комнате и вторжении дьяволов, которое было хуже прежнего? Ты должна владеть мной, продолжай владеть мной, никогда не оставляй меня наедине с собой.

Пока он говорил, он чувствовал, как его восторг достигает своего предела. Тебе не выдержать его, дразнило его сердце. Какие прекрасные чувства! Они не твои. Ты трус, пьяница, дебошир. Это все звуки труб, готовящихся к новому предательству. Глядя в покойные глубины ее глаз, невозможно было представить, что какой-то мужчина может дать ей счастье более долговечное, чем то, что было заключено в ней самой. Он пытался представить, как это изумительно юное умное лицо будет постепенно стареть в спокойном замужестве, появятся морщины, темные волосы станут седыми, мудрость углубится.

Было бы богохульством, подумал он, вообразить на миг, что какой-либо мужчина может быть достоин лица с такими печальными глазами. Глаза печальные не из-за личного горя, почувствовал он, с головой окунаясь в юношеский романтизм. Ее жизнь в белом спокойствии, рождающем смех вокруг рта и на поверхности глаз — смех, который мог быть то беззаботным, то ироничным, то глубоким. Печаль была, и он засмеялся над собственной сентиментальностью, от жалости к миру и слишком порывистого стремления духа покинуть тело и молить о прощении за дела мирские перед престолом Всевышнего.

Элизабет прервала его мысли, она поднялась, слегка встряхнувшись, словно пытаясь разогнать неясные мечты.

— Просыпайся, — сказала она. — Как бы ты ни протестовал, я собираюсь быть практичной. — Она принесла ружье оттуда, где оно стояло у стены. — Покажи мне, как его заряжать, — попросила она.

Эндрю взял ружье в руки, вынул патрон и, охваченный подозрением, поднял глаза.

— Зачем тебе это? — спросил он. — Я буду здесь, чтобы стрелять за тебя. Или ты думаешь, — заколебался он, испытывая стыд при мысли о справедливости такого предположения, — что я убегу?

Элизабет покраснела.

— У меня этого и в мыслях не было, — сердито сказала она. — Послушай и поверь: даже если ты никогда больше не поверишь ни одному моему слову, я абсолютно доверяю тебе.

— Спасибо, — сказал Эндрю.

— Я скажу тебе, — поколебавшись, продолжала Элизабет, — что я подумала. Мне больно, что ты мог посчитать, будто я усомнилась в тебе. Дело вот в чем: я поняла, что была так же эгоистична, как и в тот раз, когда послала тебя в Льюис. Для меня опасность невелика, для тебя — огромна. Они хотят тебя убить, а меня только напугать. Если они найдут меня одну и поймут, что я вооружена и готова дать отпор, они уйдут, но если здесь будешь ты, они не сдадутся так просто. Не перебивай, а слушай. Уходи сейчас, пока не стемнело. Дорога будет свободной. Поезжай в Лондон. Я могу дать тебе взаймы денег. Мы договоримся о месте встречи, где я тебя найду через несколько дней.

— Я не брошу тебя, — сказал Эндрю. Искушение было побеждено, он сам был поражен, насколько бесповоротно. — Или ты теперь уходишь со мной, или мы оба остаемся.

— Я не пойду, — упрямо ответила она. — Потому что я плохой ходок. Вдвоем мы будем двигаться медленно, и нас легче будет догнать. Лучше встретить их в четырех стенах, чем на открытом пространстве. — Она засмеялась. — Посмотри на меня. Неужели я кажусь такой сильной? Я всю жизнь считала себя хрупкой. Не надо меня разочаровывать. Ты можешь представить себе, как я бегу многие мили, карабкаюсь по холмам, перехожу вброд рвы? Я буду тебя связывать по рукам и ногам.

— Тогда я тоже остаюсь, — сказал он, не уступая ей в упрямстве.

Она с минуту смотрела на него нахмурясь, как будто пыталась придумать новый предлог.

— Ты знаешь, а ты — храбрый, — сказала она.

— Это не так, — ответил Эндрю. — У меня не хватает храбрости оставить тебя.

Он потянулся туда, где над раковиной аккуратным рядком висели чашки.

— Давай притворимся, что мы женаты несколько лет, — сказал он, — займемся приятными обеденными делами: будем готовить, мыть, разговаривать, как будто мы видели друг друга вчера и увидим завтра. Эта новая любовь слишком стремительна, слишком горяча, по крайней мере для меня, слишком близка к боли.

— Другая придет слишком скоро, — возразила Элизабет. — Я не хочу обыденного. Ты будешь так хорошо меня знать через год.

— Хотелось бы верить, — сказал Эндрю.

— Давай сохраним ощущение новизны, пока можем, даже если это больно. — Элизабет прошептала с неожиданной страстью: — Время летит так быстро, разве ты не видишь, осталось всего несколько часов до сумерек. О, я знаю, что опасности нет, но я все же немного боюсь. Опять ненависть, ненависть идет.

— Дверь будет заперта на засов.

Вдруг Элизабет с нетерпением топнула ногой.

— Будь по-твоему, — сказала она. — Давай притворяться, как ты хочешь, изображать равнодушие, когда все так ново, отказываться от того, что могли бы иметь.

— Я не говорил про равнодушие, — запротестовал Эндрю. Он схватил ее. — Так я буду целовать тебя через пять лет.

Она засмеялась.

— Если я благоразумная, то ты — сумасшедший, — сказала она. — Был ли когда-нибудь такой союз? Пошли, бери полотенце и вытирай чашки.

Было около полудня, когда Элизабет объявила, что должна идти в деревню купить еды.

— Меня не будет по меньшей мере час, — сказала она и объяснила Эндрю, чем ему можно заняться, чтобы не скучать: какие тарелки поставить на столе, какие углы подмести. Сперва он пытался отговорить ее, а когда она настояла на том, что любовью сыт не будешь, он захотел непременно сопровождать ее.

— Нет, — сказала она, — ты должен охранять форт. И кроме того, — она посмотрела на него, недоверчиво прищурясь, — если соседи узнают, что здесь спит мужчина…

Он проклял соседей, ибо под их взглядами ее здравый смысл казался земным, превращался в подозрительность, осторожность, благопристойность. Он как-то не мог увязать ее мужество, прямоту с благопристойностью, о чем ей и сказал.

— Ты хочешь, чтобы я стала проституткой? — спросила она. — Разве я не обещала принадлежать тебе? Но не сегодня, не до свадьбы.

— Какая ты благоразумная! — вспылил он, сердясь не столько на нее, сколько на свою неспособность оценить то, во что она так верит. — Я должен сделать предложение? Ты не можешь любить меня, пока над нами не пробормочут какие-то формальные слова? Или ты боишься, что я тебя завтра брошу и ты потеряешь драгоценную благопристойность? — Сознание собственной несправедливости заставляло его еще неистовее бросать ей в лицо упрек за упреком.

— Ты не понимаешь, — сказала она. — Это не то, что ты называешь благопристойностью. Это вера в Бога. Я не могу изменить этому ради тебя, я лучше оставлю тебя.

— Что он сделал для тебя?

То, как она встретила его вызов, со всей очевидностью обнаруживало ее искренность. Она не разразилась потоком туманных слов, как сделали бы некоторые набожные женщины. Она молча подыскивала ответ. Он видел, как ее взгляд скользит по голой комнате в трогательном поиске. Вверх и вниз метался он, вверх и вниз, и наконец, словно извиняясь, она сказала просто:

— Я — живу.

— И я тоже, — возразил он. — Но я не чувствую благодарности.

— Было утро, — сказала она. — И будет.

— Давай не благодарить заранее, — взмолился он.

— И все-таки, — ее подбородок вздернулся, — я сделаю так, как считаю нужным. — Не глядя на него, она сняла плетеную корзину с гвоздя на стене и открыла дверь. Так и не оборачиваясь, она проговорила: — Я люблю тебя, но если ты не можешь принять моих условий, ты должен уйти. — Она захлопнула за собой дверь и быстро побежала вниз по тропинке, ведущей к дороге.

Ее не было часа два, достаточно для того, чтобы Эндрю успел обдумать свои слова, раскаяться, проклясть себя за то, что испортил ссорой время первых восторгов. Он сделал все, как она велела, и был более обычного скрупулезен в исполнении заданий, принимая их как епитимью за свои необдуманные слова. Он знал, что Элизабет потребуется более получаса, чтобы добраться до деревни, однако едва прошел час, как он начал беспокоиться, мучиться от мысли, что Элизабет могла по дороге встретиться с его врагами. Бесполезно было говорить себе, что с ней ничего не может случиться средь бела дня. Его все еще преследовал образ коттеджа, который в первый раз так неожиданно вырос перед ним в темноте и казался совсем уединенным.

Теперь, когда ему нечем было занять себя, он не находил себе места, метался туда-сюда по комнате, начал даже вслух разговаривать сам с собой.

— Позволить ей уйти в таком состоянии, — говорил он, — я вел себя, как скотина. А вдруг с ней что-нибудь случится, прежде чем я успею сказать ей, как я был не прав. В ее поведении была не благопристойность, а святость.

Пристально глядя туда, где раньше стоял гроб, он начал обращаться к духу мистера Дженнингса, не столько действительно веря в то, что некая часть покойного не умерла, сколько в какой-то мере подстраховываясь на крайне маловероятный случай. «Присмотри за ней, — умолял он, — если ты можешь. Ты ведь тоже любил ее». Ему показалось, что дух, если он действительно существует, имеет несправедливое преимущество охранять ее. Он может перемещаться с большей скоростью, чем плетущаяся плоть, туда, куда нет пути телу. Кроме того, с причудливостью, отчасти искренней, подумал Эндрю, кто-нибудь его да услышит: или Бог, или дьявол. Мысль о мистере Дженнингсе и эта игра с идеей бессмертия заставили Эндрю, который до сих пор рассеянно блуждал по комнате, вдруг резко остановиться. Мистер Дженнингс во плоти поклялся, что никто, кроме него, не коснется Элизабет, и он, Эндрю, смиренно возвращаясь в коттедж, дал ревнивому духу обещание, которое нарушил. Эндрю подумал, а вдруг дух теперь на стороне его врагов, чтобы лишить его столь желанной восхитительной награды. Но духов нет, ответил он, успокаивая самого себя пренебрежительным тоном. Он, как ребенок, с раздражением пнул ножку стула, будто хотел наложить дерзкую печать на свои сомнения, так как для него теперь стол представлял собой открытый гроб, который, как это ему теперь казалось, с инстинктивной враждебностью мгновенно встал между ним и Элизабет во время их первой встречи.

В этот момент (он не слышал никаких шагов) щеколда поднялась, и вошла Элизабет. Пристыженно улыбаясь, Эндрю убрал ногу, но Элизабет ничего не заметила. Он понял, что она принесла новости. Ее лицо раскраснелось, глаза сверкали.

— Новости, — сказала она, — такие новости! Догадываешься? — Она поставила корзинку на стол и, подбоченясь, посмотрела на него.

Однако он не мог дожидаться новостей. Минуты, с тех пор как она ушла, имели слишком большое значение.

— Прости меня, — проговорил он. — Я был глуп и груб. Ты была права. Будь терпеливой и постарайся научить меня своей святости.

— Да ладно… — сказала она и этими словами смела весь гнев в Лету. — У меня есть новости. — Ее глаза сверкали. — Мы победили. Права я была, что осталась здесь?

Облегчение, неожиданное избавление от волнений и удвоенного страха — это было уже слишком, чтобы Эндрю мог в это поверить.

— Пойманы? — спросил он.

— Нет, но скоро. Они в бегах и далеко отсюда. Этого человека, как ты говорил, кокни Гарри, видели около Чичестера, а те, которых оправдали, снова посажены по обвинению в контрабанде. Только полоумный бежал.

— Но я не понимаю. Их же освободили. Зачем им бежать?

— Это — победа. Новая улика. Их нельзя снова привлечь за убийство, но контрабанда — это другое дело. — Элизабет, должно быть, тоже боялась, так как взволнованно нагромождала слова одно на другое. — Нашли их корабль.

Эндрю сделал шаг вперед.

— Карлион, — прошептал он губами, пересохшими от волнения, сумасшедшего, беспричинного волнения за Карлиона.

— Его скоро поймают. — Его покоробило от ее радостного, беззаботного, уверенного тона.

— «Счастливый случай», — тихо сказал он. — Он любил этот корабль. Теперь я его ограбил. — Он помолчал минуту, представляя Карлиона и то, как он воспримет эту новость. Не будет ни слез, ни сетований. Он знал это. Он видел, как вздергивается довольно сильно выдающийся подбородок, как в замешательстве хмурятся низкие, слишком отступающие брови, в то время как мозг ищет способ восполнить разрушительную утрату. Затем — он знал — придет гнев и мысль о мести. Наказании, как ее назовет Карлион.

Как бы в ответ на его мысли Элизабет сказала:

— Прости.

В голосе ее уже не было восторга. Он взглянул на нее и увидел, как быстро исчезло радостное возбуждение от новостей, и его наполнили жалость и нежность, не имеющие ничего общего с желанием. Ему захотелось дотронуться до нее, как до ребенка, который опечален тем, что его лишили удовольствия. Что, в конце концов, его дружба с Карлионом по сравнению с этим? Любить Карлиона, который посмел угрожать этому ребенку? Скорее, ненавидеть его.

— Я допустила оплошность, — сказала Элизабет, — я забыла, что вы были друзьями.

— Нет, нет, — запротестовал он. — Но для нас это плохие новости. Карлион будет в отчаянии. Он не тронет женщину, но теперь, когда он потерял корабль, у него одна власть — его сила. Я знаю Джо…

— А тот человек в Чичестере?

— Только один из них. Это может быть приманка, чтобы увести полицейских. Не забывай, они собирались сегодня прийти сюда. И посмотри, уже не так светло, как полчаса назад. — Он подошел к двери и выглянул. Солнечный свет позолотил холм, но тени скрывали его основание и коварно росли прямо на глазах у Эндрю.

— Отойди от двери, — сказала Элизабет с легкой дрожью в голосе.

— Это не опасно, — ответил Эндрю. — Они не станут стрелять. В случае промаха мы будем предупреждены. Нет, они попытаются подкрасться, когда стемнеет. Сколько до темноты?

— Может, часа два, если нам повезет.

— Мне никогда не везет, — ответил Эндрю, выглядывая наружу. — Ветер гонит облака к солнцу, значит стемнеет гораздо раньше, чем через два часа.

Он медленно отошел от двери и остановился посреди комнаты, глядя на Элизабет, но не пытаясь подойти к ней.

— Послушай, — начал он, — возможно, меня сегодня убьют. — Он говорил глухо и взволнованно. — Я всегда опаздывал и потому хочу сказать тебе сейчас, что я люблю тебя, как никогда никого и ничего в жизни не любил. Даже себя. Я был безмозглым слепцом сегодня днем, когда испортил ссорой те несколько часов, которые нам, возможно, отпущены. Прости. Мне кажется, я начинаю понимать. Я попрошу тебя об этом, только когда мы поженимся, и то как об одолжении, которого я не заслуживаю. Ты была права. Ты святая. Я не понимаю, как я смогу когда-нибудь коснуться тебя, не запачкав, но, Боже мой, — его голос окреп, и он сделал шаг к ней, — я буду служить тебе, как я буду тебе служить!

Чтобы научить смерть и темноту воспроизводить ее образ, он закрыл глаза, удерживая в памяти ее облик; вот она слушает его, приподняв подбородок, слегка разрумянившись, а в глазах ее что-то вздрагивает от боли и счастья. Он услышал, как она сказала в ответ:

— И я хочу, чтобы ты знал, что я полюбила тебя или поняла это, когда нашла оставленный тобой нож. Но я не святая. Я обычная, как все. Я не фанатична. Просто мое сердце хочет добра, а моему телу — обычному заурядному телу — нет до этого никакого дела. Оно хочет тебя, хоть и боится этого. Но оно должно подождать. Помоги мне только несколько часов. — Ее слова мягкой нежной прохладой касались его воспаленного мозга.

При упоминании о времени Эндрю открыл глаза и посмотрел в окно позади себя.

— Я хочу услышать еще одно, — сказал он, — скажи, что ты прощаешь меня за то, что я втянул тебя в эту историю.

— Я рада, — сказала она просто, — но, если бы не я, ты бы никогда не пошел в Льюис. Прости меня.

— Я прощаю тебя, — сказал Эндрю, через силу улыбаясь, — за то, что ты заставила меня сделать единственно верную вещь в моей жизни.

Они подошли друг к другу и какое-то время стояли молча, тесно прижавшись. Завеса из сумерек протянулась через комнату. Неожиданный скрип старого стола в тишине напомнил им, что близится вечер. Эндрю, чье внимание было сосредоточено на том, чтобы запомнить черты Элизабет, брови, шею, ресницы, подбородок, сделал шаг назад и нервно повернулся к окну.

— Я никогда не думал, что она придет так скоро, — сказал он, и они оба знали, что он имел в виду темноту.

Его сердце колотилось с отвратительной настойчивостью, а колени подгибались.

— И зачем мы только остались? — спросил он с чувством разочарования, как будто только что открыл, что его былое мужество было просто бравадой.

— Ты боишься? — с упреком спросила Элизабет.

— Нет, нет, — запротестовал он. — Это все сумерки. Пришли так неожиданно. Как будто рука затушила свечу. — Он прошелся туда и обратно по комнате. «Очарование не уживается с опасностью, — подумал он. — Они не могут существовать одновременно».

— Я ненавижу это ожидание, — медленно произнес он. — Хоть бы они поскорее пришли. — Но в душе он отчаянно молился о мужестве и старался запечатлеть образ Элизабет в сердце подобно драгоценному камню. Он увидел, что она стоит и смотрит в окно. Он с удивлением заметил, что ее пальцы судорожно вцепились в платье, как будто даже для нее ожидание становилось невыносимым.

Он хлопнул в ладоши:

— Что волноваться раньше времени? — Его голос нервно сломался: — Еще рано, они не придут. — Он увидел, как она наклонилась вперед и прильнула лицом к оконному стеклу. — Ты что-нибудь видишь? — вскрикнул он.

— Нет, ничего, — сказала она, пальцы крепко сжаты, но говорит мягко, как говорят с ребенком, который боится темноты.

— Тогда ради Бога, — раздраженно сказал Эндрю, — не делай резких движений. — Удивительно, насколько боязнь темноты лишила комнату очарования и даже нежности, оставив только страх и раздражение. — Мы слишком долго говорили, — добавил Эндрю, — вместо того, чтобы все время быть начеку.

Все еще стоя спиной к нему, Элизабет медленно сказала:

— Слишком долго? Я думала, на это не хватит жизни…

— Я не о том, — запротестовал он. — Скоро мы снова будем думать только о любви, но сейчас мы не должны тратить время впустую.

Она обернулась и посмотрела на него с какой-то печальной нежностью.

— Положим, мы теперь тратим время впустую, — сказала она. — Но у нас было так мало времени, и кто знает, сколько впереди. Пусть этих людей повесят. Поговори со мной, не обращай внимания на темноту, сумерки созданы для влюбленных. Говори со мной. Не прислушивайся и не всматривайся больше.

— Ты сумасшедшая, — сказал Эндрю.

— Ты говорил, что я — разумная.

Эндрю неожиданно сел к столу и закрыл лицо руками. «О Боже, — мысленно взмолился он, — если ты есть, дай мне мужества, не допусти, чтобы я вновь предал ее. Я думал, что наконец победил эту трусость».

Элизабет отошла от окна и приблизилась к нему. Он почувствовал, как ее пальцы касаются его волос, причудливо крутят и ерошат их. Он услышал ее смех.

— Не волнуйся, — сказала она. — Не стоит.

Он взглянул на нее и сказал дрожащим, на грани срыва голосом:

— Я боюсь, я — трус.

— Старая история, — насмешливо ответила она, наблюдая за ним тем не менее с плохо скрытой нервной тревогой. — Я знаю, что это не так.

— Нет, это так.

— Льюис, нож, твое предупреждение, — напомнила она ему.

Он отмел все ее доводы в сторону.

— Я боюсь, ужасно боюсь. А что, если я предам тебя, когда они придут, убегу?

— Ты этого не сделаешь. Говорю тебе, ты не трус. Это заблуждение, с которым ты жил. — Она подняла вверх его подбородок своими пальцами, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты трижды доказал мне свое мужество, — медленно сказала она. — Ты докажешь его еще раз. Убедишься и успокоишься. Ты хотел покоя, а это путь к нему. Глупенький, ты всегда переживал по поводу своей храбрости. И напрасно.

Он покачал головой, но она была упряма, упряма, как будто защищала то, во что верила всем сердцем и с каким-то страхом боялась получить доказательства того, что она заблуждалась. Она вдруг замерла, и это напугало его.

— Ты что-нибудь слышишь? — прошептал он, дрожь в голосе дошла до его собственного сознания и показала ему во вспышке отчаяния ту пропасть, которая разъединяла два мига, разделенные во времени минутами, — волшебные секунды, когда они стояли вместе, как влюбленные, храбрые и равные, а теперь — страх, унижение, неравенство.

— Нет, — сказала Элизабет. — Я ничего не слышу. Просто смотрю, насколько стемнело. Скоро надо будет зажечь свечу. — Она подошла к окну и выглянула наружу. Затем быстро обернулась. Ее пальцы, но Эндрю не обратил на них внимания, были сжаты. — Послушай, — сказала она, — нам сегодня будет нужна вода. Сходи с ведром к колодцу, пока не опасно. Ведро здесь, в углу. Принеси воды. — Она говорила энергично и властно, и Эндрю повиновался.

У двери, всматриваясь в ночь, которая распускалась снаружи как темный цветок, быстро раскрывающий свои лепестки, она показала ему направление.

— Вниз, по этой тропинке, — сказала она, — за теми деревьями. Две минуты ходу, не больше. — Все еще всматриваясь в ночь, она приказала: — Ну, иди, иди.

Он на минуту замешкался, и она сурово повернулась к нему.

— Не хочешь сделать для меня даже такой малости? — закричала она и подтолкнула его. Не говоря ни слова, подстегнутый ее командой, он нагнулся к ней, но она вслепую его отстранила. — Прощаться на две минуты, — усмехнулась она. — Я поцелую тебя, если ты скоро вернешься.

С ведром в руке он пошел вниз по тропинке, но мягкий, какой-то умоляющий звук этого «скоро» коснулся его щеки и заставил оглянуться. То, что он увидел, показалось ему белым цветком на гибком стебле, трепещущим в сумерках. Образ и на самом деле был не просто игрой воображения (одна рука протянулась в темноте и оперлась о дверь). Он не мог различить ее лица, было слишком темно, но мог представить себе знакомую улыбку в глазах, так как не увидел в них страха.

6

Слегка согнувшись под тяжестью ведра, Эндрю повернул обратно к коттеджу. Небо, затянутое темными тяжелыми облаками, подгоняло приближающуюся ночь. В просвете над головой судорожно светила одинокая звезда, распространяя бледное сияние меж суетливых облаков.

Затухая и вновь появляясь почти через равные промежутки времени, звезда напоминала вращающийся фонарь маяка и, скрывшись из виду, могла сиять иным краям в другой части земного шара.

На западе желтое сияние, быстро ослабевая, подсветило нижнюю кромку плывущей по небу грязно-серой тучи, набитой снегом. А на юго-западе тень теперь полностью окутала холм и утопила в темноте его презрительно поднятое плечо. Мороз пощипывал; смешавшись с физическим страхом, он вогнал Эндрю в долгую неприятную дрожь.

Тропинка к колодцу имела в длину около пятидесяти ярдов, коттедж скрывался за поворотом. Неуверенно пошатываясь под тяжестью груза, Эндрю завернул за угол. «Неразумно», — подумал он, видя, что дверь в коттедж открыта, и еще больше поразился опрометчивости свечи. Ее золотое сияние подчеркивало незащищенность двери, выливалось наружу из коттеджа и растекалось по тропинке.

Эндрю поставил ведро на землю и отступил на шаг назад, у него пересохло во рту и перехватило дыхание. Крупный мужчина неуверенно и осторожно вступил в слабый круг света и Эндрю, прекрасно знавший непомерную тучность Джо, догадался по повадке, что это был он. «О Боже, — взмолился он, — помоги мне. Он поймет, что меня там нет, и бросится в погоню». Не дожидаясь, пока Джо войдет в коттедж, Эндрю сорвался с места. Только поравнявшись с колодцем, он почувствовал укол совести и остановился. «Элизабет одна в коттедже, но у нее есть ружье», — сказал он сам себе и долгие секунды ждал выстрела, которого не последовало. «Вернись, вернись, вернись», — говорило сердце дрожащей плоти, но его одинокий, многократно повторяющийся призыв не действовал среди множества причин, которое выдвигало испуганное тело. «Они ищут меня, они ее не тронут, — говорил он себе, — и снова: — Там должен быть Карлион. Он не допустит, чтобы с ней что-нибудь случилось». И наконец им овладело чувство раздражения против ответственности. «Она сама виновата», — сказал он себе.

«Почему она послала меня за водой? Почему не закрыла дверь? Она напрашивалась на неприятности. Если бы она хоть немного думала о моей безопасности, она была бы более осторожной». В конце концов, если он сейчас вернется, что он сможет сделать? Он безоружен.

И все же надо что-то делать, даже сопротивляющаяся плоть соглашалась с этим. Самое мудрое для обоих, без сомнения, пойти за помощью. Она говорила, что всего в миле отсюда есть сосед. Он осторожно пошел от стены к дороге, напряженно, испуганно всматриваясь, до рези в глазах, и прислушиваясь к малейшему звуку со стороны коттеджа, который остался за спиной. Его по-прежнему окутывало полное, странное и пугающее молчание. «Она даже не позвала меня», подумал он и был, против всякой логики, задет, даже невзирая на страх.

Хлопая крыльями, на него спикировала летучая мышь, и, чтобы защититься, он поднес к лицу дрожащие и прыгающие от нервного напряжения руки. Ветер свистел в ушах, а ему казалось, что это проносится мимо время. Летели минуты, которые раньше тянулись. Секунды пролетали так быстро, что их невозможно было различить, они сливались в один вращающийся пояс времени, приводимый в движение мотором, чьи удары были ударом его собственного сердца, а разнообразные шумы — шумами мозга.

Он не осмеливался бежать, ведь это значило бы забыть об осторожности. Эндрю вдруг увидел самого себя, маленькую черную фигурку, тупо и медленно переставляющую ноги, как путник, застрявший в обмелевшем болоте, в то время как секунды, минуты и, конечно, часы с ревом, все быстрее и быстрее проносились мимо.

Однажды он замер, увидев, как ему показалось, фигуру человека, который стоял под деревом и молча глядел на него. Сердце забилось в панике, достигшей своего предела, пока Эндрю всматривался, боясь чуть сдвинуться с места, чтобы его не заметили, пытаясь в темноте разобрать знакомые черты на невидимом лице.

Затем облака на миг расступились перед гордой оранжевой луной, и, прежде чем они сомкнулись вновь, человек оказался просто-напросто свисающим с дерева плющом.

Вот наконец и дорога, слабо поблескивающий вязкий путь на матовой поверхности темноты. Разбитая и изрезанная колеями, для ног Эндрю она казалась твердой, гладкой и безопасной по сравнению с тропинкой, с которой он свернул. Он побежал. Это успокаивало. Он чувствовал, что наконец действительно делает что-то для спасения Элизабет.

Физическое напряжение, которым он пытался заставить ноги против их воли двигаться быстрее, исключало какие бы то ни было угрызения совести. Он чувствовал, что опаздывает.

Примерно через десять минут слева от него из темноты выросло здание, низкое и приземистое, источавшее запах скота и навоза, который примешивался к запаху лавра, которым был напоен вечерний воздух. Как только Эндрю открыл калитку и пошел по дорожке к грубо сколоченной двери, где-то за домом собака загрохотала цепью и взорвала тишину хриплыми звуками, более похожими на рев, чем на лай. Прежде чем Эндрю успел постучать, в нескольких футах над головой распахнулось окно и тягучий голос спросил, кого черт принес. Эндрю показалось, что он узнал один из голосов, который отдавал последнюю дань уважения мистеру Дженнингсу несколько дней тому назад.

Ему не хватало дыхания, его голос звучал немного прерывисто, когда он заговорил:

— Помогите. Там, у Дженнингсов, контрабандисты. Они напали на девушку.

Эндрю почувствовал, что между тем моментом, когда слова слетели с губ фермера, и тем, когда они достигли его ушей, прошли секунды. Когда слова дошли до него, то оказалось, что они не стоят затраченного времени.

— Складно брешешь.

К Эндрю вернулось дыхание. Он рассвирепел.

— Это правда. Вы должны помочь. У вас есть люди. Лошади.

— Ты сказал — контрабандисты, не правда ли? — сказал мужчина. — Мы не вмешиваемся в дела контрабандистов.

Тут Эндрю вспомнил, как Элизабет предупреждала, чтобы он не ждал никакой помощи от соседей.

— Но там женщина, — в отчаянии умолял он.

— Да просто сучка, — ответил фермер с уничтожающей простотой.

Эндрю совсем некстати вышел из себя.

— Ты врешь, подлец! — закричал он.

Человек наверху сонно пошевелился.

— Слушай, ты! — закричал он в ответ. — Пошел вон. Портишь человеку ужин. Почему бы самому ей не помочь?

Вопрос ударил прямо по неспокойной совести Эндрю. И впрямь, почему? Эндрю отозвался с горестным отчаянием. «Она верила в меня», — подумал он. А затем, вспоминая ее такой, какой видел в последний раз, когда она гнала его прочь по тропинке к колодцу, он усомнился в этом, он снова расслышал слабое «скорей», умоляющее, но неверящее. «Она чертовски спешила отослать меня», — подумал он.

До сих пор страх не давал ему времени подумать. Его раздражало неблагоразумие свечи и открытой двери. Только теперь впервые он задал себе вопрос о причинах этого неблагоразумия. Испугавшись вывода, который напрашивался сам собой, он прервал свои размышления.

— Если ты не хочешь помочь сам, — просил он, — по крайней мере дай мне лошадь. Я поеду в город и вызову полицию.

— Неужели? — Тягучий голос смеялся над ним. — И когда я ее снова увижу? Почему бы тебе самому не помочь ей?

— Я один и безоружен.

— А почему я должен лезть под пулю из-за какой-то сучки? — обиженным тоном произнес человек, снова вступая в разговор. — Оставь ее. Они ее не тронут. Приятные люди — Джентльмены.

Оставить ее? Что ж, действительно, логичный вывод. И только слепая, бесполезная, неудовлетворенная любовь толкала его на более решительные поступки. Оставить ее. И в миг откровения он понял, что она сознательно предоставила ему возможность такого выбора.

Она увидела приближающегося Джо и отослала его. Вот почему она была так нетерпелива и так недоверчиво прошелестело оброненное ею «скоро». Он вспомнил, как она сказала ему: «У меня не было права заставлять тебя рисковать собой». И, как удар хлыстом по лицу, пришла мысль: «Она понадеялась на мою трусость. И она была права, права, права». Ее жертвоприношение было безошибочным. И однако, вспоминая это «скоро», он знал, что она надеялась, хоть и слабо, на его возвращение, но возвращение по собственному желанию, как ее возлюбленного, принявшего опасность добровольно. Стиснув руки, он сказал человеку наверху, хотя его тело панически сжалось от собственных слов:

— Я сейчас возвращаюсь.

Он услышал движение, как будто фермер собирался закрыть окно, и выложил последнюю карту.

— За их головы обещана награда, — сказал он и быстро добавил: — Они в бегах. Они потеряли свой корабль.

Голос, теперь не такой тягучий, сказал:

— Своя шкура дороже денег.

— Вам не придется ею рисковать, — сказал Эндрю. — Пошлите человека на лошади в Шорхэм за полицией.

— Тебе половину? — неохотно спросил мужчина.

— Нет, — сказал Эндрю, — только подбрось до коттеджа. — От этих слов его сердце превратилось в поле битвы между восторгом и страхом.

— Стой там, — сказал человек, — я к тебе спущусь.

В конце концов он выигрывал, выигрывал в этой гонке за временем. «О Боже, Боже, Боже, — молил он, — дай мне мужества пройти через это…» Нож, Льюис, его возвращение и четвертый раз, который, как сказала Элизабет, должен принести ему желанный покой. «Но не покоя хочу я теперь, — думал он, — только ее. О Боже, храни ее до моего прихода».

Он позволил пристально осмотреть себя при свете лампы. Даже подозрительному фермеру его отчаянное нетерпение доказало его честность.

— Я сам поеду верхом в Шорхэм, — сказал фермер. — А ты знаешь сумму вознаграждения? — С этими словами он открыл дверь конюшни и проворчал что-то одобрительное на немедленно последовавшую ложь: «Пятьдесят фунтов за голову». Даже теперь слабые вспышки подозрительности заставили его выбрать для Эндрю самую никудышную лошадь в стойле.

Но для Эндрю она была крылатым Пегасом по сравнению с его усталыми ногами.

Как только тускло мерцавшие огни фермы остались позади, ночь в один миг раскрыла свои черные двери, чтобы поглотить его. Затем он погнал лошадь прутом и страстным шепотом, пытаясь направить ее в черную стену, которая все время отступала за пределы досягаемости. В его сердце все еще жила странная смесь восторга, потому что наконец он поступал правильно и с риском для жизни, и страха. Два этих чувства не оставляли места для размышлений о том, что делать дальше. У него была одна цель — как можно скорее добраться до коттеджа и броситься на любого, кто там может оказаться.

Они, возможно, убьют его, а затем уйдут, потому что их цель будет достигнута. «Ты положилась на мою трусость, чтобы спасти меня! — кричал он в темноту. — Ты не права, не права, не права». Но на сердце была тоска от мысли, что она почти права.

— Быстрее, дьявол, — подгонял он лошадь, немилосердно нахлестывая ее по бокам, пока несчастное животное, старое и подслеповатое, не споткнулось, пытаясь повиноваться. Нервно скосив назад глаз, чтобы видеть поднятую палку, она прижала уши и заржала не столько в знак протеста против жестокого обращения, сколько трогательно извиняясь за то, что не в силах повиноваться.

Из придорожных кустов немного впереди раздался крик. На тропинку выскочил человек и расставил руки, чтобы остановить лошадь и всадника. Лошадь бросилась в сторону и остановилась. Человек подошел и положил руку на поводья.

— Ты куда? — спросил голос, и Эндрю узнал Тимса.

Он положил руку на запястье, которое удерживало поводья, и неожиданно скрутил его.

— Кто в коттедже? — спросил он.

Мальчик, хныча от боли, ответил:

— Джо и Карлион.

— А ты что здесь делаешь?

— Они оставили меня на страже. — Он вдруг удивленно сморщился. — Это ведь неправда, Эндрю? Не ты посадил меня за решетку?

— Зачем они пошли в коттедж? — спросил Эндрю.

— Они сказали, чтобы встретить тебя. Они хотят поговорить с тобой.

— Отпусти поводья.

— Но, Эндрю, ты мне не ответил. Ведь это неправда?

Эндрю хлестнул лошадь и погнал ее вперед. Мальчик настойчиво цеплялся за поводья и, спотыкаясь бежал рядом.

— Отпусти! — снова закричал Эндрю.

— Но, Эндрю…

Эндрю занес руку назад и ударил мальчика прутом по лицу. Рот его искривился от боли, рука отпустила поводья, и в краткий миг, прежде чем темнота разделила их, Эндрю увидел собачьи глаза, поднятые к нему с выражением боли и недоумения. Почувствовав отвращение к самому себе, Эндрю бессознательным жестом отшвырнул прут к невидимой изгороди и, наклонившись вперед к голове лошади, принялся умолять ее:

— Быстрее, старина, быстрее, быстрее.

«Там Карлион, — говорил он сам себе, — все должно быть хорошо». Вражда была забыта, так успокоило его это известие. Он ехал, и ехал к другу, и торопил лошадь, чтобы скорее его увидеть. Карлион ее защитит.

Какое значение имело то, что Карлион сердился на него? Теперь он защищал Элизабет от Джо и Хейка во враждебном мире. Стук копыт по дороге ритмично отдавался в его мозгу, пока не превратился в стихотворение, которое он вслух шептал ночи, уносившейся мимо него в изгнание. Вот Карлион читает, вот, потрясенный красотой Карлион, медленно говорит что-то, с восхищением на лице, Карлион, мой друг Карлион. Богоподобная и героическая обезьяна. «Ты получишь все, что захочешь, кроме корабля, — голос дрогнул на последнем слове, как будто он говорил о чем-то святом и светлом. — „Счастливый случай“».

Затем Эндрю вспомнил, что Карлион потерял свой корабль. И ехал он не к другу, а к человеку, которого лишил не только радости и единственной любви, но и его единственной мечты, глупой сентиментальной слепой мечты о приключениях. Не обязательно было терять корабль, чтобы разбилась мечта. Достаточно было предательства. Потеря сделала пробуждение бесповоротным. Один из нас умрет сегодня ночью, подумал он, и лошадь, как бы в союзе со съежившимся телом, замедлила свою поступь. «Быстрее, старина, быстрее». О, быть там прежде, чем его мужество снова покинет его. Он не должен думать о будущем, но советовать было бесполезно. «О Боже, — молил он, — пусть это буду не я. Он сломлен, ему конец. Он не будет возражать против смерти, а я только начинаю».

В коттедже — свет слабее, меньше, чем неделю назад, когда, сбегая с холма, он увидел его впервые. Теперь, как и тогда, он боялся, но по-другому. Бездна, большая, чем время, разделяла двух этих людей. Один — приближался. Другой, съежившись от осторожности, оставив непривязанную лошадь брести куда ей вздумается, побежал с отчаянной беспечностью, чтобы обогнать страх, и настежь открыл дверь коттеджа.

Из рокота проносившихся как ураган секунд и собственных буйных мыслей и страхов он вступил в тишину столь глубокую, что она замерзшей глыбой придавила его к двери, так, что он не мог ни шевелиться, ни говорить, ни какое-то время чувствовать.

У стола лицом к нему, глядя на него во все глаза, сидел Карлион, дышал, смотрел, узнавал, притом не говорил, не двигался, не выказывал ни ненависти, ни удивления. Элизабет сидела спиной, но Эндрю не нужно было видеть ее лица — ее сгорбившиеся плечи и поникшая голова сказали ему, что она мертва. Сказали, но на какой-то миг не донесли ощущения смерти, говоря образами слишком затасканными и обыденными, чтобы те могли дойти до сознания.

Он смотрел и смотрел на вдруг одряхлевшее тело, в котором грации и красоты теперь было не больше, чем в кукле, набитой опилками. Его глаза, недоумевая и все еще ничего не понимая, обратились к Карлиону, который сидел, не сводя с него глаз, не двигаясь и ничего не говоря. На столе вне досягаемости Карлиона лежал пистолет, снятый с предохранителя.

Эндрю подошел, мучительно проталкиваясь сквозь холодный барьер молчания. Слабая тупая боль застучала у него в висках с регулярным и с ума сводящим ритмом, так к замерзшим конечностям с ломотой возвращаются ощущения. Он осторожно протянул руку и пальцами коснулся ее плеча.

Тепло плоти поразило его, прояснило его потрясенный мозг, и тот яростно взбунтовался.

Она не могла умереть. Это было невозможно, слишком несправедливо, слишком непоправимо. Тело откликнулось на его прикосновение совсем как живое, с той только разницей, что лицо не повернулось к нему. Он боялся коснуться лица. Она только больна, спит, подумал он. Пока он не коснется лица, она останется живой.

— Элизабет, Элизабет, — умолял он шепотом, но не громко, чтобы не разбудить ее, если она действительно спит. Он не допускал мысли, которая как заноза засела глубоко в мозгу, и со страстным упорством цеплялся за надежду. Он начал молиться вслух, не громко, не обращая внимания на присутствие Карлиона. — О Боже, пусть окажется, что она спит, — шептал он, — пусть окажется, что она спит.

Он чувствовал, что может простоять здесь неподвижно не то что несколько часов, а дни, недели, годы, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить ее, веря в то, что это может быть только сон.

Карлион сказал через стол:

— Бесполезно. Она мертва.

Это было так внезапно, что сердце Эндрю оборвалось, и какой-то миг ему казалось, что оно никогда не забьется снова. У него перехватило дыхание; как он надеялся, навсегда. Но сердце вновь вошло в свои регулярный ненавистный ритм жизни, и Эндрю неохотно пошевелился. Он схватил пистолет, который лежал на столе, и поднял его.

— Спокойно, — все, что сказал он низким, дрожащим голосом.

— Бесполезно, — безо всякого выражения повторил Карлион, медленно и тяжело роняя слова, как маленькие свинцовые дробинки, — она мертва.

— Ты лжешь, — прошептал Эндрю, но затем беспокойство стало слишком большим, он повернулся и обхватил тело руками. Лицо запрокинулось к его плечу, а глаза, которые он всегда считал бесподобными, смотрели на него, не мигая и безо всякого выражения. — Мой собственный нож, — сказал он медленно, проследив красный след на ее одежде до его источника.

Он снова опустил тело на стул и остался стоять, прижав руки ко лбу. Отчаяние и какой-то ужас пробивались к нему по длинному тоннелю, но пока он отбивался от понимания того, что Элизабет никогда больше не заговорит с ним, что он никогда больше не прижмет ее к себе, даже если проживет еще пятьдесят лет. А потом он умрет и провалится в вечную пустоту. Он посмотрел через стол на Карлиона, но глаза остекленели, и он видел его только сквозь дрожащую дымку.

Он все еще держал пистолет, но не ощущал гнева. Перед этим крушением жизни, которая несла в себе смысл, надежду на приобщение к чему-то святому, небесному, ненависть казалась детской игрой.

Во всяком случае, смутно чувствовал он, эту жизнь разрушили не живые, но мертвые. Это победил старик, живший до него в коттедже, это победил его отец. Не было борьбы с Карлионом, только с отцом. Отец сделал его предателем, отец убил Элизабет, и отец был мертв и недосягаем. Недосягаем. Но так ли? Отец не был бродячим духом. Он поселился в сыне, которого он создал. «Я — это мой отец, — подумал он, — и я убил ее».

При этой мысли сухое напряженное отчаяние, в котором он пребывал, уступило место какому-то благословенному горю. Он бросился на колени перед телом и начал без слез покрывать его поцелуями, снова и снова целовал он руки, но не лицо, боясь натолкнуться на бессмысленный взгляд. «Если бы я не удрал», — мысль удваивала боль.

— Это мой отец сделал меня, — вслух сказал он. Но как мог он доказать это, убить этот разрушительный дух и показать то, что останется?

Голос Карлиона вернул ему твердость и поставил на ноги.

— Фрэнсис, это не я.

Его совсем не удивляло, что его враг говорит ему: «Фрэнсис», ведь это был не враг. Отец был его врагом, он был внутри его, он запутал его до такой степени, что он нанес удар своему другу.

— Джо пришел сюда первым, — сказал Карлион. — Меня здесь не было. Она не хотела с ним разговаривать, как будто кого-то ждала. Это вывело его из себя, он попытался узнать, где ты. Он начал оскорблять ее. Она закололась. Он ушел.

— Ты ненавидишь меня, Карлион? — спросил Эндрю. Ему в голову пришла мысль, как разделаться с отцом, дух которого, как будто испугавшись, съежился в маленький комок, после чего мысли Эндрю стали чище и проще, чем когда бы то ни было.

— Нет, — сказал Карлион. — Это ты должен ненавидеть меня. Стреляй, если хочешь. Если нет, я подожду полицию. Они едут?

Эндрю кивнул.

— Прости, — сказал он, — за то, что я сделал. — Их руки встретились над столом. — Это удивительно, — сказал Эндрю, — мы спали, и она разбудила нас. — Его голос сломался, и он уронил руку, так как его слова вызывали пронзительно чистый образ той, которая казалась ему совершенно святой и которая никогда не встретится ему вновь. — Карлион, — сказал он, — уходи сейчас, до прихода полиции.

— К чему? — вяло сказал Карлион, глядя на мертвое лицо напротив. — Они найдут меня. Я буду почти рад, если меня повесят за это. Какая глупость. Она была лучше нас всех.

— Уходи, — повторил Эндрю. — Неужели ты не понимаешь, что я хочу побыть с ней наедине? — Он сцепил руки в судорожном страхе перед горем, которое должно прийти, когда не будет голоса, который отвлекает его, и, однако, если с отцом необходимо покончить, он должен быть один.

Карлион встал, и Эндрю подал ему пистолет.

Он может тебе пригодиться, — сказал он. — Послушай. Обещай мне больше никогда не вмешиваться в мои дела.

— Обещаю, — сказал Карлион. — Мы были дураками. С этим покончено.

— Я не имел в виду прошлое, — сказал Эндрю. — Обещай.

— Обещаю.

Они не обменялись рукопожатием, так как Эндрю неожиданно отвернулся и застыл спиной к дверям, борясь с побуждением крикнуть Карлиону: «Не уходи. Я боюсь остаться один!» Закрыв лицо руками, он впервые ощутил слезы. Но плакал он не потому, что уходил друг, которого он больше никогда не увидит. И вражда с Карлионом, и его любовь казались теперь лишь детской, глупой и опасной игрой с огнем — нереальной, как сон, который вспоминаешь много часов спустя. Две мелодии сражались за окончательное владычество над ним. Одна — манящая, иллюзорная, тронутая изящной романтикой и поэзией, другая — чистая, звенящая, уравновешенная, голос как бы высеченный из белого мрамора. Одна ушла от него в смутный мир, другая — в безмолвие смерти. И безмолвие победило.

Он был один с телом любимой, но не осмеливался отнять руки от лица. Если бы он прожил с ней немного дольше, он, возможно, поверил бы в бессмертие и воскрешение, но теперь и сердце, и мозг его отрицали эту возможность. Весна, лето и зима, возможно, будут веками сменять друг друга, но их с Элизабет неповторимые тела никогда больше не встретятся. Он только-только расслышал ее голос, он едва коснулся ее тела, и больше никогда ее не услышит, и никогда не коснется. Теперь он знал, как может тянуться каждая секунда, и мысль о цепи пустых лет была для него невыносимой.

Уронив руки и не поднимая глаз, чтобы не видеть ее лица, он опустился на колени рядом со стулом Элизабет.

— Ты знаешь, — спросил он шепотом, — что это я убил тебя?

Ибо было ли в нем что-нибудь кроме его отца? Отец был его вожделением, его трусость тоже создал его отец. Он разберется. У него был замысел, но он не отваживался как следует обдумать его, опасаясь, как бы его отец, испугавшись поражения и смерти, не дал ему последний бой и не вышел из него победителем.

Его собственный нож. Он оставил его, чтобы защитить ее, а она им лишила себя жизни. Какая бездна ужаса и разочарования, должно быть, подвела ее к этой жертве. Он подумал о ее страхе, отчаянии, боязни предать его. Она прошептала «скоро», не веря, но, должно быть, надеясь. А потом стало слишком поздно для надежды, и она поняла, что он не вернется.

Он поднял ее руку и прикоснулся к ней губами.

— Почему ты была такой мудрой? — прошептал он. — Моя любовь, моя любовь, если бы ты дождалась Карлиона. — Весна, лето, осень, зима. — Ты думала, что я люблю тебя так слабо, что смогу жить, и жить без тебя?

Он заплакал, не свободно, а сухими, раздирающими, прерывистыми рыданиями, которые оставили его без сил и без дыхания. Его рассудок утомился и все же не мог успокоиться. Картины, звуки, несвязные и зачастую бессмысленные, метались и теснились в его больном и кровоточащем сознании. Веточка ежевики в грязном переулке, чей-то пронзительный голос в переполненном баре, человек с торчащей бородкой, колесо, которое вертится, без конца набирая скорость, потрясение от звезд, заброшенных в гигантскую черную космическую впадину, голоса, повышенные до крика, свист ветра в рангоутах, шум воды, красное лицо, с пронзительным визгом вонзавшее в тело вопрос за вопросом, а дальше тишина, белое лицо, освещенное свечами, и темнота и боль в сердце.

Четвертый раз. В четвертый раз он обретет покой. Он был ему сейчас нужнее, чем когда бы то ни было. Даже исчезновение было не так страшно, как продолжение этого мучительного кошмара.

Он положил голову на колени Элизабет и сказал вслух, безуспешно пытаясь восстановить дыхание:

— Я постараюсь.

Сквозь звук его собственного тяжелого дыхания до него смутно донесся скрип гравия на дорожке под множеством ног.

Во второй раз он поднял глаза к лицу Элизабет. Отсутствующий взгляд больше не наводил на него ужас. Он увидел в нем надежду, слабую надежду, которая могла означать пробуждение веры. Что-то ушло из этого взгляда, и в нем осталось только это. Как мог осязаемый нож поразить столь неосязаемое нечто? Если в этой комнате есть какая-то частичка тебя, подумал он, ты увидишь. Он снова поцеловал ее руки, и снова до него донесся скрип гравия.

Он понял, что ему осталось провести с Элизабет всего несколько минут и что ему даже не позволят проводить ее на кладбище. Обняв тело, он прижал его к себе с такой страстью, как никогда при жизни, и, думая, что тщетно бросает слова в глухое безмолвие, все же прошептал ей на ухо первые в своей жизни гордые слова:

— Я смогу.

Затем он закрыл ей глаза, так как не хотел, чтобы они своей бессмысленностью позорили такое прекрасное тело перед посторонними, и опустил ее обратно на стул. Сжав руки, он ждал, пока откроется дверь, но ждал без страха, он был чист, выполняя свой долг, он спасал двоих — своего друга от погони и себя от отца.

Множество ног остановилось за дверью, пришедшие были в нерешительности. Было ясно, что они боятся встретить отпор. В этот миг хорошо знакомый голос приказал открыть дверь. Присев на краешек стола лицом к мертвой девушке, Эндрю не отвечал. После некоторой паузы ручку вдруг с твердой решимостью повернули и дверь распахнулась.

Первым, медленно и осторожно, с ружьем наизготовку вошел человек, который насмехался над Эндрю в комнате для свидетелей. Остальные так же осторожно последовали за ним и расположились у стены, готовые стрелять; их взгляды нервно шныряли туда-сюда, как будто боясь неожиданного нападения.

— Итак, это снова ты, Эндрю, — сказал их предводитель с усмешкой, подразумевающей насмешку. Эндрю улыбнулся в ответ. Он наконец почувствовал определенность и уверенность в себе, он принял решение и был счастлив.

— Где твои друзья?

— Они ушли, — сказал он, улыбнувшись пришедшему на память дружескому голосу Карлиона. «Они все ушли в светлый мир, я один задержался здесь». В какой грубый свет ушли они и в какой освежающей тени остался он! Она коснулась его горячечного мозга своими прохладными пальцами, похожими на пальцы женщины, и все кончилось: боль, беспокойное желание, отчаяние. А скоро тень станет гуще, и в этой темноте бог весть, но есть надежда найти нечто, чего не разрушить никакому ножу. И уже не с отчаянием, но с каким-то странным укором он подумал: если бы ты подождала еще месяц, неделю, я мог бы поверить. Теперь я надеюсь.

— Они ушли, — повторил он, глядя не на пожилого таможенника, задавшего вопрос, а на Элизабет. Взгляд таможенника проследовал за его взглядом и замер во всевозрастающем ужасе и отвращении.

— Что это? — спросил он и, обойдя вокруг стола, очутился лицом к лицу с телом. — Она мертва, — добавил он голосом, упавшим до шепота. Он взглянул на Эндрю. — Это они сделали? Мы их теперь повесим.

— Это я ее убил, — сказал Эндрю. — На ноже мое имя. — «Теперь ты спасен, Карлион, — подумал он, но не с горькой, мрачной или ревнивой любовью, а со спокойным и удивленным дружелюбием. — И к тому же это правда. Я действительно убил ее, или мой отец во мне. Но, отец, ты тоже умрешь».

Наклонившись вперед, бледнее, чем когда вошел, таможенник вытащил нож и прочитал имя, грубо вырезанное мальчишеской рукой.

— Ты подонок, — сказал он и отдал приказ своим людям.

— Я сам пойду, — сказал Эндрю. — Это ведь я послал за вами.

Они с недоумением смотрели на него подозрительными и ничего не понимающими глазами, но не пытались связать ему руки.

— Здесь больше незачем оставаться, — сказал Эндрю и пошел к двери. Они последовали за ним, как за своим вожаком, а за дверью без слов окружили его. Было совершенно темно, но луна, подобно лодке в озере, опоясанном сушей, плыла в темно-синем просвете между облаками, роняя бледный свет на их величественные обломки. Одна звезда составляла ей компанию.

Эндрю не оглянулся на коттедж. Сожаление ушло, ушло даже воспоминание о некрасивом теле, оставленном там. Он чувствовал себя на удивление счастливым и успокоенным, так как его отец был повержен, а его «я» все же осталось, «я», которое не знало ни вожделения, ни богохульства, ни трусости, а только покой и тягу к той темноте, которая сгущалась вокруг него.

— Ты была всегда права, — сказал он, не веря, но надеясь, что есть нечто в ночи, что услышит его. На четвертый раз пришел покой. Дух его отца был упорен, но и он наконец уступил, и Эндрю не нужно было больше разрываться между этим духом и суровым беспокойным критиком, который имел обыкновение высказываться. «Я и есть этот критик», — сказал он с чувством открытия и радостного возбуждения.

Отчаяние, казалось, переполняло тех, кто был вокруг. Они шагали тяжело и напряженно, забыв о заключенном, в ужасе от содеянного им.

Они не знали, как близки они были к новому деянию. Понимая, что ему некуда от них деться, они отводили от него глаза, стыдясь, что человек мог быть таким бездушным.

Эндрю казалось, что в ночи, окружавшей его, теперь горели две звезды или, может, две желтые свечи. Одна была единственной спутницей луны, другая мерцала гораздо ярче на поясе у таможенника, шедшего перед ним, и имела его собственное имя. Его рука медленно и незаметно скользнула вперед, чтобы исполнить дело величайшей важности, ведь между двумя свечами застыло белое лицо, которое смотрело на него без жалости или неодобрения, но с мудростью и чистотой.

- Предисловие автора

- ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

- ЧАСТЬ ВТОРАЯ