Содержание

1. Аннотация

2. Димитрий и Евдокия

3. Добро есть

4. В Коломне

5. Москва

6. Предгрозье

7. Куликово

8. Государь – отец

9. Княгиня – мать

10. Послесловие

*Изображение на обложке: Дмитрий Донской целует жену перед смертью. Миниатюра из Лицевого летописного свода. XVI век

Аннотация

Эта книга о двух прославленных святых: великом князе Дмитрии Донском и великой княгине Евдокии – его жене. Об их любви, их детях; о горьких и светлых днях большой русской семьи. Эта книга о том, как сберегалась Русь под мудрой рукой святителя Алексия. О том, как не раз приходил на помощь общему делу преподобный Сергий. О том, как бились на Куликовом поле. Как умели русские люди подниматься с новой силой из любой беды; как не мыслили жизни своей без Бога. И о том, почему именно Москва стала тем камнем, на котором стояла и стоит Россия.

Максим Яковлев

Димитрий и Евдокия

(слово любви)

Более шестисот лет от современной России, несущейся в этом космическом веке, до той, нерасторжимой с нею Руси, до времени правды о великом князе Дмитрии, прозванном Донским, и его супруге, великой княгине Евдокии. И по сей день свет их супружества хранится в народном сердце, в памяти великих рек Волги, Оки и Дона; светится в переливах лесов и нив на всё ещё невыразимой Русской равнине.

В духовном небе России стоят они в лике святых, соединённые с нами – живущими ныне на той же земле – единой верой, едиными молитвами, именами, а кроме того чувством единой судьбы, понятным каждому русскому…

С чего начать мне историю их любви?

Добро есть

С того ли лета, совершавшегося под небом 1363 года от Рождества Христова…

Снаряжали из Москвы малолетнего князя Дмитрия во Владимир за ярлыком на великое княжение Владимирское от Мамая, темника Золотой Орды, захватившего власть в Улусе на всём Поволжье от Каспия до Кавказа. Выезжали из Великих ворот дубового Кремника, вместе с главным наставником князя митрополитом Алексием, а чуть сзади сопровождающим их московским тысяцким Василием Вельяминовым, родным братом матери Дмитрия, княгини–вдовы Александры.

Прошлым же летом отправлялись по другой дороге: воротами Никольской стрельницы с ярлыком от хана ордынского Амурата, правившего к востоку от Волги. Шли тогда торжественной ратью – первым военным походом Дмитрия на Владимир: был он на коне, как и братья его Иван и Владимир, под опёкой воевод и оруженосцев. В том походе он впервые показал себя военачальником, когда в виду неприятеля подали ему копьё, по руке его, и метнул его пред коня, под Переславлем, посылая московских ратников на дружины Суздальского князя.  В Успенском соборе Владимира стоял он – одиннадцатилетний – молчаливый и важный, препоясанный отцовским мечом, взрослея на глазах с каждым словом молитвы, произносимой над ним Русским митрополитом. Так же спокойно стоял он со святителем и на Красном крыльце внимательно наблюдая, как подходят с поклоном по очереди, целуя крест служить ему верой и правдой, и отдают поклон его братья, его бояре, его тысяцкий, его холопы…

Нынче уже не волнуется, говоря своё слово на княжьем совете, но слушает и спрашивает на равных, зная, что с ним не играют «в великого князя» и власть его не игрушечная. Решили потупить, как в прошлый раз: принять Мамаев ярлык, посла одарить и отправить с честью, а в Москву не звать. Так и сделали. Не успели вернуться, как узнали, что хан Амурат отдал великий ярлык на Владимирское княжение Суздальскому князю Дмитрию Константиновичу–Фоме в отместку за то, что Москва признала ярлык от Мамая, врага Амуратова. Снова седлали коней, снова, как год назад шли, ратью на стольный Владимир выбивать оттуда Дмитрия Константиновича, и снова тот затворился в Суздале. Но на этот раз дела так не оставили – взяли его град в осаду, разоряя окрестные волости, и вынудили князя сдаться на милость Москвы.

Евдокия, любимая дочь князя Дмитрия Константиновича, всё время страшась за отца своего, невольно внимала слухам, то о ханской резне в Орде, то о набегах волжских булгар, то о кровавой луне на небе, а в последние дни всё больше о юном Московском князе Дмитрии, её ровеснике, властном и своенравном не по годам, как наговаривала ей старшая сестра её Марья. Теперь в его воле и отец, и она с сестрою и братьями, и весь Суздаль. Он скоро войдёт сюда с боярами, – отец, ища благоприятного исхода, позвал их в гости. И вот слышны шаги и чей–то юный голос…

Он вошёл… она увидела его… И всё случилось.

Всё случилось сразу и навсегда. Лица их бросило в краску, словно в одно мгновение узнали они друг в друге  всё, что с ними будет, и всё, что свяжет их до гроба. Они остались ненадолго вдвоём перед божницей, после того как был достигнут договор на московских условиях: князю Дмитрию Константиновичу ехать из Суздаля в Нижний Новгород (хоть Суздаль и оставлен за ним), под руку старшего брата Андрея…

Им было неполных тринадцать лет, много ли это или мало, Бог весть. Дмитрий и Евдокия, рядом как «Д» и «Е», пятая и шестая буквы алфавита: «добро» «есть». Оба стояли посреди комнаты, сгорая, пропадая, проваливаясь сквозь землю… И это заметили.

Здесь возжёгся огонёк их будущего супружества, не дожидаясь ни лучшего возраста, ни времени, ни причин. Но  в тот же день толкнулось жарким током сердце не только у них двоих… Все были странно оживлены, что–то делалось в воздухе, в этом княжеском доме Дмитрия Константиновича, где любовь нашла себе ещё одну пару: сестру Евдокии Марью и сына московского тысяцкого, Николая.

Дмитрий возвращался в Москву, скакал вдоль Клязьмы, купался в ней, прыгая с крутых обрывов, возбуждённый и резкий, и всюду с ним был её голос…

Евдокия прижималась к груди отца, и ни о чём не расспрашивала, как раньше, не секретничала, не ссорилась с Марьей, то весела, то бледная, как тень, то обернётся вдруг, горя его глазами…

Тем же летом бывало черно на солнце, птицы падали замертво в едкой мгле, с Поволжья уже тянуло мертвящим дыханием мора, неведомая болезнь косила всех, не разбирая ни князя, ни смерда, до самой осени. Так заканчился этот год.

Нетрудно представить росточек их любви, которому суждено пробиться среди жестоких и смертных дел человеческих, среди грозных знамений неба, но именно он угасит вражду между двумя великокняжескими домами, что положит начало русскому сплочению в виду надвигавшейся Битвы, той, где будет решаться судьба России.

В Москве внимательная мать выведала всё у брата своего Василия и у бояр о Евдокии, – перемены в сыне не скрылись от неё, видела: уж не дитя, не мальчик Дмитрий… молилась часто по ночам о нём.

Он всё носился по Москве с дружками, с неразлучным братом Владимиром: заладятся с седла рубить, то пешие гремят мечами, а в доме появлялся редко, не сиделось… Святитель Алексий настроен был к нему отцовски благодушно… Шли дни, шептались по углам родные тётки, все всё  как будто понимали, и всё текло размеренным порядком…

На следующий год моровая язва подобралась к Переславлю, к Рязани, к Можайску, поражая всюду людей по одной лишь ей ведомому выбору. Вошла она и в Москву, унеся в могилу младшего брата Ивана, а потом и мать Дмитрия, княгиню Александру. Великий князь остался круглым сиротой. Ушла вдруг самая близкая, самая родная душа, укрыв напоследок материнской неуходящей своей молитвой, той, что всюду пребудет с ним. Хоронили её в Рождественские морозы, в старом Благовещенском храме. Но прежде чем  пронзила боль утраты произошло  событие, – пришло известие из Нижнего от Дмитрия–Фомы: не будет ли благоволения Москвы на возвращение его в свой Суздаль? В Москве задумались. К тому же, вестник доверительно передавал, что свою просьбу за отца послала с ним и Евдокия… Не долго думая, порешили объявить на эту просьбу милостивое дозволение от лица великого князя Московского Дмитрия. Тем самым изглаживались давние обиды, две русских стороны пришли к согласию – за весь тот год едва ли не единственное светлое воспоминание.

Вслед за тем настало горящее зноем лето 1365 года. Сушь и пыль, и шорох по дорогам, да скрип ступеней, скрип половиц в домах, скрип на мостках над полувысохшей Москвой–рекой… Всё ждало беды. И беда случилась. На посаде тихо загорелась малая церковка Всех святых. Ветер, до времени равнодушный, сорвался, как пёс с цепи, дохнул жадным пламенем на дворы и жилища, и пыхнули крыши. И задул, загудел пожаром… Уж не ветер, а целая буря охватила город, взметнулась до неба в сотни огненных труб, с шумом, треском и воем дрожа в раскалённом до удушья воздухе… Люд московский, бросая всё, перебирался в брод на Заречье, но через головы уже метало горящие головни, заполыхало и там. Сидели по руслам рек в илистых мелководьях, не отрывая глаз от торжествующей громады огня… В два часа всё выгорело без остатка. Дотоле, по словам летописца, не бывало на Москве таких пожаров.

Четырнадцатилетнему князю Дмитрию с братом, со всей уцелевшей роднёй и ближней дружиной пришлось искать достойного житья на Коломне. Боярские семьи подались в сёла, на свои усадьбы; посадские искали места по деревням.

В Коломне

В Коломне получше дышалось, не так варно. На княжьем дворе никакой суеты; выносили расписные детские скамьи на замену. Зато с соседних дворов надрывались собаки, полным ходом шёл переезд: вселялся брат Владимир с домашней прислугой и лаялась княжья кичливая гридня с коломенскими детьми боярскими…

– Эти в летник пока снесите, – распоряжался дворней Николай Вельяминов, взмокший от духоты. – Что–то всё мне гарью пахнет, не чуешь? – повернулся к Дмитрию. – Никто не чует, один я. У меня видать на всю жизнь теперь нюх закопчёный…

Говорил всякими словами забавными, приветливыми, говорил об отце своём Василии тысяцком: он сейчас жильцов и служилых по двора расселяет (то–то гвалт стоит), чтобы всё как положено, по–московски. Старается дядька…

Дмитрий поднялся к себе на гульбище, ветерка какого–нибудь словить. Но жара стояла неколыхаема. Слепящее небо пусто, ни облачка, ни ласточки, ни стрижа…

В одной легкой сорочке глядел он на томящую душу Оку…

Как быть теперь? И князь есть, и тысяцкий есть, и бояре, и сотни посадские… Одного только – самой Москвы нет у них! Там лишь прожжённая на аршин земля. Одно пепелище.

Что ещё делать в такую жару? Всё еле шевелится, вестей никаких… Где–то тихо звенела песня, чей–то голос с зареченских, пригнутых работой полей, доставал до него через всё многошумье города, через тягучий, как зной, урчащий гомон посадских рядов… Или показалось? Кто–то окликал его с улицы; он ответил улыбкой, помахал рукой…

Жить в Коломне? Делать из Коломны столицу? «Великий князь Коломенский Дмитрий». Это его город, он получил его от отца с самого дня рождения, – как старший, как первенец, как наследник. Он бывал тут с младенства, выезжали сюда чуть ли не каждое лето.

Коломна… Что–то римское в этом звуке. Пусть будет Рим, со стенами с башнями каменными и мостами, как Алексий рассказывал. Царьград Коломна. Разве нельзя её сделать такой? Почему нет? Был бы Протасий жив, он бы такого нагородил..! Но и дядька Василий справится, у Вельяминовых у всех зодчий дар. И дубравы здесь рядом, вон они грустят по обеим сторонам Оки… Дмитрий повернулся, подставив вспотевшее лицо струе нечаянного ветерка.

А Москва? А как же Москва, где помнил он каждый дворик, каждый закоулок старого, такого домашнего Кремника? Нету его Москвы. Неужели нету? Дмитрию ли решать такое?..

К вечеру немного посвежело. Митрополит Алексий послал за Дмитрием и Владимиром, звал их к себе на архиерейскую дачу в садах за Гончарной слободкой. Угощал их квасом из ледника, по собственному рецепту. Сидели и Вельяминовы. Речь вели о Москве, о дорогой их сердцу Москве, что была их общим домом, их колыбелью, их матерью и кораблём, радовавшая глаз островерхими теремами и куполами, столько раз согревавшая их, защищавшая… Той Москвы больше нет… Алексий потирал свои распухшие, как брюквы, ноги. Но есть ещё та Москва, которая не сгорает! – оставшаяся от деда Дмитрия, Москва Ивана Калиты, завещанная его потомкам не славы ради, но за ней стоит дело русское – собирание Руси под руку единого государя, под единую печаль и заботу о всех, в единое государство. Эта Москва никуда не пропала, и живо имя её, которого трепещут её враги, которое давно на слуху и  в Орде, и в Хиве, и в Царьграде, и в Риме. Та Москва стоит предстательством Богородицы, молитвами пророка Божия Илии, молитвами архангела Михаила, заветом святителя Петра чудотворца: что будет она над всеми городами русскими, а по сему никаких сомнений, что быть ей на том же месте, как и была, как и будет на том вовеки!

Но не мог быть не выдохнут ими и самый горький вопрос, мучивший души их: отчего же тогда  сожжена Москва так небывало, так яро, что не осталось в ней ни бревна, ни колышка малого? Как это понимать? За что?.. Вышли все в сад. Не сговариваясь, подняли головы на первые звёзды угасавшего небосвода. Всё звенело цикадами… А понимать можно так: очистил место Господь для нового града! Дмитрий обернулся от радости, и невольно залюбовались им. Новый град… Новый град Москва! каменный как Царьград! Белокаменный! Камень есть, камня много, Протасий ещё при Калите в Мячкове целую гору нашёл; сколачивай плоты, да вези по реке–матушке. Вельяминовы хоть сейчас готовы, а чего ждать? Заговорили разом, густо, сохраняя всё же пространство голосу Алексия: во–первых, расчистить Кремль от головешек, сделать новую разметку боярских усадеб – прямыми улицами, и дворами к стене. И пусть строятся. Княжеский двор и терем ставить по старому месту, на каменных клетях. Град с башнями начинать со стороны посада… Старшему Вельяминову с сыном Иваном, со старостами посадскими и Зареченскими собраться на месте, столковаться, а там, с Богом, и приступать… Так они думали и решали. К чему время терять? Молодому князю не терпится в каменном граде сесть. Дело новое, но коли наново, так уж всё наново. С тем и унялись, разошлись, улеглись ко сну.

Дмитрий остался ночевать у владыки в садовом амбарчике, пропахшем сеном и яблоками. Многое, многое впереди предстояло ему делать наново… Рядом раскинулся на тюфяке и уже сопел во все сопелки Владимир.

Перед отъездом, едва рассвело, Василий Вельяминов зашёл к Алексию благословиться. Святитель уже был на ногах, кормил с ладони галчонка.

Стояло парное утро. Только слышался плеск по воде, весёлая шумная россыпь брызг…

Смотрели, смеялись на Дмитрия и Владимира.

– Вот же плещутся, лебедята!

– Пускай поплещутся. Не такие уж  и лебедята.

– Да, мужалые статью–то, Дмитрия хоть сейчас под венцы.

– Вот и я про то…

Дмитрий нырял, уходя от быстрых саженок Владимира, и выныривал уже у самого берега, бежал по воде и снова с маху бросался вплавь. Разгибалось тело его, исходя налитою томною силой, но мог ли он так же азартно плескаться, дурачиться, заливаться крылатым смехом, если бы не она?.. если б не было в нём её, Евдокии? Смог ли так без неё ходить, задавать вопросы, хмуриться..? Не выкрикивал ли во сне её имя? Не замирал ли он взглядом вдруг никого–ничего не видя, не слыша, не играла ли тогда улыбка на лице его? Не мчало ли сердце его туда – через покрытые зноем поля, холмы и овраги, через леса и леса – туда, на Суздальское ополье, в древнюю Кидекшу, в княжий терем отца её над сонной Нерлью? Как там она? помнит ли?..

– Пора мне, отче, поеду, – говорил Вельяминов. – А может и сладим их с Евдокией? Николай–то мой тоже виды на Марью имеет, сестру её. Два таких княжества коль вместе сойдутся, ох…

– По всему–то хорошо было бы, да не откажет ли Константинович ради старых обид своих? за своё просительство приниженное? Теперь–то он старшим стал, заместо брата Андрея, Царство ему Небесное, к тому же опять с ярлыком на великий стол от какого–то хана выскочки, то ли Азиса, то ли Асиза. Не упрётся ли?

В том–то весь и вопрос был.

Но вот, на излёте августа, под вечер, вместе с первым за лето дождичком принесло с большака гонца от Дмитрия–Фомы. Новость огорошила, всё складывалось как нельзя лучше: Дмитрий Константинович отказывается от ярлыка в пользу мира с Москвой, но жалуется на младшего брата Бориса, который сел не по праву в Нижнем, окопался рвом, не пуская его в законную отчину, не слушает и епископа Суздальского… Это значило, что Нижегородский князь Дмитрий–Фома признаёт за Москвой старейшинство, и ищет не разделения, но союза! Тут же, не мало думая, митрополит от своего лица отправил в Нижний игумена Коломенского Герасима и архимандрита Павла для увещевания строптивца. Но скоро пришло известие, что уговоры успеха не возымели.

На княжьем совете отступаться не собирались; Дмитрий ходил, пылая румянцем, настаивал на том, чтобы выбить Бориса ратью одним ударом: Москва не должна терять свой шанс, иначе потеряет себя в глазах своих союзников и соперников! Всем было ясно, о чём говорили его уста, и всем было ясно, о чём стучит его сердце…

Дольше всех молчал Алексий. Он назвал одно только имя. Сергий.

Игумен Сергий Радонежский вышел из обители, основанной им на лесной горе Маковецкой, и к исходу второго дня, поднявшись по крутому взлобку над Яузой, подошёл к воротам Спасо–Андроникова монастыря, где ожидал его в личных покоях митрополит Алексий. С вечера до полуночи прибывали они в  беседах, и общих молитвах, а ранним, ещё не расклеившим веки утром, авва    Сергий выходил на Владимирскую выбитую веками дорогу, направляясь с двойным поручением от святителя в Нижний Новгород. Шёл, напевая стихиру дня, быстро ступая по рано павшим, свернувшимся в трубки листьям, с котомкой, помогая себе ореховым посохом, и с первым светом луча был уже далеко от московских окраин, – среди многих и многих земных путей прочерчивал путь  не по хотению своему, но по любви единой.

Шёл по Руси, терпящей голод и язвы,  по хоженным и не хоженным тропам, благословляя попутных и встречных, кланяясь крестам и погостам…

Всё так же дышала жаром земля, всё так же ходили по небу бесплодные грозы, пугая стальными сполохами… Дымилась под ветром дорога, заносило пылью покрытые язвами трупы на порогах вымерших деревень…

Князь Борис Константинович принял Сергия Радонежского, выслушал, гладя большого коричневого кота. Не перебивал.

– У Московского Дмитрия есть ярлык на Владимирский стол от хана? И брат ему свой же отдал, да будет так. И у меня есть на Нижний ярлык от хана. И пусть будет так! Оставим. Ни я вам, ни вы мне. Не труждайся, отче.

Больше ничего не сказал.

Сергий, властью данной ему от митрополита, затворил все храмы нижегородские, отлучая от церкви город за князя его. Дело невиданное, но и это не помогло. Тем же утром, не тратя попусту слов, Сергий отправился восвояси, держа свой путь к суздальскому семейству князя Дмитрия Константиновича. Сделал только одно отклонение: не мог не встретиться в сердечной радости с двумя святыми мужами, на которых указал ему в Москве Алексий, стоящих с ним в том же незримом монашеском подвиге.

В полуверсте от городни с высокими башнями–стрельницами его остановил сторожевой разъезд и, взяв от него митрополичью грамоту, отослал верхового на княжий двор.

Князь Дмитрий–Фома принимал отца Сергия, о котором был столько наслышан, испытывая необыкновенное притяжение к словам Троицкого игумена: говорил он так просто и близко к сердцу, словно знал его много лет.

Здесь же, в разговоре с главой семейства, были произнесены и первые слова, касающиеся Дмитрия и Евдокии…

Евдокия, сама не своя, сидела на девичьей половине, готовая тотчас встать по зову отца, поглядывала на дверь, то слыша, то не слыша шёпота старшей сестры… Их уже подводили к старцу под святое благословение, и она с немым удивлением взирала на знаменитого отца–пустынника, радостно боясь его тихого взгляда, обращённого, казалось, лишь к ней одной.

– Что ж они там так долго–то? – спрашивала Марья. – Хочется ещё разок посмотреть на него, он же святой, сразу видно, настоящий святой!.. Такой голос, а посмотрит, так у меня вся душа обмирает. А ты? правда же он вещун, скажи? Страх–то!..

Входили и выходили слуги; принесли шафрановых яблок с изюмом и финиками…

Евдокия не ошиблась, её позвали. Она снова предстала пред Сергием, и он прочёл в глазах её всё, так же ясно, как читают мудрецы звёздное небо.

Не прошло и двух недель, как московский великокняжеский полк уже стоял, шевелясь лесом копий, в поле под Нижним Новгородом, вместе с дружинами князя Дмитрия Константиновича. Князь Борис, видя такую силу, вышел к старшему брату со своими боярами и со своим отказом впредь посягать на его наследный удел, и был со вздохом отпущен без мести в свой исконно преданный ему Городец.

С великокняжеским полком к Дмитрию–Фоме был послан от Москвы Иван Родионович Квашня, ближний боярин Дмитрия, с подарками, ради получения родительского – Фомы – согласия на дочь его, княжну Евдокию: да станет нареченной невестой великого князя Владимирского и Московского. На что, не сразу, был получен благосклонный ответ, отмеченный тут же в палатах не малым и чинным к тому обедом.

И с этого дня всё завертелось к свадьбе.

Скакали вестники, обговаривались условия и сроки… готовилось, сближалось предначертанное на послушно вращающейся земле… Вышивались рушники, выкраивались платья, и не успели оглянуться, а вот уж Покров, вот он снег и Филиппов пост. Уже готовы меды и супружеские покои. Примерялись наряды…

Минуло величавое Рождество. Начались, отшумели святки. Дожили до Богоявления.

17 января 1366 года при морозном трезвоне колоколов в Коломенский кремник, в дыме запаренных нижегородских лошадок въезжал санный свадебный поезд. Красные сани с высокими дужками стали у большого крыльца. Князь Владимир, дружка великого князя, откинул медвежий полог, подбитый шемахинским атласом, помогая выйти невесте: в длинном очелье, унизанном частой жемчужной ряской, надёжно скрывавшей её лицо, но бессильной удержать алого пыла щёк.

На ковровых ступенях крыльца в четыре ряда выстроились встречающие: великокняжий тысяцкий, бояре, стольники, и выше всех, в неподвижной важности лиц, тётки Дмитрия. Все поклонились в пояс князю Суздальскому Дмитрию Константиновичу, невестам, также его боярам и сыновьям его Василию и Семёну…

Дмитрий находился в доме напротив; стоял у окна со святителем Алексием, наблюдая с верхнего яруса за происходящим. Ему, жениху, до времени подходить к невесте не полагалось. Святитель поднял руку осеняя всех крестным знамением, повернулся с улыбкой к Дмитрию, и Дмитрий не смог удержаться, улыбнулся  в ответ, и отступил от окна, делая вид, что не может больше смотреть против солнца…

Внизу все уже выбрались из саней, поднимались степенной чередою по лестнице. Вот и Марья, тоже одетая невестой, перекрестилась перед порогом и вошла за сестрою в дом.

Пролетела нескончаемо длинная и бессонная ночь, занятая последними примерками, мелкими ссорами, и молитвами к Богу – Единому, знающему обо всём, что было, что есть, и что будет…

В комнате Дмитрия тихо. Святитель Алексий говорил с ним перед сном после вечерней молитвы, а с первым светом, был в доме невесты,  о чём–то бережно беседовал с нею.

Утром 18 января была Литургия в соборе. Служил митрополит Алексий и Коломенский игумен Герасим в высоком молчании всех присутствующих. Люд толпился у паперти, переминался в слабом блеске зари: ждал. У амвона Дмитрий и Евдокия, – впервые, как жених и невеста, едва касаясь друг друга, пред смотрящим на них Создателем и пред людьми…На одном дыхании пронеслась Литургия, подошёл чин венчания и встали на рушники… Дали им чашу… оделись венцы… «Венчается раб Божий Дмитрий рабе Божией Евдокии»… «Венчается раба Божия Евдокия рабу Божиему Дмитрию»… Муж и жена – Дмитрий и Евдокия, впервые дотронулись губами друг друга… Вышли на паперть к коломенцам под «многая лета!», под хлопья снега, да хмеля, да жита, падающих со всех сторон на них… Всем праздником двинулись с колоколами к застолью. В трапезной всё чисто, сияюще, всё на месте, всё уставлено, всё расставлено.

– Идут, что ли?

– Идут, идут!

Дымятся под крышками супницы, исходят паром чаны и чугуны, отливают копчёным золотом, розовой мякотью нарезанные куски…

– А столы–то стоят все прогнулися, у них дубовы–то ножки подломилися, что некому их от тягости свободить, от хлеб –соли, от сыта сытного!

– А вот мы сейчас всей свадебкой, как рассядемся по дубовым по столикам, да навалимся, да мы им быстренько–то спинки–ножки повыпрямим за здоровьице молодых наших!..

Сразу на обе свадьбы покатился пир, с речами, здравницами, с дудками, прибаутками… Потекли подарки на блюдах – один краше другого… Да самой дорогой поднёс со значением зятю, с виду покладистый, князь Дмитрий–Фома Константинович: древний пояс на золотой цепи с большими каменьями (назначил было его в приданое старшей Марье, не знал, что младшей дочери такой жребий выпадет, пришлось переменить решение)…

Застучали каблуки, пошли парусом сарафаны, заходили коленца, грянула русская пляска. Не в одних только палатах игралась свадьба, хватило места в ней всему граду Коломне. По торговой стороне и по берегу, даже до городской черты, тянулись столы со снедями, с пряниками и пышками, с бочонками бражки и прочего пива. Ярко пылали высокие пики костров, озаряя город и лица, смеясь весёлыми молниями в смородинах глаз. Пляска вымелась на улицу, боярские жёны кружились, резали визгом, перехлёстываясь с нижегородскими… Во всю мочь загудели дудки, взвились рожки переливчато, понеслось веселье во все концы. Начались катания с ледяной горы; стреляя смолой, трещали горящие факелы, осыпая искрами летящий, кто в салазках, кто кубарем, хмельной народ. Зазвенели величальные песни…

«Ох ты, винная ягодка,

Наливное сладкое яблочко –

Удалой красный князь,

Свет Дмитрий Иванович!

Уродился хорош и пригож,

Уродился он счастливый умом–разумом!

Что за это его тесть возлюбил,

Милой дочерью даровал –

Свет княгинюшкой

Авдотьей Дмитриевной!..»

Всюду пение, клики веселья, всюду огни – на небе и на земле…

У них же в комнате – огонёк лампадки, алые отблески на окончинах, на изразцах, да заполнившая всё оглушительная глухота – от гулкого сердца, единого на двоих… и вслушиваясь в него, они сидят на постели, говоря перепутанными словами – горя, холодея и вновь говоря – всё равно о чём, потому что главное – в них, вот тут и сейчас: то, что накроет неотвратимо и робко не тайной горячего шёпота, но тайной супружества… и не будет больше ни страха, ни слов, но сомкнувшаяся райским облаком тишина…

На третий день хотели ехать на Москву, не терпелось молодому мужу побахвалиться перед молодой женой, показать как свозят по льду реки белый камень: волокушами на крепких усердных лошадках, – торопливою ходкою вереницею, до самых мостков; потом поднимают лебёдками, подают к кремлёвским волам, громоздят диковинными пирамидами прокладывают и укрывают по–хозяйски рогожами… Но отговорил Василий тысяцкий, сказал на ухо Дмитрию, что Москва ныне безвидна, и распоряжается там его старший Иван с урядниками, и там что ни день, то свара окрестных мужиков с московскими, машут кулаками, дерутся из–за княжьего серебра на вывоз и выгрузку камня, – «мы, говорят, тоже московские, не хуже вашего, давай и нам наряды!»

– … Лучше уж по вешней тёплой поре, с первыми пчёлками, тогда и весь терем княжий готов будет, и всё подворье покроем, вот бы сразу и въезжать всем домом.

Но настрой прокатиться по белым полям был так велик, что решили всё–таки ехать куда–нибудь, по истовой просьбе брата Владимира выбрали Серпухов, а там заодно побывать и во Владычном монастыре, к удовольствию святителя Алексия, который тут же вызвался ехать вместе со всеми…

Теперь Дмитрий знал, для чего приходит домой – для того, чтобы встретиться  поскорей со свой женой, а уходит для того, чтобы снова вернуться к ней. Она же, услышав звук его голоса или его шагов, забывала о всех делах, бежала, сверкая от радости, к мужу. И никто не решался входить к ним в эти минуты…

Москва

Москва предстала пред ними в первой зелени своих холмов, в свежей сладости лугов Поречья. Внизу копошился народ: на плотах, на пристанях, на посаде… Свет лазурного неба, стройное солнце над бодрыми облаками, ветер приносящий шум человеческой деятельности и разговоров… Шла работа. На Москве стукотали во всю топорики, заново отстраивался посад, доканчивались в Кремле боярские терема, устанавливались скрепы и сваи в основании стен и башен нового града; тут же ухал молот, стрекотали, позвенькивая резцы и зубила, высекая белые тучи крошки и пыли – закипела обтёска камня на стены крепости, на обновление храмов, монастырей…

Они стояли у открытого настежь окна, глядя с верхнего яруса терема на московскую панораму.

– Как сладисто смолкой пахнет, – сказала она.

Дмитрий смотрел на вечевую соборную площадь, переводя взгляд – от одного к другому – на четыре каменных храма уцелевших в последнем пожаре. Четыре храма всего, а всё же нет такой площади ни в Новгороде, ни в Ростове, ни во Владимире, может и в Царьграде такого места не сыщешь. Улыбнулся на мальчишку Беклемишевых, у которого собака стащила увесистый кус пирога, когда он следил разинув рот за поднятием городового колокола на свежерубленной звоннице…

Подошёл поднявшийся к ним Владимир:

– Любуетесь? Ничего, я у себя в Серпухове тоже, дай Бог, воздвигну Кремничек!

Дмитрий повернулся к брату.

– Звонницу каменную хорошо бы. И гридницу новую…

Жена потянула его за локоть:

– Глянь, Микола нам машет, – она помахала в ответ, – а вон и Марьюшка. Марьюшка–а!..

Он смотрел щурясь от солнца.

– Иван–то Беклемиш какой себе терем ладит, народец мастеровитый у него. Посмотри, как с башней управится, ему первому камень на стену класть.

– У Фрола со Свиблом не хуже его будет, – показал Владимир.

До позднего часа стоял над Москвой неумолчный говор топориков, молотков и тесал. В великокняжеских покоях после вечерней трапезы уютно и тихо, все звуки отдалились до полной почти неслышимости. Проводили Владимира и Спасского архимандрита, потом ушла к себе на половину старшая тётка Мария. Последним уходил от них, улыбаясь, игумен Симонова монастыря отец Фёдор…

– Мне так легко с ним, даже странно, – Евдокия пожала плечами, – как будто я с самого детства с ним, и мне всё время хочется его слушать. Это плохо, да? Я ведь совсем не знаю его. А как он рассказывал о Сергии, о Троице! это невозможно передать! Пригласи его завтра к нам,  он опять что нибудь расскажет, хочется слушать, слушать..!

Думал ли он всего лишь год назад, что будет вот так сидеть здесь, в новой свой Москве, в своём новом доме вдвоём с ней –  своей женой… мог ли думать тогда, что будет так хорошо, так невероятно, так обыденно, и так немыслимо хорошо? Взял бы её на руки…

– А меня с братом знаешь кто крестил? – спросил он, – сам Сергий, мне отец рассказывал: нас в Спасе–на–Бору крестили, а Ивана в Переславле, когда на Москве мор начался.

– Я про тебя от владыки Иоанна слышала, как князь Симеон про тебя  сказал: «вот он – настоящий Рюрик, везде первым будет!»

– Он сказал: «этот всех превзойдёт», – уточнил Дмитрий. – А угадай, кто был крёстным владыки нашего Алексия?

– А кто?.. я не знаю.

– Мой дед, Иван Калита.

– Правда? Никогда б не подумала, Иван Калита… нам о нём столько рассказывали… А мой дед ходил вместе с ним на Смоленск, там ещё был Рязанский князь… забыла… у него имя такое птичье…

– Коротопол, – засмеялся Дмитрий.

– Коротопол, да! – обрадовалась Евдокия, – и дед привёз из Москвы серебряную гривну с рубинами, ему Калита за поход пожаловал! Потом эта гривна отцу перешла, а теперь она у Семёна нашего. Я помню в детстве её как пояс носила, она тяжёлая, одену так и хожу гордая…

– Давай завтра возьмём брата и поедем к Сергию?

– К нему в монастырь?!

– Ох, Владька рад будет. Хочешь? – Дмитрий встал, – я сейчас пошлю за ним.

– Хочу, – вздохнула она. – Ты, наверное, без брата и дня не можешь прожить.

– Мы же братья.

– А правда, что вы клятву дали друг другу?

– Да, на Евангелии. И крест целовали.

– Чтобы до конца быть вместе? или другое?

Любопытство молодой любви всегда ревниво, но тут вдвойне: ведь не какая–то мальчишеская порука «дружить до гроба», а клятва–договор, где всё всерьёз, призывавшая в свидетели Самого Господа Бога.

– Но если это такая тайна, – сказала она, заметив его смущение, – не говори.

Ну как не говорить? Совсем уж ничего не скажешь.

– Ну, там, чтобы стоять друг за друга, чтобы бояре наши могли свободно переходить, его ко мне, мои к нему, чтобы он участвовал в моих походах всегда, – сказал ей вкратце.

А если слово в слово, то : «Мы клянёмся жить подобно нашим родителям: мне, князю Владимиру, уважать тебя, великого князя, как отца, и повиноваться твоей верховной власти; а мне, Дмитрию, не обижать тебя и любить как меньшого брата. Каждый из нас да владеет своею отчиною бесспорно: я, Дмитрий, частью моего родителя и Симеоновою; ты уделом своего отца. Приятели и враги да будут у нас общие. Узнаем ли какое злоумышление? объявим его немедленно друг другу…»

Евдокия словно не слышала ничего, сказала:

– Ты говоришь, мы можем быть завтра у Сергия? Боязно, но я очень хочу!

– Значит, едем.

Но ехать им не пришлось. Чуть свет, прибежали окольничий Семён Квашня с боярином Всеволожским, объявили страшную новость: в Турыгине трое с мельницы и пастух, в Лыщикове староста с сыном, у Всеволожского в двух сельцах на Пахре – у кого под лопаткою, у кого на бедре – всё та же напасть… Чёрный мор. Теперь начнёт косить. Дмитрий послал на двор к Алексию, велел собрать бояр в гриднице. Пока собирался сам, наскоро помолясь и перекусив, чем было, прислали с Ваганькова: там тоже четверо за ночь. Это уже совсем рядом – через Неглинку. Теперь жди и с посада, а там, не дай Бог, и…

Евдокия ходила по комнатам, прислушиваясь к голосам, всё было ей знакомо ещё по Суздалю и Нижнему: люди будут бояться дышать этим воздухом цветущих садов отравленного дыханьем мучительной смерти. Никто к ней не заходил; взялась за вышивку, отложила; в молельне зажгла свещницу, открыла Псалтирь: «Бог нам прибежище и сила, скорый помощник в бедах, по сему не убоимся, хотя бы поколебалась земля…»

Земля не колебалась, колебалась каждая жизнь человеческая на волоске надежды. Смертельная язва уносила людей, не щадя ни злых ни добрых. С ближних и дальних городов и княжеств приходили убитые горем известия. По всем дорогам выставлены загородительные разъезды; пылали костры, сжигая одежды умерших, трупы бродячих собак и кошек… Москва заперлась в Кремле, все работы затихли, посад стоял пуст. Всё лето били колокола, всюду пахло кадильным дымом, – выходили крестными ходами вкруг стен, по окраинам редких невымерших деревень… А чума всё сеяла трупами, и чернее всего – в Переславле, Коломне, Можайске, Ржеве… Наконец, вползла и, в бьющий поклоны Господу, Кремль: на дворы бояр Белеута и Андрея Кобылы. Бежать было некуда, готовились к самому худшему…

Но тут, посреди сиротливой осени, грянули вдруг спасительные морозы и Бог угасил язву смерти.

Мало–помалу стали выбираться наружу. Ожили, закопошились дела житейские по уделам, по волостям; потекли, пестрея людом, пути торговые, восстанавливалось общение с ближним и дальним миром.

Дмитрий не слезал с седла, надо было налаживать жизнь, заселять обмелевшие города и веси, обучать дружины… Ему семнадцать, но с виду так зрелый воин. Она не видела его по многу дней. Ночевал где придётся, то в Переславле, то в Рузе, то в Перемышле; под румянцем пробивалась уже местами бородка, она любила ласкать ладонью его первый упрямый пушок, вспоминала как он всегда смеялся от этого.

Он, засыпая, шептал её имя. Она не могла заснуть… Но обилье глубоких снегов и совет Алексия вернули его домой, и дни их соединились.

Зима прошла тихо, по–домашнему; принимали гостей, постились, и больше всего радовались тому, что вместе, хотя всё ещё не умели выразить это, часто робея друг друга… Алексий присылал к ним паломников, удивительных странников – землеходцев, но бывало приходил и сам с каким–нибудь Афонским или Корсунским монахом, переводя его рассказы о жизни святых обителей, о чудесах, об иноземных краях и правителях…

Ждали весны, и снова страх смерти боролся с бесстрашием жизни.

Весна же далась им бурной и ранней, как уверение к лучшему, и не успели истаять овраги, а уж во всю зазвенела опять работа: Москва, торопясь, опоясывала себя белым поясом, – как чуяли, что скоро понадобится.

Но Москва не была бы Москвой, если б, в любом состоянии, не переставала быть в курсе всех русских и околорусских событий. Когда на горизонте, с северо–запада, появился Кашинский князь Василий Михайлович, в Москве уже знали, с чем он вдруг пожаловал вдруг из Тверских пределов: приехал ратовать за своего племянника Еремея, у которого, решением Тверского епископа Фёдора, отсудили законный отцовский удел в Вертязине в пользу Микулинского князя Михаила. Василия Михайловича встретили по–родственному, старший сын его Михайло был женат на двоюродной сестре Дмитрия Василисе, впрочем, и без этого встретили бы радушно, да и сам Кашинский князь (а теперь уже и великий князь Тверской) рад был лишний раз побывать на Москве, к которой тяготел непритворно ещё со времён Симеона Гордого.

Дело его племянника требовало митрополичьего суда, и святитель Алексий отнёсся к этому со всей серьёзностью, без всяких оттяжек назначив разбирательство на утро следующего дня. Василий Михайлович остановился в гостевых комнатах Дмитрия, и был зван на обед вместе с юным племянником Еремеем и малым числом своих ближних бояр. В трапезной скоро сделалось по–свойски непринуждённо. Поседелый неторопливый князь Василий, много повидавший на своём нелегком веку, бывший свидетелем великого кровавого противоборства Твери и Москвы, поразил всех своим непритворым незлобием.

Дмитрий больше всего расспрашивал его о ратных делах, о том, как  при Калите ходил князь Василий с можайским полком на Ржев выбивать литовцев; об Александре Тверском, о Щелкане и хане Узбеке, об Ольгерде и Литве…

Евдокия, по–детски вторя князю Василию, не пропускала ни слова; переглянувшись с мужем, смеялась от души его прибауткам и байкам, которыми он сыпал без устали, засидевшись с ними до позднего вечера…

Митрополит Алексий, выслушав Тверских князей, вызвал на суд, для полноты окончательного вердикта, епископа Фёдора, и объявил его решение неправым, подтверждая тем самым законное право князя Еремея Константиновича на его отчину. Тверские князья вернулись в родные пределы, восстановив свою правду не без помощи двух московских полков, а князь Михаил, оставив Микулинск, бежал в Литву.

В Москве почёсывали затылки: как–то всё повернётся? Великая Тверская обида, которая так чудесно угомонилась в нынешнем князе Тверском Василии Михайловиче, могла с новой силой вспыхнуть в строптивом Микулинском князе – прямом потомке великих Тверских князей: святого Михаила, Дмитрия, Александра. Достигший зрелого мужества в своей обидной безвестности, он явно выжидал удобного случая…

«Этот орёл овсянку клевать не станет, ему мясо давай, – прикидывали в Москве, – погоди, он ещё на Тверской стол замахнётся, а то и повыше возьмёт».

Как в воду глядели.

Между тем пело лето, и в Москве вывели под шатровый дощатый верх первую каменную стрельницу. Остальные пока только подтягивались там и тут по периметру, стена же, где фундаментом, а где деревянным остовом, выглядывала почти везде…

Надо бы и посмотреть, каково оно получается.

Первую пропустили наверх Евдокию, следом за ней поднялся Дмитрий вместе с дядей Тимофеем и Николаем Вельяминовыми. Владимир, взбежав по лесам, стоял чуть правей на зубцах стены.

– Повыше бы надо, – сказал он, глядя к Москва–реке, но никто не услышал.

– Ну, как, Дмитрий Иванович, отбоисто? – басил Тимофей.

Дмитрий пытался сдержать улыбку, водил головою по сторонам.

– У Свибла вон и ворота уже готовы, – кивнул на соседнюю стройку.

– Ворота готовы, а башня нет, – смеялся Николай. – Тимофей, купи у него ворота, а то пропадут, пока он башню достроит.

– Маловаты, мои на сажень поболе будут.

Напротив, у края рва, командовал в дорогом опашне Василий тысяцкий, показывая на что–то думному дьяку Акиму Капустину и городскому сотнику, за спиной у которых толпились посадские и торговые люди, и ярче всех кучка булгарских купцов в тюрбанах и несколько конных ордынцев…

– Пусть только сунутся кто, – обронил Тимофей.

Владимир, качнувшись вперёд, спрыгнул со стены на землю и едва не скатился с вала, вызвав дружный взрыв смеха.

– Кого поймал–то, Андреич?..

Дмитрий нагнулся весело к Евдокии.

Она стояла тихо вцепившись в дубовый брус…

– Что с тобой? – сказал он, увидев её лицо.

– Голова сильно кружится…

– Здесь же не высоко.

– …и тошнит. У меня с утра кружилась немного, а сейчас что–то сильно.

– Почему кружится?

– Не знаю.

– Ударилась где?..

Спустились вниз. Он всё продолжал её спрашивать. Она, оглянувшись на всех, что–то сказала ему, и тут уж, похоже, закружилась голова у мужа. Первым догадался, взглянув на них, Алексий; ничего не сказал, просто обнял обоих и благословил. Внимание родни, прикованное к ним с известных сроков их семейной жизни, тут же уловило и то, как он поддерживал свою молодую жёнку, и лицо её, цвета бледной зари, и святительское благословение.

Набежали откуда–то тётки, поднялась суета, заохали, повели…

Дмитрий, где был, там и встал, как вбитый кол.

Пошла, зашептала дворня по сеням, по боярским углам, а там скоро и весь посад московский зашелестел: «Авдотьюшка понесла!..»

Замечали что он  изменился, он же старался выглядеть прежним, и как обычно бывает в подобных случаях, добивался обратного.

Вечерами, когда оставались вместе, она, пугаясь слишком красноречивого для них молчания, всё время о чём–то рассказывала, о разных московских слухах и новостях: про какой–то чудной двойной ковёр у Собакиных, и кто к кому сватался, и кто где утоп… о пойманной горлице с серебряной монистой на шее, о знамении в церкви Николы Мокрого на болоте, где при всём народе прибило брусом гугнивого и глухого…

Дмитрий, как будто меж ними не было и нет ничего важней, слушал всё это, боясь задержаться взглядом на ней, что не всегда удавалось, говорил о таких пустяках, о которых прежде никогда бы не стал заводить разговора. Но лучше всего удавались им те минуты, когда она читала ему вслух «Александрию», книгу о походах и делах великого Александра Македонского, переведённую лично владыкою Алексием с византийской копии и подаренную им на Рождество.

Так проходили вечера, и перед сном в молельне они внимали голосу духовника, но про себя молился каждый Богу за дитя. Слегка дрожал от их дыханий огонёк лампадки.

На излёте осени донеслись нерадостные вести с Тверских пределов, не думали, что так скоро: спихнул таки князь Михаил дядю своего с Твери, отобрал и Вертязин у Еремея, – сам бы не справился, без Литвы, тут Ольгерд подкинул силушки военной ретивому сроднику, родному брату своей жены. У Ольгерда свои задумки, мало ему одной Литвы, он и всей Русью нацелился повелевать как ему вздумается. Для начала пустил вперёд Михаила, тому только того и надо.

– Теперь будут ждать, чем Москва ответит, – сказал Алексий, – а мы пока ответим молчанием. Молчание вещь серьёзная. Коли сами меж собою договорятся, влезать не станем. Посмотрим.

Дмитрий спорить не стал, но пришёл хмурый. Она пыталась развеселить его чем–то. Он, не слушая, заговорил:

– Нельзя ему волю давать! Знаем мы этот род их, начнут везде воду мутить, – обернулся в гневе и крике, – подумают, что я трус!!

И она растерялась, никогда ещё не видела его таким…

Скоро выяснилось, что в Твери меж собою не договорились. Снова встречали Василия Михайловича с Еремеем, привезли они на плечах свою обиду, а вслед за ней приволокли и беду всем…

Набежали дни суматошные, некогда было голову управить на тихий лад.

И ведь начинали по–умному, пригласили Михаила для полюбовного разбирательства всех сторон – на миру и по правде, вместе с боярами его, под слово самого митрополита.

Понаехала Тверь надутая со своими правами. Ну, дак, московских бояр никой дудой не перешибёшь, они своё выдувают так, что стены дрожат.

Пошла свара…

– Князь Василий сам Тверского стола отрёкся!

– Это вы его заставили, то не в правду!

– Пусть сам скажет!

Василий Михайлович стал говорить что–то, да и заплакал… соглашался со всеми. Как его защищать–то?

– Он же креста не целовал. Скажи, Василий Михалыч, не целовал ведь? Вот, видите, не целовал! Не целовал!..

– Это как же?! – вскочила Тверь, – целовал! мы сами свидетели, владыке Фёдору нашему целовал крест!

– Знаем мы вашего владыку Фёдора, он кого хошь запугает и заставит крест целовать за Михаила. На такое целование митрополит есть, его крест праведен! А то вы хотите своим владыкой и Тверской стол и Вертязин и всю Тверь в одни руки прибрать!..

– А вы своим крестом митрополичьим всю Русь прихлопнуть хотите!..

Тут–то все и смолкли. Алексий встал и вышел.

Дмитрий вспыхнул, потребовав от Михаила наказать боярина за его язык, и  попридержать своих ретивых бояр:

– А не то найдётся на них другая управа!

В ответ вспыхнул и Михаил, не собирался он уступать в таком деле, тем более на глазах у всех, да и с чего бы это князёнку Московскому голос на него подымать, он по роду–то своему повыше Дмитрия будет, и летами тоже, «не высоко ль занёсся, голубок?»

– Ярлычок себе выклянчили, так сразу и сила взялась, – поддакнули ему свои. – А без ярлыка нас и в траве не сыскать!..

Но лучше бы не говорили. Такое Москва прощать не умела.

Кончилось худо. Похватали тверских бояр и заперли в отдельной горнице. Не обошлось и без тычков, накостыляли кой–кому…

Михаил полез защищать своих, пришлось и его посадить на запор в подходящей комнате: пускай посидит подумает.

Узнав о том, явился митрополит, начал строго выговаривать всем не в меру зарвавшимся головам…

На сей раз не стерпел и вышел вон Дмитрий.

Придя домой, ходил и молчал багровый, так что она не могла подойти к нему. Вдруг вышел куда–то.

Тут ещё принесло в Москву этого носатого мурзу ордынского с двумя чиновными татарами, дошла и до них московская распря и вызвала одно лишь негодование: судить и наказывать – дело хана, а не великого князя! Отпустить всех немедленно!

Отпускать бы, конечно, надо, но как? Признать себя неправыми – из худого в худшее впасть. Опять заседали, тщась как–то вывернуться. Просто так отпустить нельзя… Ладно, Тверь пока остаётся за ними, но Вертязин пусть вернут Еремею под руку Москвы, – вот чего взять с них!

К вечеру Михаил условия принял и был отпущен. Потом и бояре его.

Но тем обида не кончилась, а лишь раззадорилась. Михаил рванулся в Литву…

Дмитрий наконец вздохнул душой, вышел утешенным от Алексия.  Домой вернулся повеселевший, прошёл, ища по комнатам Евдокию…

Нашёл: отвернулась к окну.

– Ну, как ты? – спросил.

Она пожала плечами, расплакалась вдруг…

– Что с тобой, Дунь? Тебе больно? – спрашивал он и не мог получить ответа. – Что случилось–то?!

А она всё плакала, и с каждым словом его всё горше.

– Не нужна я тебе! – услышал он среди слёз, – тебе все дороже, чем я!.. до всего тебе дело есть, только не до меня! И смотреть на меня не можешь, я же вижу. А что я виновата, что у меня всё лицо разнесло так!..

– Да ты что! да нет же… Да я наоборот…

Он убеждал, он клялся, срывался на крик, выходил из себя и просил прощения… Его отчаянные увещания ещё долго не приносили положительных результатов… но, в конце концов, принесли, и всё завершилось мирными всхлипами и первой, после семейной грозы, улыбкой.

В тот же год не забыл их Господь и другими событиями, внушавшими бодрость общерусской Надежде.

Рязань, вспомнив своего героя, незабвенного на Руси Евпатия Коловрата, отличилась подобным подвигом и долгожданной победой: в ответ на внезапный набег из соседней Мордвы ордынского князя Тагая и разоренье своей столицы, лихой в напастях и славе Олег Рязанский, соединясь полками с двоюродным братом своим Владимиром Пронским и подоспевшим к отмщению Титом Козельским, нагнал и разбил искусного в брани татарина в беспощадной сечи!

Ещё большей удачей, по малому числу потерь, стал позорный разгром грабительской рати Булат–Темира, напавшей на пограничные сёла Нижегородского княжества, бежавшей в ужасе и утопшей во множестве на реке Пьяне от тяжёлого меча тестя Дмитрия и Городецкого князя Бориса.

Булат–Темир избежавший смерти на Русской земле нашёл её в Орде от руки разгневанного Азис–хана.

Весть о победе отца влетела в тёплый московский мир Евдокии, наполнила слезами и счастьем, понесла, закружила и заключила в объятия мужа, более сдержанного и внимательного. И нежного…

Но чуть ли не сразу за этим, оттуда же, с Волги, довелось услышать и нечто неизъяснимое: в Городце, во время вечерни в Лазаревском монастыре, побило громом многих чернецов и черниц. А скоро и по всему русскому небу стала появляться в ночи звезда в виде копья, острым концом своим указуя на землю, и все терялись от этой Божией загадки…

Но был и первый военный поход Владимира, в коем поручалось ему выбить Литву из Ржева. Дмитрий сам провожал горящего взглядом брата по голому  берегу  зеркально стылой Москвы–реки: сначала до Сетуни, а затем и до Тушина, где, уже через месяц, встречал его с победой – уже по белому зимнику – более всего желая оказаться на месте брата.

А кроме того, удалось военной угрозой заставить Великий Новгород рассчитаться за разбитные набеги его ушкуйников, грабивших своих и заезжих купцов на Каме, Двине и Волге, принудить вернуть награбленное и взять с новгородцев покаянную клятву не творить никакого зла торговым людям, находящимся под опекой великого князя.

Дни текли чередой. Евдокия вышивала детские рубашонки и покрывальца, хотелось самой пеленать и купать собственное дитя, чему и училась охотно у старшей Марьи. Явно обозначился и рос живот, всё выше и круче; она уже стеснялась появляться на людях из–за смешно распухших носа и губ. Срок подходил, и зима явилась ей  не тревожной  и мимолётной.

Дмитрий рубил и рубил мечом по чучелу, обряженному в кольчугу… Потом сошлись верхами на пару с Бренком, махались с тяжёлым звоном… Потом схватились на затупленных саблях – два  против двух – с Владимиром и Горшей Мининым, и бились пока не вбежал запыхавшийся сотник:

– Княже…

Все замерли.

– Сын!

Родился Данилка.

Тётки к жене не пускали, и он не знал что делать, куда идти, не мог понять что творится в нём…Только что смеялся, как мальчишка, изображая с братом воинственных ливонцев и ордынских сардаров, и вот он уже отец, – отец, батька, тятя… как это? Что–то происходило в нём, ходил потерянным телёнком, тыркался невпопад в разговоры… Николай обнимал его, все поздравляли, радовались, смеялись…

– Крещается раб Божий Даниил, что значит «суди меня Бог», – сказал Алексий, куная дитя в купель, – Во имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святаго Духа, аминь!..

Щитоносное имя, как у прадеда.

Послали гонца в Нижний к Дмитрию–Фоме Константиновичу, известить деда о внуке.

Три дня гуляли…

Роды были тяжёлыми. Едва придя в себя от муки и радости, ещё не успев наглядеться на малыша, не успев впитать в себя его со всеми чёрточками и складочками,  она уже ждала в нетерпении мужа.

Он наконец увидел их в тот день, увидел её и спелёнутого в люльке младенца, наконец–то вошёл тогда…

Она улыбнулась ему искусанными губами.

– У нас сын, – скорее догадался, чем расслышал Дмитрий.

Он склонился над ним, удивлённо спящим, коснулся губами его чела.

– Правда, красивый? – сказала она.

– Видно, что человек даровитый…

- Вылитый ты.

Его сын. Его семя, произросшее из неё, из него, чрез него… чрез деда, чрез прадеда… и где начало? Чем явится оно? Чем процветёт в этом мире?..

– Что ты так смотришь на меня? Я сильно изменилась, да?

Такой прекрасной он её не видел ещё.

Дмитрий вставал… входил… слушал… распоряжался…Перемена была очевидна – в нём как–то сразу явилась фигура отца и отцовства. Это было и ново в нём и было привычно, природно. Это было в него заложено поколениями отцов, как в слове «мужчина» изначально заложен «муж», а в «женщине» заложена прежде всего «жена». Теперь он – отец, полноценный отец семейства, об этом всегда интересно рассказывать, но ещё интереснее в этом жить.

Вторую, после страшного мора, весну встречали, молча поглядывая на Литву. Что–то больно тихо там, как в том омуте… Верные люди сообщали: Кейстут с Ольгердом  заключили с ливонскими немцами перемирие. Что теперь? Литва мечом кормится. Михаил окопался пока в Твери; смоленцы ведут себя тёмно. И те и другие пересылаются с Литвой, ездят туда–сюда… Нужно спешить, укреплять пограничные города по всему западу своему: Любутск, Рузу, Можайск, Волок Ламский и Дмитров, и держать в них готовые рати, чтобы в любой момент упредить наступающего врага или выйти в тыл. Да и на востоке тоже строить и строить крепости и валы, и, конечно, срочно заканчивать кремлёвские стены: Москва должна быть твердыня каменная,  неприступная!

Надо было, не дожидаясь летней погоды, выезжать в города, разведывая и намечая с боярами дороги для стремительного прохода сторожевых полков, посылать опытных воевод для устроения на местах порубежных ратей и городских укреплений. И везде его встречал один и тот же вопрос: где взять людей?

Проезжая редкими, уцелевшими от мора сёлами и деревеньками по берегам Лопасни или Пахры, повсюду можно было наблюдать одну и ту же картину: стариков почти не осталось, зато встречались молодые и совсем молоденькие крестьянки с грудными младенцами…

Всё цвело, заливалось голосами птиц и детей, всё просилось  скорее в жизнь. Природа растительная и человеческая, уцелевшая после лютой зимы и смерти, дождавшись срока, рожала и рожала в едином извечном пульсе, словно с удвоенной силой: везде пропирала, вылезала, прорывалась зримо на свет молодая поросль…

Мог ли он, глядя, как матери  кормят своих детей,  как счастливы  играясь с ними, смеясь или утешая их плачущих, не думать о своей жене, о своём ребёнке? мог ли не улыбнуться хоть раз в пушок усов?..

Дмитрий придержал коня на лесной развилке. Полуденный воздух дрожал от навязчивой мошкары.

– Испить бы чего, – сказал, разлепляя сухие губы.

– Всё выдули уж, – услышал он от Сёмы Ховрина, тот потряс перед ним пустой баклажкой. – У Тимофея тоже ни капли.

– Да знаю.

С правой руки подъехал Оболенский князь Константин Юрьевич:

– Тут у меня в сельце, недалёко, один человек есть на откупе, прежде у Олега стольником был в Рязани, вот у него жена квасы ставит – таких квасов нигде больше не сыщешь!

– С квасу потом ехать тяжко, – сказал Тимофей.

– Ещё как полетишь–то, и коня не надо! – развеселил всех князь Константин.

– Может нам тогда и коней напоить тем квасом?!

Поехали к тому человеку.

Во дворе, обнесённом еловым тыном, среди тонущего в цвету селения, встречал их низким поклоном немолодой и не старый ещё хозяин с плохо стриженными соломенными волосами. Не бегая взглядом, выслушал Оболенского, кликнул жену, и послал её в свежерубленный за домом амбар, откуда и были вынесены и расставлены перед ними квасы в четырёх высоких кадушках для проб и питья.

Принесли ковши, начались приговоры. – «Хорош медок»… – «Ну, заборист!»… – «Кислый, аж зубы ломит»… – «А вот духмяный, на черёмухе что –ль?»… – «Ох, шибанул хренком, ноздря дымится!»… – «Налей–ка мне того, первого»…

Хозяйская дочь, хромоножка, разливала с матерью квас по баклагам, по бычьим пузырям, а хозяин всё смотрел  улыбаясь, не пряча своих прозрачных с синевою глаз…

– Береги тебя Бог, отец ты наш, – говорил он негромко.

Дмитрий слышал его, смутясь невольно.

– Кажется  я уже где–то видел его, – сказал Тимофей Вильяминов, когда отъехали от селения. – Будто знаком он мне, этот соломенный…

– Так его и зовут Солома, – ответил князь Константин, – хлебнул он лиха в этой–то жизни, в один год считай всего лишился: двоих сыновей татары по частям разняли, прямо на глазах у него; дом имел, прибыток, свои деревни были в девять дворов – всё пропало. Невесток в Орду угнали, а прошлый год обоих племянников чума забрала, вот и роду всему конец. Может здесь хоть отдышится…

– Да, у нас такой «соломы» в каждой волости, а то и в каждом селе почитай найдётся.

И снова встречались им дети и женщины… «Отец наш», – не давали покоя слова Соломы… Ну, какой он им отец в восемнадцать–то лет – этим людям, крестьянам, боярам, воинам? и всё же… всё же чувствовалось, что отец. Отец. Да и как может быть по–другому на этой земле отцов, она и называется–то Отечество, на то ты и поставлен, чтобы быть в ответе за всех, кто поручен тебе.

Москва уже белела облаком на своём холме, – опоясана крепким каменным поясом; белела всеми двенадцатью башнями (хоть и не все достроены), гляделась лебединой водой  в реке…

Но к радости подай и печали. Умер Кашинский князь Василий Михайлович. Верный был союзник. Михаил Тверской, словно того и ждал, ополчился на сына его и опять на Вертязин, но тут увидел выходящие ему на встречу полки московские. Сражаться не стал, но развернулся и скачем во весь опор, метая пену, всё туда же – в Литву…

И Ольгерд решился: пора.

Пора прижать молодого Дмитрия, пора укоротить Москву. Пока не вырос дуб, усечь росток – пускай кустится, с кустом всегда легко договориться и обломать, по веточке. К тому же, пора бы заявить, кто в самом деле на Руси хозяин. Хозяином над ними будет тот, кто выбирая сторону то одного из русских, то другого, лишит их независимой политики и воли, и не позволит им объединиться…

Литве (сейчас) не нужно всей Руси до Волги, – стоять лицом к лицу с Ордой? Ольгерд ухмыльнулся, дураков нет. Подальше от татар держаться, –  чтоб только через русские леса и копья. Литве не нужно этих княжеств, заносчивых владельцев их, пусть ссорятся между собой и правят, но правят так, как хочется Литве.

Действительно, земли она успела нахватать.

Почуяв нерастраченную прежде силу, задира Литва побила поляков и отобрала у них русскую Волынь; досталось и татарам: отбила Киев с землями, потом, разбив у Синих Вод пограничные части Орды, ворвалась в Крым, разграбила крикливый Херсонес и навезла невиданных сокровищ.

Нет худа без добра – благодаря литовскому мечу, вздохнули от татар вся русская Подолия и Киев.

Ольгерда  ни разу не подводил ещё  матёрый нюх  на быструю добычу.

– Ударим в два меча, – советовался с Кейстутом, – ты, с Витовтом, пойдёшь на Ржев, Зубцов и Волок Михаил берёт себе Вертязин. Пусть думают, что вся причина в этом. А я, чуть погодя, ворвусь южнее – на Можайск, на Боровск и Оболенск. Встретимся под Рузой, там поглядим, что дальше…

И на беду всё так и было.

В Москве уже прознали: Литва стронулась с места, куда–то двинет? А, впрочем, известно: утвердить разбойной силой своего заклятого союзника Тверского – Михаила, а заодно пограбить порубежье и досадить Москве.

Всё развивалось как задумал Ольгерд.

Москва отправила на Ржев и Волок сводный полк под воеводой Мининым и отборный полк из Дмитрова с боярином Акинфием Шубой. На всякий случай собирали войско в Переславле…

Евдокия едва удерживала улыбкой беспокойство. Муж появлялся урывками, целовал их, объятый весь угрозой последних дней…

Почти всё время своё посвящала Данилке, и все почти молитвы свои посвящала Дмитрию. Выносила ему сына и радовалась: хоть на несколько минут удавалось выхватить, вырвать его оттуда – из шума военных тревог и приготовлений…

Но беда уже постучалась.

Под Рузой, на Тростенском озере, разбита посланная рать и все убиты. Литва соревновалась в жестокости с самой Ордой, давила и выжигала всё на своём пути, взятый Ржев и Зубцов, в осаде Руза… Можайск устоял, но от меча её пал Оболенск вместе с князем своим Константином Юрьевичем; пали многие городки и крепости вместе с убитыми  без раздумий боярами и князьями.

Были с ней и купцы иноземные, которым сбывались рабы и часть добычи; угонялись стада, разорялись церкви, монастыри…

Боль земли поднималась к Богу, стучалась тысячегубой мольбой, сливаясь с молитвами Евдокии… Натянутая как струна в ожидании мужа, ушедшего в заботы войны – во всё это марево лязга, скрежета, крови, огня и пожарищ… И выл зимний ветер… Данилка хныкал и спал… отворялись бесшумно двери, входили люди и вместе с ними входили вести… и всё вносилось, вторгалось в их мир, в их гнездо, освещённое свечкой над  зыбкой с младенцем…

Ольгерд, пытая пленных, не верил своим ушам: Дмитрий остался без рати, рассредоточив почти все силы по городам у границы. Появился шанс без потерь добраться до стен Москвы и предъявить ей свои условия. Что и не замедлили сделать, соединившись в том мыслями и мечами, Ольгерд, Кейстут и Витовт.

– Надо заставить его пригнутся, чтобы голову впредь ниже плеч носил!

Упреждая Литву, Москва замкнулась, спалила свои посады,– все дома и амбары ближайших к себе деревень.

Дмитрий, Василий тысяцкий с воеводами расставляли народ для защиты града… Взирая на Господа Алексий укреплял малодушных…

Владимир помчался оборонять свой малый числом, но не духом, Серпухов…

Ждали Литву с часу на час.

И дождались.

Ольгерду сразу не понравилась слишком расчётливо сожжённая местность, но ещё больше беспокоило это пристальное, стоявшее за толщей белокаменных стен молчание.

Судя по всему, ни на что другое рассчитывать не приходилось.

Три дня простояв без ответа, Литва снялась со своих кострищ, чтобы дать волю яростному грабежу окрестностей…

Ольгерд ехал посреди смятого ими селения.

Встретился ему сквозной человек – душа на ветру – над телами растерзанных дочери и жены…

– Ну, что, убить тебя, чтоб душу не выело? – спросил Ольгерд, – или сам выправишься? Вижу, не стар ещё, пошлёт Бог новую бабу, нарожает тебе…

Человек отвечал ему:

– Я теперь твоё жало, князь, а Бог – Он меж нами. Коли оставишь жить, не будет у тебя на земле врага страшнее меня, а коли убьёшь, я там твою душу жечь буду!

Ольгерд тронул поводья, бросил не глядя горсть тяжёлого серебра…

– Купи себе меч и коня.

– Солома, имя моё, – услышал он.

Литовщина схлынула кровавым, смешанным с гарью и мёрзлым снегом потоком.

Москва утёрлась, подсчитала убытки, взялась за дела. Выполняя по старине обязательства великих князей Владимирских перед Великим Новгородом, послала туда по первому требованию свою дружину с Владимиром на защиту града и волости от рыцарей Ливонского ордена. Занялась восстановлением своих городов и сёл. К лету заново отстроила посады, деревни и мельницы. Наказан ратью и денежным откупом несчастный союзник Литвы Смоленск.

С вершины его крепостной горы, под сводами  великого собора, Алексий отлучил от церкви Смоленского князя Святослава Ивановича, – звенел его не по летам высокий и резкий голос:

– За вероломство! За содействие врагам Руси! За ненасытные и зверские, без меры, убийства..!

Наказан и Брянск. Укреплён новым дубовым городом Переславль, а Владимир бьёт немцев уже под Изборском…

Дмитрий бодр и грозен, а для кого и страшен – такое время, но везде успевает, всё больше светлея очами. Он у всех на виду, где он – там движение, по другому нельзя: люди просят, нуждаются в помощи, ждут. Они его дети – все, от мала до велика…

Михаил кусает губы в Твери, следя за малейшим движением Дмитрия, понимает, Тверь просто так не простят. Послал было на Москву епископа Фёдора с предложением «вечного мира» (да кто поверит?), а сам, как мышь, мимо Дмитрия, и бегом к Мамаю. Да просчитался, ярлыка не получил, а теперь и домой не попасть везде засады московские, едва проскочил под рукою Дмитрия у Калуги, и снова к Ольгерду, спрятался за ним, выглядывая из–за плеча.

Дмитрий вернул себе Зубцов, взял Микулинск, обменивал пленных. Повернулся прямыми очами на Ольгерда…

Ольгерд испытывать взгляда не стал, сделал вид, что занят шурином, но ухмылка уже ломала усы, превращаясь в оскал…

На его удачу, Дмитрий отвлёкся, и было чем.

Дома встретил его плач Данилки.

– Кто тут рёвушка–коровушка у нас? – поставил его на ножки. – Ну–ка, давай–ка ещё разок, ступай не бойся, вот так… смелей сынок!

Данилка, пройдя три шага, с визгом падает в протянутые руки отца.

Странно все–таки… по возрасту он младше всех: Михаил ему в отцы годится,  железный Ольгерд, тот и вовсе в деды; оба многодетные отцы, но даже нападая, они побаивались его, не сознавая, что этим сами ставят над собой его. Он старше их! Необъяснимо, странно, но это так.

Дмитрий отвлёкся на собственные заботы: распределял сторожевые рати по городам, чтобы в случае какой угрозы сосредоточить их в любом нужном месте – круговая защита. Бояре все единодушны, союзные князья послушны, на Ольгерда и не оглядывался. Не боялся.

И Ольгерд снова напал, и  в те же сроки!– как только лист опал и льдом сковало реки.

Опять всё рассчитал, как ему казалось. Налетел на Волок Ламский, но с ходу не взял; не взял и на второй день, и на третий (лишь пронзили из–под моста погнавшего их князя Василия Березуйского), и не желая дальнейшей потери людей и времени, бросил осаду и ушёл. Но ушёл не в Литву, а кратчайшим путём –  на Москву.

И шёл он не там же, где год назад, не там, где стояли, поругиваясь на морозе, заставы, а там, где никто не ждал: нехоженой тропой, прокладывая путь толпою лапотников  крестьян, –  гнал со скотом их впереди себя  по зарослям, по чащам, по болотам… В обход, в обход!

Приказал никого понапрасну не убивать: или вспомнилось что–то в его крещёной (вынужденно) душе,  или чей–то взгляд, или слово упрёка Печерского архимандрита Давида, которого уважал, или опять из какой–то выгоды или расчёта…

Подошёл к Москве. Вновь увидел сожжённые сёла предместья, чадящие головешки амбаров и деревень. Взял в осаду, пустив часть своей рати на законный грабеж окрестностей, но к Кремлёвским  стенам близко не подходил, чуял напряжённую злобу дружин за створами трёх огромных ворот: коли выломятся из всех трёх разом, могут и опрокинуть.

Ольгерд заторопился диктовать Москве свои условия. Добивался территориальных уступок и как можно большего количества серебра: Литва, помимо прочего, нуждалась в средствах на войну с наседавшими на западе немцами. Ольгерд знал от прибывшего из Жемайни гонца, что они уже готовят вторжение.

Но проведали о том и в Москве.

Москва вступила в переговоры, в то же время ожидая момента, когда подтянется к Перемышлю (где стоял с полками Владимир) рязанское войско, ведомое верным князем Владимиром Пронским: намечалась внезапная атака с тыла…

Литва, случайно перехватив московских лазутчиков, узнала об этих намерениях и ужаснулась последствий. Ольгерд, впервые не на шутку встревоженный, требовал теперь только «вечного мира», не забыв упомянуть единоверие и Христа. Москва, вздохнувши по–христиански: так и быть, заключила с Литвой «вечный мир»… Правда лишь до июля месяца.

Ольгерд довольный хоть этим, поспешно и без лишнего шума скрылся в своих владениях. Тем всё и кончилось.

Но Дмитрий был зол как лев.

– Опять этот волчара ушёл не битый! Опять без удара! Прикрылся Христом и ушёл!..

Все знали: успокаивать бесполезно. Пусть выговорится.

– Господи! Ну, когда Ты дашь мне мечом достать моего врага? Когда?!

Был только один человек, который мог как–то утихомирить его просившую битвы душу, но Алексий в те дни крестил в Нижнем Новгороде Ивана, родившегося от брака князя Бориса Городецкого с дочерью Ольгерда, и Дмитрию пришлось справляться с собой одному.

Он вошёл к себе в комнаты с боярами Фёдором Свиблом, Андреем Кобылой и думным дьяком Максимом, надо было срочно посылать людей в Кашин и Переславль, и не дойдя до стола услышал с женской половины закатистый детский смех, какое то мелкое звяканье колокольцев…  Поколебавшись, всё же заглянул к ним. тут же замер

Увидел Данилку верхом на коньке–качалке, и не скрыл удивленья.

Конёк стоил того: весьма искусной работы, обтянутый мягкой кожей с «настоящими» хвостом и гривою, с глазами чёрного стекла и розовыми ноздрями; покрытый вышитой по–арабски попоной, гремящей при раскачке серебряными бубенцами…

Здесь же сидела Евдокия, стояли столпившиеся вокруг Данилки мамки и няньки…

Спросил одними бровями: «откуда?» И узнал, по словам жены, что дорогого коняку поднесли ей через Ивана Вельяминова известные на Москве купцы–перекупщики Панюк с Некоматом; как дар великому князю за спасённый в Кремле товар во время последней литовщины.

– Панюк с Некоматом? – удивился он, – когда и успели–то? Что–то не помню их в этот раз на Москве, уж не с Ольгердом ли притащились? – спросил, но поймав растерянный взгляд жены, рассмеялся, – ладно, потом разберёмся.

Данилка раскачивался взад–вперёд, лопоча отцу о чём–то невероятно радостном…

– А сабелька твоя где, сынок? Чего впустую мотаться–то, – сказал напоследок, задав работы нянькам: бросились искать по углам Данилкину сабельку.

Вернулся к боярам, заговорил о том, чтобы князю Михайле Васильевичу из Кашина не выезжать, а московской дружине быть при нём неотлучно; в Переславле набирать в полки людей из сирот и вольных людей, из тяглых не брать, с тем же, бояре наместники отправятся в Углич и Бежецк, а прежним наместникам прибыть с уездным обозом в Москву к сыропустной неделе. Помимо того, усилить сторожевые заставы в ближних городках и монастырях, особо отладить скорое сообщение между ними…

– Торговых людей боярам не приближать, в доверенные не брать!

Дмитрий говорил рывками, словно заглушая в себе горечь нашествия, которую предстояло ещё изжить.

А изжить было что. Снова нужно было поднимать на избитой, почерневшей земле разорённое до тла Загородье, посады, заполнять опустевшие сёла и города, и как–то оживлять, отогревать всю эту онемевшую, бесчувственную под небом равнину, на которой лежало сейчас его сердце.

Ещё умножилось боли – у Неглиненских ворот, меся опорками изрытый туманом снег, толпился, чудом бежавший из плена, а то и просто отпущенный по худости, измаявшийся терпением и злосчастной судьбой народишко. И то ведь: половина из них пришла к Москве, другая же подалась на Вятку, а оттуда кто–то и на Устюг, к новгородцам, а кто и в Тверь, к Михаилу, не веря ни в Москву, ни в великого князя.

Дмитрий, услышав о беженцах, вышел из Чудова монастыря. Два в чёрных куколях старца  провожали его.

– Господи, ну, за что? – вырвалось у него.

Старцы вздохнули.

– За грехи наши тяжкие, – ответил старец Мелетий, – вразумляет Бог неисправленность нашу.

– За какие такие «тяжкие», отче? – Дмитрий встал, дожидаясь ответа.

– Выслушай правду, князь, не взыщи.

– Говори, отче.

– Грех на Москве, грех клятвопреступления. Заманили Михаила из Твери на Божескую справедливость, и не успело испариться наше целованье на распятии, как он уже сидит в темнице под запором. Попрали святость! И за это – наказание.

– Скажи мне, если б Михаила в тот день и умертвили, что было бы?

Мелетий поднял на него глаза.

– Избави, Господи, от сей беды! Тогда нам пострашнее наказание выпало бы: могло быть Ольгерду дано опустошить Москву, разрушить всю до основания, мы оплатили бы сугубый грех свой многокровной, многосмертной жертвой князей, бояр, людей московских и прочих безвинных душ! и мы бы, князь, не говорили, не стояли б здесь вот так…

Дмитрий вспыхнул очами.

– Ты знаешь, Ольгерд трёх бояр своих замучил за веру православную, истязая, как служитель ада, сдирая кожу с головы, кости их кроша железом, и всех повесил на дубе жертвенном,  и жил потом безвинно в своём коварстве, в грабежах! и где оно твоё от Бога наказанье? Где оно ему?! Не говорю о том, что мы за то, что сотворили с Михаилом, за нарушенье нами крестной клятвы давно покаялись. Вам ли не ведомо о покаянных вкладах, о молитвах во всех московских монастырях, иль покаяние уже ничто пред Вышним гневом?

Дмитрий ждал ответа. Но ждал напрасно: ни возраженья, ни согласия Мелетия не выждал.

– А ты что скажешь? – спросил другого.

Молчал и тот.

Снова обратясь к Мелетию, сказал:

– Прости меня, старче… а всё ж не лезь решать за Господа – кому, за что, когда и почему. Не нам сводить концы с началом, не нам распутывать и разрубать, не нам!..

В конце лета 1371 года кто не боялся неба? кто не готов был к смерти? кто мог не чувствовать, не зреть за смертною напастью Бога?..

Не спешили вставать к рассвету… Из–под кровель не выпархивали густыми ресницами ласточки, не кричали петухи, опасаясь Божьего дня… Неохотно выходило на выгон стадо… Сжималась рябью река, не желая отражать в себе встающее в зловещих знамениях мрачное солнце… По земле, в морочной мгле, ходили птицы и люди, одни – не имея воли летать, другие – не имея воли жить… добирали редкие колоски на неплодных, иссохших полях. Ко всему прибавились грабежи и падёж скота…

Тогда же, провожали в Орду великого князя Дмитрия.

На шести гружёных лодьях в полной тишине отделившихся от пристани, и отдаляющихся в остатках рассеяной ветром туманной хмари… вниз по Москве–реке, к Коломне, а там по Оке, а там всё дальше и дальше, по Дону...

На берегу, с Поречья, смотрели сбившись в толпу, скитальцы: жёны с ребятишками, с младенцами на руках, жующими тряпицы с толокном да жмыхом…

– Где бы, знать, княгинюшка наша? – спрашивали московских.

– А вот, с княжичем она, в лазоревой шапочке, матушка наша.

– Матушка наша, матушка!.. – не сговариваясь запричитали, завыли женщины, глядя на поднимавшуюся по мосткам в кольце монахинь и знатных жён Евдокию.

Сухопарая баба с грудничком на руках окликнула сына:

– Савка! Куда опять запропал?..

Пятилетний Савка, ускользнув от порученной ему сестрёнки, пролез вперёд, чтобы наконец увидеть всё самому.

– Савка, крикни, сынок!

Савка захватил сколько мог воздуху и крикнул так, что зазвенело по всей реке, по крышам и рощам:

– Матушка–а  наша–а–а!!

Евдокия вздрогнула,  остановилась.

Тут же подскакали к зовущим её бояре:

– Чего блажите–то?

– Матушка, помоги! Помираем!

Снова плач, снова крик…

Придя домой, позвала к себе своего окольничего, – он уже знал, что делать (ещё с прошлой литовщины, когда принимали погорельцев и беженцев). Первым делом всех кормили и расселяли по своим великокняжеским землям. Так появлялись возле их сёл новосёлки, починки, выселки и слободки…

Отпустив боярина, она посидела немного в детской: Данилка спал. Потом вернулась к их любимому с Дмитрием уголку – у сводчатого окна на Москва– реку, на долгий прощальный  изгиб её меж пологих дымно–зелёных холмов…

– «Матушка»… – произнесла задумчиво. Но думы все опять были там, с её мужем, с  неотделимым от сердца Дмитрием.

Все дни для неё слились в одно нескончаемое, наполненное людьми, заботами, мыслями, слухами непрерывное, неутолимое одиночество…

И в том одиночестве стучалась и стучалась к Богу её мольба:

– Господи, Ты уносишь его от меня! Ты уносишь его Своим волением, всё дальше и дальше… На смерть ли ведёшь его, на муку ли мне и годам моим? на горе ли нам, детям его, не успевшим пожить с ним рядом в любви его?.. Господи, я Твоя грешная Евдокия, вся душа моя поднялась к Тебе! Ты дал нам друг друга, Ты соединил нас прежде, чем соединились наши ладони, Ты дал нам сына, нашего солнечного Данилку, а ещё и того, кого вынашиваю сейчас под сердцем, дождётся ли он отца своего?! Ты дал нам несколько лет, всего несколько лет нашего счастья, меньше, чем букв в этом слове, так неужели мне больше не видеть его, не благодарить Тебя за каждую минуту, прожитую с ним в супружестве?! Господи, Ты знаешь рабу Твою, если вернётся живой, я раздам всё своё золото по обителям и церквам, вышью своими руками покров Твоей Пречистой Матери, самой дорогой из всех… что ещё обещать мне? Ты же Сам окрылил его! не оставь нас, птенцов Твоих, не познавших полёта, не лишай нас молодого орла! Чем ещё не прогневать Тебя? Ты – Бог, мы – люди, всё, что хочешь, Боже, но не его!..

Алексий провожал Дмитрия до Коломны.

Пока плыли, обсуждали вдвоём создавшееся положение: что есть, что будет, что может быть…

Михаил Тверской со своим непризнанным князьями ярлыком, пустится, того и гляди, на бесчинства, попытается хоть на чём–нибудь отыграться, но без Литвы рассчитывать ему особо не на что, а Литва заговорила вдруг о продлении перемирия, значит скоро жди от Ольгерда на Москву посольства.

Новгород хоть и подписал с Михаилом договорную грамоту, но на деле спешить не станет, будет ждать, чем закончится московский визит в Орду.

Ростов с Ярославлем против Москвы своего не ищут.

С Нижним пока всё лучше некуда.

С Рязанью тоже вроде неплохо. Уладить бы с Олегом вопрос о Лопасне…

Обговаривалось и самое тяжёлое, глядя глаза в глаза: главное не привести на Русь Орду. Хорошо б и вернуться живым… с ярлыком или без. Коли с ярлыком – всё можно будет решить одно за другим. Коли без ярлыка – не беда, найдутся другие ходы и другие ханы, поди не впервой, всё равно Орде сейчас дани без Москвы не собрать.

А коли живым вернуться не суждено, тогда…

Тогда Владимиру быть за него – ему держать землю…

Оба, Дмитрий и Алексий, посмотрели на ханского посла Сарыхожу, сидящего в ближней ладье: похоже ещё не пришедшего в себя от широкого московского гостеприимства, от грузного излишества яств и подарков…

После того, как Дмитрий дважды не признал ханский ярлык, выданный на великое Владимирское княжение Михаилу и не пропустил его во Владимир, перед ним встал выбор – либо готовиться к войне с Ордой, либо самому ехать к хану за ярлыком.

В Орде всё решает Мамай, но Сарыхожа в восторге от Московского князя, он ставит его во всех отношениях выше неистового Михаила (которого он же, в начале лета, сопровождал с ярлыком до Владимира), и вызвался лично ходатайствовать перед всесильным темником в пользу Дмитрия. Не обманет ли? С этой ордынской братией расслабляться опасно, чуть только ступят на землю своей Орды, так кажется самый воздух её наполняет их друг перед другом такою надутою спесью, что только диву даёшься. Не знаешь как и с чем подступиться… А ублажить надо и всех ханских сродников, и особо приближённых мурз, и самых влиятельных ханских жён, и хана, конечно, не говоря уж о самом Мамае.

Поможет Сарыхожа – хорошо;  не поможет, есть у Алексия нужные люди в Орде со связями. С Дмитрием опытные мужи, знающие Орду, её повадки, и первый из них, Ростовский князь Андрей Фёдорович, – выкормыш Калиты, не раз ездивший в Орду и с ним, и с князем Симеоном Гордым, и с отцом Дмитрия Иваном Красным.

Всё что можно предусмотреть, предусмотрено, а на всё воля Божия…

Так они плыли. Плыли по Оке два русских сердца, старое и молодое.

Прощаясь, Алексий напутствовал его :

–Веди себя просто. Не хитри – бесполезно, и не молчи, этого там не приемлют. Смотри дружелюбней, они тоже люди, – улыбнулся, благословляя. –Гряди с Богом, с тобой все молитвы наши!..

Плыли по родимой Оке: берега всё знакомые, густо–зелёные, ходят буграми, стелятся долами, провожают крестами церквушек, овечьим стадом, стаями уток и лебедей, долгими взглядами деревень…

В Рязани встречался с Олегом:  разговор о Лопасне решили оставить до возвращения. Помолчали. Пожелал удачи в Орде и дал своих провожатых до Дона. Заплатили ему за волок и перевоз…

Плыли по Прони до волока. Снова холмы, крестьяне, стоянки… И всюду её глаза…

Вспоминал ли со вздохом, глядя на берега? думал ли, как она там? Вспоминал ли, как этой весной вышла из мыльни, шепнула в щёку ему что беременна… как склонился перед ней, целовал ей колени, руки, и слышал: – «Ну, что ты! что ты! – причитала от счастья, – что ты…»

Вспоминал ли, как притих Данилка на руках его?..

Вот он и волок, вот оно верхнее русло Дона, ещё узковатое, а вот и Непрядва…

Бойкнуло ль сердце в груди его? Может и бойкнуло… и время–то, кажется, совпадает, примерно в этих же числах всё будет.

Тихо–то как… Запалили костры; нужно просмолить лодьи, приготовить пищу, устраиваться на ночлег…

Что за поле дикое? Что там волнуется в нём, бродит, подрагивает тенями?.. Нет–нет, да и кидал туда взгляд, вглядываясь в пряно–травную темь…

«Дурное поле, – говорили рязанцы, – зимой снегу по горло, летом сырость стоит, мошкара с комаром заест, одно слово – Куликово»…

Куликово ждёт его.

Упругий полноводный Дон прикатил их в низовье  табунно–бескрайной степи, в кочевые приделы великой непостижимой Орды. В самую ставку Мамая.

Забрала, закружила морока ордынских чиновных мытарств. Визиты, визиты…  бесконечные ожидания, взятки… Таскайся  по степи в облаке ханской свиты, – ты здесь никто, ты здесь один из многих и многих данников,  песчинка… Всюду шатры, торговые, кочевые повозки. Шибает в нос резкими яркими запахами: имбирём, сушёной кониной, грубыми кожами, пряностями, пахлавой, курящимися ароматами… Взвизги труб, стоязычный говор… и всюду носится, лопочется на всех языках: «Мамай, Мамай…» Словно он здесь повсюду, невидимо.

Мамай присматривался.

Ничто не читалось на его свинцовом одутловатом лице.

Принимал дары, выслушивал, не говоря ни слова, – вопросы задавались его советниками, в среде которых был замечен и папский посланник…

Хозяин Орды смеялся или делал вид, что смеётся… дремал или притворялся, но личной встречи не назначал. Поднесли от Московского князя белых кречетов, двух виртуозно обученных соколов, – никаких эмоций.

С ханом было проще: в раскосых щёлках вспыхивало огнём каждый раз, когда ходили искрой меха, падая роскошными туманами соболей к его подножью, когда плавилось солнце в золотых пожарах блюд и зеркал…

На следующий день хан позвал их на зрелище, устроенное для гостей Орды.

На широкую площадь, обрамлённую рядами шатров, вывели ханских данников и врагов, провинившихся перед Ордой: кто долгами, кто словом, кто ненавистью. Были среди них и русские: не поймёшь уже, князь ли, боярин ли, все изорваны… Подвели их к Дмитрию, бросили на колени, взвились радугой сабли, – успели хоть взглядом обняться в молитве, – и пали, не охнули головушки русые. Только охнула им земля.

Дмитрий досмотрел, не моргнув, до конца, ничем не выдал себя. Ходил всюду смирный, как вол…

Хану понравилось.

Вот и Мамай послал за ним: звал на завтра, с утра, на соколью охоту.

По рассвету выехали к степным озёрам, на гусиный клик. В центре шествия – на пёстром коне – фактический правитель Орды. Тень его волочилась за ним сиреневой тогой, как волочилась в приглушённом топоте вся его разноязыкая свита…

Скоро поднялись над степью оглушённые свистом и гиком налитые туком стаи. Вмиг пустили  всех лучших соколов – чьи–то лучше?

Два белых кречета, бесшумные, как истребители, набрав высоту, скользнули вниз – один за другим, ударили колом по лебедям–перволёткам: остались на воздухе два лёгких из перьев облачка, и тут же – ещё и ещё раз…

В свите загомонили, зацокали языками.

Четырежды к ряду пускали кречетов и каждый раз били без промаха.

Мамай же сидел недвижим, как идол. Его всегдашняя полусонная отрешённость, казалась ни в чём себя не переменила. Но слуги знали хозяина и продолжали скакать вокруг  и визжать  в  исступлении…

Теперь можно было и возвращаться.

После того, на третий день, вышедший их гарема Мамай молча отдал склонённому Дмитрию ярлык на великое княжение Владимирское. И подарил на прощание одну безделицу – китайский бронзовый колокольчик, слишком похожий на те, которые обычно навешиваются вожакам бараньего стада.

Мамай отпускал Дмитрия для сбора дани, всё равно лучше Москвы с этим никто не справится. Мамай нуждался в полноводном потоке русского серебра, помимо прочего, и для того, чтобы нанять и вооружить огромную армию, способную покорить ему Русь со всеми её землями и городами, которой  даст он  новое имя, достойное нового законного государя – царя Мамая…

Глядя на свой смарагдовый перстень, Мамай заметил:

– Этот князь не простой, умный князь… Но придёт время–нож, чтобы убрать его навсегда. Из русских князей он первый должен лечь в землю.

Но Дмитрий не слышал этого.

Прощай, Орда.

Ветер выгладил степь, – дорога домой!.. Домой, на родимый дым, на родимые берега, на родимую речь…

Михаил пытался переломить судьбу.

За это время захватил Мологу, пожёг Бежецк и Углич. Нападал, да так и не взял Кострому. Утверждал себя на земле, как мог, но не умел остановиться в обиде: год назад Мамай предлагал ему войско, а он отказался, он не повёл поганых на Русь (никто этого не оценил!), он привёл с собой одного лишь Сарыхожу (который и предал его), привёл, чтобы как–то принудить стоящих в сторонке князей к присяге, но пока он был в Орде (где за долги перед ханом оставил в заложниках родного сына), они  успели присягнули на верность Дмитрию.

Теперь он также, действуя симметрично, не станет признавать ярлык на великий стол, выданный Дмитрию. Он вернёт Твери высшую власть, полагаясь на собственную правду, на меч и на Божию справедливость…

Но коли дело не в ярлыке, то в чём же, оставив амбиции?

Дело в праве тянуть русский воз.

Отдавал ли себе отчёт Михаил, куда тянуть этот самый воз?

На Запад? На  Восток?..

Нет, ни на Запад, ни на Восток, но вверх – в этом всё дело.

В гору! В Царство Небесное..!

А для этого нужно единство. Кто–то должен собрать всех в одно.

Думал ли он об этом?

Дмитрий вернулся домой с сюрпризом: привёз из Орды Ивана, сына Михаила Тверского, выкупленного у Мамая за десять тысяч рублей серебром.

Но дома ждали его сюрпризы не меньшие.

Во–первых, в дни Литовского посольства, которое Ольгерд поручил сыну Андрею и зятю своему, Борису Городецкому, состоялось неожиданное сватовство: князь Владимир Андреевич добивался руки Елены Ольгердовны, на  что получен был скоро благосклонный ответ, и теперь у них всё подвигалось к свадьбе, намечаемой после святок.

Вторым сюрпризом явился известный всем полководец, знатный Волынский князь Дмитрий Михайлович, прозываемый на Руси Боброк. Будучи попутчиком Городецкого князя Бориса, приехал за решением своих духовных вопросов к святителю Алексию, а на третий день вдруг попросился на службу к Московскому государю. И вот дожидается его согласия.

Дмитрий, едва услышав о том, с радостью дал добро.

Кроме того, Алексий покажет ему текст договора с Литвой, в котором  (впервые!) вся Владимирская Русь именовалась Московской вотчиной, а из этого слова «вотчина», как из семени, прорастало напористым стеблем законное право наследования верховной власти в Руси, а потом и в России представителями Московского великокняжеского, царского многоветвистого дома, держащего на себе всю обширнейшую купно цветущую крону единого русского государства…

Но самым дорогим, самым первейшим сердцу подарком была их встреча.

Стояли обнявшись минуту… две… три…

– Данилка с рыбкой твоей не расстаётся, которую ты ему вырезал, так и спит с нею, – говорила она, и слёзы, столько удерживаемые ею за всё время разлуки, теперь лились сами, как из переполненной криницы.

Он коснулся живота её:

– Большой уже какой…

– Груня–повитуха сказала, жди княжича.

– Неужто сын! – целовал её, – ты ж моя уточка…

Потом ходили в гости к Владимиру, на большой обед, там же и все были.

А вечером он отвёл душу с Данилкой, возился с ним на ковре и боролся «всерьёз», не упуская возможности нацеловывать пыхтящего малыша в тёплый душистый затылок…

Но уже торопили, тянули за рукава неотступные дела и заботы.

Отправил рати на Бежецк и Мологу, поскольку Михаил не исполнял условий по Московскому договору с Литвой.

И в те же дни, вместе с сошедшим на всё и вся белоснежьем, прикатили по первопутку в своих длинных санях хитрецы новгородцы для полюбовного подписания Договорной грамоты великого князя Московского и Владимирского Дмитрия Ивановича с господином Великим Новгородом. Обещаясь быть заедино с Москвой в противостоянии рижским немцам, не склоняться к союзу с Литвой и Тверью…

Но были и неприятные новости, очень неприятные.

Олег осадил Лопасню.

Дмитрий стоял на верхней горенке с Алексием, в кругу князей и бояр, глядя на убелённые снегом московские крыши.

– Я говорил с ним ещё раз, на обратном пути с Орды, но ничего не обещал. У Рязани не хватит сил отстоять и Лопасню и Зарайск и Переяславль свой, дай Бог, Рязань и Пронск удержать. А Лопасня – это наш рубеж со стороны степи, это наша опора на Оке, да и не только наша. Я предложил ему совместные заставы и городцы – не хочет.

– Вот он теперь свою силу и намерился показать, – сказал Алексий. – Думаю, он понимает, что бессмысленно брать Лопасню, чтобы потом снова её терять, нет он хочет, он ищет решающего сраженья с Москвой: победит, будет сам диктовать условия, он ведь может не только Лопасню, но и Коломну припомнить.

– Тут ещё и во мне дело, пожалуй… – произнёс Пронский князь Владимир Дмитриевич, – загостился я в Москве, вот братец и бесится. Он и раньше–то в мою сторону всё косился: на Рязань–то у нас одинаковые права, а после Литвы – как я с полками своими за одно с Москвой на Ольгерда выступил – так и вовсе покоя лишился от страху.

Дмитрий кивнул.

– Ну, что ж, хочет биться с Москвой, так мы уважим.

– Но не тебе бы сейчас на–конь садиться, не самому, – сказал Алексий, – ты, княже, нам здесь нужен. Останься.

Каково было Дмитрию соглашаться с этим.

Утром, после молебна, стоял он с Боброком под навесом конюшенного двора. Говорил ему:

– Я думаю лучше Пронскому князю держаться пока в Коломне, на брата не выступать. Там в Коломне, как уговорено, под твою руку Андрей Стародубский, а скоро и дмитровские подоспеют. У тебя ещё под Серпуховым полки Семёна Оболенского с Иваном. Не забудь их, Дмитрий Михалыч.

Боброк ослабил подпругу у лошади, лёгким махом взлетел на седло.

– Авось управимся, – сказал, загадочно улыбаясь.

В бою под Скорнивцевом он обрушил на Олега двойной удар угрюмой Московской рати, и рязанцы, в бахвальстве кидавшиеся на них с арканами, не выдержали и пали в бегстве, подтопив морозное поле своею кровью.

Олег, спасаясь малым числом дружины, укрылся в Мещерских урочищах.

Но это случилось позже.

А в Москве, через несколько дней от Рождества Христова, в ночь на 30 декабря 1371 года родился Василий, второй сын Дмитрия и Евдокии, будущий наследник отцовского великого княжения.

Вот и вышло вам радование Рождественское, холмы московские! – двойное пресветлое, как две радуги посреди зимы: в самые святки крестины наследника, а за колядками, за Богоявлением сразу и свадебка Владимира Андреевича с Еленой Ольгердовной.

Ясные дни, такие непростые и ясные всё–таки дни выдались!

Привёл Господь на Москву игумена Сергия, дал в руки его чадо плодоносной любви Дмитрия и Евдокии, дал купель наполненную позлащённую, в которой облёкся во Христа новый человек, ему же нареклось святыми устами имя Василий, что значит «царственный»; с ним же крестилась и вся судьба его, а с ней и судьба государства, данная во спасение людям живущим в нём.

И разлилась, разметалася по Москве, закипая по углам пенной бражкой да переплясами, свадьба двоюродного дяди младенца Василия.

Лежит сей младенец, то и дело  укачиваемый, хныкающий ли, спящий ли,  в чутком слухе  да в шёпоте всеведущих нянек… И что ему до того, как веселятся сейчас породнённые с москвичами братья невесты, удалые Ольгердовичи: Андрей Полоцкий и Дмитрий Брянский, недавно разорявшие здесь окрестности… Что ему до поспевшего к свадебному застолью, с победой, Боброка… И что ему за дело до счастливых дядькиных глаз, до его цветущего сердца…

И тем не менее, придёт время, и князь Владимир Андреевич будет служить ему – своему племяннику, что лежит через улицу, в жарком тереме, раскидавшись в мокрых пелёнках, будет служить мечом и правдой, повинуясь так, как повинуется сын отцу.

Ничто не мешало Дмитрию и Евдокии считать себя счастливыми родителями и супругами, и лучшие дни их умножились.

Хотя всем понятно, что смысл не в том, чтоб умножить, но в том, чтобы умно жить, а сюда же входит и умение прощать, ибо все мы подвержены одним и тем же страстям…

Но дни, как волны, приносили не только радость, не только мелкую рябь удовольствий, семейных ссор и обид, приносили ещё и боль, солёную от крови и слёз.

И наступившее новолетие не обещало быть спокойнее прежнего.

Весна выдалась бурной…

За эти немногие годы совместной жизни Евдокия научилась читать настроение мужа, и могла определить по лицу его, произошло ли что–то серьёзное или не очень.

Бывало, что она узнавала о случившемся от кого–нибудь из своих бояр.

Так было на этот раз.

Они вместе сели за стол. Дмитрий обмакнул пирожок в чашу с грушёвым зваром, придвинул себе мису горячей лапши…

– Ну, как вас тут Бог милует? – спросил он (этот вопрос касался, в том числе, её новой беременности). – Солнце–то ярит опять, – вздохнул он, дуя на ложку, – как бы снова поля не выжгло, без жита останемся…

– Я уже всё знаю, – сказал она, давая понять ему, что ей известно о том, что случилось в Торжке.

Он помолчал.

– Не думал я, что Михаил на такое способен, не думал! С Батыем себя сравнял, волк злобесный!.. Потомок Александра Невского – беспощадный убийца ни в чём не повинных детей и жён! своих же, своих!.. – он вдруг оборвал себя.  –  Нет! отныне он им не свой, не может он быть своим!..

31 мая Михаил во главе как никогда сильного войска, уверенного в мужестве и удаче, подошёл к Торжку.

Надвигавшейся здесь трагедии предшествовала роковая чреда событий.

Ранней весной, ещё во время разлива, на слободки и сёла Переславльского трудового ополья грянула, выгадавшая скорой добычи, литовская конница Кейстута.

Ограбив и попленив немало бояр, случившихся к посевной страде в своих вотчинах, и взяв богатый откуп с самого Переславля, Кейстут, с которым были Витовт и родные племянники Ольгердовичи, соединился под Кашиным с Михаилом, проделавшим всё то же самое, с тем же рвением и успехом в Дмитровской волости.

Вместе они разграбили Кашин с его волостями, после чего отяжелевшая награбленным добром Литва отбыла восвояси, а Михаил принудил к клятве сына покойного князя Василия Кашинского, Михаила Васильевича, в которой тот давал обещание быть во всём в его воле.

В те же дни, появившись в Торжке, Михаил поставил в нём своего наместника и отдал всю городскую торговлю своим купцам – в отметку за нарушенный новгородцами уговор не искать союза с Москвой.

Но не успел он напироваться, украшая свою победу горьким чужим имением, как упрямые новгородцы, ведомые своим именитым вождём Александром Абакумовичем (первопроходцем Сибири и покорителем её диких племён) штурмом вернули себе Торжок, избив и прогнав из него не в меру хватких тверских купцов.

Вот тогда Михаил и подступил к этому городу во второй раз, требуя выдать зачинщиков избиения тверских купцов, а также передачи городского управления своему наместнику.

Ответом ему были открывшиеся крепостные ворота, откуда высыпало на поле единодушное множество новгородцев с тяжёлой боярской конницей, которая всё прибывая и ширясь, выдвигалась к середине поля, и наконец застыла впереди густой волной, демонстрируя свою спокойную неустрашимость.

Михайлова рать, переглянувшись удовлетворённо воеводами, выстроилась своим боевым порядком.

Считанные минуты отделяли враждебные рати от вихрей кровавой смерти.

– Господи, благослови на врагов! предай их, Господи, в наши руки! – взывали новгородцы.

– Господи, буди с нами! да познают они волю Твою! – просила Тверь.

Мечи у людей, а весы у Бога…

Обе стороны, изготовившись к неизбежному, привычно потягали из ножен мечи, и приступили, помолясь, к смертному делу.

Сшиблись страшно, хрипя, надрывая глотки от ярости, отключив себя от сияния неба, от дыхания свежих рощиц и трав, от мира и солнца, от душистого хлеба, от жизни, от детских и женских глаз… но радуя меч всяким кровавым куском человека… радуя руку убийственной адской работой… радуя злобу и горе, беззвёздное, бездонное горе…

Пал с товарищами озорной силач Александр Абакумович, изрубленный расчётливым градом ударов.

Тверцы умело разбили на кучки толпу новгородцев, решив исход битвы.

Новгородцы рубились, всё меньше веря в удачу. Кто–то не выдержал, обнаружив в себе нежданно неодолимый животный ужас и желание жить.

За ним не выдержали другие: захотели жить… вспомнили, что не мыслят себя нигде, – только здесь, только в этом мире, – видеть небо, жён и детей! что всё это могут отнять у них!

И вот, отбросили ненужную отвагу, и обратились вспять – от смерти, от кровавой агонии тел, от ненависти соотечественников…

Но переполошное бегство оказалось ещё ужасней: смерть настигала их повсеместно, позорная и мучительная, мало того –  их трусость открыла дорогу смерти к несчастным жителям. Общая паника охватила весь город, метались по овинам, амбарам, запирались в церквах…

Михаилу хватило ненависти принять расчётливое решение: он повелел зажечь город по ветру. Люди сгорали в хлевах, в огненном рёве улиц, задыхались от дыма в церквах и монастырях, бросались с детьми на встречу своим мучителям…

Дмитрий смотрел в остывшее блюдо.

– Никого не щадил. Девиц, черниц монастырских гонял нагими по улицам, избивая до смерти… Пять курганов  трупов… с детьми… Чтобы помнили! Мы запомним.

В тот же день пришёл Алексий с Василием тысяцким, а чуть позже  Тимофей с Владимиром.

– Думаешь рать посылать? – спросил Алексий. – Михаил, надо думать, в Литве давно уж,

– Куда? На кого?! Всё и так стоном стонет, – вскинулся Дмитрий.

– Там больше люди его творили…

– То–то, что – его! Его!.. Отче, скажи, не могу вместить, он же Христов, каждый день молитвы Ему возносит, чает, поди, вечного Царства, перед Богородицей поклоны бьёт, и той же рукой, которой крестится, той же рукой не щадит никого! Безвинных!! Как это можно всё в одном человеке?

– А ты, что, – сказал Алексий, – знаешь, что такое есть человек? Ты можешь сказать, что это такое?.. Хотите ли, чтобы я отлучил его от Церкви, как Святослава?..

– Но нельзя ж оставлять безнаказанным! – перебили Тимофей с Владимиром.

– Нельзя, – сказал Алексий, –  подобное зло не останется безнаказанным. Но кому–то отлучение пойдёт на пользу, встряхнёт, образумит, приведёт к покаянию, а кого–то оттолкнёт ещё дальше, кинет на самое дно отчаянья. Михаил из таких… Будем Бога молить, Он подскажет, и может быть предсмертные муки тех невинных людей проймут когда–нибудь эту душу…

На большом великокняжеском совете решили рать на Михаила не посылать до времени, тем более, что на границе с Литвой опять немирно.

А решили отправить князя Владимира с дружиной в Великий Новгород – поддержать новгородцев в их горе, пусть знают: Москва своих не бросает.

Опять, как того и боялись, засухой выжгло поля. Затрещали пожары…

В Поволжье участились набеги татар. На псковщине новые угрозы балтийских немцев…

Колебалась каждая жизнь на грани войны и мира, колебалась, как пламя костра, то припадая к земле, то взвиваясь истошным воплем в глухое Небо.

Господи, когда же хоть что–то блеснёт впереди надеждой?

Новый день застал отворявшую свои ставни Москву,  поднимающийся пар с  полей, и петушиные переклички, и первые скрипы телег, пробужденье жильцов и хозяев, чающих как–то дожить до захода солнца, и пустившихся в путь с ночлега проезжих купцов, и прощание странников, и весь большой,  одевающийся в солнце, в говор, в печные запахи город – в пёстрый шум исхоженных площадей и улиц… – весь этот раскручивающийся мельничный житейский круговорот московского мира, – с палатами, избами и куполами, со стоящими в соборе боярами и князьями:  ровными рядами за великим князем, держащим Данилку, и его супругой с грудным Василием на руках, в облаках кадильного дыма… и неожиданным криком! – оборвавшим ход службы – криком от гробницы Петра–святителя:  криком исцеления сухорукого человека, – в слёзном радовании взволнованного Алексия, – криком долгожданного чуда, наполнившим уши, сердца и стены, звук которого разнесётся по всей Москве, – великой новостью по торгам, посадам и сёлам, по всей великокняжеской отчине..!  С нами Божье благоволение!

Свет забрезжил!

А в след за московским чудом явилось и другое, дивное, из Нижнего Новгорода.

Средь бела дня на звоннице Святого Спаса сам по себе пробил три раза соборный колокол..!

«Пресвятая Троица с нами! отче Сергий, моли Бога о нас!» – шелестело в народе из уст в уста…

Что за знамения? Что в них? Какие события? Какое грядущее озарилось в них? Верилось, что сулят они  доброе, лучшее,  вот только дожить бы…

Родилась их первая дочка. Дали ей имя Мария.

13 июля 1373 года Московское войско, ведомое Дмитрием и Боброком, после трёхдневного марша, вышло к границам калужского лесного взгорья, упреждая обходной маневр,  железного Ольгерда.

Непримиримый литовский вождь третий раз нацелился на Москву, соединив накануне под Любутском свои полки с полками Михаила Тверского…

Дмитрий, поглядывая сквозь листву на искристое солнце, слушал молодцеватого Чирикова из отряда конной разведки:

– Передние идут ополчась, сторожевыми сотнями. Ольгерд с Ягайлом только выходят из лога. Михаил – по правую руку у Любутска. Думают выйти на  нас у Алексина иль под Тарусой, а  здесь  навряд ли…

– Откуда появятся? – спросил Дмитрий.

– Из этой лощины. А дальше, либо поднимутся левее по взгорку, либо прямо сюда.

Дмитрий обернулся к Боброку.

– Поведу сам.

Отстегнул плащ.

Бликуя доспехами и кольчужьем, выступили на опушку леса.

Оруженосец подал в левую руку щит…

Пришла пора и Литве прочухать московский кулак.

Передовой полк таинственно замер… Лошади мягко переступали в высокой траве. Основные московские силы ещё только подтягивались, пробираясь лесными узкими тропами, и поступали теперь под начальство Боброка.

Появилось с полдюжины всадников литовской разведки. Увидавши, прыснули россыпью стрел, и поскакали к своим, уже выходившим из лощины развёрнутым к бою строем, над которым, где–то слева, за многорядьем голов мелькали раздвоенные язычки флажков…

– Там–то погуще будет, – кивнул Боброк.

– Туда и ударю.

Его первая битва.

Подняли княжеский стяг.

Рука сама вскинула меч и направила на врага, подавая сигнал к атаке.

Кони разом пустились вскачь. Полк сорвался с места, выскакивая из чащи в зелёных огнях июльского полдня, в изумрудной пляске теней, в трубном зверином рыке – между затмением и беспамятством, между жизнью и смертью.

Ударили широким клином, проломивши строй передних литовцев, и пробивались, кроша звездопадами искр, ощерясь хрипом и храпом,  – почти достигая, почти доставая мечом флажков Виленского воеводы…

Дмитрий парил. В руке его, взмах за взмахом, прибавлялось разящей мощи и точности; удары, доведённые до автоматизма в тренировочных схватках, приносили, к его удивлению, неожиданно быстрый успех в настоящем сражении. Он отражал и поражал.

Слева и справа, не отставая, рубились свои, успевая обмениваться короткими предупредительными голосами…

Тела падали в корчах, но молча…

… Его первая битва.

У Евдокии не было ни отрешённого взгляда, ни горящих предчувствием глаз, как будто запретила сама себе всякое внешнее проявление беспокойства: всё в порядке, муж уехал на битву.

Играя с детьми, всегда улыбчива… Слушая игумена Фёдора, духовника своего, тиха и безмолвна… Принимая нужды многих («помоги, матушка!») и многих людей, монахинь, вдовиц, разорённых войной, убогих, –  внимательна и спокойна… Всё в порядке, каждый занят своим делом. Каждый, как может, вкладывает себя в единую общую пользу: кто сражается, кто рожает, кто строит, кто хлеб растит, кто милостью помогает…

Ей нельзя, невозможно дать себе слабины. В самом деле: что это за семья, что это за государство, которое трясётся и выходит из равновесия по любому, пусть даже и очень серьёзному поводу?.. Нет, всё должно быть в порядке.

И только оставшись совсем одна, коротая бессонную ночи за сидением у колыбельки или за вышиванием дорогого покрова, она могла наконец выдохнуть измученным сердцем:

– Господи! он вернётся и всё будет в порядке!..

Он отбивался и разбивал. Всё реже отбивал и всё чаще избивал и пробивал. «За ваши походы! За всю кровь! За всю нашу боль! За слёзы!..»

Московская рать ломила ярым валом, и Литва сломалась, покатилась вспять в беспорядке. Их преследовали, покрывая смертельными ранами, настигали неотвратимо…

Дмитрий опомнился от крика Тимофея Вельяминова:

– Княже, остановись! И так уж далеко оторвались, как бы самим не нарваться!..

Пришлось останавливать руку, останавливать,  удерживать, укрощать себя и коня…

Дышала грудь, сияло в поту лицо…

Он дрожал.

–Ладно, труби отбой, – сказал.

Литовцы, спасшиеся бегством, навели в своём стане такую панику в гуще прочих соратников, что Ольгерд почёл за лучшее отвести своё войско в безопасное место, – за глубокий, заросший дебрью овраг, отделявший его от Дмитрия, и простояв несколько дней в раздорах и нерешительности в виду неприятеля, занявшего противоположный берег оврага, запросил всё же мира, который и был заключён вскоре на условиях жёсткой Москвы. А именно: «Войны между нами нет. Нашим послам и купцам путь свободен. Князь Михаил пусть возвратит всё похищенное им в волостях нашего великого княжения и выведет своих наместников. А если не сделает, то Дмитрий сам возьмёт их под стражу, и с Михаилом поступит, как посчитает нужным. Ольгерду же за шурина своего не вступаться. Михаилу нету дела до нашего великого княжения, а Дмитрию нету дела до Твери, и общение между нами через послов…»

Вернулись с победой – так, будто оно и надо.

Окунулись в семейные будни – в своё родное – какое кому Бог дал…

И опять округлится и станет большим и заметным стан Евдокии, а значит снова жить им в этом, уже знакомом состоянии невыразимого тихого ожидания…

Что бы уж развязаться до конца с Михаилом, вернули ему сына Ивана за те же деньги, за какие и выкупали. Может, оценит. Неожиданным было то, что посредником от Твери, принимавшим самое активное участие в выкупе Ивана, оказался никто иной, как исчезнувший  прошлым летом купец Некомат, лишённый на Москве своего торгового места за недобросовестное купечество и подозрение в чародействе. Он же, поговаривали, успел и в Торжке при Михайловом наместнике поживиться.

Видели его также на Яузе, на Гостиной горе у булгарских купцов, где и гостевал сейчас. Здесь он и раньше живал частенько.

Неспроста он там поселился.

Предгрозье

Давно ли, кажется, стояли они у крещальной детской купели, а вот опять стоят вдвоём, глядя, как те же святые руки игумена Сергия держат тельце внимательно–испуганного  их третьего сына – как погружают его в ласково мерцающую воду – как поднимают в крике и капели! – раб Божий Георгий появился в мир, как тысячи других Его созданий, не выбирая ни рода, ни имени, ни судьбы…

Отшумели положенные застолья. Разошлись–разъехались с крестин их званные гости, близкие и дальние родственники.

Валил снег, зима деловито и властно воцарялась на своих неоглядных снежных полях.

В доме за печкою пел сверчок, поскрипывали под толстым ковром смолистые половицы… Иногда случались у них вечера, когда все они были вместе, рядом, одной семьёй.

Евдокия тихо вышла из детской, прикрыла дверь.

– Заснули, спят зайчики наши. Данилка слушал, как малому поют, всё сказку просил про кота Белебентьевича, а её одна Окулька и знает, так она хворая второй уж день, не звать же. Ничего, под «волчка» заснул. Васёк самый первый, как камушек в воду, и Машунька за ним.

Они улыбались друг другу.

– Что это у Данилки за ссадина на виске? – сказал он.

– Ой, я как увидела, ведь вспухла же, вот такая была, с осиное гнездо, чем только не прикладывали, и примочки, и мазали… Молчит. То ли поцапался с кем, то ли сам где–то, упал или что, а только молчит и всё, слова не вытянешь.

– И правильно, чего болтать по пустякам.

Она присела к нему на скамью.

– Устал сегодня?

– Да, не то что… – он посмотрел на неё, решаясь что–то сказать. – Хочу княжеский съезд созвать.

– У нас, здесь?

– В Переславле, так правильней будет. Пора нам начинать всем вместе держаться, не «твоё и моё», а наше, везде – наше! Где бы не напали, все, как один, на–конь – единой Русью! только так уцелеем. В Орде ныне замятня – Мамай своих людей расставляет, а расставит, за нас возьмётся. Я его там хорошо разглядел, ему трон нужен, царствовать хочет! Будет нас стравливать, пока силы не соберёт. Хватит нам бычиться друг на друга! И под него не закладываться! Свои дела сами решать будем, спрашивать никого не станем, – сказал и запнулся… – Что вздохнула? Об отце подумала?

– Об отце. Ему–то как быть? Двух татарских послов с сотнями перебитых воинов ему не простят. Ещё и мурза этот, сколько отцу держать его у себя? Представляю, что у них там творится…

– Ладно, не вздыхай, – он наклонился к ней. – За отца не страшися, о том и речь, чтобы вместе за всё отвечать. И перебили их правильно – не наглей, веди себя по–человечески в русском городе и цел будешь. А мурза… мурзу тоже отпускать нельзя, чтобы он с пылу не натворил чего. Пускай поостынет, посидит пока на хлеб–соли русской, глядишь, и помягчает. На съезде обсудим как быть. Хочу чтобы вся земля собралась по всей правде, чтобы старцы всё освятили. Завтра Алексий в Тверь выезжает, оттуда в Переславль. К игумену Сергию тоже послали, и к владыке Новгородскому.

– А Михаил?

– Все званы будут, до единого, хоть и знаю, что не приедет. И Олег вряд ли отважится, на нём кровь брата, Владимира Пронского: не стерпел что они в договоре оба великими князьями Рязанскими поименованы, Рязань забрал обратно себе и боится, а что теперь–то бояться? брата всё одно не вернёшь, – Дмитрий облокотился на стол, на минуту задумался.

– Жаль дядька Василий помер, как бы он сейчас нужен был с его авторитетом. Великий тысяцкий был, таких уж не будет.

Евдокия поправила волосы, сказала с грустью:

– Да–а, дядя Вася… Слава Богу в схиме успел почить, как хотел, Царство ему Небесное. А вот Иван его совсем к нам заходить перестал, опять с Николаем что–то не так у них…

– Николай ни при чём. С Иваном у меня разговор был: первым боярином тысяцкому не бывать, иначе со всеми боярами перессорится, не любят его. Отец его Москву держал с посадскими сотнями, с волостями и промыслами, и то хватки не на всё доставало, а уж в этом матёрей его не сыскать было. А ныне Москва, это ещё и Углич и Кострома и Пермь и Печора… Я отцовское ему оставил – посады, сёла с кормами, и честь его не меньше других бояр, но и не больше их.

– Что он сказал тебе? – спросила она.

– Да ничего не сказал, выслушал, потом обедали вместе, думаю, со временем свыкнется. Не о своём сейчас печься надо…  не для себя одного.

– А о съезде вы говорили?

– Я ему и доверил все хлопоты, он вроде доволен. А с Николаем у них всегда неприязнь была.

– Кого ждать–то? Съедутся–ли?

– Думаю, будут Роман с Василием Ярославские, Кашинский наверняка, надеюсь, и Борис Городецкий, и Иван Васильевич Смоленский… Точно будет Данила Пронский.

– А отец?

– Либо он, либо брата твоего Семёна пришлёт с Иваном. Конечно – Новосильский, Стародубский, Оболенские, Фёдор Моложский, Андрей Фёдорович с Ростова, может быть с кем–нибудь из Константиновичей, обещался Иван Торусский…

– В Ростове, говорят, с хлебом совсем беда, в Вологде тоже кору толкут.

– Обсудим и это. Тут большой разговор предстоит, о торговой таможне говорить будем… – он вдруг оживился, глянул в глаза ей, – я, знаешь, чего хочу? с Алексием уже обговорили: пора нам своё серебро чеканить – вот, чего! Всей Руси выгода, – он встречал её удивлённый взгляд и загорался этим, – как Мономах! Хватит нам в улусниках–то ходить, мы ж на своей земле, понимаешь?

– Понимаю, – сказала она.

– Думаешь, не получится? не сумеем?..

– Получится, я не о том… Людям помочь нужно, каждый день приходят – из Кубены, Мещоры, из Чухломы… бегут от голода, а на Мологе, на Сухоне детей едят…

– Знаю, – он откинулся к стене, – везде последние крохи добирают, и о том тоже разговор будет. Алексий советует, покуда бора с крестьян не брать, хотя бы год, может и ещё что надумаем…

Из детской раздался плач их младшего сына.

– Кормить же мне !

Она поднялась, поспешила к двери, откуда доносились уже умильные причитания мамок и нянек…

Но случилось в том году и несколько иных заметных моментов в политической жизни, повлиявших на ход грядущих событий.

Так, Алексий, на место почившего главы Нижегородской епархии поставил рукоположенного им во епископа архимандрита Дионисия, – некогда пришедшего на Волгу из Киева, ископавшего себе под утёсом пещеру и прославившегося своей монашеской жизнью (наставника многих святых подвижников, в том числе и преподобного Евфимия).

Великий же князь Дмитрий привёз с собой из Коломны попа Митяя, поражённый его образованностью и жаром проповеди, и сделал своим печатником (хранителем большой великокняжеской печати), но прежде всего захотел видеть в нём великокняжеского духовника – своего личного, а за одно и своего боярства. И были схожи они друг с другом чёрными бородами, статью и блеском глаз…

Кроме того, митрополит Алексий привёз с собой из Твери иеромонаха Киприана, родом серба или болгарина, человека книжного и постника, попавшего впервые на Русь в качестве посланника Константинопольского патриарха.

Итак, трое: блаженный святитель, поп и иеромонах. Все трое – будущие претенденты на Русскую митрополию.

Будет и четвёртый.

Не первый раз съезжались князья в Переславль, случалось и раньше, но такого столпотворения княжьих семей, как в эту зиму, ещё не видывали.

Город с неубывающим любопытством глазел на молодых и старых князей,  на их гордые свиты,  на дорогие меха и сани…  на прибывавших в кругу  владычных  бояр, епископов…  на неприметных, скорых на ногу старцев,  угадывая среди гостей  знаменитых  воинов,  вождей  и  святых  подвижников…

Княжий съезд собрался в широких палатах заново отстроенного святительского подворья. Все прибывшие размещались тут же в Кремнике, в княжеских и архиерейских теремах, в боярских домах.

И в то время, пока длились здесь (от темна до темна) заседания съезда, молчала вечевая площадь, притих, понимая важность момента, и весь этот уютный заснеженный город,  возносясь столбами дымов в бездонное молчание неба…

И  мало кто из здешних видел, как участники съезда собираются в палаты на свои заседания, и когда расходятся из  палат; складывалось впечатление, что они совсем не выходят оттуда.

Дьяк Афанасий Куницын, ведавший на съезде записями основных уложений, возвращался домой одним из последних. Его сросшийся с сугробами у самой монастырской стены домишко не спал, встречая его ворчанием хворой жены, лёгким – нежнее пуха, сопением на печи пятерых ребятишек, топлёным молоком с гречневой кашей, и терпеливой преданностью соседа, его кума Пахома, ожидавшего от него новых рассказов о том,  что происходило сегодня в архиерейской трапезной.

Жена уходила спать, и они наконец оставались вдвоём в слабом мигающем свете сальной свечи: один говорил, другой слушал.

Афанасий рассказывал страстно, в красках, приходя в волнение от всего увиденного и пережитого.

– Чуть, и распря бы началась! Тверской Ефимий, владыка, весь пунцом пошёл, что снегирь твой, а эти – князь Кашинский и Смоленский, уняться не могут, сцепились, орут… Алексий поднялся, насилу осадил их. Всё одно переругиваются, да и все почти в шум вошли. Дмитрий, что туча, сидит ус жуёт, такая у них неурядица… Потом попритихли, вроде. Сидят и сидят, а поди ж ты, никто слова не хочет вымолвить! Тут–то Алексий и сказал: «Потому–то»,– говорит, – «нас и гнут и рвут по частям, что своих же разорвать готовы, ещё и врагов попросим в этом помочь – нужды нет, что они враги, нам бы своих половчей угрызть, такая у нас благодать у каждого, что мы и  не нужны друг другу и Русь никому не нужна. А Русь, это ведь то, что в нас, что было в наших отцах! не будет нас и её не будет!!» – как обухом всех!

– Слава Богу, – глухо сказал Пахом.

– Аминь, аминь! – подхватил Афанасий, и продолжал, – Гляжу,Сергий встаёт, свят игумен: «Православные, что есть Бог наш, Трисвятая Троица? Она – Любовь, Крепость, Единомыслие. Веруем ли во Святую Троицу?» Все ему: «Веруем!» – как считай, в одну глотку гаркнули!.. Стоит он, с полу глаз не подымет: «А что же мы врозь–то все? Бог нас собрал, а мы разбегаемся. Что ж  так? Он ведь в дела смотрит, не в молитвы только. А что дела наши? Что творим перед Ним? Иисус Бог наш терпел от мучителей своих безвинно и даже до смерти ради кого? – ради нас, грешных! а мы друг друга потерпеть не можем ради Него – которого Имя носим, ради любви, ради детей и Руси нашей. Чего мы стоим, если нет в нас этой любви – братской, объединяющей? А если нет её, то что есть? А есть всё то, что противно любви, вот что есть, и с этим мы не Христовы. Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа будем Христовы! будем русскими! И всё устроится, уже там и двери открыты – входите, живите, радуйтесь! Не того ли чаем–то? Что нам мешает, когда все примеры, все образы нам даны, все слова и заветы, и нет в них ни тени, ни капли зла, но любовь, мир и свет…»

Светила луна над домиком дьяка, над ночным Переславлем, над всей заснеженной Русской равниной – в невидимых токах сходящих и восходящих сил…

Явилась масленица не слишком весёлая, но всё же с песнями, блинами, с хождением по гостям.

Дмитрий и Евдокия, что ни день, принимали у себя кого–нибудь из родных или близких: Владимира с женой; Данилу Пронского; архимандрита Елисея, настоятеля Чудова монастыря; был и Митяй, и обе вековечные тётки Дмитрия… Примчались, взрывая морозную пыль, братья Евдокии Семён, и горящий детским румянцем Иван… Не знала она что видит его последний раз.

Ходили и они по гостям: к Николаю с Марьей, к Тимофею, к Боброкам, к вернувшемуся из Владимира Алексию… Старались до поздна не засиживаться, и наскоро попрощавшись, спешили вернуться к себе. Шли стылыми мартовскими вечерами, поглядывая на свет в знакомых оконцах, соединясь облачками дыханий… И всё же что–то не отпускало грудь, не позволяло вздохнуть беззаботно, как прежде, не от того ли с удвоенной силой тянуло к родному теплу, в мир простых понятных забот и маленьких радостей…

Однажды утром и без того не самое праздничное настроение испортилось окончательно: пропал Иван Вельяминов, и не просто пропал, а сбежал из Москвы на пару с подозрительным Некоматом, и объявился не где–нибудь, а в Твери у затаившегося Михаила. Объявился не просто так: предложил обиженному честолюбцу свои услуги в быстром приобретении для него ханского ярлыка на великое Владимирское княжение, а также посодействовать в получении ханской военной помощи. С тем же вскоре и отбыл в Орду, по недолгом раздумии Тверского князя, под прикрытием купеческого обоза верного в подлости Некомата.

В Москве всё ещё гадали о причинах столь странного исчезновения именитого тысяцкого, всё ещё на что–то надеялись, не могли поверить в его измену.

Пройдёт совсем немного дней и сомнения подтвердятся, предстанут в ясном свете несомненной тяжёлой правдой.

В конце марта 1375 года Дмитрий – страшно было смотреть на него – снова выехал в Переславль на встречу с тестем.

Дмитрий Константинович привёз нехорошую новость.

Татарский мурза, заключённый со своим немалым отрядом в Нижегородском Кремнике, не смягчался никакими подарками и угощениями, но истолковав подобное обхождение с ним, как угодничество перед его персоной, стал ещё более невыносим в своих претензиях и непомерных требованиях, кичась своим положением в Орде и угрожая ханским возмездием. Терпеть всё это и дальше (сытое высокомерие пленников на фоне крайней скудости горожан), не имело смысла. Тем более, на ряду с крайне отрицательными последствиями измены Вельяминова, слишком хорошо осведомлённого в московской политике, о которой скоро станет известно ордынской верхушке. Всё вместе взятое способно лишь распалить татарский гнев до степени крайней ярости.

Учитывая последствия, Нижегородскому князю следовало незамедлительно освободиться от пленённых «гостей». Отпустить их живыми–здоровыми в родные степи, но по отдельности: сначала воинов, потом мурзу, дабы вместе опять не напакостили…

Мысль правильная, исполнение – никудышное.

Мурза, едва услышав о намерении, под благовидным предлогом, разъединить его с вооружёнными соотечественниками, пришёл в неистовство, – страх смерти затмил и сознание и неловкие доводы нижегородцев. Он сумел прорваться к своим, после чего ими был занят архиерейский двор.

Дальше – больше.

Отстреливаясь, татары подожгли дом с постройками, и на беду себе, попали стрелой в самого епископа Дионисия, пытавшегося предотвратить кровопролитие (но не ранили, а только пробили мантию).

Это кануло последней каплей терпения, в Кремник ринулась толпа невменяемых ни к какому увещеванию разъярённых нижегородцев…

В общем, перебили всех.

Последствия не замедлили явиться в разгар весны.

С Заволжской степи нагрянула изгоном татарская конница, прошлась сабельным вихрем по окраинам Нижегородским, – не смогли, не успели организовать отпор и, можно сказать, легко отделались: несколькими устланными пеплом и трупами городками, разорёнными сёлами и седой головой удалого боярина Парфения.

Но так ли отделались?..

Михаил, положившись на Господа и предательство Вельяминова, ждал и не ждал, верил и не верил в свою удачу, как вдруг, к первому сенокосу, получил, дождался желанного: вожделенный ярлык, наконец–то, приплыл к нему в руки… приплыл окольным путём, по Волге… приплыл, минуя московско–нижегородские заслоны, заставы, таможни, засады, ловушки… приплыл, тайно зашитый в потёртой, пропахшей полынью и потом подкладке –  в старом поношенном зипуне Некомата,  переодетого бедным переселенцем. Ярлык приплыл к нему в простой лодчонке, выскочившей на песчаную отмель Тверского берега, и поплыл, поплыл на груди этого отъявленнейшего из людей человека, хранимый, как заветное, единственное дитя…

Вот он, в его руках – ярлык на великое княжение Владимирское с ханской грамотой, гарантирующей ему покровительство Орды и военную помощь, – уж на сей–то раз он не откажется от неё! Может быть это его последний, Михаила, шанс, последний заветный его ярлык. Ярлык, который он не уступит, не отдаст никому на свете!

Чем ещё был для него этот ярлык? Менял ли его в глазах людей, внушил ли ему некоторое качество, которого так не доставало ему, чтобы  сравняться с Дмитрием – непринуждённую величественность и властность? Приподнимал ли над суетным? Сообщал ли особое благородство движений? Научал ли по–другому смеяться, казнить и миловать?..

Не пройдёт и месяца, как Михаил, ещё раз заверенный Ольгердом и Мамаем в его поддержке и начале военных приготовлений, поспешит объявить войну Дмитрию, – как было отказать себе в таком удовольствии?

В Москве отмечали особый день.

Евдокия, не помня себя, стояла глядя в затылок своему Васильку, окружённому воеводами и боярами: большими серьёзными дядьками в кольчугах и латах… Настал его знаменитый день его жизни – посвящение мальчика в воины, да ещё приуроченный ныне к великокняжескому походу на Тверь.

Стоял, как литой, великокняжеский полк; всюду, в каждом,  взволнованная сосредоточенность…

Васильку нацепили плащ, расшитый её рукою. Он старается держаться по–взрослому, важно кивает, слушая отцовские наставления…

Стоит и не обернётся.

Он оглянулся на неё только раз, после Литургии, когда выходили из собора на слепящую солнцем площадь: посмотрел мимолётно на мать, улыбавшуюся ему, с грудным Георгием на руках, и взял за руку отца…

Вот, уже сидит на коне, широком, как холм, и тёплом, как печь: держит повод в руке. Рядом, слева, его стремянный, тоже Василий, сын боярина Патрикеева… А кругом всё всадники,  всё люди с копьями, – глаза разлетелись по щитам, по хоругвям, по лицам… Чуть сзади дядя Тимофей, дядя Владимир, дядя Боброк. Справа отец, – поправил ему ногу в стремени…

А ещё на нём настоящий серебрянный шлем, а на груди золочёный доспех с ангелом, держащим в руках меч и щит… У Данилки, в своё время, наряд поскромнее был.

Всё стихло.

Отец сделал знак рукой. Взревели витые рогатые трубы хоругвеносцев.

Василию подали кленовое копьецо с боевым наконечником.

– Давай, сынок, с Богом! – донёсся голос отца.

Василий размахнулся и бросил…

Есть! Копьё перелетело через голову лошади и ткнулось остриём в прибитую копытами землю.

– Будь славен, княже! – раздалось хором со всех сторон.

Так начинался тот памятный поход, соединивший многих русских князей.

По призыву Москвы собрались дружины от Великого Новгорода до Смоленска и рязанского Пронска, представляя собой единство, слагаемое из единиц человеческих воль в одно объединяющее всех намерение.

Все вместе подступили к Твери, покрывая небывало урожайные в этот год поля, пожарами мести: да знают тверские людишки, что с таким управителем, как их князь, нечего рассчитывать на  сытую жизнь.

Укреплённую мощно Тверь взяли в осаду.

Михаил ходил в своём дворище словно одетый мглою, принимал на ходу доклады от воевод о всяком движении войска Дмитрия… Ясно: с объявлением войны он чересчур уж поторопился, но кто мог предположить, что Московскому князю удастся так быстро собрать на этой лесной равнине послушных ему князей?

Между тем приближалась развязка.

– На что он надеялся–то? – спросил Боброк, съезжаясь конями с Василием Кашинским.

– Знать, надеялся, что и комар лошадь свалит, коли волк пособит…

«Волки» не пособили.

У Мамая в Орде разразился мор: чёрная болезнь выкашивала людей целыми стойбищами, тысячами поражала отборных воинов и не торопилась уйти, твёрдо зная свои пределы и сроки.

У Ольгерда были свои причины: снова подступали с тыла настырные немцы; к тому же, впервые в жизни, он испытал сильнейшее потрясение…

Прилегши на дневной покой в своём излюбленном сеннике, был внезапно разбужен криком верного сотника: убили Ягайлу! Некий желтоволосый человек пронзил мечом его любимого сына и скрылся…

Ольгерд принял этот удар стиснув до боли веки: «Я знаю этого человека»…

Но горе тогда миновало его. Ягайлу нашли живым, смерть же настигла его товарища, с которым он успел накануне обменяться плащами.

И всё же, потрясение оказалось настолько сильным, что словно ударом меча, поразило железного старца, уложив в болезни до самой осени...

Дмитрий взял Микулин, навёл мосты через Волгу и оградил Тверь тыном. Приступили к штурму, соревнуясь с обеих сторон бесстрашием и лютым упорством, не давая передышки кровопролитию ни днём, ни ночью: под пенье молебнов и крестных ходов, неустанно постясь и твердя молитвы…

Дымилась разорённая войной округа пепелищами сёл и монастырей.

Ещё Михаил держался за неизменно мужественных и преданных своему князю тверских сограждан; ещё до него долетали слухи, что Ольгерд и Кейстут вот–вот поспеют к нему на помощь…

Но слухи так и остались слухами.

Ярлык, сотворивший над ним злую шутку, превратился опять в безобидный, не стоивший и капли крови листок с пустыми словами…

Город был обречён и готов был умереть со своим князем, не скрывая дела свои перед Господом, но Михаил не понёс этой ноши в вечность. Он выбрал другой исход.

И ранним, прогорклым от гари утром, владыка Евфимий в сопровождении первых бояр вынес с крестом покорную просьбу Твери «о мире и милосердии».

В мирном договоре, скреплённом личной печатью митрополита всея Руси Алексия, Михаилу предписывалось не искать великого княжения Владимирского; признать Московского князя старейшим братом; отказаться от союза с Ольгердом; не вступать силой в Кашин; не обижать князей Ростовских и Ярославских; не чинить препятствий новгородским купцам и вернуть пленных граждан Торжка с их имуществом, так же и все захваченные церковные книги, оклады и чаши… В отношении же татар поступать согласно с великим князем Московским и его братом Владимиром: «решим воевать, и ты иди с нами, решим платить дань, и ты плати»… По всем торговым, земельным и прочим спорам, в случае несогласия, бояре московские и тверские избирают посредником князя Олега Рязанского…

Победитель оставлял побеждённого во всех прежних правах с титулом великого князя Тверского, и оттого стал слишком очевиден тот факт, что на обширной Русской равнине установился отныне единственный власть имеющий государь и хозяин – Московский двадцатипятилетний князь Дмитрий Иванович.

Двадцать пять лет – прекрасный возраст, вдохновлённый свыше для великих деяний на пользу Отечества, для геройства, для дел немыслимых без дерзновения зрелой молодости.

В этом возрасте святой князь Владимир крестил языческую Русь, открыв перед ней великое освящённое Богом поприще, а Александр Македонский, после третьей решающей победы над персами в битве при Гавгамелах, вошёл в Среднюю Азию, сливая две части света, положив, тем самым, начало первой евразийской цивилизации…

Жребий Дмитрия был не меньше. Но он не выбирал его, как не выбирала, разделившая этот жребий с мужем и Евдокия, ожидавшая сейчас его возвращения из похода, – занятая домом, детьми, больным Данилкой…

А ещё всё больше занимало её носимое под сердцем дитя – скоро вот уже  восьмой месяц.

Он вернулся с победой, хотя и не совсем в том настроении, в котором ждала его Евдокия, и виной тому были известия о «подвигах» новгородских  ушкуйников. Дмитрий, заметно расстроенный, рассказал ей что сотворили они на беду себе и другим.

Вначале прошлись лихой разгульной ватагой по несчастной Сухоне… Потом, грабя всё, что ни попадя, добрались до Костромы (там боярин Плещей сплоховал), взяли город на разорение: стал  им местом буйных утех… Потом  спустились в лодьях до Нижнего: там развалили посад, опять похватали людей, как живой товар, и продали всех булгарам…  Так, буяня, прошли всю Орду по Волге, везде безнаказанно, до самого низу; в том месте попался им гостеприимный князёк татарин, сумел угодить им, упоил всю их залётную вольницу…

– И всех перерезал, как поросят!..

Она слушала молча.

Потом помогла раздеться, уложила в постель, и сидела рядом, пока не заснул сжимая во сне её руку…

Тихо встала и вышла в детскую.

Та сокровенная радость, появившаяся между ними с первого дня супружества, пережившая в себе известные испытания и тяжести семейной жизни, становилась  с каждым годом всё сложнее, всё глубже, пространнее, являя себя в сочетании тончайших своих оттенков и переходов – от высших ощущений счастья до самых что ни на есть ежедневных и бытовых состояний, даже до еле слышимой струнки во время ссор и обид…

Этой их радости не раз будет суждено наполниться до краёв с рождением их детей (в этот четвёртый раз Господь послал им дочку Софию), но будет и суждено через несколько месяцев замереть перед Его высшей волей, замереть от непереносимого горя…

Умер Данилка.

Дмитрий сам нёс гробик до алтарной стены собора к свежевырытой могилке с увядшей травой… Всё ещё помнилось: помнилась в отцовской ладони его ручонка… его вихрастый затылок… вся его угловатая тоненькая фигурка… его ободранная коленка… его удивлённый задумчивый взгляд… чуть шепелявый торопящийся голосок…

Дмитрий и Евдокия поддерживая  друг друга молчанием, почти всё время проводили с детьми… Он старался не оставлять её. Она старалась быть прежней, такой же приветливой, разве только иногда подрагивал голос.

– Господи!.. Ты! взял!.. его!.. – это всё, чем молилась она в те дни у своей божницы.

Он же, до этого дня, не знал, что существуют сухие, как угли, слёзы, которые прожигают сердце. Ходил с почерневшим лицом, рассеянно слушая не умолкающего словами сочувствия, недавно поставленного в архимандриты, Митяя: тот был при нём неотлучно…

Известно: лечит вера в Бога… и время.

Наступала новая зима, а с нею и новый поход на извечного, осмелевшего в последнее время врага: на булгар.

Самое время было заняться ими всерьёз.

Москва, впервые почувствовав свою державную власть, переходила к наступательной военной политике, всё тому способствовало. Тверь затихла. Литва присмирела. Шведы и немцы не беспокоили. Орда продолжала бедствовать от мора и неустройства…

Митрополит Алексий отслужил торжественную Литургию с сослужащими ему архимандритом Чудова монастыря Елисеем и архимандритом Спасского монастыря Михаилом (Митяем). Отслужили и водосвятный молебен.

Преодолевая немощь в ногах, Алексий кропил освящённой водой московское воинство, провожая всех слезящимися в последние годы глазами. Грустно было смотреть на него…

Митяй выступил с проповедью и напутственной речью. Гремел  медным басом удивительно складно и сильно, призывая «праведной рати московской помощь святого воеводы Солунского Дмитрия и благоверного сродника князей Московских победоносного Александра Невского»…

Всем понравилось.

Можно ли было считать их единомышленниками, – старца, святителя Алексия, главу всей Русской митрополии, не имевшего возможности бывать в её западной части, подпавшей под власть Литвы и Польши, из–за противодействия Ольгерда, ненавидевшего Алексия за то, что прославил в лике святых  умученных им в Вильно троих христиан: Иоанна, Антония и Евстафия, но более всего, за политику объединения русских, –  и Спасского архимандрита Митяя, великокняжеского печатника и духовника, уже начинающего примерять  себя на место теряющего силы митрополита?..

Во многом были они едины.

И оба не выразили этой весной восторга по поводу прибывшего из Царьграда известного всем Киприана, и явившегося в Москву в сане митрополита, – как поставленный Константинопольским патриархом над  западной Русью, подпавшую под власть Литвы и Польши.

Непонятно, на какой приём рассчитывал благочестивый в интригах византиец, и что хотел он услышать от великого князя, осведомлённого о его переговорах с  Ольгердом, Витовтом и Михаилом…

Дмитрий встретил его со словами:

– Нам до тебя дела нет, есть у нас Алексий, другого не знаем. Как ты мог ставиться на живого митрополита?! Иди, откуда пришёл…

Не помогло примириться с этим и содержимое письма, зачитанное Дмитрию Алексием, в котором Константинопольский патриарх Филофей, ссылаясь на угрозы Польского короля Казимира силой обратить подвластных ему русских людей в католичество в случае не поставления митрополита на западно–русские земли, писал: «Что мы должны делать в таком положении? Тебя призываем в судьи; что сам скажешь? Другое дело, если бы государь той земли был православный. Посуди сам, хорошо ли было бы, если бы так случилось, как писал король…»

Впрочем, к началу похода на столицу булгар Казань, всё это отошло, на время,  на  второй  план.

Московскую рать возглавил Боброк. В Нижнем Новгороде соединился с полками суздальцев, муромцев, нижегородцев, ведомыми тремя сыновьями Дмитрия Константиновича; сам же  стал во главе похода.

Вся эта сила обрушилась на не ждавших беды булгар, выжгла зимовища, многие сёла в округе и все корабли их, и подступила к столице. Не устрашилась ни громобойных пушек со стен, ни барабанов, ни верблюдов, ни визга отчаянной конницы, но расшибла и развеяла по взрытому снегу ошеломлённых булгар, вынудив Казанских князей Асана и Махмат–Салтана склониться перед ней,  взяла с них дань: пять тысяч серебром, и поставила в Казани своих послов и таможню.

То была особенная победа. Размер самой дани соответствовал той, что Москва платила Орде.

Удалым топотом, звеня весенними льдинками, ликуя улыбками и мечами, возвращались домой победители, оглашаемые радостным многоголосьем московских колоколов!..

Но Орда не была бы Ордой, если б не сумела наказать нас за дерзкую самонадеянность.

В конце июня Евдокия снова встречала мужа, вернувшегося с Волжского рубежа, где он простоял больше месяца под изнуряющем солнцем с переславльскими, ярославскими, юрьевскими, муромскими полками и  ополченцами, напрасно ожидая появления татарской конницы царевича Арапши.

Наконец, поверив на слово пойманным мордовским табунщикам, что ни на Волге, ни на Суре не встречалось им ни одного верхового ордынца, и выждав ещё с неделю при полной безмятежности горизонта, Дмитрий с малой дружиной возвратился в Москву, оставив рать (по согласованию с тестем) на Суздальского князя Ивана и старшего князя Семёна Михайловича.

– Я боюсь, – говорила она, – я почему–то боюсь за них. А что  не оставил с ними Боброка?  И отец как–то странно отпустил их одних, даже без дяди Бориса. Не понимаю…

– Там с ними сильные воеводы, – ответил Дмитрий, – справятся, если что. Да, похоже, татары и сами передумали, сил у них маловато сейчас.

Через месяц у него уже не было слов, чтобы как–то утешить её …

Арапша перехитрил всех. Долго караулил он в глубине мордовских степей свою фортуну, – резвый тонкоголосый карлик со стальной волей, он заставил покорно терпеть июньское пекло свои боевые сотни, наказывая за малейшее неповиновение или расхлябанность, в то время, как наши ратники и ополченцы, перейдя на мордовский берег Пьяны, искали себе прохлады и хоть какого отдохновения от бесконечной жары и бессмысленного стояния…

Поскидали на телеги свои кожуха и кольчужки, сложили грудами щиты и копья, и предались неурочному дружескому веселью, словно ища для себя последней в жизни услады и радостей мирного бытия: кто охотился, кто купался, кто отправился по деревням… Жгли костры, пили пиво с медами на братском пиру, уже настигаемые молчаливым покровом вечности…

Арапша, скрытно проведённый к их лагерю мордовскими доброхотами, напал с трёх сторон одновременно, и русские воины не успели расхватать оружие, не успели переплыть на спасительный берег, ничего не успели!..

Погиб под саблями князь Семён, потонул со множеством других соратников молодой князь Иван, младший брат Евдокии.

– Иван, его все любили! – билась она в рыданиях, – самый  чистый, самый светлый из всех!

Дымилась под луною река, пьяна от крови…

Но Арапша и не думал об отступлении.

С той же свирепой дерзостью Арапша налетел на торговый посад Нижнего Новгорода; ворвался в город, зажёг беспощадным огнём. Всех, кого смог захватить – жителей, бояр, дворовых людей, всех умертвил до единого в отместку за убиение татарских послов и мурзы.

Князь Дмитрий Константинович едва избежал руки его, укрывшись в Суздале.

Но и этого оказалось мало.

Арапша, не насытив ещё возмездия, перенёс его на всю волость, прошёлся метельным пожаром по берегу Суры… И вдруг исчез.

Пропал, так же стремительно, как и явился.

Князь Борис Городецкий собрав дружину вместе с Семёном Дмитриевичем, братом Ивана, нашли лишь своих мордовских соседей, мародёрствующих на пепелище, которых и предали смерти, и не достигнув нигде татар, возвратились доставать из Пьяны и погребать соотечественников…

Но удачливый Арапша, окрылённый дозволенностью Всевышнего, в который раз обманул нашу рассудительную беспечность.

Объявился, как гром под Рязанью: снова быстро, яростно и умело.

Господь сохранил жизнь Олегу, – его окровавленного, пробитого стрелами, смогли унести на конях товарищи…

Всё лето и осень, до самой зимы, Дмитрий с Владимиром находились при ратях, стянутых к Окскому рубежу. Ни в какие слухи теперь не верили.

В те же дни в своём замке умирал престарелый Ольгерд.

Умирал беспокойно, мучимый палящим огнём, вскакивал, озираясь мутнеющим взором…

– Уйди, Солома! уйди, не мучь, не жги меня..! – кричал на любого, подходившего к нему человека.

Заговоры и снадобья предков не действовали. Никто не знал, как справиться с этим его пугающим бредом, пока, наконец, безутешная жена его Юлиания удалила от одра уже ни в чём не уверенных знахарей, и привела к нему Печорского архимандрита Давида.

Все их оставили наедине…

Через два дня, Ольгерд, завещав свою власть Ягайле, по неотступному желанию своему, был пострижен в схиму с именем Алексий, и скончался.

Не многие любили его. Многие почитали. Ещё больше – ненавидели и боялись…  Но кто знает, чего он стоил пред Господом?

А зимой в заиндевелой Москве умирал на монашеском ложе митрополит Алексий…

Таких морозов ещё не помнили.

Стекленели деревья и до костей промёрзшие пальцы; на дорогах падали путники, окоченевшие от жестокого ветра; там и тут на снегу попадались птицы и люди, застывшие в ледяной неподвижности, словно реквизиты неведомой бродячей труппы…

Святитель лежал в приближении последнего мига, разрешающего дух с этой телесной жизнью, мига, которого ждал, предощущая несказанную таинственную немоту перехода…

Силы покидали его с каждым дыханием…

Светлые слезящиеся глаза обводили стоящих перед ним князей и бояр…

– Вот, оставляю вас… – расслышали они. – Многое прошли мы с вами, дал Господь… Жаль, не доведётся быть среди вас, когда…

Он попытался улыбнуться им, улыбнулся…

И так остался, с улыбкой.

Ушёл наш русский Моисей.

Со времени своего назначения наместником блаженнейшего митрополита Феогноста и до своей кончины в пастырском сане русского митрополита – тридцать восемь лет водительствовал он отчаявшимся, разрозненным народом Божьим по пустыне междоусобных распрей, иноземного ига и людской озлобленности, собирая и сплочая русских людей в единый освящённой Богом народ.

Ещё не сошла зима, ещё не прошло, не развеялось нижегородское кровное горе, застывшее над тревожною Волгой…

Оно–то – жгучее, неутолённое горе народное, вооружённое пиками и мечами, ведомое Борисом Городецким, Семёном Дмитриевичем, и воеводою Фёдором Свибловым (посланным Дмитрием из Москвы), вторглось вдруг в  мордовские земли, словно притихшие в ужасе, истребила огнём и мечём их  селения и жилища, и всех, кто не смог, не успел уйти – детей ли, женщин, или чиновных людей – пригнало в Нижний Новгород и казнило, и травило псами на льду реки, и терзало…

И не утешилось…

Ко всей не простой, теряющей устойчивость, ситуации добавилась теперь и борьба за митрополичий посох.

Евдокия едва держала себя в руках, – слышать не могла о Митяе, уже надевшем на себя белый клобук, уже вселившемся в митрополичьи палаты, уже творившим суд в церковных делах…

– Чем не митрополит? – горячился Дмитрий. – Попы боятся его, корыстолюбцы и пьяницы, да и остальные, глядишь, станут служить, как положено, по уставу, а не как Бог на душу положит… Ходят, смотреть противно, неопрятны, лучищем за версту разит, ленивы, не чёсаны!.. Из–за таких и ересь стригольническая развелась, народ в церкви перестал ходить, не признаёт ни священноначалия, ни таинств церковных, а Митяй, он наведёт порядок, увидишь…

Она не вытерпела:

– Да он не епископ даже! а простой архимандрит, да и то по твоему желанию. Ты настоял. А ведёт себя, ну прямо царь Соломон, и откуда прыть–то такая взялась у коломенского мужика…

– Правильно сделал, что настоял, такой и нужен сейчас. Царские замашки, это ничего, это пускай, зато всю митрополию в одном кулаке держать будет. Да, не епископ… пока. Но и не простой архимандрит, его сам Алексий своим наместником благословил.

И снова невмоготу ей было смолчать:

– Мы–то знаем, как! он его благословил. Сколько ты ходил упрашивал, умаливал святителя за него, сколько раз посылал с тем же Владимира с боярами и архиереев… Добился–таки.

– Добился, а что ж? Сергий–то вот отказался преемником быть, его не меньше укланивали, – Дмитрий сказал и поморщился, – давай–ка мы не будем об этом больше.

И будто в довесок к этому подоспела грамота из Свято–Троицкого монастыря со словом игумена Сергия к великому князю: дабы признал митрополита Киприана, законно поставленного патриархом, да совершится благая участь – объединение всей православной Руси под единым святительским омофором.

А в след за словом и дело: в чинном шорохе свиты, взывая Богородицу к умягчению сердца Дмитрия, шёл к Москве митрополит Киприан…

Шёл подчёркнуто с южных степей, а не с Литвы, о чём стало известно заблаговременно (то заслуга полевой разведки), но хода митрополиту не дали.

Дмитрий распорядился задержать Киприана в том месте, в каком застанет его посланный княжий пристав Никифор, и чинить ему всякое неудобство, да неповадно будет в Москву соваться.

В конце лета, окольным путём со многими трудностями дошла до кельи игумена Сергия митрополичья слёзная грамота, полная крика и боли:

«Киприан, милостью Божией митрополит всея Руси, – честному старцу Сергию и игумену Феодору и всем, кто единомыслен с вами.

Не утаится от вас и от всего рода христианского сотворившееся надо мною, что не сотворилось ни над одним святителем с начала Русской земли.

Я Божием изволением и избранием Великого святого собора и благословением и поставлением вселенского патриарха поставлен митрополитом на всю Русскую землю, и вся вселенная об этом ведает.

Нынче поехал со всем чистосердием и доброхотением к великому князю.

Он же послал людей своих не пропускать меня и держать на заставах… и приставил надо мною мучителя, проклятого Никифора.

И какого только зла не сотворили со мной! Хулы, и поругания, и насмешки, и всего ограбили! Заперли меня нагого и голодного, и от холода той ночи до сих пор страдаю. Слуг же моих – много зла учинив над ними, отпустили на тощих клячах без сёдел, ограбленных до сорочки, и даже сапог на них не оставили

Неужели не нашлось никого у вас на Москве, кто озаботился бы о неповреждении души князя вашего и всей отчизны его?

Почему вы–то молчите? Почему не разодрали одежды своей, не обличили князя своего, не стыдясь? чего боитесь? Послушают вас – добро вам. А убьют – вы святы. Вы ли не знаете, что грех людской на князе, а княжий грех на людей падает?..

Вам известны правила вселенских соборов и заповеди святых апостолов, как же у вас стоит на митрополичьем месте чернец в мантии святительской и в клобуке, и одежда святительская на нём, и посох в руках? И где о бесчинии подобном и злом деле слыхано? Ни в одной книге!..

Знайте же, что не вышло из уст моих ни единого слова на великого князя Дмитрия ни до поставления, ни после поставления, ни на его княгиню, ни на его бояр… А больше всего молил Бога о нём, и о княгине, и о детях его, и любил от всего сердца, и добра хотел ему и всей отчине его…

За все же бесчестия, которым подвергли меня и моё святительство, – от благодати данной мне от Пресвятой и Живоначальной Троицы, по правилам святых отцов и божественных апостолов, все причастные к насилию надо мной, удержанию в темнице, издевательствам и хулению да будут отлучены, и не будет им от меня, Киприана, митрополита всея Руси, благословения, а будут прокляты по правилам святых отцов!

Вы же честные старцы и игумены, отпишите мне поскорее, что думаете обо всём…

Еду к Царьграду оборониться Богом и святым патриархом и Великим собором…»

Приписка: «Мне же их бесчестие ещё большую честь приложило по всей земле и в Царьграде».

Стрёкот кузнечиков… Синее небо августа 1378 года. Успенский пост.

Впереди река Вожа.

Позади Ока и земля отцов.

Там, позади – хвойное море грибных лесов… Там, на хлебных полях, мерная звень серпов и спины крестьян… там шумят торги и посады… там семьи, там дети, бегущие с косогора…

Там Евдокия – опять на сносях – примеряющая сарафан–обновку их Сонечке, похожей на него как две капли воды…

Там, позади и грехи и радости…

Там, позади, и минувший набег Орды на Нижний Новгород, неутешный плач матерей, белый пепел недавно отстроенных домов и церквей.

Позади вся жизнь, что мелькнула до этой минуты.

Впереди, за Вожей – татары.

Мурза Бегич с десятками тысяч воинов, с ним же и те, кто жёг, насиловал, резал в Нижнем…

Татар уже ждали здесь, точно вышли на них, благодаря чётко сработавшим разъездам сторожевых застав. Уроки Арапши не пропали даром.

Бегич следит долгим взглядом по ту сторону Вожи: там, на гребне холма передовая стена русской рати, – трудно понять сколько их ещё за холмом, этих русских… Стоят неподвижно, как изваяния – вызывающе… Оглянулся на споривших о чём–то князей Карабулака и Хаджибея. Оглядел своё войско.

Они пришли сюда из Великой Орды не для того, чтобы торчать здесь перед этой Рязанской речушкой, как гласит не писанный закон войны: колебания духа убивают воина прежде битвы.

Это не набег, это большой военный поход, нацеленный на главных врагов Мамая; это ещё огромный обоз – целый городок из повозок предназначенных для чужого добра и пленных рабов, которые где–то ходят сейчас в полном неведенье своей судьбы…

Бегич рассмеялся на шутку Карабулака: «русские выставили вместо себя набитые соломой пугала, чтобы продемонстрировать нам своё мужество!»

У Бегича застывшая  улыбка…

Он презирает подступающий ужас, он победил в себе все сомнения, как положено победителю и повелителю.

Он отдаёт приказ переправляться через Вожу, и сходу выстраиваться боевым порядком. С ним вместе семь именитых князей – каждый со своею конной ордой. Он заставит русских тронуться с места, и когда они рванутся вперёд, он охватит их холм с двух сторон: с правого – Кавергуй и Карабулак; с левого – Хазибей и Кострюк; он скинет русских с холма и сомнёт их в неистовой рубке…

Дмитрий смотрел, как они переходят речку, выстраиваются привычным полумесяцем… Вот, выстроились. Сейчас начнётся.

И началось.

Выскочили, вскинулись дикой стаей татарские лучники, осыпали стрелами.

Пошла основная конница – лёгкой рысью… кричат, дразнятся…

Русская стена по–прежнему неподвижна.

Ордынцы сближаются, слышно уже дыхание, лязг доспехов и сбруи…

Но что это? Русская стена, расширившись, вдруг заняла собой и все склоны холма, отрезав фланговые охваты…

И тут же рванулась в молчаливом нарастающем топоте, навалилась справа и слева, сминая ордынские фланги, и одновременно ударила в центре, сверху – лоб в лоб – плотным железным валом опрокидывая и гоня пред собой заметавшихся в смертной тоске татар…

Справа быстро и мощно врубался Тимофей Вельяминов. За ним, усиливая натиск, князь Андрей Ольгердович (счастливо избежавший этой весной ножа Ягайлы, убившего родного дядю Кейстута), он бился, как никогда.

Слева ломили татар шлемоносцы Данилы Пронского.

Дмитрий передовым московским полком сбивал – строй за строем – порядки когда–то непобедимой чингисхановской конницы: беспомощные, не понимающие что случилось, падали без числа под мечами, уже почти без всякого сопротивления…

К вечеру всё было кончено.

В ужасном по крови сражении совершился полный разгром рати Бегича, оставившей в Воже и на её берегах, среди тысяч трупов, тела пяти ордынских князей…

Бегич, всё бросив, бежал до самой Орды.

Мы потеряли двух воевод: Назара Даниловича и Дмитрия Монастырёва, коих отпели с другими ратными в сиявшей от слёз Коломне, в самый праздник Успения Пресвятой Богородицы.

Все в мире войны и все победы стоят этой минуты, когда ты пришёл оттуда.  Домой…

– Идите ко мне! скорее, все!.. Ах, Боже! ах, вы родные… родные мои… – приговаривал он, целуя каждого, каждого бессчётно, в глаза, макушки, носы… – Обнимите меня, обнимите вашего папку, крепко–крепко! Вот так! вот так… да… да..!

Первый раз видели его таким, первый и последний. Потому и плакали все.

Не успеют на Москве в баньке помлеть попариться, квасов напиться забористых, как придёт ответ из Орды…

Двигаясь со скоростью волчьей стаи, главный телохранитель Мамая, Сарчак  (без обоза), с отрядом в три тысячи всадников, ворвётся в полусонную, позёвавшую на рассвете Рязань, запалит смолистый город с посадами…

Бедный Олег опять едва ускользнёт, в чём был, от смерти, – схоронится в Мещерских болотах.

Будет взят и Переяславль Рязанский, – дальше посланник Мамаева гнева идти не рискнул. Пропал так же быстро как и напал.

Дмитрий будет до осени держать полки у Лопасни.

А в январе у них родится Сенечка, Семён: с фиолетовым личиком – всё никак не светлел, и не плакал почти. Потом ничего, побелел, улыбаться стал: кто не наклонится к нему, всем улыбается. «Улыбиком» назвали, говорили: «как там Улыбик наш?»

Евдокия вся в нём теперь. А что и надо? Муж рядом, живой. И дети все рядом,  и все в порядке. Мальчишки собираются с отцом к Владимиру и Алёне в Серпухов, с горок кататься с сынишками их, – давно уж зовут.

И родные в Нижнем все живы–здоровы, как бы там ни было, а вновь отстраиваются, не горюют…

И тишина по земле.

Зима мягкая нынче, и хлеба вдоволь… и Слава Богу.

Время шло, а проблема митрополита становилась всё острей и острей.

Киприан в Царьграде. Русские архиереи все по уделам княжеским: всяк по себе управляет. Никто не знает, как им вести себя с Митяем: как у княжеского любимца (а всё ж, чернеца!) благословляться …

У Митяя взгляд не весёлый – что ни день, темнее делается: пора во епископа ставить–то.

Дмитрий созвал в Москву архиереев: да поставят, как полагается, по всем канонам. Никто не смел перечить ему, кроме Дионисия:

– Незаконное поставление разладит у нас всю Церковь, нам бесчиния и так хватает, своими же руками стригольническую ересь умножим. А законно во епископы может ставить один лишь русский митрополит или сам патриарх Царьградский!

И упёрся на слове том, и как Дмитрий ни давил, ни грозил ему – не отступил от слова своего ни пяди.

Через пару дней, поостыв–поутихнув, отойдя от шума мысленного, Дмитрий вынужден был согласиться с этим.

Митяю приказано собираться в Царьград, на поставление к патриарху.

Дионисия же, отъехавшего из Москвы, спохватившись, вернули с дороги на Владимир, подозревая его в намерении ехать в Константинополь, Подозрение в общем оправданное. Но была и другая причина такой поездки: письмо от самого патриарха, в котором святейший, озабоченный вспышками ереси на территории русской митрополии, призывал к себе Дионисия по делу о стригольниках.

В Москве от Дионисия потребовали уверений в том, что он ни под каким видом не предпримет путешествия в Константинополь, и уверение было получено. Но как–то не убеждало.

Наконец, за него поручился сам Сергий и вопрос был исчерпан.

Дионисий был отпущен, и вновь обретя свободу передвижения, выехал в Нижний, находясь в состоянии сложной неопределённости. В душе своей он всё ещё стоял перед выбором: чему следовало подчиниться – власти земной или власти духовной? Непрестанно творя молитву, Дионисий избрал последнее, и свернув с полпути на юг, устремился к Царьграду…

Весть об этом дошла до Москвы слишком поздно.

Митяй, сжимая каменные кулачищи, обещался по своём возвращении из Царьграда лишить Дионисия сана, Сергиев же Троицев монастырь распустить, чтобы и духу не было от него!..

Так собирался в дорогу, исходя праведным гневом, не зная, не ведая ответа Сергия на его угрозы: «Не достигнет желаемого и Царьград не увидит».

С приходом погожих дней собрали посольство, состоявшее из трёх архимандритов, одного протопопа, двух переводчиков, нескольких игуменов, шести митрополичьих бояр, а кроме того – из нужных во всём людей, дьяков, и прочей прислуги. Всего, включая немалый отряд охраны, общим числом с хороший полк.

И отплыли вниз по Оке на Дон, через Орду (с поклоном Мамаю), а оттуда на Кафу, и тёплым морем в Константинополь…

На Москве теплынь; светлый ветер приносит на грудь свежесть зелёных лесов и дубрав, широко и сладко дышится…

Благодать лета Господня коснулась всех дел земных: ни серьёзных тревог, ни злых обстоятельств, ни тяжёлых забот у Дмитрия…

Чего и желать ещё? И как не воспользоваться этим редким покоем…

Был, наверное, самый семейный момент в его жизни, к непередаваемой радости Евдокии. Всюду были с детьми, выезжали в свои сёла на ягодники, на озёра; гостили у Николая с Марьей в Покровском…

Отреагировал на неурядицы в Литве: немедля отправил полки с Владимиром и шурином его, Андреем Ольгердовичем, в Брянские земли –   вернуть отнятые Литвой исконно русские  уделы Трубчевск и Стародуб.

Сам же, отправляется с семьёй в село Коломенское на свой великокняжеский конюший двор: ради обещанных детям смотрин молодняка.

Ещё издали, приближаясь к большому загону, они услышали приветное заливистое ржанье…

– Лысуха! Лысуха! – вскрикнули в один голос Василий с Георгием.

В ответ раздалось ржанье из другого конца загона – коротко и могуче.

– А это кто? – спросил Дмитрий.

– Наш Листопад?! – опередила всех Маша.

– Листопад, правильно. Молодец, – досталась ей отцовская похвала.

– Он самый сильный! – объявил Василий.

Евдокия о чём–то шептала притихшей Сонечке, показывая в сторону обширной полукруглой конюшни, похожей скорее на причудливый сказочный городок.

Они уже подходили к жердям загона; уже подоспел к ним с поклоном великокняжий стремянный в малиновом коротком кафтане, а за ним стремянные Василия и Георгия с конюхами.

Уже выводили им на круг лошадей…

– Рябчик, Рябчик!

– Бурун! Бурушка!

– Сардар, мой хороший…

Каждый подзывал своего, оглаживая и смеясь.

Подвели к ним и Лысуху, любительницу потрепать губами за мочку уха, что она и проделала со всеми к общему удовольствию и визгу Сонечки.

Вывели, наконец, и годовалых стригунков: гнедых и саврасых, бурых, пегих, соловых и вороных… И каждый отбирал себе какого хотел.

– А Улыбику? Ему тоже нужно, – напомнил Георгий о брате.

Улыбик уже проснулся и сидел на руках у матери, улыбаясь всему свету беззубым ртом.

– Улыбику, Семёну нашему, вот этот будет, – показал Дмитрий на светло–жёлтого жеребёнка. – Как его?

– Белояр, от Буруна и Лысухи, – ответил конюх.

– Белояр, – повторил Дмитрий, – хорошо.

– Смотри, сынка, какой у тебя коник есть, – говорила маленькому Евдокия. – Сынка подрастёт, сядет на коника и поедет, вот так, вот так… как папа наш.

– А мне?! – чуть не расплакалась Сонечка

– И тебе тоже, – пообещал отец, – на упряжку самолучших выберем.

Налетел ветер, поднял с пылью соломенную труху…

– Гроза идёт, княже, – сказал стремянный.

– Ну–ка, покажи–ка нам подарок булгарский, – глянув мельком на небо, приказал Дмитрий, – успеем, я думаю.

Вывели на аркане молодого тёмно–бурого жеребца, присланного на днях с купцами от Казанского князя Асана.

– Не обуздан ещё, – говорил заметно волнуясь конюх, – арабских кровей, но как есть лиходей, как и народ их, чуть что не так, землю рвёт!..

– Да я уж наслышан, – ответил Дмитрий.

Всё случилось стремительно и нежданно.

Откуда–то выскочила тощая собачонка и набросилась на оторопевшего жеребца. Следом выбежал за ней мальчишка подконюший, пытаясь поймать или как–то отогнать её подальше от неприятностей.

– Прутик! Прутик, иди ко мне! нельзя!..

Старший конюх грозил мальчишке:

– Я тебе сколько раз говорил, чтобы духу её на конюшне не было! Гони её отсюда, заразу такую! Палку возьмите, – крикнул он конюхам, – палкой её!..

– Она же не кусается! она одного его не любит, а на других не бросается, она хорошая! не бейте её! – бегал за ней мальчишка, – Прутик, нельзя! Прутик, Прутик!..

Жеребец замер. Неизвестно, почувствовал ли он слабину в аркане или ударила ему в голову его арабская кровь, но в следующее мгновенье он резко дёрнулся в сторону, сшиб державшего его конюха, и вскинув голову, понёсся прямо на растерявшихся Георгия и Василия, стоявших с Машей у выхода из загона…

Оставалось несколько метров…

Осталась объятая ужасом Евдокия…

Остался оцепеневший  Дмитрий…

Как вдруг обдал всех пронзительный вопль мальчишки подконюшего, – камнем метнулся он в ноги бегущему жеребцу. Жеребец, не ожидавший такого наскока, вскинулся на дыбы и разом потерял свой пыл, шарахнулся неуверенно вспять, и был мигом схвачен и уведён от греха напуганным до полусмерти стремянным…

– Выдрать бы тебя, поганца, вместе с твоим Прутиком, – Дмитрий нагнулся к скорченному от боли мальчишке.

– Звать–то как?

– Са–авка…

– Вот у него всё так, то с крыши сверзится – полезет ласточкино гнездо утеплять, то ему лошадь ногу отдавит, целый месяц хромал ходил, – сказал старший конюх, – … сирота, с сестрой остался, мать зимой померла.

– Но за удаль помилую, – Дмитрий потрепал мальчишку по голове. – Как оклемается, сведи его к ловчим на псарню, скажешь Маркуше, чтобы взял его в свой наряд. Там ему, знать, сподручней будет…

Над Москвой уже догорало лето. Осыпались звездопадами ясные ночи. Благоухали сады…

Совершилось задуманное Дмитрием присоединение русских городов Стародуба и Трубчевска, захваченных было рукастой Литвой.

В Трубчевске сидел князь Дмитрий Ольгердович, и не желая напрасных жертв, вышел на встречу Владимиру и брату своему Андрею со всей семьёй и боярами, что, впрочем, не помогло спасти этот город от обычных воинских грабежей.

В Москве дал он клятву служить честью Дмитрию, что было вызвано, помимо голоса русской крови, ещё и ненавистью к кровавому брату Ягайле, расчищавшему убийствами поле единоличной власти.

Бывшему Трубчевскому князю было пожаловано великим князем княжение в Переславле (с судом и пошлиной).

Брата же его Андрея, приняли благодарно к себе (с подачи Москвы), разборчивые на князей псковичи.

Совершилось и ещё одно событие, которое уже четыре года ожидали в нетерпении на Москве.

Иван Вельяминов, не сумев достичь желаемого возвышения своего, обещанного Михаилом, всё же не отступал от желания достичь вожделенной славы и почестей великого тысяцкого. И не отрёкся от этой цели, соединив её ненароком с целью предельно чуткого и расчётливого политика Мамая, нацеленного на уничтожение Дмитрия.  Теперь, служа своей цели, Иван служил заодно и Мамаю, искуснейшему игроку в делах личной мести.

Удовлетворение мести требовало физического устранения Дмитрия и его семейства, что со всей ясностью подтвердилось с поимкой сторожевым казачьим разъездом весьма подозрительного «попа», ускользнувшего было из захваченного обоза Бегича с полной сумой ядовитого зелья, и позже во всём сознавшегося.

Но неудача с «попом» освободила место для другой, более сложной и тонко рассчитанной комбинации: рассорить князей Дмитрия и Владимира, делая ставку на врождённое честолюбие обоих братьев.

Используя своих людей на Руси, занялись распространением в потоках людской молвы ложных оскорбительных наветов князей друг на друга. Липкие слухи поползли по торгам, по распутиям, по дворам и задворкам…

Одновременно осторожно прощупывали почву под возможное тайное желание Владимира занять место Дмитрия в великом княжении…

Но здесь была у Ивана и своя игра: в случае, если удастся всерьёз убедиться в наличии таких планов Владимира, можно было бы, предъявив неопровержимые доказательства Дмитрию, снова втереться в доверие, в роли преданного ему (не смотря ни на что!) человека, с перспективой занять наиболее высокую ступень в московской иерархии власти (правда, зная характер Дмитрия, «втереться» будет очень непросто), либо уж переметнуться всё же к Владимиру, и возвысив его ярлыком на великое княжение от Мамая, возвысить тем и себя, а значит снова Москва!..

Опоминался ли он когда посреди этой подлости, посреди этого душного морока шпионских интриг? вожделенном желании? Был ли всё так же упорен в своём вожделенном желании, когда из окружения Владимира ему неожиданно дали понять, что князь готов к разговору с ним? Предчувствовал ли доброе или худое, когда собирался в дорогу, потому что уже пришло его время?.. И каким возвращался он к родным берегам, не видя своей судьбы: всё ещё веря в себя? или уставшим, опустошённым?..

Судьба же его, почуяв конец, смиренно привела его к воротам Серпухова, откуда доставили его связанного в стольный град, и во вторник 30 августа собравшаяся всем миром на Кучковом поле Москва поставила его на дощатый помост, и полюбовавшись на редкую мужескую красоту своего последнего тысяцкого, отсекла его повинную голову и разошлась по домам…

Прошло четырнадцать дней.

Ранним утром наклонившийся к рукомою Дмитрий был застигнут на месте каким–то странным оборвавшимся вскриком жены из детской…

Несколько минут ничего не могли понять: Евдокия бегала по комнатам, никого не слушая и не видя, беспрестанно качая на руках маленького Семёна:  всё будила его, всё уговаривала проснуться… Наконец как–то поймали, усадили, осторожно забрали ребёнка… Даже не пытались утешить…

Не стало Улыбика.

Маленький радостный человечек, не сказавший ни слова, не успевший пожить и покататься на конике, он теперь в другом мире… Где нет ни печали, ни слёз, ни смерти.

Куликово

Небо России – око Господне. Под небом 1380 года наступала весна. Весна пришла решительная – чуть стаял снег, тут же прыгнула стрелами трав, прорвалась почками, вывинчивалась первыми острыми листьями, вспыхнула зеленью по деревам, набежала на холмы, на долины… словно спешила, бежала к той осени.

Были московские будни… Были военные сборы… Были поездки, приёмы иноземных посланников… Были переговоры, назначение новых воевод и наместников… Были пожары и праздники… Вся жизнь, вся мимолётность вечности, со всем что составляет в нас моменты бытия, с его предчувствием, надеждами, покоем – всё повелось, всё потянулось, повлеклось незримо, неудержимо… к Куликову полю.

Всё было на пути к нему.

Был очень длинный день, играли дети…

– А вот, ещё загадка, – сказала Евдокия, – эту ни за что не разгадаете. Пап, ты не подсказывай им, ладно?

Дмитрий, раскинувшийся на траве, делал вид, что спит и безучастен.

– Вот, кто скажет, что это такое: взят от земли, как Адам; посажен на колесницу, как Илия; ввержен в печь, как три отрока; пожалела добрая жена, облекла его в ризу красную и начал второй век жить? – загадала всем Евдокия.

– А я знаю, – буркнул Василий, строгая ножом ореховый прут.

Он уже успел обменяться взглядом с Георгием, старавшимся уловить от брата подсказку, но их застал голос матери:

– Коли знаешь, не говори пока, пусть они сами подумают. Иди–ка сюда, – притянула за руку Георгия. – Ты попробуй, представь себе: «взят от земли», это что может быть?

Георгий поджав губы косился на старшего брата.

– Ну? ты вспомни, Адама из чего сотворили? – наводила на ответ Евдокия.

Пользуясь случаем, Сонечка слезла с её колен и подбежала к отцу, приникла к его тёмнокудрой большой голове, – они шептались. Через несколько секунд она уже прыгала на месте блестя его глазами:

– Кринка! кринка!

– Правильно, кринка или горшок, – со вздохом подтвердила мама.

Василий хмыкнул.

– А вот, кто мою отгадает? – сказал отец приподнявшись на локте. – Идут столбцом сын с отцом, да дед с внуком. Сколько всех, ну–ка?

– Три, – сказала Маша и рассмеялась.

– Конечно, три, – повторил небрежно Георгий.

Он нагнулся и подхватил пробегавшего мимо кота.

– Дай, дай мне Усика! – просила Сонечка.

– Ну, тогда держите ещё одну, – сказал отец. – Сейчас… погодите, припомню, как там… Промеж двух морей, по мясным горам, гнутый мостик!

Василий перестал строгать, нахмурился.

Евдокия перевела взгляд с мужа на старшую дочку и сыновей.

Сонечка опять сидела у неё на коленях, прижимая к себе покорного Усика…

Из воздуха вылетел шмель, мирно прогудел над ними и затерялся в кустах смородины…

– Коромысло! – выкрикнул Георгий.

И все засмеялись, кроме вздрогнувшего кота.

– Тише, тише, – сказала мать, – маленького разбудите.

В широкой плетёной зыбке, под лёгкой сенью, спал полуторагодовалый Мишаня – долгожданное чадо сестры Дмитрия Анны и князя Боброка–Волынского, отъехавших в отчину князя под Киевом.

Евдокия привстала, заглянула к нему.

Дмитрий снова улёгся под грушей, заложив руки за голову.

– Спит? – спросил.

– Вроде спит, – сказала она. – Хоть потише шумите…

– Да, сама громче всех смеялась, – возразил Георгий.

– Я и говорю всем.

– Георгий… – послышался рокот отца, – с матерью разговариваешь.

Потом была тишина, какая бывает в жизни во время такого полдня.

– Вот так бы лежал себе… и думал… и слушал бы, – произнёс серьёзно отец… – Хорошо!.. И чего человеку надо?

Он помолчал, о чём–то задумавшись.

– Интересно, – сказал он глядя в просечённую светом крону, – что будет лет этак через двести или даже… шестьсот? Что будет с Москвой и будут ли здесь русские люди, дети детей наших? Чем будут отличаться от нас? Какую одежду носить?.. Наверное, будут они все спокойные, умные, светлые, как Сергий или Симоновский Фёдор… Уж точно будут лучше нас, такое будут знать, что нам и не снилось!..

Все слушали его и смотрели так, словно видели всё о чём он рассказывал.

– Шестьсот лет, это много, – продолжал Дмитрий, – это очень много, это как…

– Как до Рюрика, – подсказала Евдокия, – вернее, до его отца.

– Как от нас и до Рюрика! даже дальше, дальше! – он сел поражённый. – А может и не так всё изменится, мы–то, я думаю, не очень уж сильно изменились с тех пор. Посмотреть бы хоть одним глазком, как там всё будет через шестьсот–то лет? А с другой стороны, может быть и ничего не будет уже. Конец света. Или Страшный Суд.  Подумать только – Страшный Суд над всеми, кто был и кто будет…

За оградою сада текла московская летняя жизнь.  Вывешивалось на сушку бельё, перестилали мостки на улицах, и возвращались с торга… а пахло речной водой, черёмухой, щами, и тёплой дорожной пылью…

Тянулись в небе облака… топтались гуси у пруда… было всё, как всегда, под высоким, широким, спокойным, тягучим солнцем, проходящим в тот день над тем, не столь многолюдным ещё человечеством, над малыми и великими: над входящим в Иран Тамерланом, подавившим восстание против монголов в Гиляне и Мазендеране – побеждающего, как и везде, с предельной жестокостью и хладнокровием мудреца, и следующей станет Индия; – над пирующим в Кафе с ростовщиками караимами, армянами и генуэзцами Мамаем, уже охваченного собиранием своей армии из отборного множества  воинов: соплеменников и наёмников для похода на Русь; – над Яном Гусом, уже читающим Святое Писание в родительском доме:  ему, будущему проповеднику–реформатору и народному герою чехов, пока только девять лет; – над золотыми куполами Константинополя, где застыли святые тени, где, от века, у стен Византии плескалась русская дума; – над сербским неистовым танцем «коло» пятидесятилетнего князя Лазаря (объединившего под своей рукой Сербские земли), гуляющего на крестьянской свадьбе, – впереди у него своя победная «Вожа» в битве у Плочника с турками, и своё Поле – неутешное Косово… ; – над полями и замками Столетней войны, всё гремящей избитыми латами французов и англичан…

Неторопливое солнце отдавало своё тепло уходящему миру живущих, тому самому миру, в котором жив и живёт преподобный Сергий, что сидит задумавшись у лесного ручья… Миру, в котором живут его духовные братья и собеседники: в тридцатипяти верстах от него – Стефан Махрищский;  под Вологдой – Дмитрий Прилуцкий, крестный отец Семёна и Сонечки; в Суздали – сопостник Сергия, блаженный старец Евфимий; а в семистах верстах на северо–восток от Троицкого монастыря, на Вычегде – великий подвижник, просветитель зырян Стефан Пермский, их бесстрашный отец и заступник…

Да и в какую сторону ни обратись, куда ни глянь, светятся по скитам, по обителям, в море русских лесов святые люди Божии, Сергиевы ученики и ученики учеников его… Поднимаются по стволам и уходят в небо их спасающие нас молитвы…

– Проснулся, проснулся! – сообщила радостно Маша.

Мишаня проснулся. Его вынули из колыбельки и поставили босичком на травку–муравку.

– Ну? – спросил его Дмитрий, – как нам спалось–почивалось нынче? Как нас Бог милует? Или что не так?

– Пусть хоть придёт в себя малость, – сказала Евдокия. – Нам, скажи, всё так, сейчас ещё кашки перекусим и совсем хорошо будет, да, Мишань?..

Мишанька внимательно смотрел на них, а может и куда–то помимо их. Потом лицо его расплылось в улыбке, за одно с расплывающимся пятном по низу рубашки…

– Та–а–к, – промолвил великий князь, – что ж это Михал Дмитрич? и как в такое поверить? Батьку твоего по чести знают, славный стратиг и человек добрый, а ты вдруг такое вот, ай–яй–яй…

– Ну и ладно, подумаешь, никто и не видел, – заступалась Евдокия, – сразу шум поднимать. Иди ко мне, мой хороший…

Взяла его на руки и кликнула няньку, и целовала его.

В таком настроении застал их Симоновский игумен Фёдор.

Он подошёл со словами:

– Да у вас Гефсимания прямо! Сад Божий…

И тут же рассказал им историю про то, как Афонский постриженник Сергий, подвизающийся сейчас в молитве на речке Нурме (знакомый ему по Троицкой обители Сергия), узнав, что в тех же местах прежде него поселился некий отшельник и живёт среди птиц в дупле старой липы, питаясь чем Бог послал, отправился искать его, и набредя в глухом лесу на поляночку, видит он такого человека: на руках, на плечах и на голове – как листья на дереве – милое множество всяких пичуг и пташек, и порхали над ним… он кормил их, а у ног его сидели и играли лесные зверьки, лисицы и зайцы, не страшась и медведя лежащего у ноги его…

– «Истинно узрел я, говорит, человека Адама в раю у Бога!» – закончил отец Фёдор.

Его уже обступили Маша и Василий с Георгием.

– А кто? кто это?! – опередили они вопрос Евдокии и Дмитрия.

– Отец Павел. Давно о нём слуху не было,  я помню его ещё по юным годам своим, он был из первых у аввы Сергия – добрый, радостный всегда.

– Да–а… – вздохнул Дмитрий.

– А где он сейчас? – спросила Евдокия.

– На Обноре, говорят. Там уже и обитель у них и храм есть…

– А ещё расскажи что–нибудь, отче, – попросила Маша.

Отец Фёдор весело оглядывал их: по лицу Евдокии и остальных было видно, что это их общая просьба.

– Что ж вам рассказать… Хотите новую байку о Федюне и Николке Кочане? – предложил он, имея в виду знаменитых новгородских юродивых.

– Хотим! – ответил за всех Василий, – как они опять дерутся друг с другом, да? И кто кого побил?

– Последний раз, говорят, Николка одолел.

– Тут Максим был, отец его, приезжал с обозом на Фомин день, – сказал Дмитрий.

– Зачем они  дерутся? – не понимала Маша.

– Затем, что на разных сторонах в Новгороде живут, а Софийская сторона с Торговой вечно воюет, – объяснил старший брат.

Сонечка слушала молча и ела пряник, который принёс ей отец Фёдор.

– Там в дому у посадника родился наследник, – рассказывал он, – на радостях, после крестин, хозяин поехал, как водится, зазывать именитых и знатных новгородских людей к себе на пир. Встретил на мосту через Волхов Николку Кочана, стал и его просить: «Приходи, сделай милость за ради праздничка». Николка тут же и прибежал, чего ждать–то, пока хозяин объедет всех. Слуги ему: «Ты куда прёшься, образина?» Николка говорит: «Меня сам хозяин упрашивал, на силу уговорил». Те посмеялись вдосталь, да так и выгнали прочь  пинками: «Пошёл отсюда, пёс шелудивый!» Подошло время к обеду, стали именитые люди съезжаться. Хозяин вернулся, переоделся во всё лучшее, встречает гостей. Встречает, а Николки нет, может и подзабыл о нём или подумал, что проглядел его – народу–то! Уже за столы садятся… Бегут к нему слуги, не знают как и сказать: вино пропало! ни капли! В погребах все бочки пусты, ни медов, ни пива нету! Гости сидят по местам, шушукаются, а на хозяине лица нет – пир без вина, это у посадника–то! Хороши крестины, удалися на славу! Почуял, что дело тут не просто, давай слуг трясти, что да как было… Вспомнили про Николку. «Найдите где хотите», говорит, и коней дал. «Не найдёте, всех по миру с сумой пущу!» Нашли на мусорной куче, спящего, лежит, потягивается… Его, родимого, под белы рученьки, да на посадский возок, на меха, на атласы, да скорей к дому. Вошёл человек Божий на пир – все причину–то и поняли, почему и Кто всё это устроил! А Николка прошёл, посмотрел: «Чтой–то вы без вина сидите? Ну–ка, говорит слугам, сгоняйте–ка в погреба, черпните мне какого послаще»… Побежали, а там все бочки полны, пенятся, струями бьют, не поспевают вычёрпывать! Да так проняло всех от чуда такого, что не могли с места двинуться, вспомнили, поди, про Кану–то Галилейскую, – закончил отец Фёдор – будто  сам впервые услышал эту историю…

И как дети ни упрашивали его, ничего не рассказывал больше, но уединился в беседке с Дмитрием, говоря с ним о том, ради чего и пришёл сюда.

Принесли Мишаньку накормленного. Евдокия приняла его на руки, продолжая выговаривать Василию за нерадивость:

– … В тот раз Закона Божьего не ответил, сбежал куда–то со своим Яшкой, да Минькой Капустиным, мне отец Леонтий жаловался, и вчера читать не садился. Ну, что молчишь?

Досталось и Георгию…

– Мне отцу сказать про то, как вы слушаетесь? Косьме Вельяминову зачем гусиное яйцо подложили? Постыдились бы, он старше вас!..

(Но кто же любит прилежных и тихих товарищей? И почём было знать, что этот сродник московского воеводы – будущий святой Кирилл Белозерский?)

Они стояли перед матерью, послушно выставив упрямые свои затылки.   Старшие сыновья Дмитрия…

Один унаследует великое княжение и продолжит дело отца.

Другой будет бороться за власть с его сыном (своим племянником) и воссядет таки в Москве на великом княжении (на нём же и помрёт внезапно)…

А сыновья их (старшие внуки Дмитрия), ослепят друг друга в борьбе за право высшей власти, добиваясь всё той же – нечеловечески тяжкой ноши – быть государями русскими.

Тот день тянулся дольше лета…

Но пришли и другие дни.

Снова падали дожди и сходила жара… и колыхались поля, радуясь полновесному колосу…

Уже освящена в Коломне икона, написанная на липовой белой доске рукой Феофана Грека по заказу старшин заокских сторожевых куреней – образ Богородицы «Умиление». Она же будущая «Донская», ибо будет стоять на Куликовом поле в лагере русского войска…

Уже и первая весточка пришла от Олега: Мамай, объявив себя ханом (вместо устранённого им Магомета), поднимается всею Ордою по Дону, – «идёт в землю Рязанскую против меня и тебя»…

Вот оно.

Не успели переварить эту новость, явились послы от Мамая, требуя дани такой же как при хане Узбеке. Говорили  нарочито высокомерно и грубо, наученные своим повелителем, знавшим характер Дмитрия…

– На рожон лезут, – скажет он вечером Евдокии.

Утром он встал пред иконой «Знамение», и долго молился…

Вышел, собрал первых бояр: Ивана Родионовича Квашню, Тимофея Вельяминова, Фёдора Свибла, Фёдора Андреевича Кошку–Кобылина… Послали и за Владимиром. Был Боброк и думный дьяк Аладьин…

Подошёл игумен Симоновский Фёдор. Его стараньями и многими не лёгкими беседами наедине, всё же удалось на днях склонить на примирение великого князя с Киприаном: пока заочное, но начались уже переговоры о приглашении в Москву и самого святителя.

Дума долго не думала: дань дадим, как и давали раньше, а об Узбековой – такого договора не было!

– Есть у нас грамота заключённая с Ордою и с вашим Мамаем, в ней всё прописано: сколько мы выдаём ежегодно серебром и золотом, и прочим, включая почести хану, также и сугубые подарки семье его сверх общей дани. То и соблюдаем твёрдо…

С тем послов и проводили сдержанно.

Прибыл на Москву Киприан.

Дмитрий, уже был наслышан о том, как отвергнутый им митрополит сумел добиться в Литве освобождения из плена кашинцев и многих русских невольников в других местах, и как его стараньями на западной Руси возобновилась жизнь старых монастырей и епархий, и устроены новые, и о множестве крещёных им литовских крестьян…

Зная также о лично возглашаемой в церквах митрополитом «многой леты» ему, великому князю Дмитрию, его супруге и детям «паче всех прочих», тем не менее, не отказывался от своего решения иметь в лице Митяя собственного митрополита.

Принял же его почтительно, подойдя под благословение со всей семьёй и ближним боярством, чем сильно растрогал святителя, не удержавшего слёз…

Несколько дней провели они в беседах, обсуждая дела не только литовские и не только ордынские, во многом находя друг в друге единомышленников.

По дельному совету митрополита в Орду к Мамаю направили с обозом дорогих подарков митрополичьего боярина Захара Тютчева, о котором Киприан отзывался, как о весьма способном и наблюдательном человеке…

Время близилось.

Дмитрий рассылал бояр с отрядами на Заокские рубежи.Укреплял Тулу…

Не было паники, не было лишних слов: чай, не впервой.

Хотя всё же и понималось, что во многом оно как раз  и  впервой…

Кончался Успенский пост.

Великого князя ждали в Коломне на освящение ново–каменного Успенского собора, приуроченное к самому празднику Успения Богоматери.

Выехали с Владимиром.

За Крутицким холмом оторвались вдвоём от дружины…

Как было не крикнуть другу:

– Давай, кто быстрей?

– До той ветлы? Давай!..

Наддали, наддали плётками! закрутилась земля под копытами, и пошла, полилась водопадом лугов и тропок… Влёт! влёт! в струнку звенящую – то ли ветром полей, то ли вспуганной птицей, оба–двое, ровно – ноздря в ноздрю, до жилы, до выдоха – ни на ноготь, ни на волос, не уступать! – до конца, до конца! – до последнего вымаха!..

Кони устали, но кони довольны…

Трава прижата под топотом – и рада, и трепетна…

Доскакали, встали над берегом, сошлись плечами.

– Ну, как?

–  ..! Жалко, сын не видал.

По донской степи медленно двигалась к северу, в конном бескрайнем разливе Орды, походная ставка Мамая.

Молча, перепелиным свистом колёс, тащился обоз… Тащились арбы и повозки, гружённые пехотными сотнями генуэзцев…

Двигалось неутолённое человеческое море войны… Ни кусточка, ни деревца…

Затопило небо всю степь до края, затопило жарой… еле слышно позвенькивает трава от копыт…

Душно. Орлы парят…

– Разве я не всесилен над ними всеми?

– Нет, повелитель, – ответил мудрец, – это не всесилие. Волна сказала: я море.

– Разве не всесилен тот, кто распоряжается чужими судьбами, как богатый торговец монетами из своей мошны? – спросил Мамай.

– Если ты всесилен, попробуй, останови ход времени. Но если ты бессилен перед временем, ты такая же песчинка в сравнении с Тем, Кто управляет ходом его…

Мамай продолжал смотреть в маленькое белёсое облачко на горизонте…

Внимал ли он голосу Абу Сафара Ад–Дина, великого дервиша из Хартума.

– Мне повинуются народы, я могу привести в движение тысячи тысяч, – сказал, не глядя на старика.

– Ты не смог бы сделать этого сам, если бы не был дан тебе такой талант, так же, как дан талант горшечнику, чтобы уметь выжимать из глины кувшин. Но ты не умеешь быть горшечником, а он не умеет быть повелителем, а значит вы абсолютно равны перед Тем, Кто дал вам ваши таланты, – ответил старик.

– Что же мне делать?

– То, что умеешь.

– Значит ли это, что я могу делать всё, что захочу, повелевая людьми?

– На это никто тебе не даст ответа.

Какое–то время ехали молча под долетавшие в походный шатёр пофыркиванье верблюдиц и короткие крики нойонов…

– Ты хорошо отвечал мне, – сказал Мамай, – я хочу наградить тебя за истинно мудрые слова. Скажи мне своё желание.

Это была ловушка.

Старик пожелал только денег, несколько золотых монет, что могло означать для Мамая одно: он солгал. Ибо чего стоит такая истина, за которую просят деньги?..

По степи носилась свора собак, заходясь от истошного лая, который не мог заглушить визгливых воплей старика, привязанного за ноги к хвосту дикой кобылы…

Захар Тютчев был принят в том же шатре и выслушан. И удержан при ставке на неопределённое время.

Однажды на рассвете, выглянув из–под кошмы, Тютчев видел странного всадника, скакавшего во весь опор по огромному кругу: поразило яростно оскаленное  лицо и непривычно белый обвеянный степью стан, потому что признал в нём самого Мамая…

– Как забирает–то  его… убогого, – сказал себе в бороду.

Сближались пространства…

Всё будет. Всё сбудется. Все уже избранны: то ли вызваны, то ли вызвались сами…

Что случилось со всеми нами, прилепившимися к глыбе времени, что оборвалась и летит со скалы – кого вознесёт? кого придавит?.. Неведомо.

– Я не буду бояться. Я обещаю тебе не думать об этом, – Евдокия пряма и спокойна пред ним. Спокойна как никогда. – К нам в тот день, как ты уехал, прибило голубя… Я была здесь с Сонечкой, разговаривала с Анной, и пришла мать Иулиания. Сидим, вдруг удар по окну, с твоей стороны, и голубь падает… Подняли, у него весь клюв и грудка в крови, но живой. Ребята ему постельку сделали, поили, лечили его, Георгий из колышков сень устроил над ним. А вечером глянули – нету, улетел уже.

– Ну, а к нам в Коломну другого «голубя» занесло, – сказал Дмитрий. –Собор освятили, пошли к Николаю праздновать. Марья тоже на сносях у него…

– Как они там?

– Ничего, Бог милует. Она всё такая же, не затихнет ни на минуту. А Николай молодец, настоящий тысяцкий и любят его в Коломне, сам видел. В отца. Так вот, посреди обеда влетает мой Зыков: «Человек из Орды с вестями!» Вышли в комнату, вижу купец, говорит сам сурожский, Константин Волков, идёт с зятем в Нижний. По заветному словцу, вроде, от Тютчева. В общем, всё подтверждается: Мамай серьёзно с войной идёт, как второй Батый, и дань ему не нужна, ему вся Русь нужна. Похоже, Ягайло с ним заодно. И Олег… Да,да, –Дмитрий глянул на Евдокию. – Решили под самую Орду сторожей послать – Родиона Ржевского, Андрея Волосатого, ещё с ними Василия Тупика с казаками. «Язык» нужен, хорошо бы сведущего татарина. Ещё лучше нойона. Но и сами сложа руки сидеть не стали, разослали людей в Нижний, в Юрьев, в Кострому, на Бело–озеро, в Ярославль и Ростов…

Евдокия улыбнулась чему–то.

– К нам Ваня Третьяк приезжал, значительный такой, слова не вытянешь. Да мы уж сами догадались, что началось…

– Говорил же не ехать через Москву!

– Ну, не ругай его, забежал Ульяну свою проведать, молодые…

Дмитрий, как очнулся:

– Ты–то, что ж не скажешь о себе? и я всё не спрошу…

– Да всё хорошо. Мне кажется в этот раз опять девочка будет. Что–то тихо очень. Василия с Георгием похвалить могу, стараются, никто не жаловался на них. Георгий хорошо читать стал. Оба с тобой в поход собираются, всё какие–то наконечники, какие–то щитки себе ладят у Никиты. Машу, ту и заставлять не надо, и так от книжки не оторвёшь. И с Сонечкой занимаемся уже помаленьку… Очень скучаем по тебе.

– Всё время помню о вас…

Помолчали немножко.

– Скажи хоть, как к Сергию съездил, – сказала она, – что сказал–то?

– Да, мы ж не сразу поехали…

Он рассказал как ждали вестей от конной разведки. Как подходили к Коломне первые ратные: из Владимира, с Юрьева, Стародуба… Как послали на Дон вторую сторожу, отряд Климентия Поленина, а к Ельцу – Ивана Свяслова и Гришу Судока. И как, наконец, доставили «языка», татарина. И узнали, что Мамай не торопится, но ждёт, когда уберут хлеба, на корм рассчитывает. И что у них всё–таки много пеших из фрязинов. О чём и Тютчев пересылал…

Ясно, что Мамай приноравливается к какому–то определённому сроку, выгадывая для себя подходящий момент для сражения. И судя по всему, сила поднялась небывалая, какую и представить себе не могли …

Дымная, чёрно–кровавая смерть, сверкающая, бьющая потоками человеческой крови… её несут нам народы и племена, которым мы не сделали зла, мы не мешали жить и растить детей ни татарам, ни половцам, ни черкесам, ни ясам, ни касогам, ни кавказским жидам, ни армянам, ни туркам, ни генуэзцам, что идут, оставив свои дома, в которых будут молить о них  и  желать одного: чтобы только остались живы… убивая нас.

– Нам выбирать нечего, надо биться, – сказал Дмитрий. – Выходить и биться. И не ждать, но идти навстречу и биться любым числом, сколько удастся собрать под русские стяги. И Владимир так думает.

Оба думали так, и в конце–то концов, не для того ли понадобилось им родиться?

– Как–то нам сразу на ум пришло ехать к Сергию, – рассказывал Дмитрий. – К кому же ещё? Все его за пророка Божьего почитают, а больше всех брат мой.

– Он и есть пророк, – сказала она, – святой, чудный.

– Я и говорю. Въезжаем в ворота, так он уж встречает с братией, будто знал! Это первое бросилось. Потом в церкви что–то… Не пойму. Стою, слушаю службу, и чувствую, что всё это со мной уже было, понимаешь? Было!.. И голос Сергия – как он тянет его именно в этом месте: «Во время оно…» и медлит, будто бы ждёт чего–то… И треск свечей, такой резкий, как стая крыльями… И свет с оконцев на его фелони, и складка такая ижицей – всё помню! И как выходили все, как блеснуло с тучи, и запах рыбы из трапезной – всё, понимаешь? Видно он заметил, что я сам не свой, подошёл…

– Со мной тоже так было, – сказала она. – Ну, что он сказал?

– Благословил. Святой водой окропил всех. Я говорю, отче, пора. Мамай уже к устью Воронежа подошёл. Стал прощаться с ним, вдруг говорит мне: «Слышишь, княже? на трапезу нас зовут. Повечеряйте с нами, чем Бог послал, а там и поедете». Ладно, думаю. Видно он что–то хочет…

– Ещё бы, – сказала она. – Неспроста же всё.

– За трапезой вдруг встаёт он и кланяется: «Государь наш!»…

– Говори, прошу тебя!

– Сейчас… Постараюсь, чтоб слово в слово. : «Государь наш! Подобает тебе вступиться за род христианский. За народ Богом данный. За Русь и святые церкви…» Никогда не знал его раньше таким – поднял крест над собой: «Смело и твёрдо иди на них, во имя Святой Божьей Троицы, с Ней победишь!» – Дмитрий опять замолчал.

Они встретились взглядами.

– Господи, помилуй… – сказала она.

– А когда провожал, он ещё сказал кое–что. Мне одному: «Бог поможет тебе побить врагов, и многим уже без числа победные венцы готовятся, тебе же не носить ещё венца»…

– Почему ты говоришь таким голосом, будто он сказал тебе о чём–то плохом? – спросила она. – Он же открыл тебе: всё будет хорошо, и ты вернёшься.

– Он просто утешал меня, – сказал Дмитрий. – Но ты не думай, чтобы там ни было, мы должны победить, иначе…

– Ты вернёшься, – повторила она, – как он сказал, так и будет! Тебе не кто–нибудь, тебе сам Сергий…

– А знаешь, – перебил он, – кого мне Сергий дал из монастырской стражи?! Один тебе знаком, Осляба Любутский, ты видела его на свадьбе у Владимира. Сильнейший воин, шрам у него такой на переносице…

– Я помню.

– И о втором ты слышала . Александр Пересвет, припомни… Тимофей ещё о нём рассказывал, как он валил московских с кашинцами на перевозе под Ржевом? Сына его ты знаешь, Якова, он у Боброка в сотниках. Боброк и углядел отца его с Ослябой на трапезе: отпустили себе лопатой бороды, скуфейки на глазах – ну, иноки, ни дать – ни взять.

– Как же ты просил за них? – она не понимала, – ведь им нельзя, они…

– Мы же не знали, в постриге они или нет. Честно говоря, не думали, что Сергий отпустит. Глядим, выводит к нам обоих детинушек, и каждому – куколь с Голгофой…

– Схиму?!

– В том–то и дело! и на брань их благословил… Ты знаешь… – Дмитрий словно подбирал слова, – мы с братом по дороге думали об этом: что ж это за враг такой у нас, коли монахов на брань посылают. Такого от века не было. Нигде не слыхано, чтобы когда–нибудь подобное…

– Это он вместо себя самого, – сказала она, – понимаешь?

– Вместо себя?!

Кажется взбурлила сама земля, выходя потоками ратной силы: по большим и малым дорогам, по нивам и берегам, по просёлкам и тропам стекалось множество русских людей, стекалось народное мужество из глубины векового терпения и покаяния, – на крови бесчисленных жертв, на вымоленной тишине и праве на жизнь, на чувстве достоинства и свободы: юноши, молодые мужчины, зрелые мужи – сыновья и мужья…

По московской волости из вольных людей и крестьян набирали ратников в пеший полк.

Прощались, кидая последний взгляд на родные места… А староста уже зовёт, торопит мужика, которому выпал жребий: с двух дворов – одного на войну…

– Слушайся брата, с хозяйкой его не лайтесь, – терпи уж, покуда вернусь, – говорил жене Калина, мужик из села Высокое.

– Дай хоть надышаться тобою, – говорила она, уткнувшись ему в открытую грудь, – дай, надышуся вдосталь, на всю разлуку!.. тополёвой свежестью плеча ужель не пахнет?.. Всё, всё во мне! всё будет ждать тебя!..

– Калина, возьми её с собой, – кричал сосед, – она там всех разгонит!

– И разгоню! и разогнала бы… Ну, всё, иди… иди, – шептала не отпуская, прижимаясь ещё сильней. – Иди, я с тобой буду…

– Боюсь я, – сказал Калина.

– Ты… – она невольно отпустила руки, – боишься? Нет, родной, что ты! я же знаю, какой ты, разве я любила б тебя! Ты что? не говори так… Ты не можешь!..

– Я боюсь не смерти, боюсь, что одной тебе жить без меня… Без меня! С кем останешься? Что с тобой будет, коли я…

– Не бойся, – ответила высохшими слезами, – коли не вернёшься, всё равно я жена твоя, здесь на земле, и там. И там…

Что за утро? Почему все так праздничны? Так бодры, так глубоко и таинственно воодушевлены?..

Кремль гудит. Под бой колоколов, под общий шум вооружённого скопленья, под говор, топот, голоса команд, становятся полки, дружины, выносятся хоругви; мальчишки носятся…

В Архангельском соборе двое: Дмитрий и Владимир…

Одни, перед гробами своих отцов…

– Как думаешь, видят они нас там?

– Думаю, слышат.

– Помогите нам!..

Они уже были в соборе Спаса–на–Бору, приложились к древней родовой иконе Спаса. Были в Успенском на Божественной Литургии. Были у святительских могил, просили святого заступления, небесной помощи московских чудотворцев Петра и Алексия…

Теперь стоят под сводами Архангельского собора, вслушиваясь в его высокий сумрак…

–Помогите отцы и сродники…

– Ради Господа, помолитесь там о нас грешных!..

Как только они выйдут оттуда, и стремянные подведут к ним коней, тогда останется только проститься с жёнами.

На Красном крыльце с детьми Евдокия дождётся, приимет от мужа память последнего поцелуя, последних слов в своё сердце.

– Бог нам заступник! – благословит он, пряча слёзы в объятиях, прижимая к себе малышку и сыновей…

Он сядет на коня.  Всё тотчас придёт в движение…

Откроются ворота, и из Кремля, под россыпью святой воды, выкатится тремя потоками, как из громадного жерла, бурля доспехами, лавина, и двинется двумя колоннами к Коломне, а третьей на Лопасню…

Через три дня вошли в Коломну, где уже ждали их, волнуясь, рати, пришедшие с Поволжья и с Переславля, и после военного смотра на Девичьем поле: осенённые благословением епископа Герасима и щедрыми кропилами окрестных батюшек, двинулись колоннами по берегу Оки – по солнцу…

И на второй день подошли к устью Лопасни. В этом месте соединились полками с Владимиром и большим Московским воеводой Тимофеем Вельяминовым, а также с обоими Ольгердовичами – Андреем и Дмитрием. Здесь сделали стоянку. Дождались подхода местных удельных князей с дружинами, и стали переправляться на южный берег Оки, в Заочье.

В землю Рязанскую…

Олег словно окаменел. Сидел за столом, глядя на мигающую свечу…

С Дмитрием не пошёл – не верил он в счастливый исход.

Срывался на ближних и на бояр… Пересылался тайно с Мамаем, с не доверявшим ему Ягайлой… Первому обещал соединиться сначала с ним. Второму же обещал… то же самое.

Метался, не решась выступать открыто против своих. Да так никуда и не выступил… Как вдруг, устрашившись угрозы Мамая, в каком–то запоздалом рвении, кинется громить уходящий обоз москвичей ополченцев, с ужасом понимая, что проигрывает при любом раскладе…

Дмитрий, оставляя в тылу сторожевые посты и разъезды, выслал за Дон разведчиков боярина Семёна Малика – самых рисковых и опытных: Кренина, Горского, Чирикова с незаменимым дядькой Карпом Александровичем. Нужны точные сведения о Мамае, о движении всей Орды.

Необходимо действовать на опережение, первому выйдя на стратегически выгодное место сражения.

Снова встали на Воже, на тех же холмах…

Почему бы не встретить их здесь, где совсем недавно разбили Бегича?

Боброк с Тимофеем против: справа, в тылу у нас Ягайло (уже где–то под Любутском); слева – Олег (у которого неизвестно что на уме).  В такой ситуации Мамай, перейдя через Дон, получает возможность маневра. Мы же рискуем оказаться в положении затравленного с трёх сторон зверя….

Выход один: не теряя темпа, идти навстречу Мамаю, – опережая их замыслы.

Стоя и другой вопрос – в каком месте  биться?

Дмитрий слушал князей, каждый довод…

Подойти ближе к Дону, оставаясь на этом берегу – где всё знакомо, где ты почти что дома?

Или всё же идти за Дон – в ничейное дикое поле и степь?..

Неожиданно, в один голос – переходить Дон! высказались князья Белозерские и Ольгердовичи: старший, Андрей, уверял, что так будем крепче биться – не оглядываясь назад, а Дмитрий назвал в пример своего и, многим здесь общего предка, Александра Невского, перешедшего Ижору в битве со шведами. Поддержал и Владимир, вспомнив Ярослава Мудрого: тот, перейдя через Днепр, разбил окаянного Святополка…

Но вспомнилось и о ином. В Донской степи немало наших косточек посеяно, и травы её горькие и буйные не русской ли кровью вспоены?.. Всем памятный князь Игорь Святославович… и та же Калка…

Бились доводы «за» и «против»… «За» оказалось больше.

Итак, перейти!

В Истории подобным переходом решались судьбы многих народов. Великий Александр Македонский перешёл воды Граника. Великий Юлий Цезарь – знаменитый Рубикон… Как, в своё время, Великий Пётр перейдёт Ворсклу и разгромит под Полтавой шведов.

Итак, сделать шаг!  Которым уничтожается самая мысль о каком бы то ни было отступлении.

Что–то сакральное есть в переходе реки…

В самый разгар обсуждения явился гонец от Сергия Радонежского.

С виду простой послушник. Дмитрий смерил взглядом его жилистую фигуру.

– Говори.

– Авва игумен велел передать тебе: «Иди на врага не теряя времени, уповай на Господа. За тобой победа…» – сказал, глядя в глаза.

Вынул что–то из пазухи, завёрнутое в холстину:

– Ещё вот это велел передать.

Развернул, и все увидели крест. Кипарисовый крест отца Сергия с вырезанным по нему распятием.

– Посылает тебе со словами: «Этим, и помощью Заступницы нашей одолеешь их!»

Спустя три дня, пройдя рязанскими полями и перелесками, подошли к Дону.

Дон выкатил с поворота оловом ясным. Встречал песочком палевым. Набежал волною по–дружески, словно соскучился…

Словно что–то знал, да не договаривал…

В тот же день от Семёна Малика доставили пленного из ставки Мамая. Карп Александрович, со своим другом Горским, ввели человека в ярком китайском халате, с небольшой  царапиной на одутловатом лице.

Под угрозой пытки удалось вызнать главное: Мамай рассчитывает выйти на Дмитрия не раньше своего соединения с Ягайлой и у Дона столкновения с Русью не ожидает. Всего же у них двенадцать отборных туменов, не считая наёмных и генуэзцев…

Дмитрий приказал искать броды, наводить мосты через Дон.

– Пойдём, как нам Бог судил, – сказал, выйдя с князьями из становой палатки. – А там или победим, или хоть умрём с честью.

7 сентября 1380 года, в канун Рождества Богородицы, началась переправа нашего войска.

Огромная молчаливая масса мужчин, пешим и конным строем, перейдя по мосткам и бродам Дон, поднималась по крутому, поросшему березняком и лещиной берегу и вступала в дикое поле…

Ягайло, подходивший к Одоеву, оказался отрезанным от Мамая.

Вечером, после осмотра позиции и выбора места битвы, Дмитрий прикидывал с Боброком расположение основных полков. Поставили над ними воевод.

Уже трещали костры… Всюду слышались топоры: крестьяне ладили себе рогатины для пешего боя; плели из лозы щиты… Пахло знакомым походным варевом…

Полк Владимира и Боброка, назначенный быть в засаде, остался ночевать на рязанском берегу у песчаного брода. Перед самым рассветом он скрытно переправится на поле, пройдёт лесистым берегом Смолки и встанет в дубовой роще, присмотренной Боброком в тылу за полками левой руки.

Уже ходили известия о первых боевых столкновениях между сторожевыми отрядами…

Приближалось то, неизбежное, не подвластное никаким случайностям.

Мамай находился на расстоянии меньше одного перехода от нас и шёл берегом Дона, выходя неминуемо и неотвратимо к Куликову Полю.

Ослябя и Пересвет с двумя алтарниками и доброхотами из Большого полка растягивали на жердях палатку походной церкви. Всё делалось споро, почти без слов… Что–то роднило всех… Ходили батюшки, переходили от костра к костру… К ним сбегались, провожали каким–то детским взволнованным светом глаз… и кланялись не умея высказать всё, что просилось из душ…

Стояла луна и звёзды, стояли людские прощальные жизни…

И всё летело, летело..!

Дмитрий выехал с Боброком в поле.

Вдыхали травную стынь… Вслушивались, говорили вполголоса…

– Центр мы удержим, должны удержать, – Дмитрий глянул на ровное место справа. – А долго ль продержатся наши пешие небывальцы вот здесь? – спросил он, показав рукою перед собой.

Боброк, помолчав, ответил:

– По крайней мере, не отступать до тех пор, пока Орда не перенесёт сюда свой главный удар и бросит для этого все резервы.

– Но этот удар надо будет держать до конца, а значит…

– Полягут все, – договорил за него Боброк.

Ночная птица пронеслась над ними. Над лунным полем парила саваном белесая пелена. Дохнуло вдруг такою тоской…

– Эх, знать бы! – вырвалось из груди.

Боброк посмотрел на него. Слез с коня, примял руками траву. Лёг к востоку, припав ухом к земле.

Дмитрий наблюдал за ним.

Лежал неподвижно минуту, другую… Слышно было, как конь его, оставшись без седока, позванивает уздечкой.

Наконец оторвался, встал на ноги.

– На их стороне – не то скрип, не то стон протяжный… словно женщина плачет сильно.

– А на нашей?

– А на нашей тихо… Тихо плачет.

В русском стане ещё не спали, даже бывалые и многоопытные, о небывальцах и говорить нечего. Ворошили угли, говорили, молчали подолгу, слушали степь…

Степь будто разговаривала с ними, наговаривала ночным пофыркиваньем лошадей, плеском, хлопаньем крыл на Непрядве… своими долгими вздохами, криками, ворожбою дубрав… волчьим воем своим до луны, до Большой Медведицы…

Заснули перед самым рассветом, умаянные громадностью со–бытия,  во сне и яви  происходящего.

Утром 8 сентября, в самый праздник Рождества Пресвятой Богородицы, игуменом Фёдором Симоновским была совершена на Куликовом поле Божественная Литургия…

«Рождество Твое, Богородице Дево, радость возвести всей вселенней: из Тебе бо возсия Солнце правды, Христос Бог наш»… Родилась в мир Дочь человеческая, родившая нам Сына Божьего, отворившего людям Небесное Царство.

Дмитрий, уже одетый в доспехи, в своём малиновом плаще приложился к Её Пречистому образу. И была позади его ночь… молитвы и думы, думы, в которых спал и не спал, переносимый всё туда, всё к ним… всё к ней…

Она же всю ночь была пред божницей, под образами… Прикорнула на короткий час в изголовье не разобранной их постели… и проснулась в тот самый миг, когда он выходил из храма–палатки, надевая свою поярковую, отороченную соболем шапку…

…Сел на коня. За ним последовали бывшие с ним князья и бояре.

Стан уже был на ногах, служили молебны. Густой кадильный дым сбивался с мутным, как свежий кумыс, туманом…

После скорой – ещё с ночи оставшейся – трапезы, стали выходить полками в поле, занимая отведённые им места.

Всё ещё застила взгляд пелена, еле угадывалось тусклое розоватое солнце. Но ближе к полдню стало развеиваться…

Мураш с травинки забрался на твёрдый, как копыто, ноготь большого пальца и остановился двигая усиками.

– Бежи отсюда, дурилка… Тут брат, тово гляди, такое начнётся, что и тебя стопчут.

Тот как будто услышал, перебрался на стебель полыни и побежал вниз…

Степан снова посмотрел в поле, в ту сторону, откуда должны были появиться они. Их ждали битые два часа. Мужики поговаривали, что они должно быть в шести верстах, за Красным холмом.

Напряжение то спадало, то вновь ощущалось с такою силой, что казалось дрожит сам воздух, и пересыхало во рту…

Но время шло, а на противоположном краю поля, завешенном слабым туманом, никого не было видно.

– Скорей бы уж, Господи, – сказал Калина, выражая, похоже, общее настроение.

Казалось, что душа его так и осталась в том состоянии, в каком застыла одиннадцать дней назад, когда оттиснул он губы на лбу своей ладной жонки.

Мужики стояли задумчивые, всё смотрели туда, откуда ожидали увидеть своих врагов… Да только перед глазами их вставали, наверное, совсем иные картины…

Закрапал дождик, лёгкий. Высокий мужик поднял лицо в мелкой сетке морщин, и осклабился:

– Дождик, дождик перестань, мы пойдём на Иордань, Богу помолиться, Христу поклониться… – рассмешил он всех детской песенкой.

– Ну, Голтяй!

А закачали головами–то, вспомнили.

– Да, было когда–то, – сказал Пахом, – вылетишь было на улицу, а там уж все голоштанные высыпали, и ну носиться, лупить по лужам!..

– Во счастья–то было, глупым…

Потом вышло солнце и всё подсохло, и трава и одежда. И снова не было никаких вестей.

Прибежал Савка с новым щитом – заострённым книзу, обтянутым бычьей кожей.  С медной бляхой посередине.

– Гляди какой! – показал Степану, а заодно и всем, кто был рядом, – настоящий! У ростовских выменял на тесак, не то что ваши, вашими только раков ловить!..

И засмеялся. Мужики слушали добродушно, поглядывая на свои щиты – прямоугольные и овальные, сплетённые из ореховых прутьев, с натянутой на них, у кого рогожей, у кого холстиной, а у кого и так просто.

– Ты лучше скажи, что там слышно, скоро ли? – спросили его.

– Видел двух верховых с поля, сполошные, к Дмитрию поскакали, и наш Тимофей с князем за ними!

– Значит, скоро.

– Рубаху–то так не надел чистую, – сказал Пахом.

– На мне, – оттянув кольчужку, показал Савка.

– «На мне», – вздохнул Степан, – сестру–то не жаль, ушёл не сказал ни слова, бегает, поди, по всей слободе, бедняга…

– А я у псковских чего видал! – перебил Савка, – они сеть метать будут: накинут на пешцев, те начнут путаться, их и порубят, как Невский ливонцев!

Мужики заулыбались.

– Все что–то делают, придумывают, – распалялся Савка, – волжаки крюками какими–то машутся!..

– Пускай машутся.

– А вы тут как стали, так и стоите дрынами огородными!

– Вот я те вжарю за язык твой, губошлёпому, – сказал зевая Голтяй, – чтоб знал, как с людьми разговаривать.

Но Савка не унимался:

– А ты покажи, дядь Голтяй, как ты будешь от копья отбиваться, ну? Ну как? Давай сражнёмся понарошку!

– За меня не боись, у меня–то есть чего, у меня вона, голубушка, секирушка моя… Не боись. Я ей любого твоего оружника ухайдакаю, – отвечал Голтяй.

– Ну, покажи, как ты ей будешь биться? Покажи!

– Кончай трепаться, – сказал Пахом, – старшой вон идёт и боярин с ним.

Подошёл старшой в хорошей кольчуге, подпоясанный длинным мечом.

– Вот, мои мужички, – сказал, показывая на них, боярину Льву Морозову.

Боярин говорил резко, подсевшим голосом:

– Мужики, не дайте им пройти здесь. Ляжьте костьми, а не дайте! Нет им тут хода! Мы тут вместе стоим… В беде не бросим, случись чего, пособим. Вся надежда на нас с вами.  За нами вся Русь родимая! Наши жонки и чада смотрят на нас… –  он прервался, ещё раз прошёлся по ним глазами. – Слушайте своего старшого. Стойте вместе бок о бок, не выходите из ряда, не отрывайтесь… не бегите ни вперёд, ни назад, пока не скажут. Под щитами не прятаться! Щитом прикрывайся, чтоб нанести удар, ясно? Боль терпи! Раны не бойся, не столбеней, не хватайся, не прыгай – тут же забьют. Терпи и злей бейся! Достань врага, пусть он согнётся от боли, а не ты… Помни, позади тебя товарищи, потерпи, отбейся и тебя заменят, тогда будет время отойти отдышаться, перевязаться. Помогайте друг другу, мы тут все как один, все Христовы… Не сробейте. Продержитесь! хотя бы до конного боя, там веселее будет. А сшибёмся конными – добивай сбитых, раненых, рази лошадь под брюхо… Бог даст, одолеем их!..

Начал вдали открываться холм, освещённый солнцем. На его горизонте все увидели, наконец, первую тонкую полоску Орды… Полоска, постепенно утолщаясь и разбухая, спускалась вниз, превращаясь в сплошной тёмный покров, медленно сползавший с холма на поле…

Дмитрий подозвал Михайлу Бренка. Спешился, отстегнул пряжку плаща. как было уговорено между ними, поменялся с Бренком своим шлемом и нагрудным доспехом. Пересел на его коня.

До сражения оставалось не больше часа.

– Так уж сильно вперёд–то не суйся, – сказал Бренок, схожий с ним и лицом и статью. Одетый под Дмитрия, он должен представлять собой видимое присутствие великого князя в центре русского войска.

Подъехал быстрый Чириков, сказал что–то Дмитрию. Тот вздрогнул:

– От Сергия?!

Подвели монаха–скорохода, пропахшего солнцем и потом. Торопясь, от волнения, он развязал узелок из белого полотна и протянул на ладони большую Богородичную просфору – благословение игумена Сергия. Потом подался вверх подбородком, шепнул несколько слов наклонившемуся с лошади Дмитрию…

Князь на секунду замер, выпрямился в седле, крупно блестя глазами.

Целовал просфору. Стал осенять себя крестным знамением. Все повторили за ним то же самое…

– Где отец Фёдор? – спросил, оглядываясь по сторонам.

– Я здесь, – ответил Симоновский игумен.

Они пошли от полка к полку с кадильницей и святой водой.

«Дмитрий… Дмитрий…» побежало по всем рядам.

Тот, кто был им вождь и отец, говорил им сейчас. Каждому из них:

– Русичи, пришло время биться! Положим жизни свои, как Господь положил за нас! – за други своя! За наши церкви, за нашу милую землю, за детей! Мы русские, с нами Бог!..

Не гораздый на речи, он вдруг находил слова:

– Други! Не посрамим своего креста и Пречистую Матерь в день Её Рождества! Не посрамим имени русского! Сергий молится за нас… Ныне мы здесь не князья, не бояре, не простые люди, но все – братья. Братья мои, простите меня! Хочу быть среди вас, среди братьев… Биться плечом к плечу!..

Голос его летел над полками.

В рядах замелькали рукава в крестном знамении…

Но не всё долетало до тех, кто стоял на фланге.

– Что сказал–то? Вот беда, не слыхать ни шиша…

– Сказал, не посрамим Христа с Богородицей, сам Сергий с нами!

– Сергий тут?! Господи, а где ж он?

– Должно там, у хоругвей.

– Слава Богу! вот слава–то! Теперь и помирать не страшно…

Орда приближалась, уже были видны первые ряды генуэзцев в латах и круглых шлемах из тёмной стали, с длинными щитами и копьями, окрашенными в алый цвет. Сзади них выселись знакомые меховые наплечники и шапки всадников несметной ордынской конницы…

С Красного холма, из ставки самозванного хана, открывался прекрасный вид на дикое, в густом зелёном травостое, поле, – несколько сжатое с боков речными перелесками и дубравами.

По лицу Мамая играло солнце; он покачнулся, привстал в седле… Почти рассеявшийся туман всё ещё скрадывал очертания широкой полосы русского войска, – в серебряной ряби, словно сам Дон разлился над полем, играя светлой водой…

Блестело солнце.

Уже рать от рати разделяло не более сорока шагов.

Ровные застывшие шеренги железной пехоты производили впечатление неживых: ни глаз, ни лица, скрытых за прорезями и решётками – машина войны. Но то была лишь передняя часть той огромной воинской массы, что всё ещё спускалась с холма в плотном раскатистом гуле конницы…

– Тьмища–то! – выдохнул кто–то.

Оба войска замерли, словно изучая друг друга.

Так продолжалось несколько долгих минут…

Недвижное стояние нарушилось в глубине ордынского войска, было заметно идущее оттуда выдохнул Савкадвижение, неуклонно продвигавшееся к передней линии строя…

Наконец, расступились ряды пехоты и на поле выехал всадник.

– Ну, чудище!.. – выпалил Савка.

Был он велик, как утёс. И спокоен.

– Неужто сам Мамай? – сказал Пахом.

– Он и есть, идол раскосый, – ответил кто–то.

– А страшён–то! Повёл зраком – так у меня всё нутро захолонуло.

Всадник что–то крикнул, встряхнув ожерельем из талисманов, хвостов и костей, свисавших с одетой в броню груди.

– Никакой это не Мамай, – сказал Савка, – это самый сильный богатырь ихний! Зазывает такого же на бой из наших.

Мужики примолкли.

– Что–то я таких не видал у нас.

Действительно, подобных бойцов–поединщиков в нашем войске не находилось.

Дмитрий не мог не понимать, что мы обязаны ответить на этот вызов, как, наверное, понимал и то, что тянуть с ответом дольше нельзя. Всё сейчас зависело от его решения…

Неизвестно, сколько имён пришлось ему перебрать из числа своих лучших воинов, сопоставляя их силы с чудовищным богатырём, но в этот момент на его шлеме, как на маленьком экране, появилась фигура верхового ратника, приближающаяся к нему сквозь строй русских полков…

Он повернулся и увидел перед собой Пересвета.

– Княже, этот человек пришёл за мной… Я иду переведаться с ним.

В следующую минуту оба всадника разъехались по диагонали в противоположные стороны поля.

Стали метрах в ста, один против другого. Изготовились к бою… послали вперёд коней, разогнались, нацелили копья… Оба, на всём скаку, со страшным звуком, вбились друг в друга так, что кони сели на крупы промявши землю.

И оба упали в травы, мёртвыми.

Выбежало несколько человек с каждой стороны: убрать убитых, отвести шатавшихся в оторопи коней…

Тело Пересвета понесли, стараясь не глядеть на ужасную рану, пронесли сквозь ряды ратников, и положили на пригорке в тылу резервного полка, при последнем поклоне ему князя Дмитрия Ольгердовича, укрывшего своим плащом первого героя битвы.

Оттуда возьмут его походные церковные служки и Фёдор Симоновский отпоёт над ним первую поминальную…

Между тем, засвистели защёлкали первые стрелы… Кто–то дёрнулся, кто–то вскрикнул… И словно дождавшись невидимого сигнала, оба войска, под рёвом труб, ринулись навстречу, искажая лица гримасами смерти…

– И–эх! гулять–помирать мне с вами! – заорал Калина.

Началась Куликовская битва.

– Благослови умереть, Боже! – сказал Николай Вельяминов.

Дмитрий с закрытыми глазами доедал последний кусочек просфоры…

– Господи, дай нам совершить свою жертву, всю до конца..! –молился он. – Дай силы неистощимой…

Когда открыл глаза, увидел перед собой картину жесточайшего пешего боя… Ровные шеренги генуэзцев продвигались вперёд резкими выпадами копий, пробивая самодельную защиту отчаянно кидавшихся на них небывальцев, – те падали чаще, в корчах и судорогах, испуская кровавую пену…

Конница с обеих сторон ожидала своей минуты. Уже готова была влиться в битву всей тяжёлой застоявшейся мощью – как только будут прорваны где–нибудь вражеские цепи пехоты, как только обнаружится где–нибудь первая подходящая брешь. Пока же вводить силы конницы не представлялось возможным, слишком плотно и яростно, ещё слишком неутомимо бились в передних рядах, осыпаемых сплошь скрещёнными ливнями стрел…

В тела с тупым стуком втыкались стрелы.

Степан почувствовал, как жало стрелы впилось в кость и нога зазвенела от боли…

– Савка, не лезь, уйди за спину! – крикнул он, отмахнувшись щитом от падающего меча.

Но Савка, скользнув под ногами, успел выхватить длинный нож из руки умиравшего генуэзца и метнуться назад к своим.

Голтяй с Калиной помогли отбиться Степану. Отходили, уступая место стоявшим сзади, задышливо сипя, с трудом отплёвываясь тягучей слюной…

– Был Пахом и нету Пахома, – сказал перекрестившись Голтяй.

– Савка, не суйся, поганец, кому говорю! – ругался Степан, – дай сперва нам полечь тут, успеешь ещё…

Савка быстро перевязывал ему рану.

– Ничего, они тоже не железные, – оскалился Голтяй, – я теперь знаю, как с ними – впритык их шарашить надо.

Рядом сыпались, звенели удары, упало несколько своих убитых…

– Сюда, мужики! скорей сюда!.. Господи, помилуй!.. – кричал старшой…

Орда навалилась всем фронтом, шла в лобовую, давила всей окованной бронёю массой, но трещали и лопались копья, и скоро перешли в рукопашную…

Уже не стало времени на краткую передышку, некогда было отойти и некуда. Подпираемые собственной конницей поредевшие ряды пехоты бились и рубились грудь в грудь, меч в меч, нож в нож, из последних сил…

– Вали их валежником! – хрипел Голтяй.

Где–то в центре порвались пешие цепи, хлынула конница, усиливая давку и месиво бьющихся тел…

Передовой полк Дмитрия вступил в битву, смяв впереди последние остатки пехоты, и тут же, широким клином, ввязался в тягучий бой с мамаевой конницей, выполняя свою основную задачу: принять на себя первый, самый трудный и мощный удар Орды и не дать ей пробиться в сердце русского войска.

Сошлись две земли и два неба…

Решалась будущее одной шестой части суши, имя которой – Россия.

Билось мужество с мужеством, билась ненависть, бился  страх.

Бились с хрипом, звериным дыхом и рыком… бился воздух из горл…

Бились небесные силы и силы тьмы, бились ангелы и бились молитвы…

Молитвы, молитвы, молитвы… обителей, деревень, городов и селений – по тропкам, по улицам и дворам, по ступенькам, по горницам, по углам – и  все о мужьях, об отцах, сыновьях…

Четыре женские фигуры в тени столба в соборе: на фоне остальных – все в чёрном. Войдя, увидев их, Евдокия остановилась.

– Кто эти вдовы? – произнесла невольно.

И ужаснулась.

Подойдя, увидела боярских жён, и среди них родную сестру Марью, но все одеты были буднично, в цветные платья. Не видела, пока стояла, что и на неё уж набегает тень, окрашивая в чёрный цвет…

К той минуте их мужья испили досыта, каждый, из чаши битвы.

Всё было так: прежде полёг, исполнив до конца свою задачу, передовой московский полк. Дмитрий трижды менял коней, рубился с обеих рук, гремя ударами псалма:

«Бог нам прибежище и сила!… скорый помощник в бедах!..

Придите и видите дела Господа!.. сокрушил лук и преломил копьё!..

Господь сил с нами! заступник наш!..»

Но здесь была не Вожа. Враг, теряя ряды, не откатывался, не сбивался, но напирал и напирал всё более плотными и злобными волнами, которые – одна за другой – уносили с собой в лоно смерти преданнейших соратников и бояр, прикрывавших его собою справа и слева…

Одним из первых пал боярин Михаил Иванович, внук Акинфов: завалил одного ордынца, опрокинул мечом другого, а от третьего клинка не успел отмахнуться… высыпали капли гранатовые, покатились по стали заливая грудь…

Пал и Андрей Серкиз: крутился волчком, разметая татар, изогнулся в замахе, и полоснула чужая сабля по животу, пробив кольчугу…

Тимофей же Волуевич бился бок о бок с Дмитрием – как стена, бился так, что щиты разлетались от меча его… и поскользнулась лошадь под ним о тела, хлеставшие кровью в траве, – не удержался он, стал добычей сабельной ярости воспрявших врагов…

Погиб и Николай Вельяминов, поспешивший на выручку к Дмитрию (коломенский полк его бился тут же): оттеснил с молодцами наседавших ордынцев и многих сразил, но один из них, раненный, достал его снизу ударом пики…

Души этих мужей, отлетая к Богу, видели жён своих, стоящих в соборе… и видели столп, сияющий из обители Сергия, и имена свои, поднимающиеся от уст его…

Но бой стонал, не умолкал. Стоял над полем, оглушая, кромешный лязг и скрежет разящего людей оружия.

Передний полк полёг в кровавой битве, и всё же погасил своей отвагой направленный удар Орды… Но чудо, там, в глубине ордынских полчищ, отрезан от своих, рубился последний островок его – с десяток отчаянных голов боярина Семёна Мелика: Карп Александрович, Фома Тынин, и Горский и Чириков и с ними сурожские купцы – бывальцы в сабельном бою – Василий Капица и Ваня Ших: все вместе, спина к спине!.. Бьются, видны их сабли, ещё видны, мелькают…

Жаль, не пробиться к вам.

Где–то там вырастет холмик из ваших тел… Но видит Бог, он дорого достанется Орде.

Дмитрий бился теперь в большом полку, в гуще боярской молоди… бился подбадривая, беря на себя удары:

– Вертись! вертись! не жди пока тебя достанут! Вот так рази!..

Рядом бился Михайло Бренок, не срамивший великокняжеских доспехов. Ордынцы рвались к нему , лезли напролом, стремились обезглавить русских: во что бы то ни стало добиться перелома в битве… Усилили нажим, всё тяжелее отбиваться…

Михайло ранен.

Дмитрий, сколько мог продвинулся к нему, взял на себя двоих, потом ещё отбил сардара… Сюда же, видя какова опасность, пробились оба Всеволожских: Дмитрий и Владимир. Был, тут как тут, Иван Родионович Квашня, «вернейший паче всех» боярин, руководивший костромским полком (хотя ряды наполовину перемешались); кричал в пылу ударов:

– Княже! передохни ты малость, я прикрою!..

– Вперёд! вперёд идти надо! – ревел Дмитрий, – не жаться к стягам, не то сомнут!.. Лучше помоги Михайле!

Ему удалось повести за собой дружину из тех, кто оказался рядом, и вклиниться в ордынский вал. Но смерть обоих Всеволжских застопорила продвижение. Эта потеря заставила дрогнуть молодые сердца, – кто–то оглянулся назад, стали пятиться, отдали врагу свою уверенность и дерзость, оставив беззащитной свою неопытность…

Дмитрий рубился в окружении, стараясь с малым отрядом сдержать нарастающий натиск, что–то кричал оробевшим…

Но те, кое как отбиваясь, падали один за другим, и видя его положение, всё больше убывали мужеством; когда же конь под ним припал на раненую ногу и Дмитрий стал валиться с ним под градом сабель, они не выдержали и обратились вспять, и побежали, неся на своих плечах удвоенную вражескую силу…

Ордынцы сходу, сбив нашу оборону, добились, досеклись до самых стягов и подрубили великокняжеское знамя. Их удалось остановить ценою в сотни русских жизней, ценою жизни князя Глеба Брянского, и тяжкой раной воеводы Тимофея Вельяминова, державшего Большой московский полк…

Сюда, к хоругвям подоспел с волоколамцами Ослябя, мощным боем отбросил нападавших, свалил черкеса и второго с ним… Потребовалось около часа жесточайшей рубки, чтобы свести на нет угрозу прорыва, снова выровнять линию обороны и поредевший строй полков.

Дмитрий оказавшись с горсткой воинов, смещался сильно вправо под давлением касожской конницы; бился пешим, потеряв любимца Зыкова, принявшего на себя нацеленный удар клинка…

Уже не поднималась рука, но надо было поднимать её, чтобы раз за разом отводить жало смерти от себя, но и от жизней тех, кому ещё родиться от него.

Иван Родионович, обеспокоенный долгим отсутствием Дмитрия, посылал к нему на выручку сотню конных, но смогли пробиться от силы два десятка ратных с сотником.

Как вовремя! Дмитрий, отбиваясь налокотником левой руки, и еле удерживая в правой меч, не смог предотвратить оглушительного удара по голове и потерял сознание… Но в тот же миг, отмстивший за князя половцу пробоиной плеча, вёрткий сотник Тимофеев с другими нашими не дал пропасть под сабельным дождём ни Дмитрию, ни тем последним четверым, кто оставался с ним.

Сотник, под прикрытием мечей однополчан, взял Дмитрия к себе на лошадь, и удачно воспользовавшись контратакой правого полка нашего войска, ведомого князем Андреем Ольгердовичем, проскочил меж своими в заросли березняка.

Там, положивши князя, увидел, как бьётся жилка у него на шее…

– Живой.

Подсёк над ним берёзку, и она упала, она покрыла его ветвями с головы до ног, как жена без слёз…

– Полежи–ка тут, Дмитрий Иванович… отдохни.

Через минуту сотник вновь был на поле, и миновав ряды смолян, отходивших на правом фланге, вернулся и присоединился к своему полку, отражая с ним очередной ордынский навал, в чём и погиб. Но перед тем, на крик Ивана Родионовича: «Где Дмитрий? Жив ли?!» успел ответить, перекрывая грохот брани: «Живой!» и показать направо от себя, из чего боярин понял, что Дмитрий где–то рядом с ним и по–прежнему бьётся в строю, а может показалось даже, что углядел знакомую фигуру в шлеме…

– Слава Богу! – перекрестился Иван Родионович, не успевая осознать всей правды этих слов.

В своей молельне у божницы лежала на полу, как подсечённая берёзка, Евдокия… без слёз, без сил… Стояли дети.

Шёл третий час Куликовской битвы.

Правый полк русского войска, простиравшийся до речки Дубика, освоив близлежащие овражки с перелесками и мелкими болотцами, держался неколебимо. Его бесстрастный воевода князь Андрей Ольгердович, вступая дружно в сечу и часто одолевая вражеский наскок, тем не менее, удерживал наступление и возвращался всякий раз на свою позицию, оставляя в оврагах убитые тела людей – своих, но больше – иноплеменных.

Конечно, понимал прекрасно: основная тяжесть битвы там, в середине, слева. Чем он мог помочь? Старался, как только представлялась к тому малейшая возможность, переходить в атаку, ослабляя натиск неиссякаемой, как прорва, Орды на предельно измотанную стойкость Большого великокняжеского полка…

И с этим порывом – «за други своя» бились все, кто были с ним, кто были вокруг него, и в том же дружеском порыве и умирали…

Бился здесь грузный годами и опытом князь Андрей Фёдорович со своими ростовцами, не жалевшими себя за него… А рядом неистощимый на удаль князь Иван Васильевич Смоленский, – сбитый с седла, сумел уйти от удара, вскочить на коня и в яростной схватке достать мечом неуязвимого мурзу Тагая, положившего много наших.

Рванувшись на подмогу великокняжескому полку, так и остались биться в его рядах: тёзка Ростовского князя Андрей Фёдорович Стародубский и боярин Фёдор Грунка, владевший, как никто, огромной палицей, – чем дважды спас от смерти раненого князя, и чем не раз крушил и опрокидывал не уступавших нам ни в мужестве, ни в буйстве врагов земных… Но смерть его настигла, когда, казалось, неоткуда было взяться ей: случайная стрела нашла незащищённый промежуток меж двух пластин в доспехах, под соском…

Под новым сабленосным валом погибли зажатые со всех сторон, истерзанные до исступленья, Торусские князья Мстислав и Фёдор, не пожелавшие бежать от яростного лика, так долго искавшей к ним дорогу смерти…

Их сродник, пробившийся на помощь, князь Семён Константинович Оболенский, сломав по рукоятку меч и отбиваясь щитками на локтях, кричал кому–то из своих:

– Солома, меч! Скорей меч мне!!

Солома, увернувшись от удара, успел подать оружие под руку князя, и бросил своего коня на вставшего в смертельном взмахе горца… Они столкнулись, и оба упали наземь, сцепившись в драке… и тут же на обоих рухнули их кони – было слышно, как глухо грохнули под крупом кости…

Брат Оболенского Иван, с глазами залитыми кровью, кидался наугад, на звук.. Его отбили владимирцы, помогли отъехать за спины, к своим, перемотали лоскутом рубахи…

Здесь же, страдая от глубокой раны, полулежал в кровавых полотенцах московский воевода Тимофей Васильевич.

И каждую минуту смерть выкашивала с поля до пятисот и более назначенных ей жизней…

Неодолимое упорство русских перед много превосходящими силами врага не имело никакого рационального объяснения, и сверхчеловеческие усилия, которые обязаны были иссякнуть за это время по всем законам всех подобных сражений, тем не менее, не иссякали. Так, ничего не объясняя, полки держали удар, задуманный всей злобой ада, всей ненавистью к той части суши, которую они собою заслоняли.

Они стояли и этим закладывали в нас необъяснимую русскую неодолимость…

Орда, столкнувшись с несломляемым упорством великокняжеского полка, вместе с тем ощутила явный прогиб нашего левого, надрывающего жилы фланга и быстро перенесла на него всю мощь и тяжесть своего давления.

На этом участке и без того уже запредельная скученность противоборства достигла теперь такой плотности, что стало невозможно биться на замахе и всё смешалось в дикую резню:  одной рукой хватали противника, другой наносили удары ножом, мечом, топором, а то и сбитым до кости кулаком…

Где–то под грудой изрубленных, исколотых тел задыхался в кровавом хрипе Голтяй…

Бились люди, бились кони без седоков, зажатые в железной беспощадной рубке, не имея возможности вырваться из этой кровавой давильни.

Из всего пешего войска в левом полку остались горстки до крайности измождённых, полуобезумевших ратников…

– Дядь Степан? дядь Степан?.. – окликал уже еле увёртывавшийся, но сёкшийся, как заведённый, Савка.

Степан, не имея возможности упасть, качался мёртвым среди мёртвых тел и тел живых, задыхавшихся в спрессованной драке от вара плоти и кровящих ран, и умиравших от удушья в липкой свалке…

Здесь, в одном из самых жутких по множеству потерь и стонов месте, бился в красных от крови доспехах боярин Лев Морозов, видя, как тает вокруг его верная совсем уже малочисленная дружина с кучкой переславльцев.

– Стоять, православные! Христом Богом, стоять!..

Бились, пятились, упирались под таранящей массой Орды, задыхались, стояли насмерть…

Клали жизни свои, отлетая в вечность, не жалея и не хуля…

Калина на взрыве последних сил выдернул из режущейся свалки обмякшего Савку.

– Возьми хоть его..! – прокричал Морозову.

Боярин развернулся, быстро оценил ситуацию:

– Давай сюда, – затащил к себе поперёк седла.

– Берегись, боярин! – Калина взметнул топор на встречу ордынскому всаднику и резко откинулся с рассечённой до виска головой.

Лев Морозов саданул рукоятью ордынца, добил вторым ударом; следующего встретил жёсткой отмашкой, сошёлся с ним в сабельной стычке и отбросил пробитого в шею… Он почти опередил выскочившего справа темника в высоком кокандском шлеме с белым султаном, но сразу два клинка вонзились с незащищённой стороны, а третья сабля отсекла запястье…

Его сумели подхватить, загородить отчаянным неравным боем, и кто–то из дружины хлобыстнул плашмя по лошади, и та испуганно подпрыгнув, перенесла боярина и Савку через завалы тел, шарахнулась от воя прорвавшейся Орды, в болотце, и поплутав в нём, выбралась к спасительной дубраве…

Там и найдут потом мёртвого Льва Морозова, накрывшего собою Савку: бесчувственного, но живого.

Ордынский натиск промял и разорвал в этом месте оборону нашего левого фланга, ибо некому было уже стоять здесь, и устремился, наращивая вал и ширину прорыва, к нам в тыл, где развевался надо всем златобагряный Спас…

Учуявший иссохшей глоткой внезапный вкус победы, все силы, не раздумывая, бросил сюда Мамай – все, до последней сотни… Натянутый, как лук, всё время битвы, он разрядился воплем, в котором торжествующая ярость боролась с ужасом судьбы его…

Но в лоб прорвавшейся Орде уже летел, искрясь кольчужьем, резервный полк под стягами князя Дмитрия Ольгердовича и князей Белозерских Фёдора и Ивана, – вновь сошлись две тучи, разразившись молниями сабель, два непримиримых сгустка мировой энергии…

Сгорая в зеркале лазури, дрожала степь, как в Байконуре, сшибались люди, кони в неукротимой смертоносной буре, творящей Божий Суд на этом поле… заваленном в четыре слоя трупами – везде их груды, где только слышен  скрежет и звон оружия…

Остатки левого полка, прижатые спиной к великокняжескому, ещё сражались с неубывающим упорством, стараясь сколько можно сузить пробившийся поток Орды…

Ещё держались, ещё не пали от многих и жестоких ран князья Василий Ярославский и Фёдор Моложский.

Все понимали, именно сейчас решается исход всей битвы.

Резервный полк и вражеская лава вошли друг в друга, как вилы, клиньями ударных сотен, на острие которых лучшие бойцы и воеводы с отборными, верными до смерти воинами…

У нас среди таких, бесспорно, князь Фёдор Белозерский и синеглазый его сын Иван. Они, сомкнувшись с остатком левого полка, прикрыли стык с великокняжеским и тыл его.

Среди лучших – искусный и удачливый во всех сраженьях князь Дмитрий Ольгердович – он в самом центре, а с краю первостепенный воевода Семён Михайлович.

Теперь они держали на себе удар, теперь от них зависело осуществление плана, задуманного Дмитрием…

Закипевшая с новой силой битва требовала всё новых и новых жертв.

Усилилось давление и на правый полк русского войска, что не стало неожиданностью. Понятно было желание Мамая если и не прорваться на этом фланге, то хотя бы максимально сковать его силы, чтобы лишить маневра при окружении.

Но верный себе Андрей Ольгердович по прежнему водил дружины в контратаки, в коих неизменно был ему соратником Ростовский князь Андрей Фёдорович, воодушевлявший всех своим спокойным мужеством, – в одной из них ордынское, так метко вынырнувшее остриё прорвало левый бок его…

Ростовцы подхватили князя на руки, пытались остановить кровотеченье – всё напрасно. Он ушёл, благословив их на полуслове…

Почти в одно мгновение с ним ушёл в великокняжеском полку ко Господу, успев проститься с раненым Ослябей и братьями по битве, Михайло Бренок…

На левом фланге бился немногочисленный резервный полк.

Дальше всех продрался в ряды врага князь Фёдор Романович Белозерский – встрял костью в горле алчущей Орде, почти добравшейся до своей добычи, почти вкогтившейся в неё!..

От его меча познались с проворной смертью самые нетерпеливые, и рядом был Иван: поспевая за отцом, дробил по вражеским плечам и головам, – всё гуще, всё неудержимей обступавших его и вынуждавших бить быстрее – как–нибудь, и он, зарвавшись в этой рубке, проглядел удар…

В таком же положении был и отец. Сражаясь без оруженосца, без положившей жизни за него дружины, в какую–то секунду оглянулся, и не увидев сына, всё понял, – пошёл, сжав зубы, напролом…

Скоро и его не стало видно…

Князь Дмитрий Ольгердович держался отступая (от всего полка осталось меньше половины)… Левее, прикрывая фланг, пал пронзённый под руку воевода Семён Михайлович, и его последний тающий взгляд был обращён к дубраве – туда, где ждали, кусая губы, где клокотали – в сторону засадного полка, к своим..!

Орда рвалась к победе, так близко до неё, совсем рукой подать: прорвать остатки этого полка и всё – за ним стремительное окруженье, разгром Руси и слава, и победа!..

Мамай уже ловил звериным слухом долгожданный победный свист, ликующее гиканье Орды; за спиной готовы были рявкнуть трубы…

– Когда же? ну!.. – он весь – тоска.

То ли духом, то ли ветром потянуло…

Безмолвно, страшно, по команде Боброка и Владимира, вынесся из рощи засадный полк: белее, прорывая кожу скулами, сжав до белых костей рукояти – вмялся, вломился с ходу в ордынские спины!..

Мамай не понимал что происходит: давно пора ему увидеть, как его конница взяла в кольцо и добивает обречённых русских русских… Но время шло, а продвижения не было, как не было уже и свежих сил, – застопорилось.

Лязг, ржание, струи стрел…

И русский шквал.

Теперь уже Орде придётся на собственной шкуре почувствовать неудержимый натиск новых, полных жизни, сил и нерастраченную ярость своего врага…

Русская волна ударилась с ордынской. На гребне, в бурлящей стали сабель и мечей – огни заглавных шлемов князей Владимира, Боброка, Романа Брянского, Фёдора Елецкого, бояр и боевых старшин…

И все полки, всё наше войско встрепенулось единым духом: пришла подмога, с нами Бог! По жилам самых удручённых и израненных – от левого до правого полка – пролился бодрый ток надежды..!

А Дмитрий? «Где Дмитрий?» – стучало в голове, в груди, рвалось из горла… Иван Родионович Квашня постоянно посылал узнать о нём…

– «Здесь Дмитрий!.. – Здесь!.. – Он там!.. – Он здесь!» – отзывалось со всех сторон…

В самом деле, на многих можно было указать, как на него, одетого в доспехи рядового ратника.

– Он жив, – сказала Евдокия поднимаясь с каменного пола…

Духовный подъём русских полков стал проявляться на всём ходе сражения: поднатужились, превозмогая нескончаемую боль и муку самой окаянной на земле работы, и пошли, пошли вперёд, шаг за шагом…

Орда, получившая столь неожиданный, потрясший всю её, удар засадного полка, всё ещё не могла поверить в то, что этим предрешается исход всей битвы… Так живо поманившая её заря победы ещё держалась, трепетала в ней, ещё давала сил сопротивляться, вцепляться с твёрдым мужеством в каждый метр поля, – всё тем же презрением к смерти вспыхивали ноздри коричневых гуннов… И всё же, минута за минутой, надежда эта угасала…

Словно поменявшись ролями, оба войска продолжали биться в неудержимом сабельном угаре, кромсая на куски тела друг друга… схлёстывались кровью, осыпаясь звоном взаимной ненависти… – над ними мановенья крыл прозрачных ангелов и смерти… под ними – конвульсии людей, в агонии лягающие кони, убитый воздух тел, предсмертный визг и всхлип…

Обронил отбитую ударом руку мурза Бардыкул, собравший вокруг себя самых отъявленных и бесстрашных, и не успел оборониться…

Пал от меча Владимира Сеидхан. Падали лучшие темники Мамая (не так уж много их оставалось)… слетел и промят копытами высокий кокандский шлем…

По прежнему мы уступали числом, но наступали – всё претерпевшие и всё перемогшие; давили воодушевлённые верой, и перебарывали на каждой пяди враждебную силу… Одолевали своею неодолимостью, своим непостижимым русским упорством… Продвигались вперёд и вперёд, не считая потерь, любыми жертвами…

И Орда, так и не дождавшись перелома сил в свою пользу, потерявшая дух и надежду, попятилась, уступая нам метр за метром, теснимая русской стеной, её мечами и саблями, и, впервые, почти повсеместно, проигрывала и отступала…

– Велик твой Бог… – Мамай стоял с закрытыми глазами, – и всё тебе, князь… За что?!

Засадный полк, ведомый Владимиром и Боброком, вытеснил Орду на левом фланге, выровнял наш фронт от Смолки до Дубика, и развивая успех, повёл за собой дружины в общее наступление. На правом фланге перешёл в атаку полк Андрея Ольгердовича. Наметился реальный охват ордынского войска, и враг не выдержал. Побежал!

Побежал в нарастающем паническом топоте; побежал, мало где отбиваясь, роняя в сечи головы и руки, толкаясь и гоня друг друга к Красному холму…

Мамай с отрядом телохранителей был далеко уже от места битвы, скача во весь опор на юг, в пустые степи.

Но перед тем, как бросить стан, заставил огородить его стеной повозок, что и было исполнено: быстро, с отличным знанием дела. В результате получилось сооружение, подобное крепости, в котором несколько не потерявших головы темников пытались создать заслон из отступавших частей Орды, рассчитывая выиграть время и привести в порядок свою дезорганизованную конницу, чтобы продолжить сражение (ведь сил и воинства ещё хватало!); и поначалу им что–то удавалось…

Здесь разгорелся бой.

Здесь же, одним из первых, пал, атакуя стан, князь Дмитрий Дорогобужский: разя наотмашь шестопёром, раскидал толпу ордынцев у прохода, и даже сбитый темником с седла, сумел ещё троих изранить, но был изрублен.

За смерть его, минутой позже, отплатил соратник: галичский боярин Родион, сойдясь в поединке с темником, сначала лишил его защиты шлема, а следующим ударом рассёк, как тыкву, бритое чело его…

Подоспел Владимир с воеводами и русские дружины пошли на штурм, – сдержать их было невозможно, ибо нет на земле такой силы, способной остановить нас, когда мы идём до конца, доведённые до крайней точки гнева.

Русская лава сломила последние преграды и неуверенное мужество ордынцев… Ворвалась, разметая стан, громя повозки, балдахины; рубя шатры, тюки, верблюдов…

Погнала перед собой кинутую, обезглавленную, рассыпанную Орду, и гнала ещё сорок вёрст, устилая путь её трупами до берега Красной Мечи, – той речки, что стала наперерез спасающимся и оборвала их бегство.

Там, на той переправе, побито их великое множество, окрасивших кровью её поток… Не отсюда ли и название?

Когда всё было кончено, увидели себя стоящими на Куликовом поле: одних – врага как не бывало!

Стоящими в крови и на крови, кричащих – в рыдании, в объятьях, вне себя..!

Обнимались князья и крестьяне, мастеровые, бояре, воины, не спрашивая, кто тут московский, коломенский, костромской, или кто тут ярославский, смоленский, владимирский, брянский, калужский, псковский, или кто тут друцкий, ростовский и белозерский, и кто здесь полоцкий или муромский…

Все едины, все свои, все русские.

И сразу вспомнили о Дмитрии – как дети вспоминают об отце, о том, кто положил всему начало.

Владимир приказал трубить всеобщий сбор у великокняжеского стяга и хоругвей…

Искали Дмитрия.

Среди живых не видели его.  Не было и среди раненых.

Искали среди мёртвых… Три раза вскрикнули, обознавшись на Михайле Бренке, потом на князе Фёдоре Романовиче Белозерском, потом на захлебнувшемся в крови безвестном ратнике. И ещё не раз ошиблись на других своих, лежащих меж ордынских тел…

Нашли в леске, под срубленной берёзкой: склонились двое ратных, осмотрели.

– Вроде он!

– Жилка бьётся, живой!..

Прибежал Владимир с князьями, узнал – сквозь незнакомость постаревшего лица; узнал и по серьге с жемчужиной в правом ухе.

На доспехах кровь, и ни одного целого – как из–под камнепада.

Сняли шлем, принесли воды… Омыли и дали пить.

Приподняли…

Открыл глаза; глядел напряжённо припоминая…

– Что? – спросил.

– Я брат твой, Владимир… мы победили! Ты слышишь? Мы победили!!

Никто не мог удержаться:

– Княже, победа! Твоя победа!!

– Нет Орды! нет Мамая..!

Он поднимался, оживляясь… Потрясённый.

– Благословен Бог!..

Оставался Ягайло, о нём не забыли.

На другой день Дмитрий выслал к Одоеву сторожевую рать Из переславцев и новгородцев, но там Ягайлы не оказалось: он спешил скорее в свои пределы, его уже гнало на запад ударной волной русской славы…

На поле собирали мёртвых.

Ходили, выискивая своих, и относили их на ровное место перед походной церковью, за которой уже копали огромную, как котлован, могилу.

Там, где стояли до последнего полки, бродили теперь небольшими группами уцелевшие их товарищи…

– Смотри, может ещё живой кто, – сказал старшой.

– Где тут сыщешь живого в таком валежнике… Господи помилуй, ведь это всё люди были с утра–то… ведь были ж люди, поди, стояли тут спозаранку, балакали промеж собой, позёвывали… кто былинку жевал, кто и ветры пускал, не без того… теперь вон горками все, как снопы неубранные, вперемежку с этими… Хоть бы кто охнул живой бы… А крови–то, мамушка! Нижних–то позалило всех… Упокой, Господи, души убиенных раб Твоих, прости и прими их с миром! Царствие вам Небесное, мужики…

– Бери–ка его, верёвкой бери, без руки он. Взял? Тащи…

Они тяжело приподняли чьё–то обмякшее тело с набухшим от крови лицом и поволокли его, чвакая по траве, к стоявшей неподалёку телеге…

Пленные ордынцы занимались тем же собирая своих: им выделили участок поля на противоположной стороне, под холмом.

Так стояли ещё с неделю, погребая и отпевая погибших…

Дмитрий держал свечу, глядя, как погребают тех, кто пришёл с ним на это поле и принял смерть ради жизни…

Словно сделав своё последнее дело, ушли мужики в землю…

И в самый праздник Воздвижения Честного Креста Господня над их могилой воздвигли крест из свежесрубленных, ещё зелёных, дубков.

«Вечная память» поднималась из уст живых над неостывшим от крови полем…

Ударная волна Куликовской победы летела едва ли не впереди гонцов и вестников о ней: по жнивью, по холмам, по улицам и просёлкам – до последней курной избёнки…

Влетела она и в Москву.

Государь – отец

И Москва налилася звоном до самых своих краёв!

Все выбежали на улицу – и стар и млад, вышли на дорогу встречать победу, встречать своё воинство, – на встречу доселе невиданной, неслыханной славе их!..

Вышла с детьми Евдокия.

Уже достигла её мужняя слава, уже вознесла с народными кликами наверх, под купол надвратной стрельницы, – отсюда видна дорога: дорога, вся вбираемая её глазами, спокойными до предела сил, – со всеми её развилками и изгибами, со всей её далью, в которой проглянули уже первые блёстки и дым полков, а над ними – язычки великокняжеских хоругвей…

– Идут…

– Иду–ут! иду–ут!! – разнеслось в тот же миг в толпе, прочитавшей короткое движенье её губ.

Они появились со стороны Зарядья, проплывая над головами златоглавым Спасом…

По всему пути их люди, сняв шапки, падали на колени, склонялись к ногам их до самой земли…

Евдокия спустилась с детьми на площадь, к тому месту у Фроловских ворот, откуда был расстелен ковёр до ступеней собора.

Дмитрий слез с лошади; приложился к иконе Пречистой Божией Матери.

Подошёл к Евдокии, – светилась светом своей беременности, светом сбывшейся радости… Обнял её.

Повернулся ко всем, не спускавшим с них глаз, хотел что–то сказать, и не смог…

– Государь наш!.. Отец наш! – огласилась Москва.

Это был первый по–настоящему великий День Победы.

Всюду плясали, пели и плакали и били в колокола. Хмелели не от вина – от необъятного, сказочного счастья!

И то же творилось везде, по всем градам и весям..!

Наконец они дождались своей тишины.

– Не дай мне Бог ещё раз пережить тех минут, когда погребали их, – сказал он. – Сколько ж там их легло, родная!.. А всё как живые стоят в глазах…Всё хотелось крикнуть: «Что же мы делаем! зачем  мы их зарываем!..»

Она не могла ответить. Плакала вместе с ним…

– Будто целую страну там оставили, – сказал он. – Это место великой жертвы! Отец Фёдор возьмёт его в монастырщину. Обещал службу составить с общей молитвой за всех… Каждый год поминать всех будем, нельзя чтобы память о них престала в родах русских… Всем раненым и увечным хочу из казны раздать, кому сколько потребно.

– И всем сиротам, – сказала она.

– Да, и сиротам, конечно, – вздохнул он. – Дал бы только Господь нам восполниться, восстановиться, молоди в возраст войти. Послал бы тихого времени…

Давно уснули дети и домочадцы.

Спала счастливыми снами Москва.

– Хочу к Сергию съездить, – сказал он, – с того самого мгновенья хочу, как очнулся на поле там… Вдвоём бы съездить, но тебе нельзя сейчас, сама знаешь… – Дмитрий наклонился к ней, – кто будет? как думаешь?

– Дочка, – сказала она.

Всю дорогу в Троицкий монастырь, словно заведёный, гнал и гнал он коня. Боброк же и окольничий Ховрин с людьми из ближней дружины едва поспевали за Дмитрием…. Никто не мог понять, что с ним.

За полчаса до вечерни въехали за ограду монастыря. Дмитрий тяжело дышал, спешился; затем, не говоря ни слова, стал посреди двора, крестился и клал земные поклоны…

Доложили игумену. Сергий, видя его состояние, быстро провёл его в свою келью и затворил дверь…

Он вернулся в Москву среди дня. Застал своих за чтением наново переписанной чудовскими монахами книги «О хождении игумена Даниила»:

– «… Тут находится иудейская темница, из которой ангел вывел ночью апостола Петра. Тут был двор Иудин, предателя Христа. Ныне пусто это проклятое дворище, никто не смеет на месте этом поселиться из–за проклятия. Если оттуда немного пройти к востоку, есть место, где Христос кроветочивую исцелил. Тут недалеко есть ров, куда брошен был пророк Иеремия. Тут же дом его был и двор апостола Павла, – читала Евдокия, – когда он ещё не был в христианстве. А оттуда немного пройти к востоку и чуть свернуть с пути, то встретишь дом святых Иоакима и Анны. Здесь находится небольшая каменная пещера, внизу под алтарём в этой пещере родилась Богородица, здесь же хранится гроб Иоакима и Анны»…

Но дети уже увидали отца, бросились все к нему: для них каждый его приход был всё ещё возвращением с Куликова.

Он стоял весёлый.

– Это вам благословение от Сергия, – раздавал им просфорки.

Подал ей самую белую и большую.

– Ну, как у вас тут?

– Хорошо, – улыбалась она, целуя просфору. –Елена родила. Владимир стольника присылал: сын у них.

– Ну, радость батьке будет! – рассмеялся он. –Теперь дело за нами, и ведь у Тимофея Наталья его на сносях, что творится–то!..

На ужине за столом сказал:

– Сергий обещал ещё один монастырь заложить о победе, и сам место подыщет. И Боброк упросил о том же. И брат, я слышал, очень хочет обитель у себя устроить…

– Так давно не видела Сергия, – сказала она. – Что он, как он?

– Скоро увидишь. Решили княжеский съезд созвать, – он улыбнулся на радостный взгляд её. – И всех сюда собрать, в Москву!..

В Кремле, в Успенском соборе архимандритом Чудова монастыря, а также игуменом Сергием, игуменом Фёдором Симоновским, при сонме предстоящих русских князей, боярства и духовенства, совершилась Божественная Литургия, по окончании которой была отслужена торжественная панихида по всем воинам, павшим в Куликовском сражении.

С этого начинался княжеский съезд, принявший единодушное решение о ежегодном поминовении соотечественников, отдавших жизни за други и за Отечество. Радонежский игумен Сергий предложил отмечать его (как знак всенародной памяти) на сороковой день, в субботу, перед днём святого воина великомученика Дмитрия Солунского – издревле покровителя русского воинства.

Так появилась Дмитровская суббота.

Никто из князей не выказывал ни в чём разномыслия…

В Москве пировал и беседовал с князьями Дмитрий, а в далёкой Кафе, в Крыму, оставленный всеми умирал от яда Мамай…

После поражения от Дмитрия он сумел сохранить за собой власть в Орде и быстро набрать уже новую, из тех же племён и народов рать, понимая, что ему придётся неминуемо защищать свой самозванный титул, и не ошибся в этом.

К нему, выстуживая стремительной конницей степи, шёл прямой потомок Чингисхана и ставленник Тамерлана, хан Тохтамыш.

Они сошлись в месте первой роковой битвы русских с татарами.

Тохтамыш, перешедший Дон, оказался поначалу в тяжелейшей ситуации, уступая в числе и натиске, но в решающий момент сражения мурзы Мамая перешли на сторону законного хана (самые надёжные остались на Куликовом поле!), что и предопределило исход всей битвы…

Мамай снова бежал разбитый и  преследуемый Тохтамышем.

Со всею спасённой казной своей он стучался в ворота Кафы, предлагая золото за убежище и безопасность, но вслед за военной удачей и мурзами ему вконец изменило его чутьё. Ибо за стенами Кафы сидели те, кто предпочёл приобрести для себя благодарность от Тохтамыша и набитые золотом сундуки в обмен на голову проигравшего обладателя сундуков.

Теперь он умирал в мучительной агонии на полу генуэзского дворика…

Родилась Настенька, третья дочка Дмитрия и Евдокии.

То была из радостей радость, ожидание которой таится в потоке будней, в терпении и трудах, а приходом её живут словно в первый раз – человек народился!

– Вот, глядите, сестрица у вас какая, – сказал шёпотом Дмитрий.

На постели у люльки спала утомлённая родами Евдокия.

– Она уже и зевать умеет, – смеялась Сонечка.

– А как же, скоро мы всё уметь будем!

А тут ещё прибыли люди от Тохтамыша с приветствием хана о своей победе над их общим врагом Мамаем, что было по–московски шумно и хлебосольно отпраздновано, обласкано московским гостеприимством с охотничьими забавами и подарками…

В обратный путь с довольными, в сладком хмелю, татарами были отправлены дары от великого князя Московского единовластному хану Золотой Орды.

Всё, похоже, сливалось в сплошной нескончаемый праздник…

В субботу затопили баньку. Дмитрий взял с собой сыновей и незаменимого в банном деле Кобылина…

Выйдя из парной, он было вздохнул и стал оседать на пол хватаясь за сердце. Случился его первый сердечный приступ.

Перепуганная Евдокия весь день стояла над ним, отпаивая настоями, меняя холодные полотенца…

Но замечали и раньше, именно после Куликова, болезненные перемены в его здоровье: нет–нет, да и поморщится вдруг среди веселья, а то на малое время замрёт, побледнев лицом…

Дела же государственные ждать не хотели и передышки не знали, но подступали одно за другим.

Так, за полученным прежде известием о загадочной скоропостижной смерти Митяя (на полпути в Царьград), последовало, наконец, прибытие на Москву спутников новопоставленного митрополита Пимена, ожидавшего своей участи в Коломне. Архимандриты, бывшие с ним, явились к Дмитрию с рассказом о том, как всё случилось…

На княжеском совете разбирались не долго: было понятно, что всё решилось простым большинством голосов среди оставшихся без Митяя архимандритов, избравших из себя преемника. Не обошлось и без испытанных византийских методов, в том числе, немалых трат, и прошений, и дополнительных займов с использованием незаполненных великокняжеских грамот, скреплённых печатями, которые находились до этого в распоряжении у Митяя.

Неясно было одно: по чьей всё свершилось воле, ведь таковой ни от Дмитрия, ни от патриарха Нила не исходило.

Пимен вёл себя тише воды, но это не помогло. В Москву его не допустили. Бояре его были разосланы по городам под начала московских наместников, сам же он отправлен под стражей в Чухлому и заточён в монастырь.

И как следствие всему случившемуся, всего через пару месяцев в шуме весны и пасхальных колоколов въезжал в стольный град, встречаемый всей Москвой, митрополит Киприан.

Евдокия, едва оправившись от родов, занялась строительством женского, в честь Рождества Богородицы, монастыря на указанном ей Сергием месте. Одновременно, с его же благословения, в Кремле возводился её попечением и каменный пятиглавый Рождественский же собор.

Монастырь задумывался ею, как место последнего утешения и служения безоглядно Отцу Небесному: для вдов и сирот, чьи мужья и отцы погибли на Куликовом поле.

По её примеру подобные обители поднимутся, тщанием благочестивых княгинь и жён, по всей Русской Земле…

На радость своей княгине московские плотники без устали щепали и такали топориками, благо и погода стояла на редкость ласковая…

Здесь же, неподалёку, на окраине Кучкова поля, Дмитрий проводил испытания первого пушечного наряда, паля по воздуху из пушек, прозванных в народе «тюфяками». «Тюфяки», изрыгавшие фонтаны огня и мелких огней, стреляли со страшным грохотом и тучами дыма, повергая москвичей кого в смех, кого в ужас и долго не давая угомониться обезумевшим галкам и прочей живности…

За этим занятием застали его известия из волжских степей, полученные от наших купцов: из Орды в сторону Нижнего Новгорода выехал царевич Акхозя и с ним около тысячи воинов.

А скоро и сам тесть Дмитрий–Фома через своих людей сообщал о намерении царевича: «Еду смотреть русские города, хочу видеть верных князей благословенного хана»…

Княжескую думу взорвало негодование, и в Нижний был послан Всеволжский, передавший царевичу слово Дмитрия: «Тебе путь до Москвы свободен, а людишкам твоим как бы чего худого не приключилось».

Царевич ответил усмешкой, будто того и ждал. Отправил к Дмитрию троих своих человек с нойоном и вернулся в Орду. Но и те, отъехав несколько вёрст от Нижнего, решили не рисковать, столкнувшись с враждебно ощерившейся землёй, – повернули коней в родные степи…

Но год так просто не кончился. Дмитрий, подкидывая на руках Настёнку, был застигнут внезапной болезнью, – едва не выронил, покачнувшись, как от удара… Слёг в беспамятстве и горячке не воспринимая никакие лекарства, а скоро и совсем стало плохо, до такой степени, что вопрос о составлении завещания никому уже не казался несвоевременным, но представлялся единственно правильным и необходимым.

Завещание было составлено в присутствии ближних бояр и главного духовного свидетеля игумена Сергия.

Трепалась на ветру пушинкой жизнь великого князя: вот–вот сорвётся и улетит…

Молились все, кто стоял над ним… Молились в московских церквях и домах… Молились в монастырях… Евдокия не вставала с колен…

Там, – запредельна в высших сферах, где перекличка голосов – божественных немых глаголов – ожидала своей участи его душа…

И дождалась отсрочки.

Он открыл глаза, и попросил, впервые, молока. Через неделю встал и пробовал ходить к её невыразимо детской радости…

Впереди привычно и терпеливо, за холодами, высвечивала белой коровой зима.

Киприану, теперь находящемуся в постоянных разъездах из Москвы в Литву и обратно, деятельно погружённому в заботы о едином пастырстве, удалось не только примирить Ягайлу с братьями его Андреем и Дмитрием, но и вплотную приблизить осуществление лелеемой им идеи о родственном союзе Литвы и Москвы через женитьбу великого князя Ягайлы на одной из дочерей великого князя Дмитрия, и привлечь к переговорам о предстоящем в ближайшие годы браке вдовствующую княгиню Ульяну.

Дело двигалось вполне успешно, с незначительными затруднениями…

Евдокия цвела; благодарила Бога за каждый день супруга… Судя по тому, как он смеялся и говорил с боярами, Дмитрий чувствовал себя неплохо. Здоровье постепенно возвращалось к нему, и всё, что нужно для этого человеку, находил он в жене и детях: дети радовали умом и живостью сердца, жена – своим настроением, а все вместе – преданностью отцу и друг другу.

Средь майских звёзд видна была комета разрезавшая небосвод от самого востока…

Никто не знал к чему бы это.

Беда же пришла, откуда и ждали, но не думали, что так скоро.

Тохтамыш учёл незавидный опыт Мамая, поэтому выбрал тактику стремительного Арапши. Нагулявшие мощь табуны его перекатывались громом по истомлённой степи…

Скопив за Волгой жаждущую богатых грабежей Орду, он выждал зрелого августа. Перехватил всех плывущих на верх купцов, отняв их лодки (дабы не донесли раньше времени); переправился на правый берег и объявился южнее Нижнего Новгорода в земле своих союзников булгар…

Одним появлением перед воротами града ханские послы живо напомнили Дмитрию–Фоме Константиновичу о недавнем убийстве их соотечественников, вместе с тем пресекая любую его попытку выступить на выручку зятю.

Мало того, пришлось отправлять к Тохтамышу двоих сыновей с дарами, по сути, заложниками.

К тому времени хан уже входил в рязанские земли. Олег, как якобы отсутствующий, выслал ему навстречу бояр (да угодят ему) и, не желая лишний раз склоняться под ненавистным монгольским прищуром, ускакал к сестре в отдалённый Брянск, известив по дороге Москву о нашествии.

Перепуганные его бояре скоро вывели Тохтамыша к Оке и показали удобные броды…

Тохтамыша Москва проворонила.

Собраться и подготовиться к нему не успели. Требовалась рать, сопоставимая по численности и качеству с той, что полегла на Куликовом поле, а где было теперь такую взять?

Достоинство поднявшейся с колен Руси, так дорого доставшееся, требовало выхода в поле – лицом к лицу с любым врагом, посягающем на её народ и священную территорию. Но, по той же причине, разумная предусмотрительность требовала уклонения от риска, ради сохранения своей главы – государя, как символа государства и национальной самостоятельности.

Всё же Тохтамыш не Мамай…

Стены дрожали от ора и споров. Бояре выходили мокрыми, жадно хватали квас, утираясь мятыми рукавами…

Вышел с острым, как осколок, лицом Киприан…

Владимир быстрым шагом сбежал по ступенькам вниз, призывая своего стремянного…

– Мам, а мы на Оке будем биться?.. А правда, и Литва с нами? – спрашивали сыновья.

Евдокия сидела на рундуке за Машей, расчёсывая дочкины волосы.

– Отец придёт, скажет, – ответила, прислушиваясь к шуму на улице.

Охрипший отец пришёл и сказал:

– Еду в Кострому собирать войско. С вами в Москве Киприан и сводный полк с коломенцами, не бойтесь, Москву им не взять, – он обнимал их, целуя. – Держитесь вместе, дружно, а там и я подоспею…

– Не оставляй нас здесь – неожиданно твёрдо сказала она. –Не оставляй!

– Что ты… Да, что вы, родные? Я же за вас душу отдам, всё будет хорошо…

И всё ж уступил её твёрдости и тревожной беременности…

На полпути, под Ярославлем, родится Иван, их пятый сын.

Бояре с поручениями разосланы по городам и княжествам… Владимир стягивал рати к Волоцку…

Солнце скрылось за тучи.

Тохтамыш сожжёт покинутый жителями Серпухов и двинется на Москву.

Москва бурлила…

Скопление вооружённых людей, всё прибывающих беженцев с округи и дальних селений; нервозность посадских и горожан… Скопление телег и повозок со скарбом; скопление шумной до крика, и душной, до пота ручьём тесноты; скопление слухов и страхов, злого отчаянья и пьяной бравады… Всё это напоминало наполненный до края котёл, готовый выплеснуться наружу…

Бояре, перессорившись друг с другом, не слушали Киприана, народ перестал слушать их… Киприан почёл за благо уехать.

Гудел вечевой разбуженный колокол, гудела Москва…

Нашлись сильные голоса, но не хватало сильных голов: власть переходила к народу. Митрополита не выпускали. Вчера ему кричали в лицо: «Князь нас бросил и княгиню увёз, теперь ты за ними? Куда ж ты рвёшься от нас, пастырь Божий, коли тут стены крепкие?.. Смерти ль боишься или мы тебе рылом не вышли? Иль по Литве соскучился?..» Были и покрепче словечки… А сегодня вдруг решили отпустить его и всех, кто хочет бежать из города, но с одним условием: всё их добро с пожитками и харчами Москва забирает себе, – вроде выкупа за предательство.

Кричали им с башен:

– Скатертью дорожка, а Бог, Он везде достанет!

Киприан направился в Волоцк к Владимиру и, переночевав там, на следующий день был в Твери.

В Москве же появился решительный князь Остей, которого она знала: не раз наезжая сюда с дядьями Андреем и Дмитрием Ольгердовичами, он всегда останавливался на дворе у Владимира. Князь молод летами, но не характером.

Разогнав горлопанов и перебив самых отъявленных бражников, он заставил Москву опомниться… Москва вернулась в свои берега и занялась делом: в первую очередь организацией всего потребного для стойкой, и если понадобится, длительной обороны…

Дмитрий и Евдокия, они не увидят больше той привычной, уютной, любимой своей Москвы.

Увидят другую…

И всё, что случится за эти дни, пронзит им душу, когда узнают они о том, что уязвлённое самолюбие Тохтамыша искало только Дмитрия: будто бы одной его лояльности и покорности! и не найдя князя в Москве, дало волю безудержной ярости и жестокости… Они узнают, что Москва отбила все иступлённые ордынские атаки – одна кровавей другой, и сумела сразить тяжёлой стрелой из арбалета ханского любимого мурзу… Что Тохтамыш вступил в переговоры, послав двух братьев Евдокии, Семёна и Василия, уверяя через них, что ханский гнев лежит на Дмитрии, но не на жителях, что хан не хочет больше кровопролития, но хочет видеть красоту Москвы, о которой слышал столько чудного, и если его подданные выйдут почтить его дарами, то никому не будет зла, а всем прощение… Они узнают, что Москва, радёхонька, откроет неприступные ворота, что выйдет с дарами и боярами Остей, и хан, зазвав их в свой шатёр, изрубит всех… Что Орда ворвётся в сиротливую, переполошную Москву, что месть Орды накроет без разбору всех и вся, распространится, словно чёрным дымом, заволокёт, заполонит все улицы и закоулки, захватит все палаты, церкви, клети, погреба, не пощадит ни кельи утлой, ни детской зыбки… И, наконец, сойдёт насытившись и насосавшись вволю, оставив за собой завалы посеревших трупов, одних лишь трупов!..

Они узнают, что за Москвой падут в огне и дыме Дмитров, Юрьев, Переславль, Владимир; падёт Звенигород, Можайск…

И только на подходе к Волоцку Владимиру удастся разгромить передовую рать Орды, и Тохтамыш, соединивши это с вестью о движеньи Дмитрия с полками из Костромы, засобирается в обратную дорогу и станет отходить к Оке… Возьмёт Коломну, а далее, – по той же траектории и в том порядке, в каком и приходил на Русь… но по пути, на сей раз, всё–таки разграбит оторопевшую Рязань…

Поруганная Москва встречала их…

Дмитрий встал на прахе и крови родного града… Смотрел на всё, на осквернённые святые алтари, на дома зияющие чёрной пустотой, не замечая бывших с ним… Никто не мог поднять глаза от слёз, не мог произнести ни слова… Глухая тишина, без звука жизни… Руины и тела покрыты пеплом, как песком в пустыне…

– Какой ныне день? – спросил. – Чей, отче, день?

– Захарии и Елисаветы праведных, – сказал игумен Савастьян.

– Родителей пророка Иоанна? Предтечи Господа?

– Так, княже.

Дмитрий повернулся к боярам, распорядился хоронить всех у стены на рву. Назначил цену серебром: по полтине за каждых сорок… В два дня похоронили всех. Пропели панихиду рыдающим, так сильно поредевшим хором московских жителей…

– Зачем я не умер тогда, в той битве? Ответь, скажи мне!!

Вся в чёрном, Евдокия ему ответила:

– Видно, так надо, отец…

– Не понимаю, Господи! Ты не позволил мне увидеть смерть мою, чтоб пережить мне то, что хуже всякой смерти! Зачем?! – кричал он…

Но боль не уходила.

Чем–то надо было размыкать горе…

Москва не слышала как плакал Дмитрий, слышала Евдокия да сосновые стены их домика в уцелевшем сельце под Рузой…

Так всё счастливо складывалось: одолели страшного врага, впервые осознав народно свою русскость, своё самостоянье; только начали вдыхать всей грудью воздух своей свободы и независимой мирной жизни…

Или нет места для рая и даже для сколько–нибудь продолжительного благоденствия на этой земле, обречённой до последнего дня кружиться во вражде и страстях человеческих, где радость сменяется горем, а безмятежность отчаяньем? А коли так, то глупо ждать от солнца, что будет оно светить тебе день и ночь незакатно…

А может быть, всё для того, чтобы познал он каково государствовать государю не только в успешные дни, но и в дни неподъёмного горя, дабы выявилось через всё это золотое, первостепенное дело – ГОСУДАРСТВОВАНИЕ…

Да! огосударствование: защита и сбережение государем своего народа и всей русской жизни, – по Божьей воле.

Садились вечерять вместе с Фёдором Симоновским, с боярами: Свиблом, Квашнёй, Кобылиным и иными. Разрешили и детям быть.

– Мы с тобой – что бы ни было, – сказал Иван Родионович.

– Что бы ни было!.. – подхватили другие.

–Но нам стоять в Господе. Он податель всего, Он же силен восстановить, даже в большей чести… – говорил игумен.

Евдокия побыла с ними сколько хватило сил, не хотелось уходить, но видно невмоготу; вышла с дочками в комнаты, прилегла…

Бояре ж только в раж входили:

– Одни Московские волости разорили, других княжеств не тронули никого! Нарочно!..

– Да… – вздыхали посунувшись. –А всё ж и это нам на руку, авось не разбегутся далеко князьишки–то, что Москва всё на себя приняла.

– Не отдали мы им ни славы, ни чести нашей!

– Оттого он, собака, и взбесился вконец, что снился татарину кисель, да ложки не было, не получил ведь своего!..

Действительно, главной цели своей Тохтамыш не достиг, Дмитрий не мог не понимать этого.

– Не погнулася ему глава Руси – государь наш, под ханский башмак, накось тебе!..

– Но какою ценой!!

Утром хрипло пропели где–то московские петухи. Всходило, словно нехотя, солнце…

В Рязань выслано войско – в наказание за пособничество Орде.

Боброк рассчитал всё правильно: не слишком стойкие в собственной правде разрозненные отряды рязанцев не представляли серьёзной силы, и Олег не принял сражения. Он бежал из Рязани, чтобы через месяц вернуться в неизменно преданную ему столицу и воссесть, как ни в чём ни бывало, на законном месте.

Но Дмитрий на сей раз не довольствуется одним военным решением Рязанской проблемы. И вот уже рука его скрепляет великокняжеской печатью купчую грамоту о приобретении владений удельного князя Александра Уковича, а именно его Мещерской земли, которая так удачно охватывает с северо–востока Рязанское княжество, а кроме того, позволяет перекрыть здесь путь из Орды на Русь, которым воспользовался Тохтамыш.

В Тверь отправлены бояре за Киприаном: притих святитель, носа не кажет… видно есть отчего.

Михаил Тверской на пару с сыном Александром снова в бега ударился за ярлыком на великий стол: ушёл в Сарай с Тохтамышем, нарушив клятвенный договор 1375 года. Как святитель не знал об этом, при нём ведь было? Или от него было? Будет поговорить о чём.

Киприан, увидев Москву, разрыдался.

Дмитрий принял его в монастырской холодной трапезной. Разговор был коротким и жёстким, после чего святитель с попутным дождём и ветром отбыл в Киев, а вместо него тут же вызван из Чухломы взволнованный слёзно Пимен.

Дмитрий умылся. Отирался до розовости полотенцем, капая с широких локтей мимо лоханки…

Он по прежнему был центром влияния на события. От него, где бы он ни был, исходили движения государственной воли, удерживающей не слишком сплочённые княжества в едином силовом поле власти и созидания…

Евдокия подала ему гребень, сказала, что дети ждут его в саду: целый день мастерили там что–то из камней и глины, А Настюха, в восторге от такого занятия, угваздалась, как медвежонок… Говорила о чём–то ещё… она была по–прежнему его светом, единственной тишиною его души…

Следующий 1383 год принёс им кончину отца Евдокии князя Дмитрия–Фомы Константиновича, которому мы во многом обязаны историческим значением Нижнего Новгорода, но, может быть, более того – явлением Лаврентьевской летописи (переписанный свод всех древних известных на то время русских летописей под началом монаха Лаврентия), коей он был неустанный вдохновитель и покровитель. Царство ему Небесное.

Главным же событием было рождение Аннушки – Нюши.

А самым знаменательным и тревожным – проводы в Орду старшего сына и наследника, одиннадцатилетнего князя Василия Дмитриевича: надо было замириться с Ордой и получить законный ярлык, тем самым, подтвердив своё право на власть…

(К слову сказать, Орда в дальнейшем, ни разу не упорствуя и не настаивая на своём, станет выдавать ярлык на великое княжение тем князьям, которых поставит над Русью сама Москва).

Будут сборы, совещания, долгие разговоры… тягостная суета и размерянная расторопность… Пересчёты, перебранки дворовых с ключниками… Колокола, дружины, стяги… боярский строй и рой тревожных дум…

Всё это будет, а пока отец и сын одни на лошадях, на берегу тенистой Пахры.

Дмитрий плечом задевал листву…

– Коня не отдавай и не меняй. Выпросят, потом же и засмеют, это для них всё равно, что жену отдать…

Василий слушал. Плеснулась рыбина – не повернулся.

– Помнишь наш разговор в Раменном?

– Да, – он кивнул и посмотрел на отца.

– Ты помни всё, что я говорил тогда. Главное, ничего не бойся, ты русский. Слушай бояр и делай то, что считаешь нужным, но прежде скажи о том, что ты хочешь, Господу.

Они ехали краем поля, в снегу сирени…

– Пап, но мы же не знаем, что будет!

– Есть мудрость: как бы праведно мы ни жили, а всё же прекрасное лето кончится, придёт дождливая осень и с ней зима, но сколько бы кто ни старался оставить её навсегда, её обязательно сменит весна, потому что так надо. Ты понимаешь, о чём я хочу сказать? Мир управляется не человеческими усилиями, хотя из них–то в общем и состоит…

Лошади вывели их к лощине полной цветущих трав. Дмитрий потянул за повод:

– Давай–ка пройдёмся немного, матери цветов нарвём и девочкам нашим. Смотри их тут сколько!

Они спешились, зашли в травы.

– Ах, какой рай! невозможно!.. Что бы ни было, сынок, а в спешке и ярости никогда ничего не решай и не делай.

– А если нет времени?

– Когда нет времени, вот тогда и присядь, помысли спокойно, минутка всегда найдётся: потом–то видно, что было время найти правильный выход, да не воротишь уже, – Дмитрий набрал охапку марьянника с колокольчиками… – Нам сплоховать нельзя, сынок.

Оба оказались лицом друг к другу.

– Ты говоришь со мной как будто… как будто мы не увидимся!

– Ты же сам сказал, мы не знаем, что будет.

– Но я вернусь!

– Конечно. Обязательно вернёшься.

– Я вернусь, и мы поговорим с тобой обо всём…

– Хорошо, сынок.

Тохтамыш, обласкав Михаила, ярлык всё же предпочёл отдать Дмитрию, но Василия удержал, оставив при себе заложником (как, впрочем, и старших сыновей Михаила Тверского, Олега Рязанского и покойного Дмитрия Нижегородского).

Весточка от пленённого сына пришла к отцу с матерью из рук боярина Ховрина, отпущенного ханом вместе с дружиной и прочими: всего несколько наспех начерканных слов на пергаменте… внизу пририсован крестик и буква «В».

Евдокия не проронила ни звука.

Дмитрий швырнул ярлык наземь, так, что еле успели выхватить из под ноги.

Вновь вернулись дни, с которыми распрощались, казалось бы, навсегда: вновь приходилось выплачивать дань, и не малую. Посол Орды сидел в Суздале, наблюдая и докладывая обо всём великому хану, но в дела не встревал.

Дмитрий ездил с Владимиром к Сергию.

После трапезы прошли к святому источнику, там Владимир и оставил их наедине…

В тот же день успели искупаться и возвратились в Москву.

А шесть дней спустя Дмитрий вернулся в обитель. Сергий вошёл с ним в церковь Троицы и вынес из алтаря власяницу. Подошёл к князю, стоящему на коленях.

–Бог внял твоему желанию, – сказал Сергий. –Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, прими, государь, от Господа. Он подаст и терпение…

Здесь же, в притворе, Дмитрий впервые надел на себя свою освящённую Сергием власяницу.

Жёсткий волос нажгёт тело так, что первые дни с непривычки покажутся непереносимыми, и будет знать одна Евдокия, каково ему даётся эта взятая на себя покаянная ноша…

Пришёл в Москву отец Стефан из Пермской земли, – столько слухов о нём ходило! И вот стоит у святительского двора, говорит о чём–то с привратником: с виду монах, как монах… За годы его отеческого миссионерства количество православных зырян умножилось настолько, что он решился просить о назначении туда епископа, ради поставления местных батюшек для пастырского служения…

Не пройдёт и часа, как отец Стефан будет сидеть в доме Дмитрия и Евдокии за щедро накрытым столом, в окружении больших и маленьких слушателей… Они будут ловить каждое слово его взволнованной, чуть шепелявистой речи о невероятных и забавных историях, о загадочном полудиком народе, с которым он сжился в трудах и молитвах, с которым сроднился чистой своей душой…

Дмитрия, кроме прочего, интересовали и сугубо практические сведения о мало знакомом крае. Он обстоятельно и подолгу разговаривал со святым подвижником, открывая в себе радостное доверие к этому человеку…

Чего нельзя было сказать о Пимене, уже добравшимся до Москвы, и даже успевшим уже обжиться.

Пимен старался быть таким, каким ему представлялось быть великокняжеским митрополитом, но не угадывал, – занятие само по себе изнурительное и мало достойное. И чем больше Дмитрий смотрел на него, тем чаще отводил глаза в сторону…

На архиерейском соборе решили в Пермскую епархию поставить во епископы самого Стефана. Он же, едва ли не тотчас после своего поставления, подался к своим зырянам в сопровождении приданных ему людей: обозом из шести крытых телег, гружённых церковной утварью, провиантом, а также топорами, пилами, долотами и прочим полезным добром…

Тогда же Дмитрий имел беседу со святителем Дионисием, принимавшим участие в архиерейском соборе. После чего, в субботу, в канун праздника Всех Святых, тот отбыл в Царьград к патриарху Нилу для рукоположения своего в русские митрополиты, снабжённый личными грамотами от великого князя и немалой к тому суммою серебра…

На обратном пути он будет удержан в Киеве волею князя Владимира Ольгердовича, – в ответ на своеволие Дмитрия, изгнавшего из Москвы Киприана.

Ко всему случилось явление воистину неизъяснимое!

Над Ладожским озером увидели стоящую на воздухе икону Пресвятой Богородицы: сияя в небесном луче, за тысячи километров от Влахернского храма в Царьграде, который внезапно покинула, сделав бесполезными все её поиски.

Переносимая с места на место, она остановится под Тихвином, где ей и будет поставлена церковь Успения Богородицы.

Минул год без Василия. Приходили скупые вести, снились разные сны… Его ждали: они ждали возвращения сына день за днём, месяц за месяцем…

Москва всё ж отстроилась, выправилась из разрухи, из неприглядности. Забелела, заблестела новыми теремами, поновлёнными стенами, церквами и колокольнями…

В макушку лета, под самый день святого Андрея Критского, родился Андрейка, шестой их сын. Бог даст, не последний.

Ни мора, ни голода, ни войны…

Зато осмелел в своём русском углу Великий Новгород: от суда митрополичьего отложился, своевольничает в великокняжеских северных землях, на чужие доходы зарится… Не уймётся ушкуйниками своими – некуда удаль свою девать. Раздобрел, отсиделся за спинами княжеств, – ни Литвы тебе, ни Мамая, ни Тохтамыша.

Пора им заняться, пока его совсем от вольной дури по кочкам не понесло. И знает ведь, что за всё придётся ответить – и всё равно на рожон лезет…

Нет, не живётся людям по добру – по здорову!

Олег Рязанский, не видя своей вины в нашествии Тохтамыша, собравшись с силами, перешёл на московский берег Оки, взял нерасторопную, с полуденного отдыха, Коломну и предал её разорению вместе со всею окрестностью, – в отместку за разорение рязанских дворов и угодий… и так, насытив огнём и горем обиду, удалился в свои пределы.

В ответ Москва направила рать с Владимиром: выступили спешно, бились безуспешно, столкнувшись нежданно с напористой рязанской отвагой.

Воротились домой в разбитости, в злой задумчивости…

Встал вопрос о более мощной рати, чтоб уж разделать эту Рязань в пух и прах.

– Опять что ли по живой ране мечом возить? А дальше что? –Дмитрий тяжело поднялся с лавки. –Так и будем друг дружке в щи плевать?..

Владимир отвернулся к окну:

– Не спускать же им! по–другому они не поймут.

– А пробовали по другому–то? – Евдокия смотрела им в спины. – Фёдор–то у Олега, говорят, в ладного женишка выправился…

Оба повернулись к ней, как по команде.

– Да кто ж с таким делом справится?

– Кого он слушать–то станет?!

– Будто не знаете.

Филипповым постом 1385 года Сергий прибыл в усердно говеющую, по–зимнему насупленную Рязань. С ним же, шёлково шелестя полозьями, прикатило не с пустыми руками посольство из первых московских бояр.

Встретили не хотя, чин по чину, но послы на ласку и не рассчитывали.

Фёдор Андреевич, источал похвалы рязанцам за статный город, за знатный гречишный мёд, заводил побасёнки о том о сём, о погоде, о недороде, о всякой посторонней всячине… Слушали – не перебивали, говорили – не заговаривались… Сидели все важно, как на углях… да поглядывали на двери княжеской стольной комнаты: там, за обитыми коврами стенами, между Олегом и Сергием, всё сейчас и решалось. Но оттуда пока ни слова, ни звука.

Начало было так себе, ждали чем дело кончится.

Прошло два с половиной часа.

Они сидели бок о бок, на одной скамье, как сидят только близкие люди или связанные общей бедой. Странно было видеть таким Олега: согнутого, охватившего голову и говорящего, говорящего, говорящего: о земле… о предках… о крови… о боли… о Москве… о Мамае… о правде… о злобе… о Боге… С кем–то спорил: с собой? или с Дмитрием? или с судьбой?.. Тряс кудрями, роняя слова, как роняющий пену конь…

Сергий слушал, не останавливая, не говоря: непривычно застывший, словно утёс над морем…

В Москве в это время няньки укладывали Ивана… Георгий читал вслух Евангелие, поправляемый во время шёпотом матери… Дмитрий с детьми за столом, слыша притчу о пропавшей овце, уносился в мыслях под рязанские своды, к Сергию: как–то там складывается у них?..

Тот же вопрос свербил московских и рязанских бояр на лавках. Ворочались, прели покорно в шубах и ждали…

Но вот открылись двери: появился Сергий, и поклонившись, вышел сопровождаемый архимандритом в приготовленные ему покои.

Все грузно встали в недоумении… Олег не выходил.

Олег, прижавшись лбом к простенку, всё медлил, будто продолжал прислушиваться к голосу Троицкого игумена…

О чём он говорил ему так тихо, так немногословно?

– Расшатал ты мне душу, отче!..

Утром, после Литургии, Олег во всеуслышанье отрёкся от вражды с Москвой и говорил о братском мире и любви друг к другу, – на том поцеловал пред всеми крест.

На бурной трапезе в честь столь счастливо грянувшего русского примирения вставали один за другим бояре московские, бояре рязанские, кланяясь в пояс друг другу, перебивая, прося прощенья за всё что было!

Мужи совета, воеводы… иные не могли сказать ни слова – заливали вином слёзы в горле, а они из глаз лезут!..

Москва встречала Сергия всеми своими звонницами.

Дмитрий и Евдокия вышли к нему навстречу за  ворота  града.

– Слава Господу, дал Бог радости, государь! – сказал Сергий. –Олег целует тебя, как брата.

Они склонились перед ним. Он  улыбнулся, благословляя.

– Что ты, матушка? – спросил Евдокию, – вижу слёзы.

– Душа моя плачет радостно…

Подошёл и весёлый, с морозца, Фёдор Андреевич, и вся Москва слышала:

– Жди вскорем сватов, Дмитрий Иванович! Лошадкам уж гривы плетут, оно уж и дорожку ровняют к Софьюшке вашей!..

Свадьбу справят только через год с лишним: дадут время и невестушке подрасти и все вопросы с приданым уладить.

В семье теперь две невесты, но положение Марии становится всё неопределённее: от Ягайлы последние месяцы – ничего, кроме молчания.

В первую седмицу Великого поста пришло подтверждение о смерти святителя Дионисия в Киевском заточении.

Москве не достанется даже тело её не состоявшегося митрополита: лаврские монахи положат его в Антониевой пещере.

Пимен же будет вызван к патриарху на суд с Киприаном, и Дмитрий ни разу не пожалеет о его отсутствии…

Суд так ничем и не кончится – ни в ту, ни в другую пользу.

Митрополит Пимен вернётся на Русь, единственно за тем, чтобы, убедившись в небрежно–рассеянном внимании к своей особе и неизменности рока, сбежать–таки опять в далёкую Византию и никогда уже не вернуться.

В Крещенский денёк 1386 года на Волховской белой равнине, нежно курясь и потряхивая конской сбруей, застыла в глубоком снегу объединённая русская рать, составленная из Московских, Ростовских, Нижегородских, Белозерских, Владимирских, Вологодских, Моложских, Ярославских, Муромских, Ржевских, Устюжских и прочих дружин: дошли, как видно, руки и до Великого Новгорода… Накопилось к нему орехов за пазухой.

Впереди, за щетиною редколесья, словно прячась в пологих холмах, затаился мятежно–заносчивый вольный град.

– Нюхом чую, сейчас пошлют какую–нибудь делегацию, – сказал Владимир, – а сами, поди, вовсю пересылаются о подмоге со шведами или немцами, помяни моё слово…

Не успел договорить, как уже показался вдали небольшой отряд новгородцев, сопровождавших архиерейский возок.

Дмитрий, вздохнув, слез с коня.

Владыка Алексий привёз условия: восемь тысяч серебром отступного за все претензии к Великому Новгороду, плюс заверение в союзничестве и вечной дружбе.

Дмитрий покачал головой: не согласен.

Новгородцы не расстроились, но изъявили готовность к войне: единодушно ополчились; сами предали огню предместье и ближние монастыри, оградив острожьем валы от ночных нападений. Наконец, воодушевляясь многолюдством, собственной бравадой и вызовом ко всей остальной Руси, несколько раз выходили в поле и никого не могли увидеть, что напугало ещё сильнее…

Дмитрий еле держался в седле, озноб бил его на протяжении всего похода, – не с того ли дня, когда он выступал из Москвы, где остался лежащий в жару Андрейка и готовые со дня на день свалиться в болезнь Настёнка с Анечкой, и похоже, сама Евдокия?.. Мысли постоянно тянули к ним.

Теперь тело разламывало от слабости, часто слезились глаза, и всё–таки уступать он не собирался, но держал этот город под угрозою неизвестности.

Следующая делегация новгородцев согласилась на условия Москвы: помимо выплаты восьми тысяч серебром за обиды княжествам и разбой ушкуйников, также ежегодную выплату чёрного бора (налога с простого люда, собираемого по всей Руси) и повиновение власти великого князя: дабы без его воли не ставили самочинно себе князей и не заключали ни с кем политических договоров… На чём была составлена грамота, скреплённая с обеих сторон клятвою и большими печатями.

Возвращались, минуя чёрные призраки выжженных в округе крестьянских усадеб и разорённых дотла слобод, купеческих торговых дворов, лабазов и промыслов… гоня впереди себя многих пленных…

За домашним порогом ожидало Дмитрия болящее – кто тяжелей, кто полегче – семейство, к которому он присоединился и слёг в горячке и предельной усталости…

И горели, и бредили, и чихали, и кашляли до самой почти Масленицы, покуда не стали понемногу, один за другим, выздоравливать.

Больше всего боялись все за Настёнку и слабенького Ивана, думали, и не выживут, да Бог миловал, выкарабкались.

Настал день, и вышли все вместе на тёплое, мягкое, как блинное печево, зимнее солнышко…

Трудно сказать, чем на земле заслуживается спокойствие и заслуживается ли вообще, тем не менее, оно было послано, обеспечив несколько не слишком тревожных, но сосредоточенных и размеренных лет русской жизни.

Летом, не дожидаясь, пока присыплет пылью сады, выезжали в Коломну; купались в Оке…

Дмитрий переплывал с Георгием на другой берег; учил по–походному переправляться на лошади… кто бы сказал ему тогда, что прошлый зимний поход на Новгород станет его последним военным походом – не поверил бы! и что не катать ему на коленке внуков своих (ни одного!) – не поверил бы!.. Столько сил, казалось, бродило в нём. Бодр и крепок, всё ещё был он во цвете власти, – не всякий найдётся перечить ему, особенно, когда полыхает гроза в налитых гневом очах его… Да к тому ж ещё и любитель добрых обедов, кашеед и мясолюб, оттого  и носитель чрева подобающего…

Сейчас он, прячась озорно в камышах, подкрадывается на пару с Ванюшкой к большой белой цапле… а с развилки старой ветлы следят за ними Владимир и двое его сыновей в одинаково вышитых круглых шапках…

На припёке, на муравном бугру Евдокия, за разговором с Еленой Ольгердовной, обирает с дочками землянику, тут же  и лакомясь – через одну – этой призывно горящей аленькой ягодкой…

Малышня обоих семейств спит в это время в ладно срубленном прошлой весной, провеваемом полуденным ветерком спальном домике–летнике, весело оправленном резными столбцами, карнизами и наличниками с петушками, круглолицыми львами и рыбками. Дети посапывали, чему–то удивляясь во сне, под приглядом зевающих нянек… Не лёгкий денёк достался им. Пришлось пережить такую большую в их маленькой жизни трагедию: у них на глазах угодил под телегу рыжеухий щенок–карапуз. Бедняжка ещё помучился с минуту, окружённый безутешным ужасом и состраданием своих товарищей по играм, и, наконец, затих, осыпанный их частыми слёзками…

Это великое детское горе удалось заглушить не сразу, а только лишь после долгих попыток отвлечь их прогулками, шутками–прибаутками слуг и родителей, пряниками, и прочим и прочим…

Их старшие братья со сверстниками третий день самостоятельно жили на острове, уйдя с головой в жёсткий мир своих уже не детских замысловатых игр…

И природа, и люди, и всё течение жизни – всё дышало первозданным умиротворением…

Брак Марии с Ягайлой расстроился окончательно. Оставленный выбирать между двумя возможными вариантами: красою юной московской девы, дочерью великого русского князя, и – лисьей шапкой Польского короля (взятый в оборот папскими легатами и охочей до новых земель польской шляхтой), склонился–таки ко второму варианту, и приняв католичество (на беду православной Литве), женился на королеве Ядвиге, насильно разведённой ради политической выгоды с бедным Венгерским принцем.

Случившееся не слишком огорчило Дмитрия с Евдокией, не говоря уж о самой Марии, тем более, что скоро объявится и новый, достойный её жених…

Но всё это оттеснилось на задний план долгожданной вестью о старшем сыне Василии. Уже знали, что ему удалось бежать из Орды, попасть с добропамятливыми купцами в Молдавию, погостить у Ягайлы, пройти через немецкие земли и оказаться в замке расчётливого радушия Витовта…

И вот его ждут сейчас, ждут нетерпеливых копыт скакуна его на зимней дороге. Выслали навстречу Белеута с дружиной; расстелили тканую дорожку… Лети, птенец, в своё гнёздышко, под родительское крыло, – хоть и не желторот уже, успел опериться за эти годы.

В снежном январском порохе, в свите из польских панов, литовских и русских лихих бояр вернулся домой Василий, отцовский наследник.

И началось весёлое время. Время объятий и поцелуев… хождений, расспросов – весь этот радостный шорох встреч и шумных застолий, нескладной восторженной речи и весомо сказанных слов… из которых следовало главное: самонадеянный Тохтамыш вступил в непримиримую войну с Тамерланом, некогда своим могущественным покровителем. А посему Русь может чувствовать себя поспокойнее и поувереннее. Это во–первых. Во–вторых, старший сын Дмитрия и София, любимая дочка Литовского князя, так приглянулись друг другу, что расчётливый Витовт, расположившись к Василию, не стал тянуть дело с  помолвкой. А значит, не за горами и свадьба (и не просто свадьба, но союз с будущим правителем пока ещё православной и сильной Литвы)…

Кстати, о свадьбах. Василий как раз подоспел под самое брачное торжество своей сестры Софьи, собирающейся к отъезду в Рязань на венчание с Фёдором Олеговичем. С этого брака в доме Дмитрия и Евдокии потянется тревожная череда  венчаний и свадеб.

Родился Пётр, седьмой их сын!..

Но тогда же сжималось сердце их от тягостной вести. Очевидцы рассказали им об участи постигшей недавних Московских соратников и сподвижников –Андрея и Дмитрия Ольгердовичей. Оба схвачены Ягайлой, как противники польской экспансии, и брошены в казематы…

Витовт, взяв Полоцк, дружественный Москве, нанёс затем поражение под Мстиславлем Святославу Смоленскому, виновному в неистовой жестокости над местными жителями…

День за днём , труда земного…

Достраивался собор святого Благовещения и три обетных монастыря, заложенных в память павших на Куликовом…

Опять страдает от недуга их Иван, всё время плачет…

Гостили братья Евдокии Василий и Семён, отпущенные из Орды: там обошёл их не в меру усердный перед ханом дядя Борис Константинович, – вернулся с ярлыком на Нижний Новгород. Так пусть он себе эту грамотку татарскую заместо божницы повесит в своём Городце, а в Нижнем, по воле великого князя Дмитрия, будет править Василий…

В конце лета принимали в Коломне свою Софьюшку с зятем. Потом и Олег подъехал. Хорошие выдались дни тогда, прямо сказать, неожиданно искренние, тёплые…

Старшая их Мария плачет, просится в женский Зачатьевский монастырь: глупенькая, мечется от судьбы, знает, что уже идут свадебные переговоры через доверенных бояр с князем Лугвением Ольгердовичем. Отец Фёдор битых два часа беседовал с ней, насилу уговорил…

А Василий с Георгием пропадают целыми днями на казённом дворе: у них с недавних пор новое увлечение – ковка по золоту и серебру. Куют себе пряжки и пояса (простодушный мастер–немец в Литве научил Василия некоторым азам своего ремесла и подарил несколько инструментов). Теперь стучат вовсю по наковальне под опекой Заики–Трифона, златокузнеца Кремлёвского. И Андрейка туда же тянется…

Марья, сестра Евдокии, окончательно переселилась к ним из Коломны. Невмочь ей одной без своего Николушки. Сыновья подросли, у них теперь сплошь походы да сабли дамасские на уме. Отдалась вся дочкам Дмитрия и Евдокии, день и ночь с ними; Настюху выучила кружева вязать по–владимирски. Второй матерью стала…

Так летела их жизнь – о двух крылах: то плеща, то паря… Время изменяя их внешне, изменяя в деталях окружающий мир, не могло изменить в них любви друг к другу…

Всё реже удавалось побыть вдвоём.

– Я всё думала, кто он? Чья же я буду–то? Кто он: молод ли? князь ли?..

– А я ни о чём таком не думал. Помню, как услышал «Евдокия» и со мной что–то… что–то пробило меня, как–то всё отозвалось сразу. И всё. А потом увидел тебя, и точно…

– Ты мне об этом никогда не рассказывал, – Евдокия посмотрела на него. – Со мной очень похоже было. И ещё я всё гадала, сколько у меня деток будет, всё считала, считала… И ведь насчитала!

– И сколько?

– Не скажу. Потом скажу, – она засмеялась, – всё сидели с подружками представляли у кого какие будут, наговорим, намечтаем себе такого, что… Дурёхи были. Мама войдёт скажет: распищалися пташки, всё уже решили за Господа, кому сколько? А Он вот возьмёт и не послушается вас. Я вся чуть не застыла от ужаса: вдруг у меня правда ничего–ничего не будет!..

– Чудной вы народ, девчонки.

– Зато я знаю теперь для чего я родилась, – она прижалась к нему, – а ты?

– И я, – ответил он.

– Разве могло у нас быть по–другому?.. ведь не могло же, правда?

– Правда.

– Хорошо, что нам всё так Бог дал, – шептала она, – всё равно радости больше, чем горя – я с этим каждое утро встаю. Сыночков наших, которые умерли, забрал у нас, я знаю почему… Чтобы мы поняли, что это такое! и как без них–то… жить. Зато потом вон сколько детишек дал, и ещё может даст…

Во время летних нещадных гроз Евдокия почувствовала себя непраздной, в ней вновь таинственно зародилась чья–то данная свыше жизнь…

Пришла осень, принесла с мокрым снегом нелепую ссору братьев. Случались у Дмитрия с Владимиром мелкие дрязги и стычки, по дружбе, но тут поругались по крупному.

– Ты что же творишь–то! – Владимир вошёл, как был, не снимая шапки и промокшего зипуна, – что учинил ещё нам?! Совсем зарвался в самочинстве своём! Мало тебе своими боярами помыкать, ты на чужих перекинулся?! Ты зачем моих обидел? зачем руки на них наложил, разбросал их по городам, как лихоимцев, как разбойников распоследних!..

– Они и есть таковы.

– Не трожь, не твоё! Виновны, я сам разберусь, коль так. Мой суд!

– Ты не бушуй, Владька, ты вспомни: на пиру, когда Василий вернулся, был разговор о Галиче?

– Ну, был. Я всё помню, как ты отпрашивал у меня мою половину его для Василия. Ты зачем…

– В обмен на льготу! – повысил голос Дмитрий, – большую льготу по ханской дани! И мы уговорились, так?

– Зачем избил моих бояр? Я кто тебе? уже не ровня? – Владимира трясло, – не ровня? Скажи!

– По крови и по братству – ровня. По власти  – нет.

– Власть выше братства, да?! – смотрел в упор.

Но Дмитрий не отвёл глаза.

– Значит, выше, – прошипел Владимир. – Ну, коль на то пошло, я отрекаюсь от уговора по Галичу! Не отдаю.

– Воля твоя, брат, а послушай, что я скажу, – Дмитрий сел. – Твои бояре вцепились в Галич не просто так: мне ведомо, они уж под тобой готовят великий стол (как только лягу в гроб), при том, конечно, и о себе подумали – не прежде ли, чем о тебе? Вбили в голову, что Галич – некий знак наследника, потом – Москва и стол Владимирский. К тому же удержали силой моего наместника, перехватили срочного гонца!.. Ты был в уезде, пришлось воздать им то, чего заслуживали. Вот и вся правда. Или не веришь мне?

– Ты знаешь, я под тобой ярлыка не искал никогда, а под сыном твоим… под ним, как уж нас Бог решит. Не нами установлено: от отца – к дяде, потом – к сыну!

– Ах, вот что. Так ты был с ними заодно… А я не верил! Не верил до последнего!

– Я за твоей спиной такого не умышлял. Верни бояр моих! Сними позор мой, или я…

– Ждёшь смерти мне, – поднялся Дмитрий.

– Опомнись!

– Нет, это ты опомнись, братец. Заруби себе на лбу: для бояр нет выгоды, иначе всё развалят! Коли задумались о выгоде своей – беда! какая Русь! какое государство! Им всё затмит забота о мошне, всё в ход пустить готовы! И ты, чумной, за ними!!

– Я чумной?! А ты…

Оба сделав шаг, сошлись, как сходятся для драки. За ними на пороге – Евдокия…

– Вы что! Вы что творите?! Потом ведь сами себе простить не сможете!

Владимир, отступив, ударил в дверь и выбежал из комнаты.

Они остались вдвоём.

Дмитрий, постояв с минуту, вышел…

Владимир в Серпухове не усидел, на десятый день ссоры уж был у Сергия.

Ворвалась истошная княжеская душа, требуя отеческой поддержки, а нет, так вразумления, хоть бы и приговора своей отчаянности! А встретила лишь тихость да ласку… –  и замерла, и уткнулась в неё недоумённо и слушала…

Сергий лущил косарём лучины… Покашливал, благодарил всё князя за присланный накануне воз с хлебом и воском.

– В самое время, княже, совсем оскудели…

– Поди уже знаешь, отче, – сказал Владимир, – в ссоре я с братом.

– С братом ли? Не с иным  ли чем, господине?

– С чем, отче, не понимаю…

Сергий улыбнулся.

– Кто и что тебя ссорит с братом, как думаешь?

– Но отче… Есть моё право! Отцами и прадедами нашими установлено испокон…

– А Богом установлено, господине: от отца – к сыну, не ведаешь ли? Смотри–ка, что в Евангелии от Иоанна: «Отец любит Сына и всё дал в руку Его». И там же: «И всё Моё Твоё, и Твоё Моё». И с первых царей Израильских было так. Кто завещал от Давида? Соломон. А далее? Тоже сын, Ровоам. И у наших в начале так было! от Рюрика – Игорю, потом Святослав. И от Владимира – сыновьям, и от Ярослава… Ты сам–то, на месте Дмитрия, кому бы оставил?

– На его месте, я бы с чужими боярами такого не сотворил!

– Ты – князь. Он – государь. Его рука выше. У него и ответ перед Богом за всех нас…

В звонкий ясный день Благовещенья 1389 года стояли они на паперти Успенского собора: поднявшийся только что Дмитрий и задержавшийся у входа Владимир. Не говоря ни слова, оба разом обнялись и расцеловались…

И московский люд повалил в храм, стараясь не упустить их из вида, и во всю службу наблюдал за ними, стоящими рядом – плечо в плечо – у правого клироса.

Потом настали дни: болели дети.

Опаснее всех Георгий, – безжизненным пластом, на грани смерти… Ждали нового мора. Но Бог к Великому Дню всех миловал.

Христос воскресе!

Дмитрий был первым, кто увидел улыбку сына, и скоро, держа его на руках, вместе со всеми своими откликался в радостном трепете сердца, в общем нетерпеливом вскрике: «Воистину воскресе!»

Так встретил он Пасху свою, последнюю среди нас, не зная о том, что она последняя… а может и зная.

Был ко всем улыбчивым и спокойным.

Болезнь явилась, как всегда внезапна: провалился в стон.

Евдокия на последних днях пред родами боялась отходить от мужа.

Веселье стихло.

Владимир поскакал за Сергием…

Сознание возвращалось островками. Ловя из уст слова, игумен Савастьян с боярами составляли завещание. Ещё надеялись…

Приехал на Пасхальные празднества Трапезундский митрополит Феогност, – поспел, как раз, на соборование…

Дмитрий, приходя в себя, справлялся первым словом о Евдокии: как она?.. и часто звал её в горячем забытьи, и говорил с ней…

Однажды ему стало лучше; в приливе сил велел призвать своих бояр и старших сыновей. Прощался, называя каждого боярина по имени и отчеству.

– Вы были моей опорой… Вами я побеждал, вами вершил, что надлежало совершить мне. Будьте опорою и Василию моему, законному наследнику. Не как за сына прошу, но как за государя Земли Русской… Служите супруге и детям моим, как мне, даже до смерти. Вспомните клятву вашу… Сыны мои, держитесь воедино, слушайте и чтите мать; кто из вас обидит её, тому нет моего благословения. Ты, Василий, блюди бояр наших, дорожи их советом и честью их: они не жалели себя в делах великих и малых и не искали иного себе…

Потом остался с Василием наедине, и торопился, боясь, что скоро ослабеет, и говорил с ним предельно откровенно об Орде и Тохтамыше… о казне… о Нижнем, Мещерской земле, Смоленске… а также о Вологде, и Бежецке, и Калуге…

На вопрос о Киприане кивнул едва, и перевёл на Витовта:

– Сумеешь с ним ужиться, считай, по крайней мере, одна рука твоя свободна, а это много!

И снова забытьё, и снова Евдокия. Сидела, отвечая на каждое движение его руки, и чувствуя, что вот подходит срок рожать ей, что новая жизнь стучится к ним в этот мир, а другая жизнь уже готова уйти отсюда…

Торопился младенец застать своего отца.

– Дай ему, Господи, увидеть сына!.. а там… а там, Господи, Всемилосердый Господи! буди воля Твоя!..

Склонившись у окна над мужем, ловила тревожно его дыханье… Светилась в блеске майской ночи живым надгробием…

Смотрела, и не могла смотреть, как уходит жизнь супруга и никто не в силах удержать её…

Родился Константин. Из Троицы явился Сергий…

Как было не поверить в лучшее?

И Дмитрий, ещё вчера истерзанный болезнью, воспрял: привстал на скомканных подушках, сказал, чтоб отворили окна, и попросил мочёных яблок.

Принесли к нему младенца… Евдокия, не чуя слабости, распоряжалась всем, боясь спугнуть надежду…

Вошёл знакомым шагом Сергий, благословил. Пришёл Владимир. Сидели, говоря о разном…

По всей Москве молились…

Послал Бог день!

Кто не заходил к нему, все в один голос об одном: какая благодать разлита! Бог милует погодкой!..

Ему ли, Дмитрию, не знать что на Москве творится? ему ли в такой час не вспомнить, как прошлый год, в такое же погодье стояли с Евдокией, глядя с верхнего яруса колокольни… Как открылся город глазу… как заплавились золотом купола да маковки, повыросшие тут и там… как забелели гусями сытыми боярские терема из плывущих в цвету садов… как потянулись стены накатные по мятнозелёным валам, а под ними посады, дворы да амбары, да избёнки рубленные цвета мёда гречишного – по холмам, по овражкам мелькающие, до вешнего дыма лесов и дубрав… Как загуляла река Москва плотами да лодьями, заслепила рябью блескучей… А там ожила и Яуза полосканьями бабьими, холстами расстеленными, да ребячьими визгами по тенистым горкам своим…

Да разве тут всё обнимешь! Разве тебя самого обнимет раздольем эта весенняя Русь, прихлынет берёзовым морем, обвеет душою полей, глянет в очи зовущей озёрной синью…

На следующий день опять стало хуже. Быстро привели детей.

Дмитрий поцеловал всех… Последний раз поцеловал свою Евдокию.

Потом совсем стало плохо, едва успел причаститься, но монашеской  схимы не принял: государем был – государем остался.

Вздохнул последним вздохом, и умер. Отошла душа его к Господу…

Умер государь и великий князь Дмитрий Иванович… муж, отец, человек тридцати девяти лет от роду.

Бился плач по Москве–реке, как ни с какого горя ещё не бился… Рыдал в углу на скамье боярин Иван Родионович; рядом трясли плечами горестными Владимир с Боброком, Кобылин с сыном и Тимофей…

Всякий ли правитель, не доживши до сорока лет, оставляет после себя такой ясный и сильный след в Истории?

Он сделал много, гигантски много.

Удержал Русскую Землю, не дав ей сгинуть во веки веков. Показав образ истинного правителя, он вывел Русь на дорогу православного династического самодержавия, ведущую к появлению великой Российской империи, к её невиданной славе, могуществу, и процветанию на благо сотен племён и народов, её населяющих… Он возвысил Москву, он сделал её столицей; после него триста с лишним лет править на Руси могли представители только Московского княжеского дома…

Княгиня – мать

На гробе мужа плакала Евдокия, и никто не смел подойти, даже прикоснуться к ней…

– Как же ты умер, свет мой живой, оставив меня одну без тебя? Надо было мне прежде тебя умереть!.. Как же погас мой свет ненаглядный? Где ты? где ты ходишь теперь, сокровище жизни моей? Ничего не говоришь мне, свет мой прекрасный!.. Зачем так рано увял ты, виноград многоплодный? Зачем лежишь и молчишь, ничего не скажешь мне? Неужели забыл меня? Не смотришь на меня совсем и на детей своих!.. Царь мой, как же теперь не приму тебя? не послужу тебе ничем?.. Господин мой, где опять увижу честь и славу твою и господство твоё? Государь был всем нам, владел ты Землёй Русской, теперь лежишь мёртвый, ничем не владеешь!..

Как быстро ушёл ты, отлетел от меня орёл мой! так мало порадовалась с тобой…

Унеслись, как листья с ветки, ещё два года.

Минули сумерки опустошённых примолкших дней… Минули крестины Константина, венчание на великое княжение Василия, его же свадьба с Софьей Витовтовной, возвращение Киприана… Минули новые пожары, засухи и наводнения… Миновала, к общей радости, обида Владимира Андреевича, отстранённого Василием от заседаний великокняжеского совета: пристыженный немым укором княгини–матери, Василий, сойдясь прилюдно, примирился с дядей…

Евдокию привыкали понемногу видеть без мужа. Она же появлялась неизменно на каждом празднестве и вела себя совершенно как прежде, как будто знала какую–то тайну, установленную между ними… Одни восхищались её «весёлым притворством», также, как другие осуждали её весёлость, подозревая за этим единственно непобедимую природу цветущей женственности…

И действительно, красота её блистала с какой–то особенной силой. Не отвести было глаз от плавной и строгой стати её фигуры, от лебединых, чуть полноватых рук, от светлоокого взора её из–под лёгкой хвои ресниц…

По нескольку месяцев проводила она в поездках на богомолье, оставляя в монастырях, в строящихся обителях, в больших и малых церквах, в приютах и богадельнях все свои средства и драгоценности, которые брала с собой, – до последней монеты.

Но в Москве появлялась всегда нарядна, в дорогом убрусе, увешанном жемчугами. Персты и запястья её сверкали огнями рубинов и самоцветов…

Никто не видел её ночей, не слышал её молитв.

Никто не знал, о чём подолгу говорила она со святителем Фёдором, бывшим Симоновским архимандритом (год назад возведённым в архиепископский сан Константинопольским патриархом)…

Дети окружали её заметно подросшей гурьбой, и она опять чуть поворачивала в сторону головой, словно он, невидимый, находился всё время рядом, – рядом с ней, рядом с ними… И было видно, как довольна она своим Василием, его умом, его возмужавшей энергией; временами отец так сильно светился в нём, пробивался вдруг взволнованной хрипотцой, полыхнувшими очами, даже в том, как сидел, отклонившись влево, в седле…

В начале лета 1392 года великая княгиня Московская Евдокия переехала на свой новый двор за Чудовым монастырём, оставив слишком памятные их с Дмитрием палаты молодым Василию с Софьей.

Со временем её новый двор, расширившись, превратится в основанный ею женский монастырь Вознесения. Совсем рядом находился теперь и храм Рождества Богородицы, строящийся на том самом месте, откуда провожала она Дмитрия на Куликово и где встречала его с победой…

Тем же летом, колосящимся знойным июлем, провожали в Орду великого князя Василия.

Так же, как когда–то его отцу, поклонилась она и поцеловала в губы, закрыв глаза… Так же стояла она на мостках, глядя, как сходит он на большую лодью… Так же смотрела, застыв изваянием, покуда не растаял за поворотом последний серебряный всплеск весла… Стояла, как всегда, во всём блеске своих одежд. Стояла, напоминая собой о великом государе и муже, и утверждая веру в нового государя – их сына.

Она знала с чем он едет туда – к хану Золотой Орды Тохтамышу, не сумевшему осилить его отца и добиться его покорности; знала, что хан, цепляющийся за ставшую шаткой власть в борьбе с Тамерланом, ищет любой поддержки извне или хотя бы нейтралитета, избегая войны на два фронта…

Она знала многое, но разве этим отменяется тревога материнского сердца…

День за днём ей быть с весёлым лицом на людях, ждать сына, управляться с хозяйством, готовить свадьбу Марии, сгорая душными ночами в молитвах…

На Маковце, под шелест грибных дождей уходящего лета, уходила земная жизнь преподобного Сергия. Кончались дни его.

В марте передал он игуменство Никону, одному из сокровеннейших учеников своих, и с той поры пребывал в глубоком и совершенном безмолвии.

Наступивший с ветрами сентябрь уложил его, уже терявшего силы, в затяжной предсмертной болезни. Он уже не вставал, отказался от пищи… Всё время горели свечи… И так же безмолвно плакал за дверью его старый келейник…

Утром 25 сентября Сергий попросил позвать к нему учеников.

– Бог призывает меня… покидаю вас. Блюдите души и тела свои в чистоте, будьте мирны, как были со мной, и единомысленны. А паче всего ищите смирения… Кормите голодных, странникам дайте кров. Молитесь о князьях наших… Вручаю вас Господу и Его Пречистой Матери, Она вам прибежище и  стена нерушимая. Не бойтесь, просите, я буду…

Дальше стало не слышно, дыхание его прервалось. Приближалась кончина.

Поддерживая с двух сторон, помогли ему причаститься Христовых Тайн, и несколько минут лежал неподвижно… Вдруг поднял руки, словно отдавая себя кому–то невидимому, и исторг свою душу с последним вздохом.

Но смерть не напечатлелась ещё на нём: лицо светилось, как снег. Среди рыданий и плача раздалось благоухание, столь сильное, что многие не могли удержаться от удивленья…  и радости!

Почил великий отец наш, светильник всея Руси, Сергий Радонежский.

Не всякое русское сердце исполнилось скорбью о смерти Дмитрия Донского, но простому сосновому гробу Сергия поклонилась, как колосьями ржи – бессчётно – вся осиротевшая разом Русь. Поклонилась, как первому своему наставнику, молитвеннику и пророку, в котором увидела ниспосланную милость Божью, надежду всей Русской Земли и свет Небесного Царства…

Поклонилась ему низко и Евдокия, приехавшая с детьми и Владимиром на погребение. Стояли по обе руки её сыновья, Андрей и Георгий, будущие усердные строители и попечители святых обителей, – в них же станут наставниками ученики и последователи преподобного аввы Сергия… Пройдёт время, и Георгий, своими щедрыми вкладами, обеспечит возведение каменного Троицкого собора, того самого, который стоит и поныне на месте первоначальной рубленной церковки, поставленной некогда Сергием и Стефаном на склоне лесной горы. Сейчас же он, влажно моргая, пытается как–то одёрнуть брата, занятого рассматриванием своих новеньких фряжских сапожек…

Вседвижимость жизни брала своё, влекла в иные дела и заботы, среди которых почти всё уже было готово к свадьбе Марии с Лугвением Ольгердовичем.

Ждали только Василия. Он вернулся в конце октября, когда Москва ещё не отошла от печали по Сергию, и новость эта накрыла его и всех кто был с ним немою печалью…

На Покров сыграли свадьбу.

Приехал с Великого Новгорода Киприан, не скрывая досады: новгородцы его приветили, затаскали по пирам, но суда митрополичьего не признали и дань великому князю наравне со всеми приносить отказываются, мол, хватит с нас и немалых пошлин, которые исправно платим. Киприан пригрозил великокняжеским гневом, они же, со всей смиренной обидой, задарили его подарками, усадили в возок и отослали с провожатыми восвояси…

Василий вспыхнул, как куст рябины: это был явный вызов. Обернулся, на мать, закусив по детской привычке губу.

– Поступай, как отец твой – ответила Евдокия на немой вопрос.

Она успела ещё съездить в Рязань на крещение внука…

Всё ещё летели листья, пока морозы не застеклили небо, не задуло снегом дороги и землю…

И был поход на Новгород: с разорением предместий и взятием Торжка. Но едва возвратившись в Москву, узнали о новгородских разбоях в Устюге и Белозерске, и о взбунтовавшемся непокорном Торжке, где дошло до убийства великокняжеских людей.

Василием немедленно выслана рать на Торжок, схвачено около сотни бунтовщиков из новгородской общины, доставлено в Москву и на глазах сбежавшегося народа умерщвлено доселе невиданной казнью с отсечением рук и ног, при леденящих душу воплях…

И был покаянный приезд в Москву «господина Великого Новгорода», в лице его именитых бояр, озадаченного столь жёстким, вплоть до торговой блокады, ответом Москвы, а потому согласившегося и на выплату дани и на признание митрополичьего суда (сам патриарх Антоний требовал этого), оттого и взиравшего с любопытством побитого силача на нового государя Московского…

Но было и ещё отчего таращиться: у Василия Дмитриевича теперь ярлыки и на Нижний, и на Городец, а также Торусу и Муром с Мещерой, – полновластный хозяин!

В том же году случилась радость в дому Марии Дмитровны и Лугвения – Семёна Ольгердовича о рождении первенца их, сына Георгия, будущего героя Грюнвальдской битвы – Юрия Мстиславского.

Евдокия цвела улыбкой: второй их внук с Дмитрием, говорят – вылитый дед!

Наконец доведён «под купола» строимый ею собор Рождества Богородицы – памяти Куликовской победы и павших героев.

Дело за росписью…

– Ангелы на хорах, а в притворе, что? Опять всё переиначиваешь, – Симеон смотрел с нежностью на гривастый затылок Феофана, едва прикрытый скуфейкой.

– Звери многоочиты с кущами – глаза в глаза… А те – на воздусе, им взмаху дай, – Феофан что–то быстро чиркал взглядом по нетронутой кистью стене. – … «Пискахом и рыдахом»…

Гороподобный ключарь собора подступил неслышно к Симеону, зашептал чесночищем:

– Что ж не начнёте–то никак? Вторую седмицу уж…

– «Пискахом и рыдахом»… – вздохнул Феофан. – Ещё один растирщик нужен, – бросил ключарю.

– Так будет!

Феофан приложился щекой к извёстке, осклабился:

– Княгине скажи, завтра с Богом.

– Слава Те! – охнул ключарь, накидал по плечам крестных знамений, заспешил к Евдокии с новостью.

Искуснейшие, на тот день, из прочих изографов, Феофан Грек, Симеон Чёрный с братом покрывали многоцветною сенью росписей столпы и своды белокаменного собора, купаясь в неослабном внимании к ним потрясённой московской публики…

Феофан, горя глазами навыкате, метался с длинной, как пика, кистью к стене… то вдруг далеко отступал то неё, и начинал говорить, похожий на вещую птицу, в своём мешковатом, перехваченном узлами назад балахоне.

Слова уносились стрижами в отверстые уши зрителей…

–Не вы на них, они на вас смотреть будут!.. Вот, смотрят, вот!.. вот! – говорил, подходя к фигурам мучеников, нанося им блики очей. – Смотрят? а?! Всё смотрит, весь мир Божий… Кадушка смотрит, изба одним глазом, там и второй есть, а лужа глянет! лапоть и тот!.. Тут кто смотрит? – показал на стену, – Мученики? Краски? Кто из них? Они через краски или краски ими?.. У Бога все живы! Краски что? пыль с водой. Откуда? Из камня! Камень земля суть, оттуда и мы грешные… Вот, сидит растирает, – он подошёл к растирщику. – Тебя как по Христову имени?

– Савка.

– Савватий, значит. Из монастырских? Вижу, и сам горазд малевать?

Тот кивнул.

Феофан продолжал:

– Бог сказал: «из камней сих созижду» – из персти, из краски. Гляди, вот – мученики, вот – мы. Аль мы не камни? Нас ещё толочь и толочь! авось на что сгодимся…

Симеон на лесах переглянулся с братом, покачал головой.

– Причудами говорит, – обсуждали в толпе, – затейливо…

– Камни и есть! – Феофан вытер кисть, – каждому его цвет дан. Савватий, ты кто есть? Вохра же!

Московские засмеялись: точно!

Феофан подошёл к ним.

– Ах, ярь–медянка, зелена лоза! сколько весны в тебе! – смутил девицу… – Вот, бакан–человек, – указал на коренастого мужика, – сразу видно, тяжёл на руку, да отходчив!..

Глянул на стоящего рядом десятника:

– Ну, тут киноварь живая, малиновым соком бьёт! И в работе красен и в сласти…

Слушали, кто весело, кто недовольно.

– А ты сам–то? – спросили его.

– Я–то? Я сурик, ржав да бур… А вот и лазурь–бирюза чистейшая! – сказал на входящую Евдокию; отступил с быстрым поклоном, открывая написанное, – всем миром усердствуем, матушка, для тебя!..

Евдокия не отошла ещё от новой горести. По раскисшим дорогам дотащилась до неё тяжёлая весть из Ростова: скончался проживший жизнь, как молитву, святитель Фёдор…

Беда понесла её в Симонов, к игумену Кириллу – его любимому ученику, которому поручил он свой монастырь. Отец игумен, будущий Белозерский святой подвижник, пытаясь утешить её, не сдерживал струящихся берёзовым соком слёз…

Покинул земные дела великокняжеский духовник, учитель веры, свидетель многих событий, во многих участник, сочувственник и вдохновитель. Святая душа его соединилась в Божественном свете с душами праведных, встреченная во святых Алексием и Сергием…

Знал один её ангел–хранитель, да камни Архангельского собора, как ранними утренниками, а часто и по ночам, ходила она ко гробу мужа, покрытому удивительной пеленою, вышитой ею под руководством великой мастерицы, тётки Дмитрия, Марии Семёновны… Как просила у Михаила Архангела попечения о супруге, о душе его… «Ты начальник Небесного воинства, ты знаешь каким он был, помоги ему! и прости меня грешную…»

Лето 1394 года снова ездила по монастырям, по большим и малым городам, принимаемая в каждом княжестве беспрепятственно: всегда по чести, ибо высоко парило над ней имя мужа и славы его…

Везде обращались к ней «мати», «матушка наша»… – понятно, когда нет отца, остаётся мать. Милость и милостыня была её утешением – где только могла, по святым и убогим местам: чем помочь? кто голоден или наг? не гибнут ли дети?!..

Монастыри были первой её заботой. Жив монастырь – значит, люди найдут здесь и свет, и спасение, и житейскую помощь, и грамоту, и защиту.

Ожил и разросся над светлым озером Горицкий монастырь, разорённый яростью Тохтамыша: снова радовал землю красой своих звонниц и глав – зримый след её деятельности, её сердца. И не один…

Была и в Николо–Угрешском, основанном Сергием по просьбе мужа, – в том месте, где на пути к Куликову, во время краткой стоянки, угрелась душа его благословением Николая Чудотворца: сначала в видении, а потом и найденной под сосною его иконой…

Была в Бобренёвской обители, по обету Боброка устроенной тоже Сергием…

Была в Голутвине. Проехала вдоль Оки…

Текла вода, нигде ни облачка; безветренно, пустынно… Лопасня… В левую щёку ей – то ли вздох, то ли тихий ветер – оттуда… с Поля!

Сказала, не раздумывая ни секунды:

– Переправимся в степь.

Разве не туда летела душою который год? Не туда ли!? Вот и Дон… вот он брод и Непрядва… Храм Рождества Богородицы над общей могилою, посеребрённый дождями… Малый скит. Два монаха ей вышли навстречу: не ждали… Не могла говорить… повернулась, подалась безотчётно туда, где застыло небесное око… И пошла, пошла по полю, будто вёл её кто–то… Всё прошла – от и до… Постояла на месте мужа…

Но на холм не взошла, лишь к кресту над ним поклонилась.

Из пределов Орды дохнуло эхом побоища.

В долине реки Кубани, в неистовой кровокипящей сечи Тамерлан одолел Тохтамыша, опять потерпевшего поражение, и гнал его, взбешённого властолюбца, до самой Волги…

Бывший хан Золотой Орды бежал, заметая следы, в сибирские степи, чтобы через несколько лет снова объявить себя в Сарае царём монголов, и снова бежать побитым от нового избранника судьбы на Ордынский трон.

Снова будет скитаться с сыновьями и жёнами, пока не обретёт, наконец, убежище под рукой самовластного Витовта, подпитывая своей казной его покровительство и обещание вернуть ему прежнюю власть в Орде (в обмен на ярлык с правом владения Московским великим княжеством)…

Попировав на волжских курганах, Тамерлан развернул пополненные свежими ордами войско на Русь – в давно манящую его лесную страну, о которой с самого малолетства слышал он столько легенд. Поднявшись по Дону, взял Елец с городками и всем пожитком, и пройдя его, встал у притока, распустив табуны в звенящем покое августа 1395 года…

Он знал, что делал, называвший себя «другом Всевышнего»: ждал откровения свыше, ждал знака – толчка судьбы.

Над Москвой не умолкали колокола…

Воздух хлеба и песен сменился тревогой. Общая угроза подняла всех на ноги: от Москвы до Вологды – до Нижнего – до Рязани…

Ордынская четырёхсоттысячная тьма надвигалась с южного горизонта…

Но Русь уже знала порядок действий.

Всё было, как в дни Мамая: из трёх Кремлёвских ворот, орошённые святой водой, выходили полки, и, долго клубясь в тишине лесов и селений, текли тяжёлой колючей лавой к Коломне… Полки, ведомые сынами тех знаменитых воевод, – уже не ехали верхами с тугой осанкою в седле ни Тимофей Вильяминов, ни Боброк, ни Иван Родионович… Не было и Ольгердовичей, томящихся в тисках ревнивой власти Ягайлы и Витовта. Зато был Владимир Храбрый, но был в Москве: ему, его опыту вверено великим князем её спокойствие и защита.

Полки ушли, оставив всем смотревшим вслед лишь право день и ночь молиться…

Евдокия не удерживала сыновей: они атаковали Владимира, каждый требуя себе воинского задания… даже младший, что отчаянно тёр кулаком правый глаз… Евдокия, послюнив уголок платка, достала у него из–под века соринку. Поручила присматривать за ним и за Петром рослому и рассудительному Андрею… Разобралась и с дочками: непрерывно плачущую Анечку отвела в покои к старшей Анастасии…

Сама же, оставив всё, поспешила на место своё: место молитвы.

Тот же храм, то же «Ярое око»… тот же лик Богородицы… Тот же каменный пол…

Прошло около трёх часов, как вдруг она вышла, нет, выбежала из церкви, выбирая самый короткий путь к дому митрополита… После того, что открылось ей в молитве, дорога была одна – к Киприану.

Задыхаясь, пересказывала возвещённое ей о том, что древний образ Божией Матери – тот, который стоит во Владимире – следует немедленно перенести в Москву!..

Киприан плеснул бровями, повторяя услышанное… Стоял будто прислушиваясь к чему–то; волнение сказывалось в каждом его движении, в голосе… Позвали Владимира и бояр, послали в Симонов за Кириллом…

На вечерней заре глухо вздрогнули до самых Никольских ворот дубовые мостовые, пробитые борзым топотом посланцев к великому князю…

Василий Дмитриевич пробежал глазами извещение от Киприана, распорядился отправить гонцов: одного с великокняжеской грамотой к Владимирскому наместнику и владыке; другого в Москву, с просьбой к митрополиту выслать во Владимир делегацию духовенства и нарочитых людей для скорейшего перенесения Честного Пречистого образа Богородицы на Москву.

В праздник Успения громкий вопль и плач владимирцев провожал их святыню до крайних ворот околицы, откуда уходила дорога на живущую радостным нетерпением, говеющую Москву…

Весть о шествии Богородицы распространилась мгновенно. Вся окольная, по пути крестного хода Русь, выходила на встречу Всемилостивой Заступнице православных… «Пречистая!»… «Пречистая!»… «Пречистая! спаси, спаси нас!» – взывали отовсюду мольбы… и припадали, и падали, и стелились пред Нею. Так было на всём пути Её до Москвы…

На Москве уже не было места. Огромное Кучково поле едва вмещало московских и всех пришедших с округи жителей.

Небо 26 августа 1395 года высинило восток, откуда ждали глазами Владимирскую, и первым – лишь только обозначился плывущий над головами лик Заступницы – пал на колени митрополит. За ним упало в земном поклоне всё народное море: многоцветным узорным ковром, вытканным сотнями тысяч спин…

И был голос, соединивший в крике общее упование:

– Мати наша! Прости нас!!

В тот же день, в спешном порядке покидая границы Руси, повернула вспять армия Тамерлана.

Сам он, отдавши приказ к отступлению, всё ещё находился в страхе от ночного видения, в котором явилось ему Небесное воинство и во главе – разгневанная, несказанно  ослепительная их Царица…

Великая угроза ушла, оставив по себе одно непредвиденное последствие: Витовт (к тому времени уже отвоевавший себе Литву у Ягайлы), тоже выступивший на Тамерлана, захватил по пути верный Москве Смоленск, расчётливо используя раздоры местных князей и своё родственное положение по отношению к Московскому зятю, к которому – как великому князю Руси – Литва впервые спешила на выручку…

Тем дело не кончилось. Утвердившийся в силе и власти Витовт счёл для себя, что право тестя даёт ему право своевольно распоряжаться и на Руси, в частности, наказать Рязань за отчаянные попытки Олега помочь своему Смоленскому князю вернуть законную отчину. Мало того, он же подбил Василия на очередную вражду с Великим Новгородом, вновь отказавшимся от митрополичьего суда в ответ на присоединение к Москве спорной Двинской земли.

Новгородцы, с благословения своего епископа, всею своей вечевой сплотившейся силой вошли в неё, перебив там московских наместников и доброхотов… Но прежние меры теперь не годились: непреклонность Василия могла обернуться неожиданною войною… с тестем, вступившим в тайные переговоры с новгородскими вождями. Витовт, превзошедший железного Ольгерда своим политическим влиянием и могуществом, рвался к захвату новых и новых земель. Приходилось скрипеть зубами и соглашаться на перемирие, лишний раз вспоминая заветы отца…

Евдокия, как только узнала о намеченной встрече в Коломне Василия с тестем (во время походя Витовта на Рязань), тут же покинула с внуками свою любимую усадьбу и выехала в Москву.

Но сыну сказать успела:

– Будь сыном своего отца, поступай, как поступил бы отец, и не ошибёшься. Не забывай, кто ты…

И целуя, прибавила:

– Я просила его о тебе. Слушай же!

И Василию хватило ума прислушаться.

Скоро все почувствуют в нём руку и волю Дмитрия.

Сретенский монастырь на Кучковом поле был заложен святителем Киприаном на месте встречи Пречистого образа Богородицы по настоятельному желанию Евдокии – её неустанными хлопотами, на её пожертвования.

Но открылось и ещё одно значение того незабываемого события: с прибытием на Москву из Владимира древнейшей русской святыни прежняя Владимирская Русь теряла своё наименование и преобразовывалась в Московскую, Владимир же отныне терял и статус стольного града, и сын Василия будет венчаться на великое княжение впервые в Москве, в Успенском соборе.

Дни Евдокии… Одно за другим: заботы, хлопоты, свадьбы…

Дети взрослели, разлетались из родительского гнезда.

Оставалось управление немалым имением, хозяйственные расчёты, благотворительность, дела семьи, распределение наследства…

Но вдруг, одним днём – одним часом – всё прервалось, всё ухнуло в пропасть, сжав материнское сердце в комок невыносимой боли: в Мстиславле умерла их Мария.

Два дня пролежала она ничком, не в силах ходить. Перед глазами стояла живая Машенька; вспомнилось всё её детство, её первые словечки… щека, распухшая от осы… первое взрослое платье… как стояли с Лугвением под венцами, как сияла испуганным девичьим счастьем…

– Моя девочка…

На третий день Евдокия встала, приказала принести воды, берёзового настоя и мяты, – приводила себя в порядок.

Отпевали и хоронили в Москве. На отпевании была приветлива и глуха, и когда хоронили, не плакала, всё время смотрела куда–то… Шёл 1397 год.

Говорят, время лечит. Лечит своим потоком, водичкой житейской, водой бытия: то ручей – песчинки да камешки, то река полноводная – успевай поворачиваться от порогов и валунов, то разлив половодья – с несущимся мутным течением, со всем, что ни есть в нём, со всеми глыбами, подводными ямами, водоворотами… Отвлекает, не даёт остановиться, замереть на чём–то одном, уносит, уносит…

Бог дал передышку, с год пожили спокойно, размеренно.

Гроза не заставила себя долго ждать, и Василий показал–таки, каким может быть правителем и государем.

На жестокое разорение булгарами Нижнего Новгорода и волостей ответил достойно стратега: посланные за Волгу отборные рати во главе с братом Георгием не ограничились взятием только Казани, Жукотина и основных торговых городов, но прошли мечом всю Булгарию, за три месяца истерзав и бросив её в тоскливой разрухе и опустошённости…

Полон был огромен. Евдокия с удивлением разглядывала всю эту роскошь, редчайшие товары и украшения…

Москва зазвенела пирами. С высоких хором ревели рожки, волынки, гусли и бубны… Везде гульба, словно в продолженье недавних свадеб, и песни – озорные и величальные – до поздней ночи перекатывались из конца в конец…

Василий светился в глазах своей матери.

Потомки назовут его «Завоеватель булгар». Отец всё больше узнавался в нём: наблюдая за ханской неразберихой в Орде, он не спешил платить дань, и с Витовтом, собравшимся вдруг покорять Орду, не пошёл, пренебрегая «великой честью» находиться в одном строю с Тохтамышем, ливонскими рыцарями и панской шляхтой… но отправил повидаться с обидчивым тестем жену и знатных бояр с подарками, чем Витовт и вынужден был удовольствоваться…

Кроме того, выбрав правильный тон и демонстрируя деловой подход, установил вполне приемлемые отношения с новгородцами, подтвердившими на словах свою политическую лояльность.

12 августа 1399 года на берегу реки Воркслы Витовт вступил в сражение с ханом Тимур–Кутлуем (новым ставленником великого Тамерлана), и присланным от него же в помощь хану многоопытным Едигеем.

Витовт, гремя из пушек и пищалей, атаковал Едигея, и уже держался крыла победы, но здесь  постигла его участь Мамая: от внезапного удара в тыл, нанесённого конницей Тиму–Кутлуя, полки его пришли в расстройство и замешательство, а местами, и в панику… Он бежал с поля боя в компании с Тохтамышем, рыцарями и паном Щуковским, оставив потрясённым историкам невиданное число убитых соратников, среди которых, верные чести, Куликовские герои Андрей и Дмитрий Ольгердовичи…

В тот же год умирал Михаил Тверской.

Народ его рыдал, слушая в храме прощальное слово своего иссохшего в последние несколько месяцев князя:

– Люди, иду к Богу! Кончилось время моё… Не взыщите за всё и пустите с миром…

– Бог простит и примет тебя, князь наш добрый!..

Прямо из храма велел отвести себя в монастырь, где и умер в ангельском чине с именем Матфей.

Непримиримый соперник Московских князей, был он отличным хозяином в своих владениях; его любовь к порядку и всякой правде искоренила воровство и доносы, приструнила боярство. Торговля и города при нём процветали, особенно в конце княжения, наслаждаясь миром и справедливостью.

Литва попритихла. Несколько лет приходила в себя, и Василию удалось вернуть Смоленск через неустрашимого Олега Рязанского, отвоевавшего город своему зятю Юрию Святославовичу.

Евдокия не могла не видеть в сыне зрелого в мужестве и политике государя, и всё же не одобряла его новое размирье с Великим Новгородом, не желавшим уступать Москве Двинские земли с выходом на лучшие пушные промыслы, лучших сибирских соколов и Закамское серебро.

Слишком богатый Новгород легко покупал свою независимость, но он же разламывал государство, к которому, в случае надобности, не стеснялся обращаться за военной и политической помощью. Кто–то должен был начать борьбу с ним в интересах всей Русской Земли.

Но и в этот раз Василию удалось добиться лишь яростно сплочённого сопротивления новгородцев и очередного неустойчивого перемирия…

Преисполненный сражений, обид, поражений, всегда беспокойный и дерзкий кончался земной человеческий век Олега Рязанского, кончался так же скоропостижно, как у Михаила Тверского.

Отбив у Литвы Смоленск, он загорелся отбить и Брянск. В 1402 году сын его Родослав, напутствуемый отцом, выступил в поход со своим полком, в порыве бодрого мужества, но был перехвачен под Любутском и совершенно разбит Лугвением Олгердовичем. После чего оказался в тяжком плену у Витовта, который ненавидя отца, отказал ему в выдаче сына.

Пережив все удары судьбы, старый Рязанский князь не устоял от последнего. Недуг сковал его обычную решимость и силу духа… Силы оставляли его, уходили, как уходит речной поток, истощая многоводное некогда русло…

Отдав княжение Фёдору, Олег избрал для себя жилищем Солотчин монастырь под Рязанью, который сам основал; в котором постригся теперь с именем Иаким; в стенах которого и почил он под радостный птичий щебет и долгие стоны кукушки… так и не дождавшись освобождения любимого сына.

Обладая богатым умом и горячей верой, не раз подчинял их своей необузданности, но ушёл достойно христианина, явив один из самых ярких русских характеров. Народ любил его.

Зять его, Юрий Святославович, Смоленска за собою не удержал, но потерял его безвозвратно.

Витовт, пленивший в Вязьме брата его Ивана Святославовича, в 1404 году осадил Смоленск: сорок дней безуспешно штурмовал крепостные валы, и, наконец, отступил, не скрывая досады своей, ни надежды… Юрий решил воспользоваться передышкой для поездки в Москву, имея все основания рассчитывать на покровительство и защиту со стороны великого князя, к тому же, и родственные (брат Василия Георгий был женат на дочери Смоленского князя), но по прошествии нескольких дней радушный приём московский был безнадёжно испорчен вестью о сдаче Смоленска на милость Витовта: смоляне не простили Юрию казни своих родных, обвинённых в измене во время прошлого захвата Смоленска Витовтом…Жестокость вскормила его несчастье!

В плен попала супруга Юрия, которую Витовт, верный себе, переправил подальше в Литву. Евдокия просила сына за Смоленского князя и Юрия пристроили княжить в Великом Новгороде, но никакое место на земле не могло удержать его: роковая жестокость уже всецело владела им … Следующим городом его стал Торжок. Там, убив на пиру своего верного и самого преданного друга, князя Семёна Вяземского, Юрий ворвался в покои к его жене Иулиании, измены которой непрестанно добивался втайне от мужа, и пытался овладеть ею силой… Раненый в горло ножом княгини, он упустил Иулианию из дома, но обуянный адом, догнал на дворе и изрубил в куски её тело…

С того дня, отовсюду гонимый, скрывался в лесах, в степях, в пустынях, служил Орде… И через много лет, говорят, кончил жизнь свою стариком в какой–то тихой рязанской обители.

Оплакал ли кто его с горестью?.. Неведомо.

Люди же почитают доныне сохранившую верность мужу Иулианию.

В радость Господа своего вошла она увенчанная мученическим венцом…

Евдокия хорошо знала её: Иулиания с мужем была на свадьбе её дочки Анастасии с Иваном Холмским…

Мало нашлось бы княжеских супружеских пар, которых она не знала, которые не были бы связаны с нею родственными и дружескими отношениями.

Многие обращались к ней, шли к ней за помощью, и болея за многих шла она и просила перед великим князем… Просила она и за братьев, Семёна и Василия Кирдяпу, как и за опального дядю своего, Бориса Городецкого, оставшихся без уделов под единовластной рукою сына… Но и судьба сыновей их – её племянников – тоже была причиной её многих прошений и попечений: они будут служить при Московском дворе, и служить в Орде, – то уходить, то возвращаться…

Сама же она, вечно чем–то и кем–то занятая, всё хорошела. И это не могло остаться без слухов и комментариев… Отчего так может хорошеть вдовая женщина?.. Отчего она так блестяща и весела?.. И так полнотела?..

В конце концов, об этом заговорили по всем закоулкам: по боярским углам, на торгах, на бабьих речных мостках…

Говорят: по небу облака, по челу дума. Облаками, да что облаками, целыми тучами этих чёрных слухов и сплетен заволакивало по нескольку раз на дню чело великого князя. Да и другим сыновьям уже некуда стало уши девать…

Дошло до того, что Андрей с Георгием, не дождавшись великого князя в стольной палате, явились к нему домой. И Василий сразу понял в чём дело.

Георгий едва не срывался на крик, но и Андрей, объятый стыдом, не хотел молчать…

– Не надоело такое слышать про мать? Ты великий князь!..

– Пора кончать с этим! Невозможно же… Пусть тогда замуж выходит!

– Или в монастырь! Хватит с нас позора!..

– Кто он? – спросил Василий, – мне про двоих известно.

– Пусть сама скажет!..

В тот же вечер все были у матери.

Евдокия провела сыновей в свою дальнюю узкую комнату, что служила ей спальней: икона, кровать и сундук с подсвечником. Теплилась в углу лампадка… Сняла с себя лёгкую атласную мантию – всю в золотом узорочье и каменьях; сняла лисью шубку, покрытую парчовой тканью, осыпанную жемчугами; сняла дорогой опашень с ожерельем на серебряных пуговицах… за ним, телогрею с каймою и узорами на запястьях… лазоревый летник… Всё падало к её ногам… Осталась в простой исподней рубашке. Но сняла и её.

– Никому не говорите об этом…

Они увидели её вериги, носимые поверх власяницы мужа, за которой угадывалась её измождённая постами плоть.

Слухи о любовниках исчезли вдруг сами собой, ибо  стало обнаруживаться в ней нечто совсем противоположное, что уж никак не вязалось с этими грязными подозрениями: не раз замечено было, что тот, кого касалась она, выходя с Литургии, получал исцеление от своего недуга…

С благословения Киприана, она построила на своём подворье женский монастырь с храмом Вознесения Господня, освящённого архимандритом Игнатием в 1405 году.

Дети, – все по–разному радуя и огорчая, живут теперь своей собственной семейной жизнью…

Они не знают, не слышат слов её у гробницы мужа:

– Вот, отец, женила последнего из детей. Осталась одна…

Она потушила огарок, затеплила новую свечу.

– Надо идти, родимый, звали иконы смотреть в Благовещенской церкви. Говорят, деисус уж готов! Завтра приду, расскажу тебе всё…

Евдокия стояла в этом, необычайно домашнем, всего год назад отстроенном храме, дивно расписанном. Он всё больше нравился ей… Подошёл Владимир с румяным монахом; у монаха живой, умный взгляд: Епифаний. Знает греческий и латынь, немного и по–арабски; смотрит восхищённо на Феофана Грека… Именитый изограф склоняется перед ней и князем, не решаясь подойти ближе: ходит с закутанным горлом, разрывисто кашляя и жуя какое–то снадобье из пчелиных сот и полыни… Бегали псаломщик с диаконом… Пахло олифой, свежим духом извёстки… Вошёл Василий с Софьей. Собран, чем–то, видно, доволен (началось его открытое противостояние с Витовтом). Подозвал гоняющего подмастерьев Прохора: тот расписал ему летний дворец в Коломне. Прохор курчав, сухопар, славится суровой набожностью, но иконы его, как цветы, у него лучшие «праздники»…

Евдокия оглядывает мастеров… Где же Андрей? Где этот нелюдимый задумчивый инок?.. Евдокия видела его расписное Евангелие: все спорят, чьё лучше: Феофановское или его. Всё–таки его… Она снова переводит взгляд на южную стену, там написанный им Симеон–Богоприимец с Младенцем, – многие специально приходят, чтобы посмотреть на него… Все стоят, все ждут, но что–то никак не вставят иконы в ниши иконостаса. Отец Иоанн весь – отчаянье… Рублёв оказывается на лесах, в самом углу, среди тех, кто наводит последний блеск, что–то подкрашивает, слушая Феофана; всё делает мягко, волнуется… подаёт вниз чашку с олифой. Глаза – васильки во ржи… Наконец убрали леса. Предстал иконостас: деисус Феофана. Невероятные, в человеческий рост фигуры – такого ещё не видели! Кто не знал его фресок? И вот его «Спас», «Богородица», «архангелы»… Воистину, буря благоговеющая… Затихли басовые нотки князей и последние шорохи… бьётся в оконце бабочка… Все смотрят на Господа, глаза в глаза. Рублёв напряжённо вглядывается во что–то, крестится на пару с Прохором… Впереди у него свой деисус в Звенигороде и великие фрески в Успенском соборе Владимира, впереди его «Троица» – Тишина в Тишине…

Всё это будет, всё непременно свершится в ближайшем будущем, вместе с новыми войнами и замиреньями, и все они – те, кто стоит сейчас – будут в нём: все, кроме неё одной, Евдокии.

Несколько дней спустя, в коротком предутреннем сне, пришёл к ней Архангел, которого узнала потом на иконе, и назначил число…

Евдокия постриглась в своём же монастыре с именем Ефросиния, готовясь к переходу в иную жизнь…

Но митрополит Киприан предварил её своей смертью. Его многотрудные поездки в Литву стоили ему нескольких лет жизни: они помогли удержать единой Русскую митрополию, но предотвратить надвигающееся столкновение не удалось…

Сердце его, преданное беззаветно Богу, до конца послужившее ей – так и не ставшей ему родной России, остановилось в 1406 году во дни его конечного молитвенного и писательского уединения, в любимом им сельце Голенищеве…

Приблизились к последнему берегу дни великой княгини Евдокии.

Она была истинно великой княгиней: дочь великого князя, она стала женой великого князя и матерью великого князя, – не успела стать бабушкой великого князя.

– Душа моя, да упасётся в милости Господа моего!.. Скоро уже… родимый…

Евдокия умерла 7 июля 1407 года.

Душа её – необычайна, воздушна, трепетна… уносилась хранимая крылами Михаила Архангела …

Они, наконец, увиделись там: он и она… снова вместе, у Господа…

Две святые души, две звезды над Россией…

ДМИТРИЙ И ЕВДОКИЯ

Послесловие

Вот и пролетели над Русью шестьсот с лишним лет со времён великого князя Московского Димитрия и его великой супруги–княгини Евдокии, – целых шесть громадных веков, исполненных сияющей славы и глубоких кровоточащих ран нашей истории; шесть беспримерных веков, вобравших в себя становление Московского Царства, расширение русского пространства, преодоление смуты и начало новой династии, образование могучей православной империи, изгнание наполеоновской армии, непревзойдённый расцвет русской культуры, потеря монархии и ужас братоубийства, Победа в Великой войне, создание мировой сверхдержавы и её падение, пробуждение веры и начало нынешнего робкого возобновления своего исконного, освящённого Богом, пути…

Мы живём в том самом времени, о котором когда–то мечтал великий Московский князь Димитрий Донской: «Интересно, – сказал он глядя в просечённую солнцем крону, – что будет лет этак через двести или даже… шестьсот? Что будет с Москвой и будут ли здесь русские люди, дети детей наших? Чем будут отличаться от нас? Какую одежду носить?.. Наверное, будут они все спокойные, умные, светлые, как Сергий или Симоновский Фёдор… Уж точно будут лучше нас, такое будут знать, что нам и не снилось!..»

Но если задуматься, разве не прав он в том, что этому бы и следовало осуществиться, потому что человеку свойственно делаться лучше, и почему бы не возрастать от поколения к поколению в добре и мудрости? Разве виноват святой князь в том, что этого не случилось, что мы по–прежнему живём в разладе с совестью и друг с другом, гоняемся за пустыми удовольствиями, ловим удачу, богатство, славу и ни в чём не находим счастья? И разве повинны наши сродники–предки, поливавшие потом и кровью землю, строившие хребтом и молитвой необъятную невиданную по красоте и мощи страну, что мы через столько веков стали не лучше, а во многом и хуже их?

Мало того. Мы позволили разного рода высоколобым глупцам и холуйствующим перед Западом провокаторам глумиться над нашими святынями, мазать чёрной краской историческую Россию и её государей, высмеивать её героических тружеников, воинов, мыслителей. Там, где у этих выродков не получалось полностью оболгать, там тщились хотя бы запутать и искорёжить, навести туману из догадок и сплетен, посеять сорной травой забвения, забрызгать всюду ядом сомнения и иронического разномыслия…

И, надо сказать, при либеральном государственном попустительстве, произошло преступное искажение нашей истории, причём, в самых её ключевых моментах. По одним из них, мы не только не увидели избавления от советских идеологических штампов и ярлыков, но стараниями горе–историков  получили ещё большее их развитие; по другим – внедрение в общественное сознание, всё теми же силами, новых русофобских мифов. Это касается и Крещения Руси, и фигур Александра Невского, и Иоанна Грозного, и Петра Великого, и Александра Второго, и последней царской семьи, и всего периода сталинского правления…

Коснулось это и святого грозного времени Димитрия и Евдокии. Была запущена ложь о подлинных причинах и значении Куликовской битвы: причины толковались, как очередной ордынский поход, а победа, как событие малосущественное и преходящее, к тому же, на фоне нагрянувшего спустя два года тохтамышевского разорения Москвы и всех её волостей. Этим умалялась личность и историческая роль Димитрия Донского, а вместе с ним, и вся в целом Русь той эпохи.

Но правду убить не удастся.

Начать хотя бы с того, что Русь в годы жизни Димитрия и Евдокии не знает равных себе времён по своему духовному величию и святым именам. Весомость святых имён потрясает непревзойдённым множеством, помимо самих Димитрии и Евдокии: преподобный Сергий Радонежский, святитель Алексий Московский, святитель Феодор Ростовский, святитель Стефан Пермский, святитель Киприан, преподобные Никон Радонежский, Савва Сторожевский, Стефан Махрищский, Димитрий Прилуцкий, Кирилл Белозерский, Ферапонт Можайский, Арсений Коневский, Павел Обнорский, Сергий Нуромский, Мефодий Пешношский, Авраамий Чухломский, святая мученица Иулиания Вяземская, святые воины Александр Пересвет и Андрей Ослябя, благоверный князь Владимир Серпуховской, блаженные юродивые новгородские Феодор и Никола Кочан… Далеко не полный перечень! К тому – искуснейший в слоге Епифаний Премудрый и гениальные кисти Феофана Грека и преподобного Андрея Рублёва, а с ними Даниил Чёрный и Прохор с Городца…

В политике – истинные столпы: Михаил Тверской, Олег Рязанский, Дмитрий Нижегородский, Ольгерд, Ягайло, Витовт, Мамай, Тохтамыш, Тамерлан… И первый среди них – Димитрий Донской. Он вывел Русь на Куликово Поле и отвёл погибель от Земли Русской, не дал ей сгинуть в небытие, ибо тогда решался один вопрос: быть Руси–России или не быть? Он ответил: быть!

Никому из современных ему правителей не приходилось сталкиваться с подобным вызовом, никто из них не испытывал на себе эту неподъёмную страшную ношу.

Да. Решался именно этот вопрос. Потому что поход Мамая было далеко не рядовым нашествием. Великий темник при послушном во всём ему хане Золотой Орды сам грезил о ханском титуле. Сместив с трона законного хана, Мамай объявил себя верховным правителем, прекрасно осознавая, что вся Орда никогда не признает над собой его власть. Дело в том, что он, при всём своём таланте разделять и властвовать, и огромном политическом влиянии, не имел самого главного — он не был чингизидом по крови, а значит, по монгольским законам не мог претендовать на ханский престол (за что впоследствии и поплатился, когда в решающей битве за главенство над всей Ордой, его отборная монгольская конница перешла на сторону Тохтамыша – законного хана Орды). В летописях Мамая именовали царём, но царь оставался без царства. Выбор его пал на Русь. В то время Русь являлась подвластной хану территорией, но не входила в состав Золотой Орды. Неизвестно, сам он решился на это или подсказал кто из папских посланников, что крутились возле него, но в случае удачи, царская корона от папы (то есть, полная легитимность власти!) была ему гарантирована, тем более, в обмен на лакомые кусочки русских доходных промыслов  переданных в католическое владение, не говоря уже об искоренении православной веры в подвластном ему царстве — бывшей Руси. Оставалось только победить Димитрия. Поэтому никакие русские обозы с дарами и серебром Мамая не интересовали и не могли отвратить его нашествия. Победил бы Мамай и от Руси, от самого названия «русский» не осталось бы и следа. На Куликовом Поле произошла отнюдь не рядовая, не очередная, но сакральная битва – битва из битв, в которой участвовали не только земные силы, но и силы небесные и силы ада. Об этом свидетельствует  неопровержимый исторический акт: благословение преподобного Сергия на битву двух схимонахов (по факту пострига в схиму пребывающих в совершенном отрешении от всего мирского и всецело сосредоточенных на внутреннем молитвенном делании в противостоянии духам зла), – событие само по себе беспрецедентное в мировой истории. Он послал их не молиться в тылу у войска, он послал их в самую гущу битвы, дабы разили оружием тех, кто шёл уничтожить Русь.

Вот о чём надобно знать и помнить в наши неспокойные и сложные дни, перекликающимися с временем Куликовской битвы в самом главном вопросе: быть или не быть нашей Руси–России?

Table of Contents

Содержание

Аннотация

Димитрий и Евдокия

Добро есть

В Коломне

Москва

Предгрозье

Куликово

Государь – отец

Княгиня – мать

Послесловие