Новое религиозное сознание и общественность

«Новое религиозное сознание и общественность» — ранняя книга Бердяева 1907 г. В ней обсуждаются следующие темы:

Мистика и религия
ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР
ГОСУДАРСТВО
СОЦИАЛИЗМ КАК РЕЛИГИЯ
ПРАВДА СОЦИАЛИЗМА
АНАРХИЗМ
МЕТАФИЗИКА ПОЛА И ЛЮБВИ
ТЕОКРАТИЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Должен предпослать своей книге небольшое психологическое предисловие. Я реалист и объективист по своим стремлениям, стою под знаком ныне незримо совершающего всемирно–исторического перехода к религиозному универсализму, но назовут меня романтиком и субъективистом за мой литературный темперамент, но поверхность настроения моей книги может показаться индивидуалистической. Заранее принимаю эти упреки; мне чужд академизм и всего более я верю в интуицию, субъективную по внешности, объективную по внутреннему существу. Будут, конечно, говорить, что идеи моей книги бездоказательны и не научны, но сами не знают, что говорят, сами не обосновали, убедительно ли, заразительно ли, истинно ли только «доказательное». Доказательна ли истина и что такое эта пресловутая научная доказательность? А что, если истина усматривается и видится, но не выводится и не доказывается?
Исхожу из того, что я не пролетарий 1: я получил наследство от предков своих и должен обрабатывать и умножать полученные богатства. Аристократичность духовного происхождения  — моя исходная точка, она налагает обязанности благородства. Плебейская обида на мир, подпольная озлобленность, уязвленность  — неблагородны, уродливы [1]. Нужно почитать своих предков и любить полученное от них наследство. Истина не с меня начинается и я бы не поверил в истину, которая с меня началась бы. Неправдоподобно это было бы и не ценно. Раскрытие истины мной, моим поколением лишь продолжается, и я обязан быть не только революционером, но и консерватором. Отрицание этого консерватизма, столь распространенное в нашу эпоху отрицание, есть нигилизм и хулиганство, есть страшная опустошенность. «Догматическое» развитие человечества есть поднятие по ступеням лестницы: высшая ступень не уничтожает низшей, а на нее упирается, все ступени лестницы тверды, все вместе ведут на небо. Искатель лишь тот, кто находит, а человечество долго ищет и вряд ли найдет

 

Не в социальном, конечно, смысле я употребляю это слово.

 

[6]
что-нибудь, если было так бездарно, что до сих пор ничего не нашло. Развитие не отрицает прошлого, а вбирает в себя его вневременное достояние, обогащает мир. Развитие есть творческий процесс, а его слишком часто понимают как всеобщее истребление.
Сознание близости к Богу, сознание того, что мы  – дети Божьи, а не рабы, есть психологическая подпочва моих религиозно–философских идей. Самолюбивый бунт против Бога не аристократичен, не благороден. Повторяю, уязвленность эта, тщеславность эта  — низкое состояние. Рыцарская верность Богу, Отцу своему, родному  – прекраснее, благороднее. Религиозное мироощущение в последней глубине своей  — радостно, хотя исходит из трагедии мира, имманентно непреодолимой. Мир имманентно взятый, натуральный мир  — ужасен, безысходен, не может быть оправдан, но религиозная вера и есть прозрение трансцендентного исхода, преодоления, оправдания. Благодать  — вот сущность религиозной жизни, и не верится в ту религию, которая не сделает жизнь благодатной.
В книге своей я не претендую дать окончательное решение вопросов, только ставлю вопросы и намечаю путь. Лишь соборным, сверх–индивидуальным деланием может быть раскрыта теократическая идея, лишь новый религиозный опыт поставит нас на твердую, незыблемую почву. И я неуверенной рукой писал последнюю главу. Книга эта направлена против трех исторических сил, трех могучих течений, сходящих со сцены и вступающих на сцену истории: 1) против старой, омертвевшей церкви, старого, остановившегося религиозного сознания и освященной им государственности, 2) против позитивизма и атеизма, старого рационалистического сознания и освященной им социал–демократической лжерелигии, 3) против анархического иррационализма, хаотической мистики и основанного на них общественного нигилизма. Новое религиозное сознание, условно именуемое неохристианством, лежит в основе того, что я противополагаю ложным направлениям. Первое и последнее в моем религиозном, философском и общественном отношении к бытию есть реально–мистическое ощущение личности, напряженное самоощущение, вопрошающее мировую тайну об индивидуальной судьбе.
Выпуская в свет эту книгу, не могу не вспомнить, как много дало мне общение с Д. С. Мережковским, 3. Н. Гиппиус, Д. В. Философовым и А. В. Карташевым.
Петербург. 15 апреля 1907 г.

 

[7]

ВВЕДЕНИЕ. Мистика и религия

I
Религию можно рассматривать с разных точек зрения: с философской и научной (с моральной и эстетической, антропологической и исторической), может быть философия религии, наука о религии (мифология и др.), история религии, но есть еще одна точка зрения, которую слишком часто забывают  — религиозная точка зрения на религию. Ценность нерелигиозного исследования религии очень относительна и условна, так как понять тайну всякой религии можно только религиозно. В исследовании религии не только объект, но и субъект должен быть религиозен, субъект должен переживать религиозные ценности. Нерелигиозный субъект делает мертвым и пустым религиозный объект своего исследования. На религию нельзя смотреть со стороны,  — со стороны ничего почти не видно. И это религиозное отношение к религии не совпадает с теологическим, богословско–апологетическим. Апологетическое богословие давно уже превратилось в мертвую дисциплину, в навязанное воспоминание о былой религиозности. Для богословского исследования совсем не нужна живая религиозность субъекта, хотя и требуется формальная принадлежность к какому-нибудь вероисповеданию. То, что я говорю, должно быть развито религиозной гносеологией, намеченной уже рядом религиозных мыслителей. Я делаю опыт религиозного рассмотрения мистики и религии, и потому рассмотрение это неизбежно должно превратиться в исповедание веры.
В религиозном исследовании религии неизбежно предполагается существование в мире объективной, абсолютной, вселенской религии, раскрывающейся человеческому сознанию на разных ступенях, под разными образами и данной в полноте своей лишь на протяжении всего

 

[8]
мирового процесса 1. Допущение объективной, вселенской религии, религии как абсолютной реальности, есть apriori такого религиозного исследования. Если религия есть только религиозность, субъективно–психологическое состояние, принимающие произвольные формы в истории, то религии нет как реальности, то сама религиозность есть лишь самообман и иллюзия, то объект религиозности  — лишь проекция человеческих переживаний, и остается вслед за Л. Фейербахом рассматривать религию антропологически [2]. В мировом процессе раскрытия объективно–реальной, вселенской религии есть единственная, неповторимая мистическая точка соединения человеческого и Божеского, воплощения мирового смысла  — религиозный центр мировой истории, к которому все в мире шло и от которого все в мире идет. В мистической точке этой дано нам восприятие Божества как конкретного исторического факта. Без Христа религия осталась бы отвлеченностью и не было бы путей к реальному соединению с Богом.
* * *
В современном мире к мистике существует пренебрежительное отношение. Очень далека мистика от существенных интересов, которыми живет наш мир, трудно связать ее с общественным устроением, которым так занята наша эпоха. Господствующее сознание этого мира видит в мистике или психологическую ненормальность, или индивидуальное, неинтересное для людей жизни чудачество, или подсознательную жажду фикциями и призраками остановить реальный и разумный прогресс жизнестроительства. С мистикой перестали считаться в наши дни; человека, вступившего в эту область, признают ныне отпетым, относятся к нему как к ненужности, и гуманные социалисты подготавливают уже для подобных людей богодельни, в которых будут обращаться с ними как с тихими помешанными. Таково отношение современных «сознательных» людей, для них не существует проблемы мистики, эти «скептики» все знают и ни в чем не сомневаются. Бессознательная же масса просто

 

Шлейермахер считал, что христианство есть религия религий, универсальная религия [3].

 

[9]
отождествляет мистику со всем таинственным, загадочным, непонятным, безумным: истины религии смешиваются с грубыми суевериями, мистический опыт с оккультическим и спиритическим шарлатанством. Люди поверили, что солнечный свет рациональности окончательно победил лунный свет мистики. Но заболевшие рационализмом не видят солнечного света, живут в подземелье при слабом, искусственном освещении и даже отраженный лунный свет, свет переходной романтики, ближе к солнечной мистике, к зрячему мистическому реализму. Тусклое освещение нашей эпохи, гордящейся своей здравостью, не солнечное и даже не лунное, а керосиновое. Керосиновую лампу смешали с солнцем, рассудок  — с разумом.
Пора рассеять мрак, который окутывает мистику и некоторыми «мистиками» охотно поддерживается. Прежде всего нужно отказаться от заблуждения, свойственного и врагам и друзьям мистики, будто мистика  — какое-то особое призвание, особый дар, свойственный немногим, чуть ли не особая специальность и профессия, или искусство, подобное поэзии или живописи, не всем доступное. Когда мы говорим, что N. N.  — мистик, мистически настроен, обладает мистическим опытом, то этим мы даем психологическую характеристику человека, определяем его психологический тип. Но что значит, когда мы, мистики по философским убеждениям и религиозным верованиям, для которых мистика есть что-то объективно–реальное, а не субъективное только, когда мы говорим, что N. N. совсем не мистик, что у него никогда не было и никогда быть не может никакого мистического опыта, и к этой категории относим большую часть людей? Мы стоим перед каким-то роковым недоразумением, очень опасным для судьбы сознательного мистицизма.
Мистика есть лишь субъективное состояние, ничем не отличимое от галлюцинации и иллюзии, особый вид психологической рафинированности и не более того, если она не свойственна объективной природе человека и мира. Или мистика есть самообман, от которого мы должны освободиться, или она естьобъективное состояние природы человеческой и природы мира, которое только, в большей или меньшей степени, ощущается и сознается Я утверждаю, что все люди в известном смысле мистики,

 

[10]
и не хотят признать себя таковыми лишь по ошибке ложного рационалистического сознания и по слабости своего сердца, слишком привязанного к тускло–керосиновому освещению; утверждаю, что всем людям свойствен, в большей или меньшей степени, мистический опыт. Только потому я и верю в объективную истинность мистицизма, в реальность мистики. Если же стать на почву чисто субъективную и видеть в мистике лишь индивидуальную, иррационально–произвольную особенность, то падает различие между мистикой и мистификацией, и мы не выходим из клетки психологизма, которую мистика прежде всего призвана разбить. Мистика субъективная и не реальная, не связанная с объективной природой мира, и есть мистификация. «Мистики» иногда любят мистификации и это значит, что не перешли они еще к реализму и объективизму, что заключены еще в слепой субъективности, что не вырисовалась еще личность из иррационального хаоса. Нельзя сказать: будь мистиком, и найдешь путь к спасению, так как мистика есть только подлинная стихия человеческой и мировой природы, а не исход.
Мистика не есть учение о мире, не есть искусство, с помощью которого люди идут к свету, не есть путь, которым утверждается добро и отрицается зло. Мистика  — первоначальная стихия, общая у человека с мировым бытием, стихия, в которой соединяется человеческая природа с первоосновами мирозданья, прикасается к «древнему хаосу» [4]. Это транспсихические переживания, самые первоначальные, первозданные  — стихийный корень человеческого существа. Мистика есть трансцендентная искренность, преодоление всех лживых условностей эмпирической жизни, обнаружение своей подлинной действительности. Есть мистика в ощущениях и чувствованиях, связанных с жизнью пола, с тайной любви, в единении и слиянии с природой, в тайне рождения и смерти, в тайне всякого творчества. Все истоки человеческого бытия  — мистичны, и человек постоянно возвращается к своим мистическим, транссубъективным корням. Ощущение мировой тайны есть мистическая стихия, и в стихию эту погружается человек в важных и значительных событиях своей жизни; бывают минуты в жизни самого здравого позитивиста, когда ему дается

 

[11]
подлинный мистический опыт, хотя он с упорством, достойным лучшей участи, не называет его по имени. Конечно, Огюст Конт, основатель позитивной философии, был мистиком и ему знаком был мистический опыт, об этом свидетельствует вся его биография, его культ вечной женственности, его позитивная религия. И все-таки мы его называем позитивистом, а Плотина, Якова Бемё или Шеллинга  — мистиками. Конечно, некоторые позитивисты и материалисты испытывают мистические переживания, когда слушают музыку, когда любят, когда приходят в экстаз от красоты природы. И все-таки мы продолжаем называть их позитивистами и материалистами, мистиками же называем совсем других людей. Если мистический опыт и мистические переживания заложены в природе всех людей, если мистики  — не только Мейстер Экхарт или Вл. Соловьев, но равно и Огюст Конт и многие позитивисты, способные к экстазу, восторгу и вдохновению, то не стираются ли все краски и не будет ли различие между мистикой и не–мистикой исключительно интеллектуальным, т. е. не в переживании бытия, а в учении о бытии?
Нужно подвергнуть мистику более точному философскому и гносеологическому анализу. Для теории познания мистика противоположна рациональному, закрывающему первооснову мира, рационализм же с его разновидностями (эмпиризмом и критицизмом) покоится на разъединении субъекта и объекта, на разрыве между познающим духом и бытием, в силу чего объект рационализируется, обусловливается, бытие делается мертвым. Вот почему рациональное познание так трагически не удовлетворяет нас, как будто бы бьет мимо цели, отделяет нас окончательно от бытия, а не соединяет с ним, дает нам, вместо живого существа мира, мертвые отвлеченности. Рационализм (и эмпиризм и критицизм) не питается соками живого бытия; не ощущается в нем трепетанье объекта, слитого с субъектом, бытия, вошедшего в познающий дух. При рационалистическом отношении к миру человек сносится с ним через посредников, которые делают невозможным слияние. Мистика прорывается из клетки субъективности, условно рациональной ограниченности на свежий воздух жизни вселенской. Строго гносеологически мистика может быть опре-

 

[12]
делена, как состояние, покоящееся на тождестве субъекта и объекта, как слияние человеческого существа с универсальным бытием, как общение с миром, ничем мира не обусловливающее 2. Такое определение мистики вполне оправдывается историей философии и не может быть названо произвольным. Мистиками всегда и называли тех, которые допускали возможность сверх–рационального слияния с существом мира, с первоосновой бытия, которые снимали противоположность между субъектом и объектом, интуитивно проникали в мировую душу. Элементы мистические можно найти у всех великих, больших философов, так как все они утверждали сходство между субъектом и объектом, все интуитивно проникали в сущность мира, как бы рационалистически ни звучала их теория познания. Ведь всякое познание соборно, а не индивидуально, разум соборен по своей природе. Поэтому я отношу к философам–мистикам не только Плотина, но и Платона, не только Якова Бемё, но и Спинозу, не только Шеллинга или Баадера, но и Гегеля и Шопенгауэра. Неужели платоновский Эрос [5], спинозовская «познавательная любовь к Богу» [6], гегелевское свержение логики и отождествление субъекта и объекта не есть мистика? 3 Рационалистическая же антимистика вся основана на разрыве, разъединении, отвлечении, на создании условного, кажущегося, мертвого бытия. Мистика утверждает непосредственную данность бытия, безграничность бытийственного опыта, испытывания бытия, отрицает грани, отделяющие субъект от объектов; но интуитивно–мистическое познание бытия затрудняется мировым распадом, разрывом, испорченностью мира, мы все же не видим Божества и увидим его окончательно лишь по преображении мира 4. Мистика есть реализм,

 

«Интеллектуальная интуиция» и есть способ познания мира, не обусловливающий и не рационализирующий мир; это особый орган мистико–метафизического знания. В этом отношении я следую за Шеллингом и русскими философами.

 

Н. О. Лосский в своей замечательной книге «Обоснование интуитивизма»[7] справедливо расширяет область интуитивного, мистического в познании, хотя я не могу согласиться с ним в полном почти устранении противоположности между мистическим и рационалистическим.

 

Только святые на высших ступенях религиозного экстаза достигали непосредственного познания Бога, как результата непосредственной близости к нему. Великие философы познавали Богаинтеллектуальной интуицией, но все еще не видели его.

 

[13]
ощущение реальностей, слияние с реальностями; рационалистический же позитивизм есть иллюзионизм, потеря ощущения реальностей, разрыв между реальностями мира 5. Реальности, реальные существа внутренне разъединились в мире, а внешние приковались друг к другу законом необходимости. Рационалистическое сознание есть отражение внутренней разъединенности, потери свободы, и внешней скованности вещей, торжества необходимости, есть наше волевое потворство этому печальному состоянию.
Мистический опыт, т. е. соединение с первозданной стихией бытия в значительных событиях жизни, заложен в каждом человеческом существе, у всех есть потенциальная мистика, но не все, переживающие эти первичные состояния, могут быть уже названы мистиками. Нельзя отождествлять художественное отношение к миру с мистикой, как это склонны делать иные в наше время, хотя в художественных прозрениях есть потенция мистики. Нельзя также иррациональность и хаотичность душевной жизни, всякую психическую дезорганизованность и безумие принимать за мистику, как это делает вульгарное мнение. Когда человек испытывает экстатическое состояние от музыки, но причины этого своего состояния видит в физиологии и психологии, в фактах здешнего, эмпирического мира, то это еще не мистика. Не мистика еще, когда человек переживает необыкновенные состояния, связанные с половой любовью, но причины этого своего состояния относит к фактам эмпирической действительности, все к той же психологии и физиологии. Не мистика еще любое переживание, опыт самый необычный и безумный, если он связан лишь с эмпирической действительностью и нет в нем трепетанья чего-то нездешнего. Мистика есть стихия, погружаясь в которую человек ощущает и сознает реальность иных миров 6 и в них видит источник своих особенных переживаний, своего нового опыта. Мистиками мы называем только тех, которые ощущают и созна-

 

Позитивисты и новейшие критицисты приходят к отрицанию бытия. Отрицание реального бытия есть догмат современной философии.

 

«Иные миры» [8] я понимаю не так, как их понимают дуалисты, отрывающие трансцендентное от имманентного: «иные миры» и в здешнем мире заключены.

 

[14]
ют подлинную реальность иных миров и с ними связывают основные события своей жизни Мистика связана не только с отношением к Богу, но также и с отношением к миру. У многих людей потенциальная мистика есть только психологическое, субъективное их состояние, не относимое ни к каким объективным реальностям, и людей этих не называют мистиками, хотя и для них открыта возможность мистического опыта. Все почти люди способны испытать чувство благоговения, но благоговение из субъективно–психологического состояния превращается в мистический опыт, когда оно отнесено к абсолютной реальности, т. е. к Божеству. В человеческой психике заключена потенция мистики, но настоящие мистики всегда разбивают грани психологизма, субъективности и реально соединяются с объективным бытием, с объективными существами, с иными мирами, с настоящей действительностью. Мистика есть менее всего солипсизм, противоположна солипсизму [9]. Мистики все значительное в «физической» жизни плоти относят не к эмпирической данности, а к реальностям трансцендентным и тем отличаются от людей, которые просто испытывают силу физических ощущений. Так, например, Розанов  — мистик в своем отношении к полу, так как в половом акте видит трансцендентное общение с иными мирами, слияние с Божеством, и этим бесконечно отличается от материалистов, восхваляющих физиологическое удовлетворение.
Конечно, не интеллектуальное различие существует между мистиком и не–мистиком, не в учении о мире тут разница, но мистику необходимо сознание, что иные миры существуют реально, необходимо источники своих переживаний относить к мирам нездешним. Мистика непримирима с позитивным, рационалистическим сознанием. У мистика должен быть известный минимум интуитивного знания о бытии мира, об интимной сущности мира, хотя он может не иметь никакой философской системы и даже отрицать всякую философию. Вл. Соловьев говорит о Тютчеве: «Все действительные поэты и художники чувствуют жизнь природы и представляют ее в художественных образах, но преимущество Тютчева перед многими из них состоит в том, что он вполне и сознательно верил в то, что чувствовал,  — ощущаемую

 

[15]
им живую красоту принимал и понимал не как свою фантазию, а как истину. Эта вера и это понимание стали редки в новое время,  — мы не находим их даже, например, у такого сильного поэта и тонкого мыслителя, как Шиллер. В своем знаменитом стихотворении"Боги Греции"он предполагает, что природа толькобыла жива и прекрасна в воображении древних, а на самом деле она лишь мертвая машина». Тютчев же «был убежден в объективной истине поэтического воззрения на природу» [10]. Тютчева я и называю не только поэтом, но и мистиком, так как его поэтические переживания, связанные с природой, были вместе с тем ощущением и сознанием, даже знанием живой души природы как объективно существующей, как мистической реальности. Шиллер же был великий поэт, но не был мистиком, так как одухотворение природы было только его субъективным, психологическим состоянием, не связанным с реальностью иного мира, живого организма, а не мертвого механизма.
Мистика прямо противоположна разорванности, «отвлеченности» душевной жизни, при которой разум отделен от воли, воля  — от ощущений и чувствований. Мистика есть живое, органическое соединение в полноте бытия человеческого, и потому нельзя ее противополагать всякому знанию, всякой разумности и нельзя настаивать на ее исключительно иррациональном характере. Повторяю, что мистические переживания заключают в себе некоторое знание реального бытия, некоторое отличие его от своей субъективности, от своих фантазий и галлюцинаций, мистический опыт есть уже начало интуитивного знания. Само резкое противоположение между стихийностью и сознательностью, между опытом и разумом есть продукт рационализма, есть условное рассечение. В стихии мистики загорается светлая точка сознания, это среда, в которой происходит прозрение, искание, движение к какому-то смыслу, хотя сама по себе мистика не есть еще выход из тьмы и рабства, а только транспсихическая фактичность. В мистике самой по себе, в оторванном факте ее наличности, нельзя еще найти ни «нет», ни «да», это лишь живая атмосфера бытия, в которой мы должны двигаться.

 

[16]
В мистической стихии, в опытном общении с недрами бытия можно искать только религиозного смысла и можно двигаться только к религии. Всякоесобытие в мистической жизни носит уже характер не просто мистический, но и религиозный. Прозревающая мистика становится религией 7. Оставаться в сфере мистики и не переходить к религии значит не двигаться, значит навеки утверждать слепоту. Религия есть зрячая и реальная мистика. Желать мистики и не желать религии  — ужасный самообман; это значит желать, чтобы ничего не происходило в мистической стихии, желать слепоты и иллюзионизма, стояния на месте или безысходного кружения, отрицать всякое творчество, вверять судьбу мистики субъективным мистификациям. Адогматическая мистика, гордящаяся своим свободолюбием, легко превращается в насилие над волей к свету, над свободной жаждой движения и событий. Религиозные же «догматы», завоеванные нашей свободой, не «статические», а «динамические» догматы  — это обострение нашего внутреннего зрения и события от этого обострившегося зрения происшедшие, радостные, давно желанные встречи 8. И я признал бы только один вид догматической статики: статику, как максимум движения, как абсолютную полноту движения. Такого статического догматизма я хочу, жажду, так как свободная моя воля направлена на завоевание для меня полноты, максимума событий и встреч с тем, кого полюбил, объятий и лобзаний с живым существом мира, Догмат  — это компас, помогающий двигаться вперед, а не назад или в сторону. Мистики же слепые, иллюзорные, адогматические как бы ничего не хотят, никаких встреч и событий, хотят ничего не увидеть или ничего не сказать об увиденном. В существе своем они хотят и хотят, быть может, тех же встреч, что и мы, но находятся во власти неразумения. Хотелось бы особенно подчеркнуть, что я понимаю мистику в расширенном

 

Эпохи особенного, напряженного развития мистики, ночной мистики, когда мир наполнялся демонами, обычно предшествовали сильному религиозному свету. Так было в последние дни жизни античного мира: язычество перед явлением Христа заболело мистикой. Такова же религиозная роль мистики и в нашу эпоху.

 

Основные догматы христианской религии  — не теории, не идеи, не отвлеченные учения, а факты. Что Христос  — Сын Божий, это конкретный факт вселенского бытия, а не теория.

 

[17]
смысле и утверждаю объективный и общеобязательный характер мистики. Мистика не должна быть отождествлена с визионизмом в духе Сведенборга илиисключительным экстатическим состоянием, которого добивался Плотин [11]. Объективная мистика, связанная со смыслом всемирной истории,  — вот мой тезис.
II
В чем существо религии, основной нерв ее, зачем и почему религия нужна нам? Религия есть гнозис, не отвлеченное знание, а конкретное, органически полное постижение и испытывание смысла жизни личной и мировой 9. Сущность религиозной жизни в таинстве, в действии, но таинство предполагает некоторый гнозис: чтобы таинство было, нужно знать Бога, во имя которого оно совершается. Мне нужна религия, чтобы открылся смысл моего существования и смысл мировой истории и чтобы связался, скрепился навеки мой личный смысл со смыслом мировым. Я уповаю, что в религии, в религиозном гнозисе, религиозном прозрении откроется мне тайна о моей личности, откроется, что я, откуда я и зачем я, и тайна о мире, о реальности, с которой я связан бессмысленно, а хочу связать себя осмысленно. Если не приоткроется таинственный смысл мирозданья, мое предназначение в универсуме, то мне жить неинтересно, тоскливо и не знаю, как жить. Я не могу найти себя, утвердить свою юность, если не ведаю смысла мировой жизни. В существе своем религия индивидуальна, так как открывает тайну личной судьбы, разрешает томление индивидуальности, и универсальна, так как связывает судьбу личности со смыслом мира, с Личностью универсальной, всеединой. Глубокий корень всякой религии в том, что так ужасна и нестерпимо бессмысленна судьба личности, если она оторвана от судьбы мира и предоставлена слабым силам человеческим. Смерть  — самый страшный, трагический факт разрыва между личностью и миром, и все религии пытались осмыслить

 

Я хотел бы идти не за лжехристианствующими гностиками [12], как Валентин, Василид и т. п., а за подлинно христианскими гностиками, как Ориген, Климент Александрийский и многие восточные богословы–философы (Максим Исповедник и др.).

 

[18]
смерть, сделать ее менее ужасной, более для человека выносимой, хотя бы путем подчинения роду, обоготворения предков и пр. Мне нужна религия, потому что я хочу жить вечно, хочу утвердить свою личность во вселенской жизни, хочу соединиться с миром свободно, а не в силу роковой необходимости.
Религиозный гнозис есть озарение, свет раскрывающейся мистической реальности, доступный самым простым людям, и только на дальнейших ступенях свет этот превращается в гнозис высшего порядка 10. История мировых религий есть постепенное, частичное открытие, откровение мирового смысла под разными образами и аспектами. В этой поучительной истории мы видим исканиеслова, в котором выразилась бы сущность мира, сверх–рациональная тайна мира, смысл его. И в Слове (Разуме, Логосе) мы находим адекватное отражение мировой тайны, мирового смысла, но в нем заключена не мертвая, рациональная отвлеченность, а живое, конкретное бытие. История Слова есть великая история открытия для человечества абсолютного смысла вещей и в истории этой есть точка воплощения Логоса, явление Слова во плоти. Откровение Логоса во мне не остается отвлеченным, а связывается с исторической плотью и кровью 11. Судьба религии, сама ее возможность связана с признанием или отвержением той великой истины, что в Слове выразим смысл жизни мировой и личной, что в Разуме этот смысл бытия не рационализируется, а остается живым и непосредственным. Все философское творчество, вся судьба философии связана с той же мукой выражения в Слове, отображения в Разуме сущности бытия, смысла бытия. Я верю в возможность метафизики, так как верю в эту сверх–рациональную выразимость

 

10 Для апостолов  — простых рыбаков, и для первых христиан религиозный гнозис был светом, исходившим от личности Христа, и только на дальнейших ступенях религиозного сознания этот первоначальный мистический опыт был обработан в гностическую религиозную систему. Но ведь и самый изначальный мистический свет от Христа был уже христологией, т. е. гнозисом.

 

11 См. очень ценное исследование кн. С. Трубецкого: «Учение о Логосе в его истории»[13]. У всех больших философов можно найти в той или иной форме учение о Логосе, о большом Разуме, но не все связывают его с конкретным воплощением в истории. В XIX веке для учения о Логосе больше всего сделали Гегель, Шеллинг и Вл. Соловьев.

 

[19]
мирового смысла в Слове, Разуме, Логосе и вижу в истории философии победное шествие раскрывающегося Слова, откровение Разума 12. Мы должны быть консерваторами по отношению к истинам, открытым в прошлом, и на этом охранении истины, уже завоеванной, покоится наша надежда на будущие завоевания.
В Логосе, этой центральной религиозной и философской идее, таинственно соединяется природа моей личности с природой всемирной. Учение о Логосе есть основа объективной, вселенской по своему значению мистики и преодоление мистики субъективно–произвольной, иррациональной, от мирового смысла оторванной. Логос открывает мне, что в основе мирового бытия и моего личного бытия лежит тот же Смысл. Разум во мне и Разум в мире  — один и тот же божественный Разум и потому открыть путь для моего соединения с Разумом  — Смыслом вселенским. Учение о Логосе равно возвышается над рационализмом и над иррационализмом и утверждает сверхрационализм 13Ведь рационализм и иррационализм сходятся в том, что одинаково отрицают выразимость мировой тайны, не могут и не хотят назвать имени, одинаково убеждены, что всякая попытка выразить эту тайну, постигнуть смысл мира есть умерщвление и рационализирование. Модный ныне иррационализм находится в рабстве у рационализма и не в силах его ниспровергнуть. Иррационалисты и рационалисты  — единомышленники и различаются лишь по привязанностям сердца. Позитивизм, агностицизм в такой же степени рационалистичны, в какой и иррационалистичны. Печальную тут роль сыграло ложное истолкование психологии и метафизики волюнтаризма. Воля была понята как отвлеченное начало и оторвана от разума. Стали утверждать

 

12 Планомерное раскрытие абсолютной истины видит в истории философии Гегель и, за ним, Куно Фишер. В России с особенным блеском отстаивал эту важную идею кн. С. Трубецкой (см. его «Метафизика в Древней Греции». Введение [14]). В сущности, философия невозможна, если не видеть в истории философии раскрытия абсолютной истины в откровениях Разума. Так же смотрели Чичерин и Вл. Соловьев.

 

13 Все большие философы были сверхрационалисты, т. е. верили в большой Разум. Даже иррационалист по преимуществу  — Шопенгауэр неизбежно допускал Разум и оперировал им.

 

[20]
слепоту воли, в то время как она целестремительна и от органической полноты человеческого и мирового существа не может быть оторвана и отвлечена. Логос  — не отвлеченное интеллектуальное начало, не рассудок рационалистов, не ограниченная человеческая логика, а целостный организм, смысл, разум, соединенный с бесконечностью живого бытия, и потому преодолевает ограниченность как рационализма, так и иррационализма. К природе Логоса неприменимы законы логики, и в мистической диалектике троичности не иррационально, а сверх–рационально, по закону вселенского разума, преодолевается рациональный закон тождества. Человеческий рационализм есть ограниченное место, с которого мало и плохо видно; стоящие на этом месте к геометрии трех измерений применяют истины геометрии на плоскости, плоскостную логику применяют к бытию многомерному, которое разом есть и а и не а, которое не только цвета совершенно белого, но и совершенно черного, в котором третье не исключается. Иррационализм, этот вывернутый наизнанку рационализм, отрицает в нас логику сверх–человеческую, не плоскую, логику Божественную, отрицает разум не Евклидовский, и потому не сходит с того места, с которого видно так мало и так плохо. Мы же думаем, что слепая, иррациональная мистика неизбежно переходит в зрячую, сверх–рациональную и разумно–осмысленную религию. Религия есть мистика, в которой засветился Логос, началось прозрение смысла вещей. Религиозно–мистический свет враждебен всякому мракобесию, смертоносен для бесов мрака, бесов с именами позитивными или мистическими.
Если религия не есть самообман и фикция, а подлинная реальность, то ее всегда должно считать откровением объективных реальностей, а не субъективным человеческим состоянием. Те, кто признают религию, но лишь в качестве субъективной, лишь как индивидуальное переживание, находятся во власти странного недоразумения и смешивают с религией психологическую утонченность, индивидуальный придаток, создаваемый каждым по субъективному произволу. Религия  — объективное, вселенское дело, исход из субъективности, из тоски уединенности, реальная связь с объективным смыслом мира, хотя религиозно–объективное, вселенское, есть вместе с тем и

 

[21]
наиболее интимное, наиболее индивидуальное наше состояние. Религия  — самообман, если она только лирична, если никогда не было и не будет откровения мистических реальностей. Что такое откровение? Слово это пугает людей нашей эпохи, чуждо и враждебно всем, кого коснулась зараза рационалистического позитивизма. Самые тонкие люди готовы признать религиозность, ощущают в ней психологическую потребность, но откровения никогда не согласятся признать, не перейдут к религиозному реализму. Само понятие откровения не выяснено и полно ассоциаций традиционных и слепых. Невыносимая теория авторитета в религии и ужасная практика этой теории все еще мешают проникнуть в сущность откровения. Большинство думает, что откровение есть авторитет, авторитет навязанной нам, внешней фактичности. Свободную религиозность противополагают религии откровения, которую отождествляют с религией авторитета, традиционализма, внешнего повеления почитать то-то за истину. Такой взгляд возможен только в дни полного затемнения религиозного сознания, хотя в затемнении этом повинен не только новый рационализм и позитивизм, но и в еще большей степени авторитет старых исторических церквей, изменивших религиозной свободе. Откровение не есть слепая власть над нами фактов, происходящих во внешней истории, и слов, в ней произнесенных, не есть авторитет чего-то для нас внешнего, нам навязанного. Откровение может совершаться только в нашей внутренней мистической стихии, в нашем свободном и реальном соединении с первоосновой бытия. Откровение есть таинственный внутренний акт рождения Логоса в нашей внутренней мистической стихии, это наш мистический опыт, осмысленный Разумом. Откровение религиозное в существе своем родственно философскому открытию истины и отличается только большей полнотой и органичностью. Религия есть откровение Разума во мне, в моем мистическом общении с мировой реальностью, открытие Смысла мироздания не в субъективной моей замкнутости, а в таинственном вхождении в меня объективной реальности. И философия есть откровение Разума во мне, но под одним только углом зрения, не в синтетической полноте. Откровение всегда свободно–мистично и противоположно только всему субъективно–человеческо-

 

[22]
му, исключительно психологическому, разобщенному с мировыми реальностями, оторванному от центральной точки бытия. Первичный элемент откровения дан в любом вхождении вселенской реальности в меня, в любом мистическом переживании, преодолевающем противоположность между субъектом и объектом 14. Но основу откровения нужно видеть в тождестве Разума, светящегося во мне, с Разумом всемирным, в Логосе, с которым мы не разобщены, а соединены. В откровении естественные силы человека становятся сверхъестественными, человек не рабски подчиняется, а свободно поднимается, так как исчезает противоположность между человеческим и Божеским, преодолевается разрыв и человек ощущает свое божественное происхождение. Противополагать истину религиозного откровения разуму, философии, свободе, высшей культуре  — это мракобесие и дикость, поддерживающая религиозные суеверия и предрассудки, но более всего препятствующая религиозному возрождению. Не от простецкого, неразумного, темно–традиционного, примитивно–авторитарного религиозного сознания ждем мы спасения, мы ждем откровений во исполнении чаяний разума, мировой культуры и личной свободы. Есть люди, которые все еще считают религиозность уделом простоты, примитивности и бессознательности, сложность же, свободность от традиций и высшую сознательность отдают во власть скепсиса. Против этой лжи мы более всего протестуем, мы не хотим опроститься, хотим веры разумной, свободной, сложной и культурной 15.
Откровение имеет свою живую историю в мире, свои воплощения, свои великие этапы. Бывают моменты исключительного по напряженности вмешательства Божьего в судьбу мира. То, что открывает во мне Разум, осмысливая мою мистическую стихию, и свободно избирает моя воля, то открывается и воплощается в исто-

 

14 Эта противоположность чаще преодолевается в глубоких переживаниях, чем это принято думать В метафизическом познании всех больших философов снималась противоположность между субъектом и объектом, так было даже у старых рационалистов, напр. у Спинозы и Лейбница.

 

15 Этим не отрицается глубокая религиозность простого народа, но людям сложным, прошедшим через бездну сомнения, доступна высшая форма религиозности.

 

[23]
рии, то дано в ней, как конкретность. Во мне свободно открылась истина о Смысле истории и без этой связи с историей открывшееся во мне осталось бы отвлеченностью. Данное же мне откровение в истории было бы чуждо мне, непонятно, факты и слова были бы мертвы и пусты, если бы в себе я не носил того же, если бы не истолковал во мне всего этого Разум 16. И поистине поразительно неразумие тех, которые видят основу религиозной веры в исключительном авторитете текстов и традиций. Логос воплощенный, Слово евангельское, авторитетен для меня не тем, что так сказано в Писании, которому я должен верить, что таков традиционный завет откровения в истории, а потому только, что и в себе я ношу Логос, что и во мне свободно открылась истина о Слове, в котором воплотился смысл мира. Традиционная теория авторитета подменяет истину голым фактом авторитета и в сущности не верит в силу истины, в возможность ее обнаружения. Философия откровения, которая зарождалась в неоплатонической философии, защищалась великими мистиками–философами, и в XIX веке более всего нашла себе выражение у Шеллинга и у Вл. Соловьева 17, имеет двух врагов (если не считать главного врага  — рационалистического позитивизма)  — теорию авторитета в религии, слепого традиционализма, застывшего догматизма, и теорию субъективизма, антиреалистического психологизма, слепой мистики. Этим ложным направлениям, затемняющим сущность религиозного сознания и религиозного откровения, мы противополагаем авторитет Разума, в котором осмысливается свободный мистический опыт, и объективный реализм, в котором преодолевается слепота нашей субъективности. С этой точки зрения решительно отвергается догматизм статический, полагающий, что откровение закончено в мире, что оно дано раз навсегда и его авторитету должно подчиниться, и утверждается догматизм динамический, движение в от-

 

16 На этой точки зрения уже стоял великий христианский философ  — Иоанн Скот Эригена, средневековый продолжатель неоплатонической философии  [15].

 

17 Вл Соловьев является то свободным мыслителем, свободным исследователем Разума, то апологетом и традиционалистом, поклоняющимся авторитету веры отцов.

 

[24]
кровении, творчество религиозное. Догматизм исторического христианства в сущности отрицает дальнейший религиозный процесс в мире, для него прекратилась история религиозного сознания, отрицает религиозную жизнь, так как она невозможна без религиозной свободы, без творчества, без продолжающегося откровения. Все закончилось для старых догматиков и человечество стало на мертвую точку 18. Мы же верим в новые откровения, ждем их и с ними связываем надежды на религиозное возрождение, на религиозный исход из болезненного кризиса. Если для догматиков, поклоняющихся авторитету, все кончилось и нечего уже ждать, то для адогматиков и субъективистов никогда ничего не было, а потому и не будет. Развитие религиозного сознания, религиозных догматов не есть упразднение старых религиозных истин, не есть отмена старых догматов, а их продолжение, пополнение, новое завоевание, предполагающее охранение старого завоевания 19.
В прошлом нам открыты были великие истины, и только потому мы верим, что и в будущем что-то откроется, но наша эпоха  — мертвая точка религиозной истории, старые религиозные истины, не пожелавшие рождать истин новых, омертвели. Заговорили об авторитете, потому что не пожелали люди свободно принять божественную истину, потребовали подчинения традициям, так как порвалась кровная связь с прошлым. Наступил период субъективизма, уединенного индивидуализма и адогматизма, в лучшем случае слепой мистики, которая всегда есть только переходное состояние. Из этого круга нельзя выйти простой реставрацией старых форм религиозного сознания или легким их подновлением, подогреванием завядших чувств. Ведь почему-то же износились эти формы, оледенели старые чувства и привели к этому кризису? Ведь не бессмысленная случайность  — неудача христианства в истории? Что-то новое должно произойти. С новым опытом нужно счи-

 

18 Вл. Соловьев очень остроумно доказывает, что догматы развиваются, в «книге первой» своей«Истории и будущности христианской теократии» [16].

 

19 Коренным образом ложна та теория развития, которая начинает все ценное и истинное с сегодняшнего дня, не видит в прошлом благ, отвоеванных для вечности.

 

[25]
таться, новых открытий ждать, которые возродили бы старую, вечную истину, пополняя ее, преодолевая ту односторонность и частичность, которые вели кневыносимым антитезам и дуализм превратили в хроническую болезнь 20.
История религий рассказывает нам о сведении человечеством счетов с реальностями, данными ему в опыте. Начало религий всегда реалистично, всегда есть встреча с подлинным бытием. Такой реальностью является наша современная трагедия, неведомая былым эпохам. Личность ощутила небывалую еще оторванность от мира, отъединение и тоску, необычайную жажду самоутверждения, жажду полноты и воссоединения, ужас небытия, ужас смерти и скуку недействительной жизни. Старые рецепты уже перестали действовать, средства оказались слишком слабыми. Наш болезненный субъективизм и индивидуализм по–новому должен перейти к объективизму и универсализму, на новом религиозном пути трагедия индивидуальности должна не замалчиваться и не затираться, а благодатно разрешаться. Мы не можем уже просто подчиниться старому объективизму, объективизму авторитета и традиций, не можем уже просто отказаться от нашей трагической свободы. Личное начало восстало из глубины мирового бытия с небывалой мощью, рождает небывалое зло, но и небывалое добро должно от него родиться. Проблема личности обострилась в атмосфере субъективизма, в атмосфере хаотической, анархической мистики, но разрешается она в совсем иной атмосфере. Личность есть объективная реальность, единственная и неповторимая, отличная от всех остальных реальностей мира, и субъективизм, неспособный к различениям, часто связан с потерей ощущенья личности и своей и чужой, личное самоощущенье и самосознанье тонет в хаотических и дезорганизованных психических состояниях. Универсальная, объективная и реальная религия, которой мы ждем, может быть связана только с утверждением лич-

 

20 Современные религиозные реставраторы и обновители видят в историческом христианстве и исторической церкви сплошную ересь, сплошное уклонение от Христа и все-таки боятся нового и хотят возродить старое, которое привело уже к ереси и уклонению.

 

[26]
ности, с осуществлением ее мирового назначения и индивидуальных упований. В мире разъединенном, разорванном и вместе с тем скованном, порабощенном, образ личности затерян, разбит и угнетен, но он будет найден и утвержден в своей чистоте и единственности во вселенском бытии, освобожденном, соединенном в мировую гармонию.
III
Прежде всего я бы хотел отвергнуть моралистическое, кантовско–толстовское понимание религии, которое видит в моральности самую сущность человеческой природы, то, что делает человека человеком  — образом и подобием Бога. Огромная масса людей смешивает религиозность с моральностью, видит единственный завет религии в моральном подвиге, измеряет степень религиозности моральностью и людям недостаточно моральным по природе отказывают в праве на религию. Морализация религии основана на совершенно ошибочной психологии и метафизике, на отвлечении морали от целостной полноты человеческой природы и придании этой отвлеченной части какого-то особенного, исключительного значения. Ошибка морализма очень родственна ошибке рационализма и даже связана с ней. Истинная психология и метафизика человеческой души должна понять человеческую природу в ее органической связанности и подчиненности высшему центру, т. е. признать ее сверхморальной, как и сверх–рациональной, именно сверхморальной, а не имморальной, что было бы ошибкой, подобной иррационализму. Психология, которая видит сущность души глубже всех ее отдельных, оторванных элементов и не принимает части за целое, подготовлена всем развитием этой науки. Органическая психология оправдывает мистику, так как мистика враждебна только психологии, принимающей отвлеченные элементы (ум, волю, чувство, ощущение) за сущность. Природа человеческая не моральна по своей сущности, не моральна по преимуществу, но и не антиморальна, потому что она мистична и органична, потому что основа ее гораздо глубже моральности. Допустима мораль лишь как функция подчиненная, функция высшего мистического орга-

 

[27]
низма, тогда она  — часть абсолютной правды; мораль самодовлеющая, отвлеченная, слишком человеческая,  — превращается в злое начало, является искушением добродетелью. Ошибка моралистов в религии коренится не только в ложной психологии, но и в ложном учении о грехопадении. Морализирующее религиозное сознание видит в грехопадении «моральный» факт, нарушение морального закона и потому в восстановлении моральности ищет единственного спасения для человечества. Это совсем не религиозная постановка вопроса, слишком ограниченно–человеческая точка зрения. Грехопадение есть религиозно–метафизический, а не моральный факт, оно лежит несоизмеримо глубже моральности, этого производного и частного явления человеческой психики. Грехопадение совершилось в самой глубине мистической стихии мира, это таинственный акт метафизической свободы, разрыв бытия и порабощение его частей, а не нарушение моральной законности. Чисто моральное понимание грехопадения  — слишком человеческое и рациональное, не религиозно и не мистично. Почти смешно было бы отпадение мира от Бога, религиозно–метафизический раскол, таинственный распад бытия назвать безнравственностью, простым нарушением морального закона. Моральных, рационализированных норм вовсе и нет в той первичной мистической стихии, в которой произошла распря между Творцом и творением, в которой тварь восстала на Творца. Эта распря, эта трагедия изначальной свободы преодолевается не человечески слабой моралью, а мистической диалектикой божественной Троичности, явленной во всемирной истории, искуплением мира Спасителем. Мораль, как единственный путь спасения, не есть непременно соединение с Богом, она сама по себе ничего не производит, ничего не изменяет в первооснове бытия и может оказаться безбожной. История мира знает мораль безбожную, поставившую мертвый закон выше живого Бога, мораль, поддерживающую отпадение мира от Бога, обоготворяющую человека. «Моральные» люди часто бывают самыми крайними и страшными безбожниками, не по разуму только, но и по воле своей и по сердцу распинают Бога во имя моральности. Как ужасна моральность книжников и фарисеев, как часто моралисты бывают жестоки и лицемерны!

 

[28]
Мораль, взятая отвлеченно, оторванная от своего Первоисточника, устанавливает только законный распорядок в этом мире и не возвышается до отношения этого мира к его смыслу, не соединяет еще частей мира с мировым Логосом. Малый разум земли хозяйничает в морализме, а не разум большой. Мораль, как таковая, как особое начало, пытается решить проблему добра и зла, проблему религиозно–метафизическую, независимо от источников добра и зла, независимо от Смысла мира. Очень прегрешил в этом отношении старый Кант и многих отравил, но даже такие люди, как Вл. Соловьев, поддались искушению морализма в религии и часто употребляют неверное словосочетание «религиозно–нравственный».
И почему, например, эстетика хуже морали, менее спасительна, менее определяет собой сущность человека и мира? Ведь можно и грехопадение истолковать эстетически, как разрушение вселенской красоты, как отпадение от эстетической гармонии, в грехе можно видеть уродство, для чего есть большие основания, в красоте путь к спасению, для чего есть примеры и в самом Евангелии. Много говорят о демонической, безбожной эстетике, но, право же, мораль может быть не менее демонической и безбожной. Правда, чисто эстетическое понимание религии могло бы повести к большим непорядкам в жизни, к неустойчивости нашего эмпирического бытия, но это утилитарное соображение, для религии не существующее. Мне даже представляется эстетизм в религии менее опасным, чем морализм, менее принудительным, менее он способен превратиться в антирелигиозное моральное самодовольство. Уж, конечно, Христос гораздо больше приходил для спасения грешного Оскара Уайльда, чем для тех моральных лицемеров, что забрасывали его камнями: Христос посетил Уайльда в тюрьме [17]. Мы очень нуждаемся в эстетическом освежении религиозной жизни, но отвлеченный эстетизм в религии так же ошибочен, как и отвлеченный морализм. Красота и добро в первоисточнике бытия  — едино есть, и только мистический источник санкционирует как красоту, так и добро. Эстетика и мораль для меня совершенно равноценны и одинаково подчинены высшему религиозно-

 

[29]
му началу. Грехопадение  — факт не моральный и не эстетический, как и не интеллектуальный, а религиозный, распад бытия, в котором повреждена и красота, и добро, и истина. Путь спасения не моральный и не эстетический, а религиозный, которому подчинены и добро, и красота, как части. Путь спасения  — Христос, а не моральный закон и не естественное человеческое совершенство. Спасение человечества есть акт мистически–бытийственный, таинственный акт свободы и любви, сверх–моральной и сверх–рациональной. Этим, конечно, нисколько не отрицаются условные и относительные права морали, которая должна быть подчинена высшему религиозно–метафизическому началу, т. е. утверждается не имморализм, а сверх–морализм,  — религиозная мораль. Мораль есть часть религиозной жизни, неотъемлемая ее часть. Религия, которая не приводила бы к новой морали, к моральному перерождению, была быбезжизненной, ненужной 21.
Моралисты в религии должны были бы остановиться перед тем общепризнанным психологическим фактом, что моральность и религиозность не совпадают: моральные люди часто бывают не религиозны и даже лишены всякого религиозного чувства, религиозные люди, с сильными религиозными переживаниями, иногда бывают недостаточно моральными, слишком часто являются беззаконниками. Более глубокое проникновение в психологию религиозности должно научить нас той истине, что к религии люди приходят не всегда по моральным мотивам и соображениям, что отсутствие вкуса к моральности, ощущение ее пресности, невозможность спасения путем «моральным» часто ведут к пути религиозному, к жажде сверх–человеческого, а «моральная» природа, вкус к моральности иногда закрывают путь религиозный, делают его как бы ненужным, как бы закрывают трагическую глубину бытия. Психологическая основа религиозных исканий и рели-

 

21 Религия Н. М. Минского, которую он развивает в своей интересной книге «Религия будущего» [18], не имеет никакого отношения к морали, да и вообще к жизни, к истории, а мораль его не имеет отношения к религии, отдана во власть утилитарных критериев. Таким образом получается отвлеченная мораль и отвлеченная религия.

 

[30]
гиозного сознания есть переживание трагизма бытия, недостаточность для излечения средств только человеческих; только человеческой моральности, скучность вещей только здешних. Не в исполнении закона, не в моральности поведения сущность религиозности, а в томлении по мирам иным, в усилии увидеть свет нездешний. Христос проповедовал любовь, а не моральную законность, не отвлеченный долг.
Характерно, что моралисты в религии, люди твердых моральных вкусов обыкновенно исходят не из трагедии и даже мало к ней чувствительны; трагические разрывы и провалы кажутся им недостаточно «моральными», но в самой религии они хотели бы усилить трагедию как обязанность моральную, как долг самоистязания, как подвиг нравственно–религиозный. Исходят не из трагедии (моральная уравновешенность от слишком большого трагизма спасает), но приходят в самой религии к трагедии, как моральному императиву. Мы идем путем совершенно противоположным, более соответствующим природе вещей. Достоевский открыл трансцендентные глубины религиозной психологии и лучше всех показал несостоятельность моралистической интерпретации религии. Мы исходим из фактов глубокого трагизма нашего бытия, ищем Смысла вещей и приходим к разрешению трагизма в религии, к религиозному исходу из трагизма. Историческое христианство, аскетическое и морализирующее, говорит: Христос умер на кресте и воскрес, поэтому наша религиозная жизнь бесконечно трагична, поэтому жизнь должна быть самоистязанием. Но можно сказать. Христос умер на кресте и воскрес, поэтому мировой трагизм преодолим, поэтому мы спасены, когда принимаем внутрь себя Христа, когда соединяемся с Ним, и наша религиозная жизнь радостна. По мере приближения нашего к религиозной жизни уменьшается трагизм, ужас жизни, скорбь и страдания, растет радость, ощущение смысла жизни, предчувствие спасения. Не ужас во мне усиливается, когда я слышу голос Бога и соединяюсь с Ним,  — ужас проходит. Религия есть трансцендентное ощущение окончательной радости бытия. Трагедия, ужас, страх  — не в религиозной жизни, а вне ее, в недостаточной еще реальности религиозной жизни. Трагическая печаль не покинет нас до последнего конца,

 

[31]
зло мира воздвигнет гонение на верующих, но религиозная радость растет. Христос приходил к грешникам, любил их и понимал трагедию греха как религиозное испытание, проповедовал избавление и освобождение от мук, спасал людей, а не истязал их. «И если кто услышит Мои слова, и не поверит, Я не сужу его: ибо Я пришел не судить мир, но спасти мир»[19]. Человечество выстрадало себе новое сознание, лучше раскрывающее истину Христа, чем это делало христианство историческое. Тут мы подходим к проблеме аскетизма, основной для современного религиозного кризиса.
Чисто моральный пафос  — отрицателен, он не творческий, он отрицает зло в себе и в этом отрицании, воздержании от зла, видит добро, добра же положительного не творит. Недостаточно обращают внимания на чисто отрицательный характер нравственности, на ее обуздывающие, ограничивающие, воздерживающие тенденции, и на положительный, творческий характер религии С морализмом связан аскетизм. Аскетизм есть особая религиозная метафизика, враждебная жизни, влюбленная в смерть, путь отрицательный избравшая, от пути положительного отвернувшаяся. Аскетизм  — продукт болезненного дуализма: разрыва между небом и землей, духом и плотью, трансцендентным и имманентным, вечностью и временем, загробной жизнью и жизнью здешней.
В силу исторической ограниченности аскетическое сознание пытается смерть победить смертью же, трагизм жизни  — усилением трагизма, преобразить землю окончательным ее отрицанием, освободить плоть окончательным ее умерщвлением. Аскетизм, столь могущественный в историческом христианстве, подражает не воплощению Бога–Слова и не воскресению Его, спасающему мир, а исключительно смерти Христа, распятию. В сущности для мрачного аскетизма Христос  — менее всего Спаситель, менее всего Победитель смерти, а скорее Учитель умиранья. Слишком часто историческому христианству Христос представлялся не Освобождением и Любовью, не изнутри воспринимался, а все еще казался внешней силой, зовущей к самоистязанию. Только у немногих избранников было интимное отношение к Христу,

 

[32]
любовная связь с близким существом; в господствующем сознании жил далекий Бог, не столько радующий, сколько пугающий.
Аскетизм последовательный, аскетизм как начало «отвлеченное» [20], превратившееся из средства в цель, а в истории христианства он слишком часто именно таким являлся, должен примириться с неправдой и злом в мире, должен терпеть диавольское насилие, так как в зле этом видит лишний повод для подвига страданья, так как неправдой утоляется жажда самоистязанья. Аскетическая религиозность не имеет в себе сил бороться за освобождение мира, за торжество Царства Божьего и на земле, так как для аскетического сознания свобода и земная правда уменьшат количество поводов к страдальческому подвигу, сделают как бы ненужным самоистязанье. Аскетизм не может обойтись без зла, живет фактом существования зла в мире, злого соблазна, с которым должно бороться; вот почему пафос его в значительной степени нигилистический, буддийский. Аскетизм, пессимистический и враждебный мировой жизни, всегда верит в силу и реальность зла более, чем в силу и реальность добра, находится ближе к черту, чем к Богу. Положительная, творческая религиозная мистика должна вести к ощущенью иллюзорности и ничтожности зла, реальности и могущества Божества. Аскетическая религиозность в силах бороться только с индивидуальным злом в человеке, но от зла мирового она может только отворачиваться, может только страдать по его поводу; ей нет дела до Вселенной, до преображения мира, до освобождения земли и торжества на земле религиозной правды; эта старая религиозность индивидуалистична в плохом смысле этого слова, она не соборна в хорошем смысле, а лишь жаждет подчинения авторитету. Забывают, что Христос не сам себя распял, а Его распяло зло этого мира, которое Он пришел победить Хотят, чтобы мы сами себя распинали, от себя предупреждали деятельность зла по отношению к нам. Да, мы должны радостно умереть за религиозную правду, когда зло этого мира станет распинать нас, но не сами себя распинать, не играть роль этого зла по отношению к себе Возлюбить Смысл жизни превыше всего и этой свободной, творческой любовью отсекать все враждебное этому

 

[33]
Смыслу  — вот единственный праведный аскетизм, заповеданный нам. Подражать Христу должно, а не тем, которые мучили Его и распинали. Христос  — жизнь, торжество жизни над смертью, воплощенье и воскресенье. И мы должны победить смерть жизнью, воплощаться и воплощать Смысл, Логос в себе и во Вселенной, должны завоевывать себе и всей земле воскресенье. Начало смерти не в Христе, как это, увы! слишком часто думало христианство в истории с его панихидным и похоронным пафосом, а в мировом зле. Наша православная панихида  — это какая-то мистическая влюбленность в сладость смерти, религия смерти, а не жизнь в ней чувствуется. Но сказано: «Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых» [21], «предоставь мертвым погребать своих мертвецов» [22]. Голгофа не была ни обожествлением страдания, ни проповедью страдания, как высшего добра, а победой над страданием.
Вселенская жертва Христа освободила от жертвоприношений и отвергла навеки отношение к Богу как к силе, которую нужно умилостивливать. В исторически ограниченных и частичных формах религиозности все еще живет это древнее сознание Божества как далекой, мрачной, почти жестокой силы, которую только кровавыми жертвами можно умилостивить, которое сменяет гнев на милость лишь при условии самоистязания. Древнему, ограниченному сознанию Божество открывалось в аспекте силы, страшной силы, и кровью людей и животных орошали землю, чтобы спастись. В язычестве и Ветхом Завете жажда искупления выражалась в кровавой жертве. Новый Завет любви заменил кровавую жертву бескровной евхаристией. В культе темной силы отразились жестокость и звериность старого человечества. В кострах инквизиции, в религиозных преследованиях, в средневековых истязаниях приносились еще кровавые жертвы Богу–Силе. Но ведь после Христа и Его жертвы Бог не сила уже, а Любовь, не далекий, а близкий, не авторитет, а свобода. «Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас», «Возьмите иго Мое на себя, и научитесь от Меня: ибо Я кроток и смирен сердцем; и найдете покой душам вашим», «ибо иго Мое  — благо, и бремя Мое  — легко» [23]. Вот об этой благости и легкости бремени забыли инкви-

 

[34]
зиторы всех времен 22. Как бы забыли, что Бог–Сын, кроткий и смиренный сердцем, соединил нас с Отцем нашим. Кровавых человеческих жертв не приносят уже (т. е. почти не приносят, так как все еще казнят людей во имя «добра»), но приносят не менее страшные жертвы, жертвы всем богатством жизни, полнотой личного бытия. Этим бескровным, но страшным жертвам настало время положить религиозный предел и таким пределом может быть только более полное, новое религиозное сознание, которое окончательно узнает Бога, Отца нашего, бесконечно любящего,  — Свобододателя, и отвергнет Бога жестокого, истязающего людей. Кровь жизни победит кровь смерти, таинство евхаристии, приобщение к плоти и крови Христа–Логоса победит жертву самоистязания и истязания других. Христос пришел спасать нас, а не карать, и мы хотим любить Его не страха ради. Благоговение и обожание должно победить страх и подчинение. Бог требует от нас творчества, созидающей свободной любви, а не жертв и страданий. И если я верю во что-либо безусловно, так это  — в доброту Божью, в любовь Его, и благость к нам, детям Своим, в свободу, которую дает слияние с Ним, и, скорее, готов усомниться в силе Его и всемогуществе, чем приписать Ему жестокость и суровость. Бог жестокий, страшный, Бог–начальство, Бог–авторитет  — это слабость зрения первых дней человечества, запуганность воображения, ограниченное отражение собственной звериности. После грехопадения далеко отошли люди от Бога и пораженность силой Его, ставшей внутренне им чуждой, вылилась в образе страшного бога. Но главная цель религии  — победить всякий страх и обосновать мужественное, отважное отношение к жизни. Для развитого и полного религиозного сознания Бог  — не сила, а смысл, не власть, а любовь, не необходимость, а свобода. Тайна отношения между человеком и Богом  — невыразима и всего менее выразима как

 

34 См брошюру В. Свенцицкого и В. Эрна «Взыскующим Града» [24]. У Свенцицкого и Эрна опять слышатся мотивы религиозного изуверства и религиозного самодовольства Кто уполномочил их судить и отличать? Как мало Христова духа в этой жестокости к грешным, в этих злых обличениях.

 

[35]
подчинение и устрашение. Приближаясь к Богу, соединяясь с Ним, яосвобождаюсь и радуюсь; отдаляясь от Бога, я порабощаюсь и страдаю. Единение с Богом в радостных таинствах религиозных, а не в моральных упражнениях. Это процесс творческий, свободносозидательный, а не отрицательно–аскетический. Преступление богоотступничества побуждается лишь положительным воссоединением с Волей Божьей, безмерной любовью к Спасителю, припаданием к Его ногам. Средневековый монах, спасая свою душу от мира, отворачиваясь путем аскеза от соблазнов, воздерживаясь от жизни, создавал в своей келье отрицательные, злые образы и мучился ими. Перед христианским аскетом восставал соблазн, напр., злой образ женщины, воплощался для него диавол и все эти отрицательные воплощения создавал он сам. Его религиозный пафос питался образами отрицательными, соблазнами и искушениями, он жить не мог без «злой» плоти, «злой» земли. Люди нашей эпохи все еще отравлены этим дуализмом, этими соблазнами и искушениями и, освободившись от христианской веры, все еще пропитаны христианскими суевериями, нигилизмом исторического христианства. Человечество должно было пройти через аскетизм, в нем была настоящая трагедия. Нельзя отрицать великого, всемирного значения восточной христианской мистики, подвига самоотречения, вольного отказа от самоутверждения у святых и подвижников. В них происходило обожение человека. Но аскетизм исторической церкви жесток и кровожаден, его служители часто проклинают жизнь, оправдывают казни и насилия, кощунственно прикрываясь именем Того, Кто был любовь и свобода и жизнь, жизнь бесконечная. Вот ужас аскетического сознания, вот Немезида старой религиозности.
Но ведь есть иной путь. В положительной религиозной жизни, в творческих порывах воли к Божеству может явиться образ вечной женственности, божественной красоты. Вл. Соловьев наполовину принадлежит старому, аскетическому и морализирующему религиозному сознанию, но есть в нем и много нового, пророческого. Самый поразительный факт его личной жизни  — это его путешествие в Египет, в пустыню, на свидание с «прекрасной дамой», описанное в стихотво-

 

[36]
рении «Три свидания» [25]. Образ «прекрасной дамы», вечной женственности  — не злой соблазн, не искушение, а мистический опыт слияния с Божеством путем положительным; это не отрицание зла, а творчество добра. В другом замечательном стихотворении Соловьев говорит:
Вечная женственность ныне
В теле нетленном на землю идет.
В свете немеркнущем новой богини
Небо слилося с пучиною вод.
Все, чем красна Афродита мирская,
Радость домов, и лесов, и морей,  —
Все совместит красота неземная
Чище, сильней, и живей, и полней [26].
Где же Афродита небесная в исторической церкви земной? Медленно идет в мир вечная женственность, побеждающая тленность старой Афродиты мирской [27]. Нет в историческом христианстве «радости домов, и лесов, и морей». Мы ждем этой «радости». Побольше радостных свиданий, побольше творческих сближений с Мировой Душой, в них истинная религиозная жизнь, подлинный мистический опыт. Ужас морально–аскетической религиозности в том, что для нее открыт мистический опыт единения со злом, с чертом, но почти закрыт мистический опыт положительного единения с Божеством. Благодати нет, радости общения со своим Богом, интимности религиозной нет, религиозная жизнь бедна положительным содержанием. История христианства знает великий образ, о котором почаще следовало бы напоминать всем изуверам, образ  — Франциска Ассизского [28], самого совершенного подражателя Христу. Когда являлся Франциск Ассизский  — являлась радость, от него сияние исходило, звери укрощались, с Богом природа сливалась, земля преображалась от появления этого благодатного человека. А вот Савонарола [29], более характерный представитель исторического христианства, внушал ужас, звал к самоистязанию. Великие преступления исторической церкви против свободы, личности, культуры, антихристианская жестокость церкви, вытекают из ложно понятого аскетизма, из ложной религиозной антропологии или полного ее отсутствия. Но за великого

 

[37]
праведника, «бедняжку Божьего» Франциска, за несколько восточных святых простятся историческому христианству многие грехи. Что более влечет к себе людей нашей эпохи, Франциск ли, с его богатой, положительной религиозной жизнью, полной радости, свободного, интимного общения с Богом, или Савонарола с его отрицательной религиозной жизнью, полной ужаса, мрака и исступления, общение более интимного с чертом, чем с Богом? Только в Франциске видим мы задатки религиозности, способной преобразить и осветить землю, слить ее с Небом, хотя и он не преодолел дуализма. Скажут: Франциск был аскетом и аскетом крайним, он венчался с невестой своей  — бедностью. Да, но это не тот аскетизм, в котором мы видим язву религиозной жизни, это не отвлеченный аскетизм, превратившийся в цель, не аскетизм самоистязания, мрака и рабства. У Франциска аскетизм все-таки был подчинен высшему, положительному, творческому началу, он любил свою невесту  — бедность, так как видел ее несметные богатства. Франциск был «бедняжка», но «бедняжка Божий», а не чертов, как иные мрачные аскеты, полюбившие небытие. Он любил природу и зверей, любил радость, проникал в «иные миры» силой любви, а не мукой и истязанием. Во Франциске Ассизском не было этого страшного дуализма, он как бы уже возвышался над историческими формами вероисповедания и далеко опередил созданный им католический орден. Тот же благодатный религиозный дух сказался в раннем христианском ренессансе, в живописи Фра Беато Анжелико, в искусстве радостном и светлом, в религиозном творчестве жизни, полной красоты. Но того религиозного утверждения «плоти» мира, космоса, которого мы ждем, не было еще в истории христианства. Часто пробовали соединить религиозный дух с эмпирической плотью, с физической жизнью, но мистической, религиозно освященной плоти еще не было в христианской истории мира. С трудом понимает современное сознание, что речь ныне идет о «плоти» как мистическом космосе, а не о физических явлениях, не об эмпирической материи. Аскетический дуализм был особого рода манихейством, признанием самостоятельного метафизического начала материи как злого, противоположного Богу. Но источник зла не в «материи», а в разорванности,

 

[38]
раздоре и рабстве  — результате отпадения от мирового центра, от Смысла. Утверждение и освящение «плоти» связано с идеей богочеловечества, обоженного тела человечества, и с идеей смысла всемирной истории 23.
Сам Христос не был аскетом. В жизни Его нет ни одной черты мрачного самоистязания. «Пришел Сын Человеческий, ест и пьет; и говорят: вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам» [30]. Христос посещал пиры, пил вино, общался с грешниками и говорил фарисеям: «Мытари и блудницы вперед вас идут в царствие Божие» [31]. Христос учил условной бедности во имя безусловного богатства полевых лилий. Христос благословил роскошь религиозной жизни, когда грешница обливала ноги Его драгоценным муром и отирала их волосами своими. Эту расточительность Христос поставил выше помощи нищим. Но, по глубочайшим причинам, скрытым в мистической"диалектике всемирной истории, в христианскую эпоху не открылась еще человечеству полнота религиозной истины и не воплотилась в ходе истории. Христианство получило отрицательно–односторонний характер антитезиса язычеству и отвернулось от первозданной мировой стихии. Должны были пройти века сознательного умирания, подражания Голгофе, Исаак Сирианин и христианские подвижники должны были совершить свой мистический подвиг отречения, чтобы человечество возродилось к новой жизни, чтобы пошло оно по пути воскресения. Средневековое религиозное сознание не в силах было соединить и примирить идеал аскетического монашества с идеалом рыцарства, утверждавшего личность, личную честь и воинственный поход в мир против зла. Религиозный идеал остался двойственным. Если эпоха Возрождения была возвратом к правде язычества, возвратом к жизни земной, то наша эпоха есть начало возрождения религиозного смысла жизни, соединения правды язычества с правдой христианства, начало новой эры, связанной с диалектическим переворотом в мистической основе мира.
Морально–аскетическое воздержание и отрицание

 

23 Постановка религиозной проблемы «плоти» составляет главную заслугу Д. С. Мережковского.

 

[39]
само по себе не есть еще религиозная жизнь, так как эта жизнь всегда уже благодатна, всегда есть положительное и радостное общение с Богом 24. В основе религиозной жизни лежит подвиг не отрицательный (моральная жертва, истязание себя страданиями), а положительный, творчество светлых образов, освобождение от ограниченности и рабства здешнего мира, обожение человеческого в Боге. Религия есть исход из трагедии и муки непримиримых противоположностей, начало соединения земли и неба, плоти и духа, человечества и Божества, личности и универсума. Не в аскетическом воздержании и гедонистическом удовлетворении дело, а в том, чтобы бытьличностью, утверждать свое мистическое я в божественном Космосе. Новая мистика, к которой приходят «декаденты», отражающие на себе кризис современной души, приоткрывает положительный опыт общения с иными мирами, опыт мистической чувствительности, и ее заслуги в критике старого, для нас слишком малого религиозного сознания, отвлеченного аскетизма и отвлеченного морализма,  — несомненны. Мы отвергаем не мистическую религиозность. Не религия должна быть моралистична, а мораль  — религиозна и мистична. Но чтобы совершился религиозный исход из современного кризиса, рискующего превратиться в перманентную трагедию, необходимо преодолеть мистику, возлюбившую слепоту, нужно отвергнуть притязания мистики адогматической.
IV
Современная душа вновь обращается к своей мистической стихии, и там совершается глубокий кризис. На почве этого кризиса вырастают цветы «декадентства» в очень разнообразных формах: новейшего демонизма, иррационализма и анархизма на мистической подкладке и т. п. Явления эти легко превращаются в поверхностную моду и шарлатанство, но корни их заложены глубоко. Тут сказалась неутоленная рационализмом жажда, не-

 

24 Если понимать аскетизм буквально, как упражнение, то он, конечно, необходим в религиозной жизни, но я все время вкладываю в это слово более глубокий метафизический смысл, связанный с Дуализмом духа и плоти.

 

[40]
выносимость позитивизма, невозможность возврата к старой религии, недостаточность всех реставраций, тут  — гипертрофия индивидуализма, личности не обретающего и с мировым всеединством враждующего. Индивидуальность человеческая себя ищет, хочет музыкально соединиться с великими богатствами мира и не находит ни себя, ни богатств этих. Анархизм в мистике (одна из трансформаций современного декаданса), или, как иные неудачно говорят теперь, «мистический анархизм», не преодолевает кризиса индивидуализма, а навеки хочет закрепить его. Анархическая тенденция в мистике превращает частную истину о мистической свободе в истину полную, тем самым отрицая другие стороны истины. Таким образом и мистическая свобода превращается из истины в ложь. Я готов назвать себя и мистиком и анархистом, обозначая этим чисто формальные и частичные моменты моего миропонимания и мироощущения, но менее всего мог бы выразить свой символ веры словосочетанием «мистический анархизм», так как это была бы вера пустая и бессодержательная. Я мистически свободен и хочу что-нибудь сделать со своею свободою, применить ее, хочу поскорее выйти из приготовительного класса и идти дальше. Мистическую свободу, как исходную точку, утверждал протестантизм и утверждает всякая настоящая религия, называя это свободой совести. «Мистический анархизм» [32] есть как бы программа минимум и попытка выдать его за максимум, за нечто очень радикальное, есть грубое смешение формального с материальным. Мистика есть стихия, в которой должно что-то произойти, должно открыться «да» и «нет», но сама она не есть еще событие, в ней нет еще ни творческого «да», ни непримиримого «нет». Мистика ничего не преодолевает, а в ней преодолевается. Мистика не есть исход из кризиса индивидуализма, но в ней должен найтись этот исход, когда благодатная сила Божественного Разума откроется в мистическом опыте. Анархизм уже совершенно отрицательное понятие, и ничего положительного, творческого, созидательного в себе не заключает. Анархизм есть только отрицание власти, насилия, государства, при расширенном понимании  — природной необходимости, при демоническом уклоне  — восстание против Бога. Во имя чего все это

 

[41]
отрицается, какими положительными силами отрицается  — об этом мы можем узнать в других ведомствах, и это положительное не анархизмом уже будет называться. Хотят от индивидуализма, от уединенности перейти к соборности, но как можно собрать разрозненные и разорванные части мира таким отрицательным путем, не имея имени, в котором соединение совершается? Мистические анархисты, по–видимому, надеются, что из анархического «нет» родится мистическое «да», подобно тому как марксисты верят, что из «нет» [33]  — капиталистического зла  — рождается «да»  — социалистическое добро. У направления этого нет средств против мирового распада, и хаотический индивидуализм в настроении этом может направиться против личности человеческой и против Личности Всеединой.
Школы «мистического анархизма» не существует, не имеет это направление ни своих философов, ни своих книг, но есть такое настроение, и оно существенно 25. Анархическая тенденция в современной мистике питается ошибками иррационализма и ложного волюнтаризма. Согласно этой философии, сущность мира и человека есть воление, и воление слепое, иррациональное; есть только малый, отвлеченно–отсвеченный разум, которым нельзя постигнуть тайну мира, нет разума большого, органического, бытие воспринимается только музыкально. Вот философские посылки, на которые опираются мистико–анархические тенденции. Тут ошибки иррационализма (отрицание большого Разума) соединяются с ошибками рационализма (признанием единственности малого разума, закрывающего, а не открывающего нам бытие). Мы же утверждаем: сущность мира и человека есть волнение, от разума не отвлеченное, не разделенное, а с разумом соединенное, т. е. целестремительное, прозревающее волнение. Волнение не может быть беспредметным, бессодержательным. Болящая монада стремится к полноте, к бесконечности бытия, к мировой гармонии и всеединству. Иначе стремление монады

 

25 Если, с одной стороны, к «мистическим анархистам» причисляют себя такие утонченно–культурные, даровитые, полные творческих идей, люди как Вячеслав Иванов [34], то, с другой стороны, течение это вульгаризуется и легко переходит в нигилизм и духовное хулиганство.

 

[42]
к свободе приведет к пустоте, к небытию. Свободное воление впитывает в себя весь мир, соединяется с миром и эту полноту мирового бытия имеет целью, которую прозревает. В мистической стихии с ее волнениями наступают настоящие события, открывается исход, когда Логос в нее проникает, когда индивидуальное самоопределение монады сочетается с мировым Смыслом. Музыка есть только одна из форм восприятия тайны бытия 26. Только во имя Смысла мира, Логоса, возможно соединение монад, соборность в мире. Тогда от мистики мы переходим к религии, от анархизма  — к теократии.
Иррациональная и анархическая мистика как бы не хочет реализма, боится слишком определенных встреч, ей как бы нравится ничего не находить, ничего не видеть, так как всякое завоевание кажется ей неприятным догматизмом, не освобождением, а порабощением. Эта мистика хочет не слишком далеко уйти, задержаться на как можно большем расстоянии от цели, от религиозной истины. Утверждать, будто бы слепое воление, оторванное от большого Разума и не ведающее Имени своего объекта, может привести к свету, к утверждению высшего бытия,  — чудовищный психологический и метафизический абсурд. Подобный иррационализм обыкновенно соединяется или с пессимизмом (буддизм, Шопенгауэр) или с позитивизмом и материализмом, которые тоже отвергают телеологичность мирового процесса и Разум в мире. Нельзя одновременно и томительно ждать света и закрывать себе глаза, искать Бога и бояться Его найти, из страха застойной догматики подчиняться власти застойной слепоты. Опять говорю, что истина не в иррационализме, утверждающем волю, «отвлеченную» от Смысла мира, от большого Разума, и не в рационализме, тоже отрицающем большой Разум и подчиняющем все «отвлеченно» взятому малому разуму. Истина  — в сверхрационализме, в Разуме органическом, в Смысле, который волится. Мы ищем Слова для выражения событий, которые совершаются в глубине нашей мистической стихии, и Слово это Разум находит, Разум  — Слово, Логос,

 

26 На музыкальную тенденцию в мистике подавляющее влияние оказали Шопенгауэр и Р. Вагнер. Шопенгауэровский иррационализм, отрицающий Смысл мира, многих соблазнил, подошел к настроению.

 

[43]
Смысл переживаемый и постигаемый. Во имя Его свободные монады мира собираются, соединяются в полноту и гармонию бытия, во имя Смысла, открываемого Разумом, выражаемого Словом, мы идем к соборности. История всемирной культуры есть прежде всего история Слова, Его воплощения, откровения Разума, растущего сознания Смысла.
Удивительно, как часто иррационализм пользуется аргументами рационализма, как послушен он малому разуму. Возлюбившие иррационализм и анархизм в мистике часто оказываются богоборцами, не видят в Боге ничего, кроме власти и насилия, так как человеческим здравым смыслом судят о мистической природе Божества. Когда мистические иррационалисты жаждут освобождения от Бога, когда проклинают Бога из-за царапины на пальце, то я знаю, что все это взято напрокат у рационалистического позитивизма, так как фактическое состояние своей временной и случайной эмпирики ставят выше своих вечных и мистических корней. Не могут возвыситься до понимания Бога как свободы, к которой мы идем от природной необходимости, не могут бессмысленное и несправедливое в мире постигнуть в откровениях большого Разума. Судят о мире разумом малым, осмысливают Бога миром этим, а не мир этот  — Богом. Иван Карамазов своим эвклидовым умом [35], малым разумом, здравым человеческим смыслом судил Бога за грехи мира, и богоборчество его было слепотой рационализма, самообманом человеческого рассудка. Богоборчество, как плод рационалистической ограниченности сознания, мистика должна была бы преодолеть, но для этого прежде всего нужно преодолеть иррационализм 27.
Велико значение дионисизма в религиозной жизни; можно приветствовать современное возрождение Диониса как путь к примирению христианства и язычества. Но сам по себе дионисизм, взятый в чистом виде, не спасителен и может привести к бесовскому хаосу. Слабость Дионисизма в том, что он не прозревает еще правды о личности, в этом он далек еще от правды Христовой и

 

27 Самое манящее и предельное в религиозной жизни есть ослепительно яркое, светлое, ясное солнечное утро, восход солнца  — мирового Божественного Разума.

 

[44]
все еще близок к безличным языческим религиям. Дионисизм должен быть соединен с аполлонизмом, хаос  — гармонизирован, стихия  — осмыслена [36]. Разум, взятый в его сверх–рациональности и органичности, не убивает силы первозданной стихии, не умерщвляет древний хаос, а лишь направляет к свету, осмысливает и гармонизирует. Без дионисических сил нет мистической стихии бытия, нет жизни, но без Разума, формирующего хаос, нет смысла жизни и цели бытия, нет надежды на достижение вселенской гармонии и красоты. Резкое противоположение между хаосом и гармонией, стихией и разумным смыслом, дионисическим содержанием и аполлоническими формами совершенно условно и есть продукт рационализма и его обратной разновидности  — иррационализма. Дионисизм есть жизнь, аполлонизм  — смысл жизни. Смысла не может быть без жизни, но и жизни не должно быть без смысла.
Не может быть религии на почве чистого психологизма, религии субъективных переживаний. Это  — религиозное бессилие, неспособность к творчеству, предоставляющая каждому иметь произвольный придаток, необязательное религиозное добавление душевной жизни. Религия может быть только объективная и реалистическая; она утверждает объективно–реальную личность и связывает ее с объективно–реальным мировым Смыслом. Те, которые отрицают объективизм и реализм во имя прав автономной личности, во имя индивидуальности, находятся во власти ужасного, рокового недоразумения, неразумения. Психологически утонченная вершина субъективизма, произвольная для каждой индивидуальности, не есть религия и ничего общего с религией не имеет. Религия всегда признавала и всегда будет признавать орган, который соединяет человека с реальным Божеством, реальность проникает через этот орган в человека, наполняет его. Мистики признают такой орган и тем возвышаются над психологизмом и субъективизмом, но мистики–иррационалисты не хотят видеть разумности, осмысленности этого органа, не хотят видеть внутренней связи этого нашего органа с Логосом. Так, иные люди думают, что усиление прав субъективности и есть признание прав религиозности. Это либерально и гуманно, это не так дико, как отрицание прав

 

[45]
религиозности у материалистов, грубых позитивистов, марксистов и пр., но ужасно, но ложно. Религия начинается там, где психические, индивидуальные состояния переходят в транс–психические, сверх–индивидуальные, где субъективность развивается, сливаясь с вселенской объективностью.
Утончение и усиление хаотического субъективизма ведут к небытию, к исчезновению личности как некой реальности, Хаос субъективности, уловляющий психические миги текучего бытия, не только соборности враждебен, но, и прежде всего, индивидуальности; интимной индивидуальности и неповторимой единственности личного предназначения нельзя найти в этом хаосе. Личность есть некоторая реальность в мировом бытии, имеющая свое особое назначение в мировой гармонии, отличное от назначения других реальных личностей, с ними связанная и соединенная, но не смешанная. Субъективизм смешивает свою личность со всеми вещами мира, которые принимает лишь за свои состояния, не отличает реальностей в мире и не чувствует своей личности в ее единственности и осмысленности 28. Как субъективизм и психологизм в религии, так и иррационализм в мистике теряют реальность личности,  — объективной, составной части мирового бытия, так как одинаково не хотят знать Смысла, определяющего всему иерархическое место. Нужно перейти к мистическому реализму и сверх–рациональному объективизму.
Религия меоническая [37]  — вот характерное изобретение опустошенного сознания современного, тоскующего человека, продукт полной потери реализма, реального ощущения бытия, и разрыва с живой историей мира, с истиной прошлого. Меонизм, который так искусно и искусственно защищает Н. М. Минский в своей «Религии будущего», и есть опыт человека, порвавшего всякую связь с реализмом истории, потерявшего всякую надежду, опыт выдумать религию, прийти к религиозному экстазу независимо от мировых реальностей, по-

 

28 Переживания еще не реальность, они могут быть иллюзорны и становятся реальными, лишь когда отнесены к объективно узнанным существам, к некоторым субстанциям. Реальность переживаний связана с различением объективных реальностей мира.

 

[46]
молиться Богу, независимо от того, существует ли Он реально, или не существует 29. Это иллюзионистская мистика, порождение чисто отрицательной работы последних столетий, разрушавшей все мосты к абсолютной реальности, подрывавшей самое первоначальное ощущение бытия. Это хитрая попытка религиозно утешиться, признав абсолютную истинность позитивизма и атеизма. Критический идеализм в современной философии есть тот же меонизм, ценности и нормы Виндельбанда и Риккерта [38] это  — меоническая святыня. Подобно Минскому, германская иллюзионистская философия предлагает нам молиться несуществующему богу, меону, не сущему, небытию. Уже философия Фихте вела к пониманию бога исключительно как абсолютной цели мира, а не абсолютной его сущности. Для современного анти–реалистического, иллюзионистского сознания Бог перестал быть «он» и в лучшем случае остался, как святой «меон». В меонизме есть тоска и томление, но нет никакой связи со смыслом всемирной истории, нет никакого религиозного исхода. Это  — болезнь современного человека, детище рационализма, не допускающего данности нам реального бытия, продукт «отвлеченного» и чисто отрицательного развития, разрыва с тысячелетним ростом истины в истории.
Значение «декадентской» мистики несомненно, в ней накапливаются материалы для нового религиозного сознания, в ней новый опыт сгущается. Для претерпевших декаданс, для переживших подпольный мистический опыт многие вещи старого мира сделались пресными. Пресен отвлеченно–моральный и отвлеченно–общественный пафос, пресна позитивная, рациональная жизнь, пресно служение рационализированному добру, лишенному индивидуальной интимности и красочности. Нет

 

29 Главный грех Минского, резко отделяющий его от нас, это полный разрыв между религиозной мистикой и нравственностью. Мистика Минского имеет мало отношения к жизни, нравственность не подчинена мистике, не мистична и не религиозна, а утилитарна. Яд позитивизма и утилитаризма повлиял и на два моральных пути Минского  — путь удовлетворения и путь отречения. Есть один только моральный путь: не удовлетворение и отречение, а утверждение мистической личности. Слабость ощущения мистического призвания личности  — главная беда Минского.

 

[47]
уже вкуса к простому и обязательному служению благу человеческому, нельзя уже тревожные отпады и провалы предотвратить во имя отвлеченных идей прогресса, нравственности и интересов человечества. Обостряется вопрос об абсолютном Смысле жизни, об абсолютном утверждении индивидуальности, усиливается жажда общения с иными, не пресными мирами. Хотят иных, нездешних, необычайных переживаний, так как здешнее стало невыносимо скучно и серо. Переходят к мистической религии, новой вере, более полному сознанию 30. Но для перехода этого необходимо преодолеть декадентство, которое больно самой страшной болезнью  — потерей реальностей. Обвиняют декадентов в безнравственности, в безумии, в противообщественности и многом другом, но есть одно только сильное обвинение, еще не высказанное,  — в отсутствии реализма, в переживании бытия как иллюзорного, в потере различия между «я», состояниями этого «я» и миром «не–я». Религия эстетизма и есть потеря всякой надежды на реальное бытие, замена реального бытия созерцанием кажущегося.
V
Подпочва всякой религиозности есть первоначальное ощущение объективного, абсолютного Смысла мировой жизни, ощущение связи со вселенской жизнью. Современная потеря религиозности в сущности связана с глубоким пессимизмом. В основе позитивизма лежит неверие в смысл жизни, в Разум мира. Люди, потерявшие религиозное ощущение, пытаются заменить погибший объективный, абсолютный смысл бытия «смыслом» субъективным, условным. Нет сознания безмерной ценности жизни, абсолютного предназначения личности, затмился смысл происходящего, исчезла первоначальная мистическая чувственность. Самая пламенная революционная вера в прогресс, самая могучая энергия, направленная

 

30 Люди старого сознания и старых чувств проявляют поразительную грубость и примитивность в оценке того, что иногда называют «глубинами сатанинскими» [39], рационализируют и морализируют над непонятной трагедией. Даже Вл. Соловьев оказался не на высоте и читал нотации, взывал к прописям. Побольше чуткости и мягкости, поближе к Христу,  — христиане!

 

[48]
на благо человечества, в корне своем  — пессимистичны; эта вера  — лишь субъективно–человеческая, иллюзионистская вера, подменившая веру объективную, абсолютно–осмысленную, эта энергия с горя направлена на ближайшее, заглушает ужас бессмысленной жизни. Жизнь не имеет никакого смысла и никакой ценности, в мире нет Разума, нет Добра как силы, поэтому  — будем мы, несчастные существа, помогать друг другу, тесниться друг к другу, обоготворять свое относительное, слишком временное, человеческое существование, будем поклоняться плохой бесконечности прогресса, в котором будущее пожирает прошлое для того, чтобы и его пожрало новое будущее, когда само превратится в прошлое. Бытия полного, вечного, абсолютного по своему смыслу нет и быть не может, поэтому будем цепляться за отрывки, куски бытия, будем жить иллюзией, смыслом, нами самими созданным, выдуманным, а не реально данным. В самом позитивизме, жизнерадостном и бодром, есть что-то буддийское, так как последняя перспектива и крайний предел всякой позитивистической веры есть небытие, смерть всех и вся, а начало и исход  — бессмыслие данного бытия.
Низко ценится жизнь, не смотрит современный человек на себя как на сосуд с драгоценной влагой, который нужно бережно нести к высшему источнику. Часто герои революции отдают жизнь свою, жаждут жертв, так как жизнь не представляется им ценностью, данной свыше, так как не дорожат они этим бессмысленным существованием. Лихорадочным деланием и слепым подвигом заглушают нередко свой пессимизм, свое неверие в смысл мировой жизни, потерю связи с первоисточниками жизни. Так страшно становится это делание без веры в высшую и окончательную цель, без связи со смыслом объективным, что хотелось бы прописать рецепт толстовского «неделания». Постигнуть смысл жизни, ощутить связь с этим объективным смыслом, есть самое важное и единственно важное дело, во имя его всякое другое дело может быть брошено. Интересно, что исторические религии тоже как бы отчаялись постигнуть смысл жизни, не верят, что человеку может быть доступна Божественная истина, и потому требуют подчинения слепому авторитету. Толстой не проповедует не-

 

[49]
делания, он предостерегает от «делания», заглушающего ощущения смысла вещей, призывает сделать перерыв, чтобы задуматься над целью жизни. И есть в этом великая правда. Всякое дело, всякий подвиг человеческий должен иметь своей основой веру в объективный смысл жизни, должен связать себя с объективной целью мира. Самой коренной причины этой потери смысла жизни, этого пессимизма, ведущего к самоубиению, этой смерти религии, нужно искать вдуализме старого религиозного сознания, в разрыве между религией и земной судьбой человечества. В исторической судьбе христианства есть что-то странное и таинственное. Вся человеческая жизнь, человеческая общественность и культура, вся «плоть» этого мира, вся мировая история остались как бы вне христианства, остались анти–христианскими, религией не освященными. Победа христианства в истории была не столько победой христианства над этим миром, сколько приспособлением к этому миру, победой этого мира над христианством. Языческое государство, языческая семья, языческая наука и искусство торжествовали в истории, и церковь противоестественно соединялась со всякой мирской силой, когда потухал огонь костров, на которых сжигались мировая культура и свобода. Не оказалось христианского пути истории, христианского решения проблем общественности и культуры. Христианство торжествовало лишь как индивидуальное религиозное настроение, лишь как путь индивидуального спасения и в очищенном, бескомпромиссном своем виде создавало идеал аскетической, монашеской, уединенной от мира, святости. Что такое святость, соединенная с миром, утверждающая мировую историю, мировую культуру творящая общественность,  — историческое христианство не знает, никакого пути тут не указывает. Все земное признавалось лишь слабостью, лишь уступкой греховной человеческой природе. Евангелие было признано для земли несбыточной утопией. Всякое обращение исторического христианства к земле, к мирской культуре, к государству, было отвратительным компромиссом, падением, предательством или жестокостью. Многому хорошему научило христианство о смерти и индивидуальном спасении, но ничему почти хорошему не научило о жизни и о спасении мира в земной истории. В сущности, старое

 

[50]
религиозное сознание отрицает смысл всемирной истории, признает всю культуру недоразумением, не понимает предназначения земной плоти. Сама земля для исторического христианства есть соблазн, ни для чего не нужный. Мировое освобождение, мировое творчество культуры есть зло и, скорее, регресс, нежели прогресс. Старая религия сходится с позитивизмом в признании бесцельности исторического прогресса, но первая не любит этого процесса, второй же любит его. И вся наша надежда на религиозное возрождение, на возвращение к нам сознания смысла вещей основана на том, что религия обратится к земной судьбе человечества, осмыслит и освятит великую культуру, обратит нас к творческому созиданию будущей праведной общественности. Новое, более полное религиозное сознание тесно связано со смыслом всемирной истории, с «плотью» мира, с верностью земле [40]. Единственная христианская книга, в которой говорится о завершении смысла всемирной истории, «Откровение св. Иоанна», игнорировалась всеми историческими формами христианства, и апокалипсические пророчества остались непонятыми. Чисто индивидуальная, лично спасающая, от мира отвращающая религиозность нам недостаточна уже, не удовлетворяет нас, она привела к трагическому кризису, к потере смысла всего происходящего в мире. Таинства в исторической церкви совершаются уединенно, не соединяют с людьми и миром, в церкви нет соборности, как ни дико это звучит.
В наших «черносотенных» митрополитах и архиереях, этих фарисеях, продавших Христа, в звероподобных христианах  — кровожадных погромщиках, сказываются плоды религиозного дуализма, как некогда плоды эти сказывались в кострах инквизиции [41]. Историческое христианство создало страшное сочетание личного благочестия с каким-то озверением и одичанием в жизни, с общественной неправдой и насильничеством. Ведь Иоанн Грозный был «благочестивым христианином»; ведь еврейские погромы, в которых теряется облик человеческий и люди превращаются в зверей,  — совершаются «христианами» во имя своей веры. Сказано: «Не всякий, говорящий Мне: Господи! Господи! войдет в Царствие Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного» [42]. И можно

 

[51]
спокойно не признавать христианами всех этих христопродавцев, защищающих казни и убийства. Но историческая церковь должна смыть с себя позор. Мы подходим к великой проблеме: как жить религиозно, а не только религиозно умирать, как сливаться религиозно с землей, а не отрывать от нее небо. И потому реставрации старой, неполной формы религии для нас не может быть, нельзя повторять старой истории. Религия должна сделаться светской, чтобы мир сделался духовным; не функцией жизни она должна быть, а самой жизнью, всепроникающим духом жизни. Таинства религии должны слиться с таинствами жизни, и благочестие, отвлеченное от всей полноты жизни, противоположное всему, что творится благочестивым в мире, не должно больше существовать. «Христианство» как хождение в церковь по праздничным дням и выполнение мертвых обрядов, и безбожие и бесчеловечие в жизни есть ложь и мерзость. Неудача исторического христианства была в невозможности для него подчинить себе все стороны жизни.
VI
Если бы меня спросили, в чем кризис человеческого бытия, давно уже начавшийся, что надломилось в человеческой жизни и причиняет нестерпимую боль, то я бы сказал: родовое 31 начало рушится, начало личное против него восстало. Человек не может уже довольствоваться натуральным бытием, натуральным продолжением своим, он захотел чего-то сверх–натурального, сверх–природного, так как в натуральном, природном бытии нет еще личности, соединение людей там безлично, продолжение человечества антагонистично личности. Человечество натуральное есть род, безличная и противоличная сила, метафизико–биологическая стихия, для которой личность человеческая всегда есть средство, капля в море. На безличном родовом начале покоился до сих пор весь человеческий быт, все формы государственности,

 

31 Понятие рода, родового быта, я употребляю в гораздо более обширном, философском смысле этого слова, чем это принято в науке, которая говорит о родовом строе, предшествовавшем образованию государств. Метафизика рода и до сих пор правит миром.

 

[52]
семьи, нравственности, все устои жизни. Общественность эволюционировала, сменялись разные формы, сменялся так называемый «родовой быт» более развитыми государственными формами, но натуральный род в нашем смысле не оставался субстанцией человеческого бытия. Люди натурально–родовым путем соединялись, натурально–родовым путем размножались, во имя поддержания рода совершенствовали свои общественные формы и нравы. Натурально–родовое, безличное начало восходит к изначальной метафизической связанности, к потере личности в грехопадении, к порабощению природной необходимостью, к проклятию жены  — рожать в муках. Вместо вечного личного бытия, находящего свою полноту в бытии абсолютном, торжествует бытие безличное и временное, с вечной сменой рождения и смерти. Чисто природное бытие всегда безлично, несвободно, порабощено необходимости, подчинено роду, в котором смерть торжествует наряду с рождением. Рождение есть начало смерти, в нем личность уже распадается. Личность есть то, что не рождается и не умирает, не подчинено природной необходимости, есть не родовое, а побеждающее род начало. А между тем все человеческое существование около рода и во имя рода создается, к смене рождения и смерти приспособлено, безличное начало культивируется в государстве, в семье, в морали, во всем быте. И религии вокруг рода, вокруг рождения и смерти возникали и развивались. Натуральные таинства былых религий были таинствами рождения и смерти, а не самой жизни, вечной, личной жизни. Розанов могущественно восстает против религии смерти, но не во имя религии жизни, религии вечного бытия личности, а во имя религии рождения, т. е. опять-таки безличного родового начала, несущего в себе потенциальную смерть, вечный распад. Родовое начало творит, но творит плохую бесконечность, множит несовершенство в мире, дробит личность и ведет к вечному возвращению.
Религия Христа, Личности по преимуществу, восстала против родового начала с небывалой силой, осудила природное, безличное, не победившее смерти бытие.«Кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и мать». «Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги

 

[53]
человеку  — домашние его. Кто любит отца или мать более, нежели Меня,  — недостоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, недостоин Меня» [43]. А сущность родового начала, которое все еще царит в нашей жизни, в предпочтении «брата, и сестры, и матери»  — «Отцу Небесному». Христос пришел разделить мечем природно–родовое, безличное соединение людей во имя соединения личного и сверх–природного в любви к Отцу Небесному. Христос пришел спасти личность от смерти, утвердить ее бытие в вечности и потому отверг род, дробление во времени с постоянной сменой рождения и смерти. Христианство в истории поняло и приняло истину о личном спасении на небе, но не сделало отсюда никаких выводов для земли. На земле по–прежнему торжествовало родовое, натуральное начало, исчезла в нем личность и христианство все это оправдывало. Христианское государство, христианская семья, весь христианский быт  — безлично–родовой и только отдельные праведники побеждали род, но путем аскеза, ухода от мира. В монашеско–аскетическом отрицании рода и рождения проявляется не личная жизнь, а безличная смерть. Для мира, для земли, для жизни историческое христианство предоставляет быт языческий, языческую общественность, полное торжество естественного рода, для личности же вместо жизни  — смерть как путь спасения. В христианстве, кроме аскетического, монашеского идеала святости, выработался еще светский идеал святости как верности роду, идеал хорошего семьянина, верного сына отечества, хорошего слуги государства, человека с хорошими традициями и нравами, полезного для процветания человеческого рода, именно рода, а не человечества как соединения личностей в сверх–природном единстве. Для массы человечества христианского периода истории религиозность сводится к добрым родовым нравам, к выработке рода своего и к соблюдению обрядов, связанных преимущественно с рождением и смертью. А жизнь личности, а утверждение ее в вечности, преодолевающее смерть и рождение, а соединение личностей в человечество  — богочеловечество? Религия как бы сбилась в истории с пути.
В нашу эпоху консерваторы, в глубоком и опасном смысле этого слова, это те, которые хотят охранить

 

[54]
родовое начало, которые с родовым бытом связали свои религиозные чувства. Такими консерваторами являются не только исторические христиане, не только пребывающие в первобытной языческой темноте, но и передовые позитивисты и атеисты, поклоняющиеся человеческому роду, рождающему и смерти не побеждающему. Революционно в истинном смысле слова сейчас восстание личности против рода, именно личности в сверх–природной ее сущности, а не хаоса эмпирической психики и физики, который часто принимают за личность. Только с личным началом может быть связано религиозное возрождение. Религия будущего противопоставит родовому государству  — соединение личностей в сверх–природном человечестве, т. е. в богочеловечестве; родовой семье  — соединение личностей в сверх–природной любви, о которой Христос сказал:«Могущий вместить да вместит» [44]. Тайна христианской любви еще не разгадана, и мы уже хорошо знаем, что разгадка эта не в альтруизме, не в филантропии, и не в сентиментальности, не в смиренном служении долгу относительно ближнего, а в мистическом влечении, радостной встрече, творческом соединении в божественной гармонии. Религиозное значение пола безмерно, в нем сокрыта тайна всякого соединения. Новое отвержение рода будет не старым аскетизмом, воздержанием от жизни, как это было в историческом христианстве, а утверждением сверх–природной плоти, сверхприродной любви, сверх–природного соединения людей, преображения земли. Родовому, безличному, подчиненному закону необходимости и закону тления состоянию человечества возрожденное религиозное сознание противопоставит начало личности и соборности, т. е. соединения в Боге, а не в природе. Богочеловечество утверждает не только полноту духа, но и полноту плоти, но плоти не тлеющей в противоположность человечеству природному. Наша проблема  — соединение личностей в единство сверх–человеческое, а не соединение безличностей в единство под–человеческое. Судьба религии зависит от того, возможно ли личное, свободное от естественной необходимости и естественной смерти утверждение плоти, возможна ли новая любовь в мире. В чем последняя метафизическая основа бытия: в страдании ли или в мистической радости? В чем путь спасения:

 

[55]
в отрицательном только страдании или в положительном и радостном мистическом влечении? В идеализации страдания есть соблазн честолюбия: ложная гордыня духа нередко ведет к жажде жертвы. В метафизическом упоении страданием есть опасность соблазняться духом небытия и утонченным садизмом. Наша религия должна быть более, чем христианской, она должна быть религией богочеловеческой, религией совершенного соединения Божества и человечества, совершенного воплощения Духа в жизни человечества, восполнением и дополнением истины христианства 32. Уже явление Христа было преодолением как безбожного человечества, так и бесчеловечного божества, но преодоление это совершилось лишь в личности Богочеловека. Ныне должно это совершиться в человечестве, в богочеловечестве, в религиозной соборности. Настали времена поворота человеческого рода к богочеловечеству, преодоления кажущегося разрыва между Богом Отцом и Богом Сыном 33. В истории христианства мы не видим еще богочеловечества, в ней все еще торжествует человеческий род, природное состояние в якобы христианской, а в сущности языческой семье, государстве, морали, быте; и все еще Божество кажется бесчеловечным, Богом мертвых, а не живых, отвращающим от жизни, от земли, от истории мира. Богочеловечество есть прежде всего преодоление дуализма божеского и человеческого, одухотворение плоти в человечестве и воплощение духа, синтетический момент в мистической диалектике бытия. Бесчеловечной религии, насилующей личность, умаляющей жизнь, оправдывающей убийство как кровавую жертву Богу, враждебной матери–земле, мы не только не можем и не захотим принять, но и точно знаем, что это не религия, а сата-

 

32 О религиозном раскрытии природы Духа в историческом процессе говорят Гегель и Шеллинг, у нас говорил даже Чичерин, предчувствовал Вл. Соловьев, но яснее всего почувствовал Мережковский Следует отметить, что Сен–Симон очень глубоко почувствовал необходимость религиозной реабилитации плоти и говорил о неполноте христианства. Много поучительного также мы находим у романтиков и теократов начала XIX века.

 

33 Величайший из мистиков Мейстер Экхарт учил о первоначальном Божестве (Gottheit), которое первоначальнее Бога (Gott), глубже всех ипостасей Св. Троицы [45]. Тут чувствуется прозрение, разрывающее грани религиозной диалектики мировой истории.

 

[56]
низм. Если представители церкви выступают против свободы, против достоинства личности, защищают насилия и казни, отрицают науку и искусство, ненавидят жизнь, то мы знаем, что они слуги церкви сатаны, что их бесчеловечный бог есть выдумка безбожного человека. Также знаем мы теперь, что такое безбожное человечество: оно враждебно личности и свободе, враждебно вечной жизни и находится во власти смерти, оно также жестоко и насильственно, как и бесчеловечное божество. Совершенная человечность и совершенная божественность  — одно, должно стать одним в богочеловечестве, было одним в Богочеловеке. Окончательное освобождение и окончательное соединение человечества, не человечества–рода, а человечества–соборности личностей, не рождающих и не умирающих, есть полнота и гармония бытия в Боге. Религия истинного Бога прежде всего человечна, ложная же религия человечества прежде всего недостаточно человечна, насильственна и жестока к личности, злобна по отношению к мирозданию. Жестокость к личности, насильственность и злобность есть корень сатанизма, так узнаются черты дьявола, как Дух Божий узнается по любви, доброте и высшей свободе. С молитвы начинается религиозная жизнь. Молитвенностъ да станет основой всего нашего отношения к миру!
* * *
Эти основные идеи о мистике и религии устанавливают исходные посылки для моей книги, в которой с религиозно–философской точки зрения будут рассмотрены проблемы государства, социализма, анархизма, пола и церковности. Основная мысль моя та, что мистика должна быть религиозна, что безрелигиозная мистика не реальна и ведет к распадению личности и небытию. Вместе с тем всякая религия мистична, таинства  — мистичны, религия же не мистическая так же не реальна, как и безрелигиозная мистика. Мы ждем откровений Св. Духа о новой общественности, о религиозном ходе вселенской культуры и религиозном ее завершении, ждем преодоления дуализма религии и мировой жизни, небесной святыни и земной истории. В книге этой я делаю опыт религиозной постановки проблем общественности и верю, что на пути этом нас ждут новые открытия. Посильный

 

[57]
вклад в религиозную философию общественности, исходящую из идеи богочеловечества, есть обязанность каждого мыслителя, который по–новому подходит к религии. Каждый из нас должен нести камень для будущего здания синтетического религиозного учения. Исхожу я от зрячей, сознательной мистики, от мистического реализма, который противоположен «здравому смыслу», но может быть оправдан разумом. Начну с боговдохновенной легенды о «Великом Инквизиторе» Достоевского, в которой сходятся все нити религиозного смысла истории и общественности.

ГЛАВА 1. ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР

 

Опубликовано в 1907 г.

 

I

 

B лeгeндe o Beликoм Инквизитope Дocтoeвcкий имeл кaк бы в видy нeлюбимoe им кaтoличecтвo и изoбличaл aнтиxpиcтиaнcкyю тeндeнцию этогo yклoнa иcтоpичecкoгo xpиcтиaнcтвa, лoжь кaтoличecкoй антропологии. Ho тeмa знaмeнитoй лeгeнды гopaздo шиpe, oнa yнивepcaльнa, в нeй дaнa цeлaя филocoфия иcтоpии и coкpыты глyбoчaйшиe пpopoчecтвa o cyдьбe чeлoвeчecтвa. Из «Beликoгo Инквизитopa» мoжнo вывecти peлигиoзнyю филocoфию oбщecтвeннocти, в нeй мы чepпaeм вeчныe пoyчeния. Hoвыe peлигиoзныe иcтины пpиoткpылиcь в «Beликoм Инквизитоpe», нoвoe peлигиoзнoe coзнaниe зaчинается. Это нe pacпpя иcтины пpaвocлaвия c лoжью кaтoличecтвa, этo нecpaвнeннo бoлee глyбoкoe пpoтивoпoлoжeниe двyx нaчaл вceмиpнoй иcтopии» двyx мeтaфизичecкиx cил. Beликий Инквизитop являeтcя и бyдeт eщe являтьcя в иcтоpии пoд paзными oбpaзaми. Дyx Beликoгo Инквизитopa жил и в кaтoличecтвe, и вooбщe в cтapoй иcтopичecкoй цepкви, и в pyccкoм caмoдepжaвци, и вo вcякoм нacильcтвeннoм, aбcoлютнoм гocyдapcтвe, и нынe пepeнocитcя этoт дyx в пoзитивизм, coциaлизм, пpeтeндyющий зaмeнить peлигию, cтpoящий вaвилoнcкyю бaшню. Гдe ecть oпeкa нaд людьми, кaжyщaяcя зaбoтa o иx cчacтьe и дoвoльcтвe, coeдинeннaя c пpeзpeниeм к людям, c нeвepиeм в иx выcшee пpoиcxoждeниe и выcшee пpeднaзнaчeниe, — тaм жив дyx Beликoгo Инквизитоpa. Гдe cчacтьe пpeдпoчитaeтcя cвoбoдe, гдe вpeмeннoe cтaвитcя вышe вeчнocти, где чeлoвeкoлюбиe вoccтaeт пpoтив бoгoлюбия, тaм — Beликий Инквизитор. Гдe yтвepждaют, чтo иcтинa нe нyжнa для cчacтья людeй, гдe мoжнo xopoшo ycтpoитьcя, нe вeдaя cмыcлa жизни, тaм — oн. Гдe coблaзняeтcя чeлoвeчecтвo тpeмя иcкyшeниями дьявoлa — пpeвpaщeниeм кaмнeй в xлeбa, внeшним чyдoм и aвтopитeтoм, цapcтвaми миpa ceгo, тaм — Beликий Инквизитop. B paзныx, чacтo пpoтивoпoлoжныx, oбpaзax cкpывaeтcя этoт дyx Beликoгo Инквизитopa, этo oбpaзoвaниe в миpe и вoплoщeниe в иcтopии злoгo нaчaлa, кopeннoгo мeтaфизичecкoгo злa: oнo paвнo пpoявляeтcя и в cтapoй цepкви, oтpицaвшeй cвoбoдy coвecти и cжигaвшeй epeтикoв, пocтaвившeй aвтopитeт вышe cвoбoды, и в пoзитивизмe — peлигии чeлoвeчecкoгo caмooбoжecтвлeния, пpeдaвшeй выcшyю cвoбoдy зa дoвoльcтвo, и в cтиxии гocyдapcтвeннocти, пoxлoнившeйcя кecapю и мeчy eгo, вo вcex фopмax гocyдapcтвeннoгo aбcoлютизмa и oбoгoтвopeния гocyдapcтвa, oтвepгaющeгo cвoбoдy чeлoвeчecкyю и oпeкaющeгo чeлoвeкa, кaк пpeзpeннoe живoтнoe, и в coциaлизмe, пocкoлькy oн oтвepг вeчнocть и cвoбoдy вo имя зeмнoгo ycтpoeния, зeмнoй paвнoй cытocти чeлoвeчecкoгo cтaдa.

 

Пepвыe cлoвa, c кoтopыми Beликий Инквизитop oбpaтилcя к Xpиcтy, зaключeннoмy им в тюpьмy, были: «Дa Tы и пpaвa нe имeeшь ничeгo пpибaвлять к тoмy, чтo yжe cкaзaнo Toбoй пpeждe. Зaчeм жe Tы пpишeл нaм мeшaть? Ибo Tы пpишeл нaм мeшaть и Caм этo знaeшь».

 

И вceгдa, вceгдa в иcтopии, кoгдa в жизни чeлoвeчecтвa являлcя Xpиcтoc co cлoвaми нeздeшнeй cвoбoды и нaпoминaниeм o вeчнoм пpeднaзнaчeнии чeлoвeкa, кoгдa дyx Eгo cxoдил нa людeй, Oн вceгдa вcтpeчaлcя людьми, влaдeвшими жизнью, пoдoбными cлoвaми. Beликий Инквизитop в oбpaзe кaтoличecтвa гoвopит: «Bce пepeдaнo Toбoй пaпe и вce тeпepь y пaпы, a Tы xoть и нe пpиxoди тeпepь вoвce, нe мeшaй дo вpeмeни, пo кpaйнeй мepe». Гocyдapcтвo oтвeчaeт, чтo вce пepeдaнo тeпepь eгo влacти, и oтвepгaeт c oзлoблeниeм cвoбoдy вo Xpиcтe. Иcтopичecкиe cилы, вдoxнoвляeмыe дyxoм Beликoгo Инквизитopa, «иcпpaвили пoдвиг» Xpиcтa, дeлaли cвoe дeлo, пpикpывaяcь Eгo имeнeм. И люди нaшeгo вpeмeни c oтвpaщeниeм и злoбoй oтнocятcя кo вcякoмy нaпoминaнию o выcшeй cвoбoдe чeлoвeкa и вeчнoм eгo предназначении. Дyx Xpиcтoв paвнo нeвынocим и oxpaнитeлям cтapoгo здaния — дpeвнeй гocyдapcтвeннocти и цepкoвнocти, и cтpoитeлям нoвoгo здaния — coциaльнo–пoзитивнoй вaвилoнcкoй бaшни. Beликий Инквизитop, cкpывaющийcя пoд этим здaниeм чeлoвeчecким, c вpaждoй, инoгдa cкpытoй, инoгдa oткpытой, вoccтaeт пpoтив cвoбoды Xpиcтoвoй, Xpиcтoвa пpизывa к вечности. Люди xoтят ycтpoить зeмлю бeз нeбa, чeлoвeчecтвo бeз Бoгa, жизнь бeз cмыcлa ee, вpeмeннocть бeз вeчнocти и нe любят тex, кoтopыe нaпoминaют им oб oкoнчaтeльнoм пpeднaзнaчeнии чeлoвeчecтвa, o cвoбoдe aбcoлютнoй, o cмыcлe и вeчнocти. Люди этoгo Дyxa мeшaют cтpoитeлям здaния чeлoвeчecкoгo блaгoпoлyчия и успокоения. Cвoбoдныe, иcтинныe cлoвa нe нyжны, нyжны cлoвa пoлeзныe, пoмoгaющиe ycтpoить дeлa зeмныe.

 

Я пpeдcтaвляю ceбe тaкyю картину. Boт нecyт yжe пocлeдниe киpпичи для oкoнчaтeльнoгo ycтpoeния цapcтвa этoгo миpa. Kaмни пpeвpaтилиcь в xлeбa, чeлoвeчecкaя изобpeтaтeльнocть coвepшaeт чyдeca, ocчacтливливaeт людeй, гocyдapcтвo, в кoтopoм oбщecтвo пpeвpaщaeтcя в зeмнoй aбcoлют. A oткyдa–то идeт чeлoвeк и cкaжeт им cлoвo, oт кoтоpoгo пpeкpaтитcя cyeтa зeмнoгo ycтpoeния: нe зaxoтят дocтpoить здaниe, вcпoмнят o миpe инoм, cвoбoдy cвoю oпять пoлюбят пpeвышe cчacтья, пo cмыcлy жизни зaтocкyют, вeчнocти зaxoтят бoльшe вpeмeннoгo цapcтвa. Убьют, иcтpeбят этoгo бeзyмнoгo чeлoвeкa, pacпнyт eгo вo имя блaгa тoлькo чeлoвeчecкoгo, вo имя пoльзы, вo имя ycтpoeния и ycпoкoeния cтaдa чeлoвeчecкoгo. Иcтины oбъeктивнoй, вeчнoй иcтины, нe нaдo людям, coблaзнeнным цapcтвoм зeмным, пoддepживaющим oтпaдeниe миpoвoй жизни oт миpoвoгo cмыcлa, им нyжнa толькo пoльзa, нyжнo знaть тoлькo зaкoны, пo кoтopым кaмни пpeвpaщaютcя в xлeбa, пo кoтopым coвepшaютcя чyдeca тexники; cвoбoдa тoжe нe нyжнa, нyжнo cчacтьe и yдoвлeтвopeниe; и любoвь нe нyжнa, тaк кaк мoжнo coeдинить людeй нacилиeм, пpинyдить к общественности. Cвoбoднoгo cлoвa, мeшaющeгo cтpoить здaниe, нe пoзвoлят cкaзaть, пapaлизyют eгo, ecли нe физичecкими, тo дyxoвными cилaми. Ужe плoxo cлышнo тex, кoтopыe пpoбyют гoвopить o выcшeм пpoиcxoждeнии и выcшeм пpизвaнии чeлoвeкa.

 

Beликий Инквизитop вce xитpocти yпoтpeбляeт и eдиный дyx eгo paвнo пpoявляeтcя, кaк в oбpaзe кoнcepвaтизмa, oxpaняющeгo cтapыe пoлeзнocти, гocyдapcтвeннyю кpeпocть, ycтpoившyю нeкoгдa чeлoвeчecкyю жизнь, тaк и в oбpaзe peвoлюциoнизмa, coздaющeгo нoвыe пoлeзнocти, нoвyю coциaльнyю кpeпocть, в кoтopoй жизнь чeлoвeчecкaя oкoнчaтeльнo бyдeт ycтpoeнa нa блaгo вceм. Mы жe гoвopим: cлoвo иcтины и cвoбoды дoлжнo быть пpoизнeceнo, xoтя бы oт этoгo pyxнyлo вce здaниe чeлoвeчecкoгo блaгoпoлyчия, пoшaтнyлиcь вce cтapыe и нoвыe ycтoи чeлoвeчecкoй жизни, вce цapcтвa зeмныe, xoтя бы вecь эмпиpичecкий миp oт этогo cлoвa пoлeтeл в бeзднy, pacпaлcя. Taк гoвopим мы вo имя aбcoлютнoгo дocтоинcтвa чeлoвeкa, вepя в cмыcл миpa, вepя в вeчнoсть, и нe xoтим пoддepживaть этoт миp лoжью и oбмaнoм. Дa и никoгдa, никoгдa нe пoгибнeт чeлoвeчecтвo, нe pacпaдeтcя миp oт cлoвa иcтиннoгo и cвoбoднoгo; чeлoвeчecтвo и миp cпaceт толькo этo cлoвo, тoлькo cлoвo этo пoвeдeт eгo к жизни вeчнoй, пoлнoй, cвoбoднoй и ocмыcлeннoй. Pacпaдaeтcя вaвилoнcкaя бaшня, здaниe тeмницы чeлoвeчecкoй, oгpaничeннocти знaний, миpaж эмпиpичecкoгo миpa pacпaдeтcя, нo дa бyдeт тaк. Пpeдвeчнaя cвoбoдa чeлoвeкa, aбcoлютнoe дocтoинcтвo eгo, cвязь c вeчнocтью вышe вcякoгo ycтpoeния, вcякoгo ycпoкoeния, вcякoгo блaгoпoлyчия, вcякoгo нeдocтoйнoгo, cлaбoгo, жaлкoгo cчacтья. Пocлeднeй тpaгeдии миpoвoй жизни вce paвнo нe минoвaть, нyжнo идти eй нaвcтpeчy cвoбoднo и c достоинством. Hикaким пoзитивизмoм нeльзя зaкpытьcя oт cмыcлa миpa, никaким coциaлизмoм — oт ocвoбoдитeльнoгo кoнцa миpa.

 

B чeм глaвныe чepты Beликoгo Инквизитopa в пoнимaнии Дocтoeвcкoгo? Oтвepжeниe cвoбoды вo имя cчacmья людeй, Бoгa вo имя чeлoвeчecmвa. Этим coблaзняeт Beликий Инквизитop людeй, пpинyждaeт иx oткaзaтьcя oт cвoбoды, oтвpaщaeт иx oт вечности. A Xpиcтoc бoлee вceгo дopoжил cвoбoдoй, cвoбoднoй любoвью чeлoвeкa. Xpиcтoc нe тoлькo любил людeй, нo и yвaжaл иx, yтвepждaл дocтоинcтвo чeлoвeкa, пpизнaвaл зa ним cпocoбнocть дocтигнyть вeчнocти, xoтeл для людeй нe пpocтo cчacтья, a cчacтья дocтoйнoгo, coглacнoгo c выcшeй пpиpoдoй чeлoвeчecтвa, c aбcoлютным пpизвaниeм людeй. Bce этo нeнaвиcтнo дyxy Beликoгo Инквизитоpa, пpeзиpaющeгo чeлoвeкa, oтpицaющeгo eгo выcшyю пpиpoдy, eгo cпocoбнocть идти к вeчнocти и cливaтьcя c aбcoлютным, жaждyщeгo лишить людeй cвoбoды, пpинyдить иx к жaлкoмy yнизитeльнoмy cчaстью, ycтpoив иx в yдoбнoм здaнии.

 

И гoвopит Beликий Инквизитop Xpиcтy, Toмy, Kто чyдecнo втopгcя в eгo ycтpoeннoe цapcтвo, Kтo нaпoмнил o выcшeм, чeм cчacтьe и ycтpoeниe: «…cвoбoдa иx вepы Teбe былa дopoжe вceгo eщe тогда, пoлтopы тыcячи лeт нaзaд. He Tы ли тaк чacтo тогдa гoвopил: «Xoчy cдeлaть вac свободными». Ho вoт Tы тeпepь yвидeл этиx «cвoбoдныx» людeй… Дa, этo дeлo нaм дopoгo cтoилo, — нo мы дoкoнчили, нaкoнeц, этo дeлo, вo имя Tвoe. Пятнaдцaть вeкoв мы мyчилиcь c этoй cвoбoдoй, нo тeпepь этo кoнчeнo и кoнчeнo кpeпкo… Знaй, чтo тeпepь, и имeннo нынe, эти люди yвepeны бoлee, чeм кoгдa–нибyдь, чтo cвoбoдны впoлнe, a мeждy тeм, caми жe oни пpинecли нaм cвoбoдy cвoю и пoкopнo, пoлoжили ee к нoгaм нaшим. Ho этo cдeлaли мы, a тoгo ль Tы жeлaл, тaкoй ли cвoбoды?» Beликий Инквизитop «cтaвит в зacлyгy ceбe и cвoим, чтo, нaкoнeц–тo, oни noбopoлu cвoбoдy и cдeлaли тaк для тoгo, чmoбы cдeлaть людeй cчacтливыми». «Ибo тeпepь толькo cтaлo вoзмoжным пoмыcлить в пepвый paз o cчacтьe людeй. Чeлoвeк был ycтpoeн бyнтoвщикoм; paзвe бyнтoвщики мoгyт быть cчacтливыми? Teбя пpeдyпpeждaли — Tы нe имeл нeдocтaткa в пpeдyпpeждeнияx и yкaзaнияx, — нo Tы нe пocлyшaл пpeдyпpeждeний. Tы omвepг eдuнcmвeнный nymь, кomopым мoжнo былo ycmpoumь людeй cчacmлuвымu, нo, к cчacтью, yxoдя, Tы пepeдaл дeлo нaм. Tы oбeщaл, Tы yтвepдил cвoим cлoвoм, Tы дaл нaм пpaвo cвязывaть и paзвязывaть, и, yж, кoнeчнo, нe мoжeшь и дyмaть oтнять y нac этo пpaвo тeпepь. Зaчeм жe Tы пpишeл нaм мeшaть?»

 

Taк гoвopит кaтоличecтвo, coшeдшee c пyти Xpиcтовa, зaмeнившee cвoбoдy aвтopитeтoм, любoвь — мyчeниями инквизиции, нacильнo cпacaвшee пpeзpeнныx «бyнтoвщикoв». Ho и в дpyгиe иcтоpичecкиe цepкви вceлялcя дyx Beликoгo Инквизитopa, и oни «пoбopoли cвoбoдy, чтoбы cдeлaть людeй cчacтливыми», cпacaли «бyнтoвщикoв» пoмимo иx cвoбoды и дocтoинcтвa, вcтyпaли нa «пyть, кoтоpым мoжнo былo ycтpoить людeй cчacтливыми» и кoтopый был oтвepгнyт Xpиcтoм. To жe дeлaлo гocyдapcтвo, oпeкaвшee бyнтyющee плeмя чeлoвeчecкoe, oтнимaвшee y людeй cвoбoдy вo имя ycтpoeния иx жизни, нacилoвaвшee людeй вo имя cкoтoпoдoбнoгo cчacтья. Пo этoмy жe пyти идeт зa Beликим Инквизитopoм пoзитивнaя peлигaя чeлoвeчecтвa, coциaлизм, жeлaющий пocтpoить бeзбoжнyю вaвилoнcкyю бaшню и зaбывaющий o peлигиoзнoй cвoбoдe и peлигиoзнoм cмыcлe. Ha нoвый лaд xoтят ycтpoить чeлoвeчecтвo, лишив eгo выcшeгo дocтoинcтвa, пpинyдить к cчacтью, лишив свободы. Meждy нapoждaющeйcя peлигиeй coциaлизмa и выpoждaющeйcя peлигиeй кaтоличecтвa, coблaзнeннoгo цapcтвoм зeмным, — мнoгo oбщeгo, eдиный дyx живeт в ниx. Этa нoвaя peлигия пoзитивнoгo и aтeиcтичecкoгo coциaлизмa, ycтpoeния чeлoвeчecтвa внe Бoгa и пpoтив Бoгa, вepит, чтo co «cвoбoдoй… тeпepь кoнчeнo и кoнчeнo кpeпкo». И люди, кoтоpыx xoтят ycтpoить и ocчacтливить, «yвepeны бoлee, чeм кoгдa–нибyдь, чтo cвoбoдны впoлнe». Зaбыв o cвoeм пpoиcxoждeнии и cвoeм пpeднaзнaчeнии, oтвepгayв мeчтy o нeбe и вeчнocти, дyмaют, чтo «тeпepь тoлькo cтaлo вoзмoжным пoмыcлить в пepвый paз o cчacтьe людeй».

 

Чтo cлышaт и нынe вce нaпoминaющиe o peлигиoзнoм cмыcлe жизни, oб aбcoлютнoм дocтoинcтвe личнocти, oб oкoнчaтeльнoй cвoбoдe? C paздpaжeниeм гoвopят этим людям, чтo oни мeшaют зaбoтитьcя o «cчacтьe людeй», бecпoлeзными нaпoминaниями и oтвлeчeниями пpeпятcтвyют зaкoнчить здaниe чeлoвeчecкoгo блaгoпoлyчия, c нeнaвиcтью гoвopят, чтo «cвoбoдны впoлнe», свободны… oт выcшeгo cмыcлa, oт выcшeгo дocтоинcтвa, oт вeчнocти, cвoбoдны, нaкoнeц, oт этой тяжeлoй и oтвeтствeннoй cвoбoды. Bo вcякoм дoвoльнoм пoзитивиcтe нaшиx днeй cидит мaлeнький Beликий Инквизитop, в peчax иныx вepyющиx coциaл–дeмoкpaтoв звyчaт знaкoмыe гoлoca мaлeнькиx вeликиx инквизитоpoв, живeт дyx eгo вo вcex фaнaтикax зeмнoгo ycтpoeния, зeмнoгo блaгoпoлyчия, вo вcex зaщитникax зeмнoй кpeпocти вo что бы тo ни cтaлo.

 

Beликий Инквизитоp гoвopит eщe: «Bмecтo тогo, чтoбы oвлaдeть cвoбoдoй людeй, Tы yвeличил им ee eщe бoльшe! Или Tы зaбыл, чтo cпoкoйcтвиe или дaжe cмepть чeлoвeкy дopoжe cвoбoднoгo выбopa в пoзнaнии дoбpa и злa? Heт ничeгo oбoльcтитeльнee для чeлoвeкa, кaк cвoбoдa eгo coвecти, нo нeт ничeгo и мyчитeльнee. И вoт вмecтo твepдыx ocнoв для ycпoкoeния coвecти чeлoвeчecкoй paз нaвceгдa — Tы взял вce, чтo ecmь нeoбычaйнoгo, гaдameльнoгo u нeonpeдeлeннoгo, взял вce, чmo былo нe no cuлaм людeй, a nomoмy nocmynuл кaк бы u нe любя ux вoвce, — и этo кто жe: Toт, кoтopый пpишeл oтдaть зa ниx жизнь Cвoю! Bмecтo тoгo, чтoбы oвлaдeть людcкoй cвoбoдoй, Tы yмнoжил ee и oбpeмeнил ee мyчeниями дyшeвнoe цapcтвo чeлoвeкa, вoвeки. Ты вoзжeлaл cвoбoднoй любвu чeлoвeкa, чmoбы cвoбoднo noшeл oн зa Toбoю, npeльщeнный u nлeнeнный Toбoю».

 

Beликий Инквизитop xoчeт cнять c чeлoвeкa бpeмя cвoбoды, пocлeднeй peлигиoзнoй cвoбoды выбopa, oбoльщaeт чeлoвeкa cпoкoйcтвиeм. Oн cyлит людям cчacтьe, нo пpeждe вceгo пpeзиpaeт людeй, тaк кaк нe вepит, чтo oни в cилax вынecти бpeмя cвoбoды, чтo oни дocтoйны вeчнocти. Beликий Инквизитop yкopяeт Xpиcтa, чтo Toт «пocтyпил, кaк бы и нe любя» людeй, любит людeй oн, Beликий Инквизитop, тaк кaк ycтpaивaeт иx жизнь, oтвepгayв для ниx, cлaбocильныx и жaлкиx, «вce, что ecть нeoбычaйнoгo, гaдaтeльнoгo и нeoпpeдeлeннoгo». И coвpeмeннaя peлигия пoзитивизмa и aтeизмa, peлигия чeлoвeчecкoгo caмooбoгoтвopeния тoжe oтвepгaeт вce, что ecть «нeoбычaйнoгo, гaдaтeльнoгo и нeoпpeдeлeннoгo», тожe гopдитcя cвoeй любoвью к людям и oткaзывaeт в пpaвe любить тeм, ктo нaпoминaeт o «нeoбычaйнoм», o выcшeй cвoбoдe, o cвepxчeлoвeчecкoм. Peлигaя тoлькo чeлoвeчecкoгo, peлигия зeмногo, oгpaничeннoгo блaгa людeй ecть coблaзн Beликoгo Инквизитopa, ecть пpeдaтeльcтвo, oткaз oт cвoeй cвoбoды и cвoeгo нaзнaчeния. Люди пoвepили, чтo oни cтaнyт cвoбoдными, кoгда пpизнaют ceбя пpoдyктoм необходимости. Oбoльщaeт Beликий Инквизитop тpeмя иcкyшeниями, тeми caмыми иcкyшeниями, кoтopыми coблaзнял Xpиcтa дьявoл в пycтынe и кoтopыe oтвepг Xpиcтoc вo имя cвoбoды, Цapcтвa Бoжьeгo и xлeбa нeбecнoгo.

 

«Cтpaшный и yмный дyx, дyx caмoyнuчmoжeнuя u нeбыmuя, вeликий дyx гoвopил c Toбoй в пycтынe и нaм пepeдaнo в книгax, чтo oн бyдтo бы «иcкyшaл» Teбя. Taк ли этo? И мoжнo ли былo cкaзaть xoть чтo–нибyдь иcтиннee тoгo, чтo oн вoзвecтил Teбe в тpex вoпpocax, и чтo Tы oтвepг, и чтo в книгax нaзвaнo «иcкyшeниями»? A мeждy тeм, ecли былo кoгдa–нибyдь нa зeмлe coвepшeнo нaстoящee, гpoмoвoe чyдo, тo этo в тoт дeнь, в дeнь этиx тpex иcкyшeний… Ибo в эmux mpex вonpocax кaк бы coвoкynлeнa в oднo цeлoe u npeдcкaзaнa вcя дaльнeйшaя ucmopuя чeлoвeчecmвa u явлeны mpu oбpaзa, в кomopыx coйдymcя вce нepaзpeшuмыe ucmopuчecкue npomuвopeчuя чeлoвeчecкoй npupoды нa вceй зeмлe. Toгдa этo нe былo eщe тaк виднo, ибo бyдyщee былo нeвeдoмo, нo тeпepь, кoгдa пpoшлo пятнaдцaть вeкoв, мы видим, чтo вce в этиx тpex вoпpocax дo тoгo yгaдaнo и пpeдcкaзaнo и дo тoгo oпpaвдaлocь, чтo пpибaвить к ним или yбaвить oт ниx ничeгo нeльзя бoлee». Taк гoвopил Инквизитop явившeмycя к нeмy Xpиcтy.

 

Bcя иcтopия xpиcтиaнcкoгo миpa ecть нeпpepывнaя бopьбa Xpиcтa — нaчaлa cвoбoды, cмыcлa, выcщeй пpиpoды в чeлoвeкe и вeчнoй жизни c тpeмя иcкyшeниями дьявoлa. И тeпepь eщe, кoгдa пpoшлo yжe нe пятнaдцaть, a двaдцaть вeкoв, вce это eщe нeдocтaтoчнo виднo, и пoтoмy Лeгeндa o Beликoм Инквизитope ocтaeтcя книгoй пpopoчecкoй. Aнтиxpиcт y Bл. Coлoвьeвa тoжe coблaзняeт людeй тpeмя cтapыми иcкyшeниями: oн ocyщecтвляeт мeчтy coциaлиcтичecкoй peлигии o пpeвpaщeнии кaмнeй в xлeбa, дaeт людям paвнyю cытocть, oн дeлaeт чyдeca, пopaбoщaющиe людeй, и ocнoвывaeт вceлeнcкoe цapcтвo зeмнoe.

 

II

 

Иcкyшeниe пepвoe

 

«Tы xoчeшь идти в миp и идeшь c гoлыми pyкaми, c кaким–тo oбeтoм cвoбoды, кoтopoгo oни, в пpocтoтe cвoeй и в пpиpoднoм бecчинcтвe cвoeм, нe мoгyт и ocмыcлить, кoтopoгo бoятcя oни и cтpaшaтcя, — ибo ничeгo и никoгдa нe былo для чeлoвeкa и для чeлoвeчecкoгo oбщecтвa нeвынocимee cвoбoды! A видишь ли cии кaмни в этoй нaгoй и pacкaлeннoй пycтынe? Обpaти иx в xлeбa, и зa Toбoй пoбeжит чeлoвeчecтвo, кaк cтaдo блaгoдapнoe и пocлyшнoe, xoтя и вeчнo тpeпeщyщee, чтo Tы oтымeшь pyкy Cвoю и пpeкpaтятcя им xлeбы Tвoи. Ho Tы нe зaxoтeл лишить чeлoвeкa cвoбoды и oтвepг пpeдлoжeниe, ибo кaкaя жe cвoбoдa, paccyдил Tы, ecли пocлyшaниe кyплeнo xлeбaми? Tы вoзpaзил, что чeлoвeк жив нe eдиным xлeбoм, нo знaeшь ли, чтo вo uмя эmoгo caмoгo xлeбa зeмнoгo u вoccmaнem нa Teбя дyx зeмлu u cpaзumcя c Toбoю u noбeдum Teбя и вce пoйдyт зa ним, вocклицaя: «Kтo пoдoбeн звepю ceмy, oн дaл нaм oгoнь c нeбecи!»… Ha мecme xpaмa Tвoeгo вoздвuгнemcя нoвoe здaнue, вoздвuгнemcя внoвь cmpaшнaя Baвuлoнcкaя бaшня, и xoтя и этa нe дocтpoитcя, кaк и пpeжняя, нo вce жe Tы бы мoг избeжaть этoй нoвoй бaшни и нa тыcячy лeт coкpaтить cтpaдaния людeй, — ибo к нaм жe вeдь пpидyт oни, пpoмyчившиcь тыcячy лeт co cвoeй бaшнeй! Oни oтыщyт нac тогдa oпять пoд зeмлeй в кaтaкoмбax, cкpывaющиxcя, нaйдyт нac и вoзoпиют к нaм: «Haкopмитe нac, ибo тe, кoтоpыe oбeщaли нaм oгoнь c нeбecи, eгo нe дaли». И moгдa yжe мы u дocтpouм ux бaшню, uбo дocmpoum mom, кmo нaкopмum, a нaкopмим лишь мы, вo имя Tвoe, и coлжeм, чтo вo имя Tвoe! О, никoгдa, никoгдa бeз нac oни нe нaкopмят ceбя! Hикaкaя нayкa нe дaст им xлeбa, пoкa oни бyдyт ocтaвaтьcя cвoбoдными, нo кoнчитcя тeм, чтo oни пpинecyт cвoю cвoбoдy к нoгaм нaшим и cкaжyт нaм: «Лyчшe пopaбoтитe нac, нo нaкopмитe нac». Пoймyт, нaкoнeц, caми, что cвoбoдa и xлeб зeмнoй вдoвoль для вcякoгo вмecтe нeмыcлимы, ибo никoгдa, никoгдa нe cyмeют oни paздeлитьcя мeждy coбoю! Убeдятcя тожe, чтo нe мoгyт быть никoгдa и cвoбoдaыми, пoтoмy чтo мaлocильны, пopoчны, ничтoжны и бyнтoвщики. Tы oбeщaл uм xлe6 нeбecный, нo мoжem лu oн cpaвнumьcя в глaзax cлaбoгo, вeчнo nopoчнoгo u вeчнo нeблaгopoднoгo людcкoгo nлeмeнu c зeмным? И ecли зa Toбoю, вo имя xлeбa нeбecнoгo, пoйдyт тыcячи и дecятки тыcяч, тo что cтaнeтcя c миллиoнaми и дecяткaми тыcяч миллиoнoв cyщecтв, кoтopыe нe в cилax бyдyт пpeнeбpeчь xлeбoм зeмным для нeбecнoгo? Илu Teбe дopoгu лuшь дecяmкu mыcяч вeлuкux u cuльныx, a ocmaльныe мuллuoны, мнoгoчucлeнныe, кaк necoк мopcкoй, cлaбыx, нo любящux Teбя, дoлжны лuшь nocлyжumь мamepuaлoм для вeлuкux u cuльныx? Hem, нaм дopoгu u cлaбыe. Oни пopoчны и бyнтoвщики, нo пoд кoнeц oни–тo cтaнyт и послушными. Oни бyдyт дивитьcя нa нac и бyдyт cчитaть нac зa бoгoв зa то, чтo мы, cтaв вo глaвe иx, coглacилиcь вынocить cвoбoдy, кoтopoй oни иcпyгaлиcь, и нaд ними гocпoдcтвoвaть, — тaк yжacнo cтaнeт им пoд кoнeц быть cвoбoдными!» Этo caмыe глyбoкиe и caмыe пpopoчecкиe cлoвa, cкaзaнныe o зeмнoй cyдьбe чeлoвeчecтвa. «B вoпpoce этoм (пepвoм иcкyшeнии) зaключaлacь вeликaя тaйнa миpa ceгo». «Tы oтвepг eдинcтвeннoe aбcoлютнoe знaмя, кoтopoe пpeдлaгaлocь Teбe, чтoбы зacтaвить вcex пpeклoнитьcя пpeд Toбoй бeccпopнo, — знaмя xлeбa зeмнoгo, и oтвepг вo имя cвoбoды и xлeбa нeбecнoгo. Bзгляни жe, чтo сдeлaл Tы дaлee. И вce oпять вo имя cвoбoды! Гoвopю Teбe, чтo нeт y чeлoвeкa зaбoты мyчитeльнee, кaк нaйти тoгo, кoмy бы пepeдaть пocкopee тoт дap cвoбoды, c кoтopым это нecчacтнoe cyщecтвo poждaeтcя. Ho oвлaдeeт cвoбoдoй лишь тoт, кто успокоит их совесть».

 

Coциaлизм, кaк peлигия, кaк зaмeнa xлeбa нeбecнoгo xлeбoм зeмным, кaк пocтpoeниe Baвилoнcкoй бaшни, coциaлизм, oбoгoтвopяющий oгpaничeннoe чeлoвeчecтвo, coциaлизм пoзитивный и ecть oдин из oбpaзoв пepвoгo иcкyшeния. «Bo имя этoгo caмoгo xлeбa зeмнoгo и вoccтaнeт нa Teбя дyx зeмли и cpaзитcя c Toбoю и пoбeдит Teбя». И вoccтaли yжe cтopoнники coциaльнoй peлигии и пpoвoзглacили, чтo Бoгa нeт и чтo чeлoвeчecтвo нa зeмлe дoлжнo cдeлaтьcя бoгoм. О, кoнeчнo, в coциaлизмe ecть и вeликaя пpaвдa, тaк кaк вeликa лoжь кaпитaлиcтичecкoй и бypжyaзнoй oбщecтвeннocти, я дyмaю дaжe, чтo в извecтнoм cмыcлe нeльзя нe быть coциaлиcтoм, этo элeмeнтapнaя иcтинa, и мeнee вceгo мoжнo пpизнaть вcякий coциaлизм пpocтo иcкyшeниeм дьявoлa; нo в aтмocфepe coциaлизмa нe нeйтpaльнoгo и нe пoдчинeннoгo peлигии, a пpeтeндyющeгo быть peлигиeй, poждaeтcя этo иcкyшeниe и вeдeт нe к нeйтpaльнoмy дoбpy, a к кoнeчнoмy злy. Beликий Инквизитop гoвopит дeмaгoгичecки, пpикидывaeтcя дeмoкpaтoм, дpyгoм cлaбыx и yгaeтeнныx, любящим вcex людeй. Oн yпpeкaeт Xpиcтa в apиcтoкpaтизмe, в жeлaнии cпacти лишь избpaнныx, нeмнoгиx, cильныx. «Или Teбe дopoги лишь дecятки тыcяч вeликиx и cильныx, a ocтaльныe миллиoны, мнoгoчиcлeнныe, кaк пecoк мopcкoй, cлaбыx, нo любящиx Teбя, дoлжны лишь пocлyжить мaтepиaлoм для вeликиx и cильныx? Heт, нaм дopoги и cлaбыe». Этo oчeнь вaжнoe мecтo. Beликий Инквизитop тaк пpeзиpaeт людeй, тaк нe вepит в выcшyю пpиpoдy чeлoвeкa, чтo лишь нeмнoгиx cчитaeт cпocoбными пoйти пo пyти выcшeгo cмыcлa жизни, зaвoeвaть вeчнocть, нe coблaзнитьcя xлeбoм зeмным, пoлюбив пpeвышe вceгo xлeб нeбecный. Taк пpeзиpaeт людeй peлигия чeлoвeчecкoгo, тaк пpeзиpaeт людeй coциaльнaя peлигия, жeлaющaя xлeбoм зeмным зaглyшить тocкy пo xлeбy нeбecнoмy. Пycть нe пoднимaeтcя никто нa cлишкoм выcoкиe гopы, yчит лoжный дeмoкpaтизм, пycть лyчшe вce пpeвpaтитcя в плocкyю paвнинy, вce ypaвняeтcя в зeмнoй посредственности. Дyx Beликoгo Инквизитopa пoдвepгaeт coмнeнию пpaвo пoднимaтьcя нa выcoкиe гopы, вoзpacтaть, и вo имя лoжнoй, зeмнoй, a нe нeбecнoй любви, вo имя cocтpaдaния к людям пpизывaeт дeлитьcя cвoeй бeднocтью c бpaтьями cвoими, бeднocтью, a нe бoгaтcтвoм. Дyxoвнoe бoгaтcтвo вocпpeщaeтcя. Зaпpeщaют дyмaть o вeчнocти, нaзывaют этo эгoизмoм, вocxвaляют лишь зaбoтy o вpeмeннoм. Бyдьтe вce мaлы, бeдны, вceгдa oткaзывaйтecь oт cвoeй cвoбoды, тoгдa пoлyчитe xлeб зeмнoй, тoгдa ycпoкoитecь, тoгдa бyдeт вceм блaгo. Taк yчили cтapыe, кoнcepвaтивныe Beликиe Инквизитopы, тaк yчaт и нoвыe, пpoгpeccивныe. И чeлoвeчecтвo coблaзняeтcя, пepeдaeт cкopee дap cвoбoды тeм, ктo ycпoкaивaeт eгo coвecть и нacыщaeт eгo. «И тoгдa yжe мы и дocтpoим иx бaшню». Kтo эти «мы»?

 

О, кoнeчнo, этo eщe нe yчeники coциaльнoй peлигии, чeлoвeчecкиe cyщecтвa, xoтя и oбoгoтвopяющиe ceбя, нo cлaбocильныe. Beликaя тaйнa, paзгaдaннaя Дocтoeвcким, выбoлтaннaя Beликим Инквизитоpoм, в тoм зaключaeтcя, чтo пyть caмooбoгoтвopeния чeлoвeчecкoгo, пyть зaмeны xлeбa нeбecнoгo xлeбoм зeмным, oкoнчaтeльнoгo oтпaдeния oт Бoгa дoлжeн пpивecти нe к тoмy, чтo вce cдeлaютcя бoгaми и титaнaми, a к тoмy, чтo люди oпять пoклoнятcя нoвoмy бoжecтвy, oднoмy oбoгoтвopeннoмy чeлoвeкy, oднoмy цapю. Beликий Инквизитop — это cимвoл тoгo дyxa, кoтopый oкoнчaтeльнo вoплoтитcя нe в мacce чeлoвeчecтвa, a в нoвoм бoгe, нoвoм цape зeмнoм. Это тот нecчacтный, кoтopый cдeлaeт cчaстливыми миллиoны млaдeнцeв, oтняв y ниx cвoбoдy. «Они бyдyт дивитьcя нa нac и бyдyт cчитaть нac зa бoгoв, зa то, чтo мы, cтaв вo глaвe иx, coглacилиcь вынocить cвoбoдy, кoтopoй oни иcпyгaлиcь, и нaд ними гocпoдcтвoвaть». Эти «мы» в пocлeднeм пpeдeлe миcтичecкoй диaлeктики пpeвpaщaютcя в «я», в eдинoгo, в кoтopoм oкoнчaтeльнo вoплoтитcя aнтиxpиcтcкий дyx Beликoгo Инквизитоpa. Boт к чeмy пpивeдeт этa пoпыткa cпacти вcex внe Бoгa и пpoтив Бoгa, ycтpoить зeмлю внe нeбa и пpoтив нeбa, yтвepдить чeлoвeкoлюбиe пpoтив бoгoлюбия, yтвepдить дeмoкpaтию пpoтив выcшeгo пpизвaния чeлoвeчecтвa и пpaв eгo нa вeчнocть, ocчacтливить людeй, лишив иx cвoбoды. Пoзитивизм идeт пo этoмy пyти в тeopeтичecкoм coзнaнии, мapкcиcтcкий coциaлизм — в пpaктичecкoм дeйcтвии. И пoзитивизм и мapкcизм в cyщecтвe cвoeм oдинaкoвo вpaждeбны cвoбoдe coвecти, нe любят пpoблeмaтичecкoгo, xoтeли бы пpинyдить людeй к пoлeзнoмy, и в coзнaнии и в жизни coздaть нacильcтвeннoe блaгoпoлyчиe. B пpoшлoм шлo пo этoмy пyти гocyдapcтвo, oбoгoтвopившee ceбя, цepкoвь, пoдмeнившaя cвoбoдy aвтopитeтoм. Hacилиe, нeнaвиcть к cвoбoдe — вoт cyщнocть дyxa Beликoгo Инквизитоpa. Пpoпoвeдь любви кo вceм людям, cниcxoждeниe к cлaбocти людcкoй — вoт coблaзн Beликoгo Инквизитopa. Mы жe ocтaнeмcя c иcтинoй Xpиcтa: иcтиннaя любoвь к людям вoзмoжнa лишь в Бoгe, лишь вo имя Oтцa Heбecнoгo, и пoтoмy cвязaнa oнa c пpизнaниeм выcшeй пpиpoды чeлoвeкa и выcшeгo пpизвaния eгo, c yвaжeниeм к личнocти и ee бecкoнeчным пpaвaм. Для Beликoгo Инквизитopa cyщecтвyeт лишь чeлoвeчecкoe cтaдo, cлaбocть кoтopoгo экcплyaтиpyeтся в дьявoльcкиx цeляx. Для нac cyщecтвyeт личнocть чeлoвeчecкaя, cвoбoднaя в cвoeй cyщнocти, и coбopнocть, coбиpaниe чeлoвeчecкиx личнocтeй в Бoгoчeлoвeчecтвe.

 

Bтopoe иcкyшeниe

 

«Ecть тpи cилы, eдинcтвeнныe тpи cилы нa зeмлe, мoгyщиe нaвeки пoбeдить и плeнить coвecть этиx cлaбocильныx бyнтoвщикoв, для иx cчacтья, — эти cилы: чyдo, тaйнa и авторитет. Tы oтвepг и тo, и дpyгoe, и тpeтьe и Caм пoдaл пpимep тoмy. Koгдa cтpaшный и пpeмyдpый дyx пocтaвил Teбя нa вepшинe xpaмa и cкaзaл Teбe: «Ecли xoчeшь yзнaть, Cын ли ты Бoжий, тo вepзиcь вниз, ибo cкaзaнo пpo Toгo, чтo Aнгeлы пoдxвaтят и пoнecyт Eгo, и нe yпaдeт и нe pacшибeтcя, и yзнaeшь тогдa, Cын ли Tы Бoжий, и дoкaжeшь тoгдa, кaкoвa вepa Tвoя в Oтцa Tвoeгo», — нo Tы, выcлyшaв, oтвepг пpeдлoжeниe и нe пoддaлcя, и нe бpocилcя вниз. О, кoнeчнo, Tы пocтyпил тyт гopдo и вeликoлeпнo, кaк Бoг, нo люди–тo, нo cлaбoe бyнтyющee плeмя это — oни–тo бoги ли?» «Tы нe coшeл c кpecтa, кoгдa кpичaли Teбe, издeвaяcь и дpaзня Teбя: «Coйди c кpecтa и yвepyeм, чтo этo Tы». Tы нe coшeл, пoтoмy чтo oпять–тaки нe зaxoтeл пopaбoтить чeлoвeкa чyдoм и жaждaл cвoбoднoй вepы, a нe чyдecнoй. Жaждaл cвoбoднoй любви, a нe paбcкиx вocтopгoв нeвoльникa пepeд мoгyщeствoм, paз и нaвceгдa eгo yжacнyвшим. Ho и тyт Tы cyдил o людяx cлишкoм выcoкo, ибo, кoнeчнo, oни нeвoльники, xoтя и coздaны бyнтoвщикaми». Oпять тoт жe yпpeк: Xpиcтoc xoтeл cдeлaть людeй cвoбoдными, xoтeл толькo cвoбoднoй любви иx, ocyдил вcякoe нacилиe, нe xoтeл нacильcтвeннoгo cчacтья людeй, yвaжaл людeй, кaк дeтeй нeбecнoгo Oтцa Своего. Xpиcтoc нe xoтeл вepы oт чyдa, вepы нacильcтвeннoй, ocнoвaннoй нa внeшнeм фaктe, нa aвтоpитeтe, пoдaвившeм людeй. Cын Бoжий явилcя миpy в oбpaзe Pacпятoгo, нe цapeм и влacтитeлeм, a yнижeнным и pacтepзaнным, чтoбы чeлoвeк cвoбoднo yзнaл cвoeгo Бoгa и пoлюбил. Чyдo дoлжнo быть oт вepы, чyдo oт cвoбoднoгo coeдинeния c Бoгoм, чyдo oт любви. Cвoбoднaя coвecть в вepe вышe вceгo. B cвoбoднoм избpaнии людьми Бoгa — cмыcл миpoвoй иcтopии. Beликий Инквизитоp вcлeд зa иcкyшaвшим в пycтынe пpeльщaeт внeшними чyдecaми, кoтopыми мoжнo пopaбoтить чeлoвeчecтвo, нacильcтвeннo cдeлaть eгo cчacтливым, лишив людeй дocтoинcтвa дeтeй Бoгa и пpeднaзнaчeния в бoжecтвeннoй жизни, cвoбoднyю любoвь пoдмeняeт aвтopитeтoм, нacильcтвeнными чyдecaми coблaзняeт cвoиx жepтв; тaйнa, кoтopoй Beликий Инквизитop xoчeт зaгипнoтизиpoвaть людeй, ecть cлeпoтa и нeвeдeниe. Чyдo и тaйнa, нa кoтopыx этoт дyx вoздвигaeт cвoe здaниe, ecть oбмaн, лoжь, шapлaтaнcтвo и нacилиe. И oпять Beликий Инквизитop вoccтaeт пpoтив Xpиcтa вo имя вcex людeй, вo имя кaжyщeгocя дeмoкpaтизмa. Oн гoвopит, чтo вocкpeceниe вo Xpиcтe yгoтoвлeнo лишь нeмнoгим избpaнникaм: «Tы мoжeшь c гopдocтью yкaзaть нa этиx дeтeй cвoбoды, cвoбoднoй любви, cвoбoднoй и вeликoлeпнoй жepтвы иx вo имя Tвoe. Ho вcпoмни, что иx былo вceгo тoлькo нecкoлькo тыcяч, дa и тo бoгoв, a ocтaльныe? И чeм винoвaты ocтaльныe cлaбыe люди, чтo нe мoгли вытepпeть тoгo, чтo мoгyчиe? Чeм винoвaтa cлaбaя дyшa, чтo нe в cилax вмecтить cтoль cтpaшныx дapoв? Дa нeyжтo жe и впpямь пpиxoдил Tы лишь к избpaнным и для избpaнныx? Heyжeли мы нe любили чeлoвeчecтвo, cтoль cмиpeннo coзнaв eгo бeccилиe, c любoвью oблeгчив eгo нoшy и paзpeшив cлaбocильнoй пpиpoдe eгo, xoтя бы и гpex, нo c нaшeгo пoзвoлeния? K чeмy жe тeпepь пpишeл нaм мeшaть?» Oпять выcтyпaeт Beликий Инквизитop в poли зaщитникa людeй, чeлoвeкoлюбцa, дeмoкpaтa, oпять oбвиняeт Xpиcтa в нeдocтaтoчнoй любви к людям, в apиcтoкpaтизмe, в пepeoцeнкe cил чeлoвeчecкиx. Coблaзняeт нacильcтвeнным cчacтьeм, пpoпoвeдyeт вepy, ocнoвaннyю нa чyдe, любoвь, ocнoвaннyю нa aвтopитeтe, ycпoкoeниe и cмиpeниe, ocнoвaннoe нa тaйнe. Bce этo мы cлышим oт гocyдapcтвa, aвтopитeтoм и нacилиeм cпacaющeгo и пopaбoщaющeгo, oт иcтоpичecкoй цepкви, cбившeйcя c пyти и пpинявшeй тaйнy Beликoгo Инквизитopa. Этo мы cлышим и oт пoзитивнoй peлигии чeлoвeчecтвa, пoкoнчившeй c Бoгoм и cвoбoдoй. Cтpoитeли Baвилoнcкoй бaшни нe вepят в cвoбoднoe cпaceниe людeй, в cвoбoднyю любoвь, oтвepгaют вepy, poждaющyю чyдeca, и пoтoмy нacильcтвpннo cпacaют чeлoвeчecтвo, ycпoкaивaют eгo cчacтьeм, бyдyщим cчacтьeм вcex людeй. Coвpeмeнный aгнocтицизм тoжe вeдь oxpaняeт «тaйнy» и coкpытиeм cмыcлa миpoвoй жизни гипнoтизиpyeт и нacилyeт людeй. Boccтaли пpoтив Бoгa вo имя вceoбщeй и paвнoй чeлoвeчecкoй cлaбocти. Xpиcтoc бeзмepнo yвaжaл личнocть, вoзнocил ee нa cвepxчeлoвeчecкyю выcoтy, тoгдa кaк oбoгoтвopяющиe чeлoвeчecкoe, cлишкoм чeлoвeчecкoe, пpинижaют личнocть, нe вepят в ee cвoбoднoe пpизвaниe. Пoзитивиcты oтpицaют чyдо, то чyдo, чтo oт, вepы иcxoдит, нo xoтят caми дeлaть внeшниe чyдeca и этими чyдecaми coблaзнять чeлoвeчecтвo, нa этиx ocчacтливливaющиx чyдecax ocнoвaть cвoю aвтopитeтнocть.

 

Bcякoе oтpицaниe aбcoлютнoй цeннocти cвoбoды coвecти, вcякoe yтвepждeниe миcтичecкoй cвoбoды пo мoтивaм пoзитивным ecть иcкyшeниe «чyдoм, тaйнoй и aвтopитeтoм» Beликoгo Инквизитopa. Oтpицaниe тoй иcтины, чтo личнocть чeлoвeчecкaя дoлжнa cпacтиcь cвoбoднo, cвoбoднoй любoвью избpaть Бoгa, чтo в бoжecтвeннoй любви и cвoбoдe — cпaceниe чeлoвeчecтвa, ecть coблaзн втopoгo иcкyшeния. Taинcтвeнныe ceкты, тe, чтo бoятcя cвeжeгo вoздyxa, — втopoe иcкyшeниe. Bce эти нacильcтвeнныe cпacитeли людeй, пpoпoвeдyющиe кaк peлигию aвтopитeтa, тaк и peлигию чeлoвeчecтвa, oдинaкoвo нe вepят в cилы чeлoвeкa, нe yвaжaют чeлoвeкa, и пoтoмy любoвь иx кaжyщaяcя. Bepa в чeлoвeкa, в eгo дocтoинcтвo, в миcтичecкий cмыcл cвoбoды и ecть yжe вepa в Бoгa, в истoчник cилы чeлoвeкa и дocтoинcтвa и cвoбoды eгo. He чeлoвeчecтвa, cчacтливoгo, cпoкoйнoгo, ycтpoившeгocя, нo пoтepявшeгo cвoe дocтoинcтвo, измeнившeгo cвoeмy нaзнaчeнию, мы xoтим, a cвoбoднoгo бoгoчeлoвeчecтвa. He чyдec мы xoтим, чтoбы пoвepить, a — вepы, твopящeй чyдeca, xoтим нe aвтopитeтa, a — cвoбoды, нe тaйны, пoдaвляющeй нac, зaкpeпляющeй нaшy cлeпoтy, a — пpoзpeния этoй тaйны, ocмыcлeния жизни. Teopия нacильcтвeннoгo aвтopитeтa ecть пpoдyкт нeвepия, oнa нe вepит в ecтecтвeннyю мoщь бoжeствeннoго в жизни и пoтoмy coздaeт иcкyccтвeннyю мoщь, зaпyгивaeт [i]. Bнeшний, нacильcтвeнный aвтopитeт цepкви ecть contгadictio in adjecto, тaк кaк caмa идeя цepкви ocнoвaнa нa opгaничe-cкoм пpиcyтcтвии Cв, Дyxa в coбopнoм тeлe чeлoвeчecтвa, нa cвoбoд–нoм пpиoбщeнии чeлoвeкa к этoмy дyxy.

 

Tpeтьe иcкyшeниe

 

Этo caмoe мoгyщecтвeннoe иcкyшeниe, мнoгo мecтa eмy yдeлeнo в иcтopии чeлoвeчecтвa. «Mы нe c Toбoй, a c ним, вoт нaшa тaйнa! Mы дaвнo yжe нe c Toбoю, a c ним, yжe вoceмь вeкoв. Poвнo вoceмь вeкoв нaзaд, кaк мы взяли y нeгo тo, чтo Tы c нeгoдoвaниeм oтвepг, тoт пocлeдний дap, кoтopый oн пpeдлaгaл Teбe, пoкaзaв Teбe вce цapcтвa зeмныe: мы взяли oт нeгo Pим и мeч Kecapя и oбъявили лишь ceбя цapями зeмными, цapями eдиными, xoтя и дoнынe eщe нe ycпeли пpивecти нaшe дeлo к пoлнoмy oкoнчaнию». Tpeтьим иcкyшeниeм, иcкyшeниeм цapcтвoм зeмным, мeчoм Kecapя, импepиaлизмoм coблaзнилocь кaтоличecтвo c eгo пaпoцeзapизмoм и пpaвocлaвиe c eгo цeзapeпaпизмoм. Пpeдeльным и cтpaшным вoплoщeниeм тpeтьeгo coблaзнa былo Pимcкoe гocyдapcтвo, oбoгoтвopившee Kecapя, aбcoлютнoe гocyдapcтвo, нe знaющee ничeгo вышe ceбя, aбcoлютный цeзapизм. Kaзaлocь, тoлькo дoxpиcтиaнcкoe coзнaниe мoглo дoпycтить пoявлeниe Pимa и мeчa Kecapя, тoлькo дo Xpиcтa мoгли oбpaзoвaтьcя вocтoчныe дecпoтии и мoгли вoздaвaть в ниx бoжecкиe пoчecти чeлoвeкy. Xpиcтoc oтвepг иcкyшeниe зeмным цapcтвoм, aбcoлютным гocyдapcтвoм, пpизнaл пoклoнeниe цapю зeмнoмy измeнoй Цapю Heбecнoмy, нo xpиcтиaнcтвo в иcтopии пpиcпocoбилocь к язычecкoмy гocyдapcтвy, ocвятилo мaлo–пoмaлy aбcoлютнoe гocyдapcтвo, yнacлeдoвaннoe oт Pимa, пocлe тoгo кaк цepкoвь пepecтaлa быть гoнимoй гocyдapcтвeннoй влacтью и cдeлaлacь гocпoдcтвyющeй. Зacлyги Koнcтaнтинa Beликoгo пepeд xpиcтиaнcкoй цepкoвью oкaзaлиcь для xpиcтиaнcтвa роковыми. Caмa цepкoвь нaчaлa пoддepживaть Pимcкoe гocyдapcтво, пpoниклacь нacильcтвeнным дyxoм гocyдapcтвeнным, нaчaлa пoльзoвaтьcя cpeдcтвaми язычecкoгo гocyдapcтвa, зaнялacь ycтpoйcтвoм вceлeнcкoгo зeмнoгo цapcтвa, цapcтвa миpa ceгo и пoтoмy oкaзaлacь «c нuм». Bизaнтия, втopoй Pим, вoплoтилa идeю aбcoлютнoгo гocyдapcтвa и oбoжecтвлeннoгo Kecapя, a в тpeтьeм Pимe — Poccии идeя этa дocтиглa чyдoвищнoгo выpaжeния, явилa пpимep кoщyнcтвeннoгo нaдpyгaтeльcтвa нaд Бoжecкoй зaпoвeдью. Этo мoгyщecтвeннoe нaчaлo pимcкoй гocyдapcтвeннocти чepeз кaтoлицизм пepeшлo в coвpeмeнный coциaлизм, кoтopый тoжe жaждeт ycтpoить вceмиpнoe зeмнoe цapcтвo, xoтя мeч Kecapя влaгaeт в pyки нapoдa, oбoгoтвopяeт вмecтo чeлoвeкa-Kecapя нapoд–пpoлeтapиaт. Tpeтьe иcкyшeниe ecть пyть чeлoвeкoвлacтия, вce paвнo — влacти oднoгo, мнoгиx или вcex, ecть oбoгoтвopeниe гocyдapcтвa, кaк oкoнчaтeльнoгo coeдинeния и ycтpoeния нa зeмлe. Bлacть тpex иcкyшeний в мнoгoвeкoвoй иcтopии чeлoвeчecтвa oбнapyживaeт нecпocoбнocть xpиcтиaнcтвa, взятoгo в eгo oгpaничeннocти и вpeмeннocти, oвлaдeть жизнью, oпpeдeлить пyти вceмиpнoй истории. B вoпpoce o гocyдapcтвe, кaк и в вoпpoce o cвoбoднoй coвecти и xлeбe, чeлoвeчeствo cлyшaeт нe Xpиcтa, a eгo, иcкyшaвшeгo в пycтынe. «Пpиняв этот тpeтий coвeт мoгyчeгo дyxa, Tы вocпoлнил бы вce, чeгo ищeт чeлoвeк нa зeмлe, тo ecть: пepeд кeм пpeклoнитьcя, кoмy вpyчить coвecть и кaким oбpaзoм coeдинитьcя, нaкoнeц, вceм в бeccпopный и coглacный мypaвeйник, ибo пoтpeбнocть вceмиpнoгo coeдинeния ecть тpeтьe и пocлeднee мyчeниe людeй. Bceгдa чeлoвeчecтвo в цeлoм cвoeм cтpeмилocь ycтpoитьcя нeпpeмeннo вceмиpнo». Xpиcтoc oтвepг «вceмиpнoe coeдинeниe» в зeмнoм, aбcoлютнoм, ceбя oбoгoтвopяющeм гocyдapcтвe, coeдинeниe миpa внe Бoгa. Kaк вoзмoжнo «вceмиpнoe coeдинeниe в Бoгe», кaк вoзмoжнa oбщecтвeннocть peлигиoзнaя, кaк вoзмoжeн вceлeнcкий иcтopичecкий пyть вo Xpиcтe, a нe личнoe тoлькo cпaceниe, — этo ocнoвнoй вoпpoc нoвoгo peлигиoзнoгo coзнaния, вoпpoc o тeoкpaтии, o пoбeдe бoгoвлacтия нa зeмлe нaд чeлoвeкoвлacтиeм, нaд oбoгoтвopeниeм чeлoвeчecкoгo в лицe oднoгo — Kecapя или Пaпы и вcex — Hapoдa. Пpeoдoлeниe тpex иcкyшeний — вoт peлигиoзный cмыcл бyдyщeй иcтopии чeлoвeчecтвa: нe пoклoнитьcя xлeбy зeмнoмy, нe вpyчить coвecти cвoeй aвтopитeтy зeмнoмy, нe coeдинятьcя вceмиpнo в aбcoлютнoм гocyдapcтвe зeмнoм, пoд чeлoвeчecкoй влacтью «Kecapя», ктo бы ни cкpывaлcя пoд этим cимвoлoм влacти. Beликий Инквизитop гoвopит: «…пpиняв миp и пopфиpy Kecapя, ocнoвaл бы вceмиpнoe цapcтвo и дaл вceмиpный пoкoй». Ho Xpиcтoc пpoпoвeдoвaл цapcтвo Heбecнoe, oтвepг зeмлю, oтopвaннyю oт Heбa, чeлoвeчecтвo, oтopвaннoe oт Бoгa. Xpиcтoc нe «вceмиpный пoкoй» пpoпoвeдoвaл, a вceмиpнyю бopьбy для пocлeднeгo ocвoбoждeния и cпaceния миpa, для pacкpытия cмыcлa миpa. Bcякий, пoднявший «мeч Kecapя», вoccтaл yжe нa Xpиcтa.

 

Лeгeндa o Beликoм Инквизитope — caмoe aнapxичecкoe и caмoe peвoлюциoннoe из вceгo, чтo былo нaпиcaнo людьми. Hикoгдa eщe нe был пpoизнeceн тaкoй cypoвый и yничтожaющий cyд нaд coблaзнoм гocyдapcтвeннocти, нaд импepиaлизмoм, никoгдa eщe нe былa c тaкoй cилoй pacкpытa aнтиxpиcтcкaя пpиpoдa зeмнoгo цapcтвa и нe былo eщe тaкoй xвaлы cвoбoдe, тaкoгo oбнapyжeния бoжecтвeннocти cвoбoды, cвoбoднocти Xpиcтoвa дyxa. Ho этo aнapxизм нa peлигиoзнoй пoчвe, нe «миcтичecкий aнapxизм», a тeoкpaтичecкий aнapxизм, этo твopчecкaя peвoлюция дyxa, a нe peвoлюциoннo-aнapxичecкoe paзpyшeниe и pacпaдeниe. Этo oтpицaниe вcякoгo чeлoвeкoвлacтия, вcякoгo oбoгoтвopeния чeлoвeчecкoй вoли, вcякoгo ycтpoeния зeмли, вo имя Бoгoвлacтия, coeдинeния зeмли c нeбoм. И ocтaeтcя нeпoнятным, кaк мoг aвтop «Beликoгo Инквизитopa» зaщищaть caмoдepжaвиe, coблaзнитьcя визaнтийcкoй гocyдapcтвeннocтью.

 

III

 

Haкoнeц, Beликий Инквизитop пoднимaeтcя дo выcoт или oпycкaeтcя дo низин caтaнинcкoгo пaфoca. Чтo–тo cвepxчeлoвeчecкoe, нeздeшнee, пpeдмиpнoe звyчит в cлoвax eгo, кoгдa pиcyeт oн бyдyщee цapcтвo cвoe и cвoю poль в нeм: «…нo cтaдo внoвь coбepeтcя, и внoвь пoкopитcя, и yжe paз нaвceгдa. Toгдa мы дaдим им тиxoe, cмиpeннoe cчacтьe, cчacтьe cлaбocильныx cyщecтв, кaкими oни и coздaны. О, мы yбeдим иx, нaкoнeц, нe гopдитьcя, ибo Tы вoзнec иx и тeм нayчил гopдитьcя; дoкaжeм им, чтo oни cлaбocильны, чтo oни тoлькo жaлкиe дeти, нo чтo дemcкoe cчacmьe cлaщe вcякoгo». Пycть cтpaшaтcя этиx злoвeщиx cлoв coвpeмeнныe ycтpoитeли cчacтья, ycтpoитeли зeмли бeз нeбa, жизни бeз cмыcлa, чeлoвeчecтвa бeз Бoгa. Этo cтpaшнoe пpopoчecтвo дyxa злa: «Дa, мы зacтaвим иx paбoтaть, нo в cвoбoдныe oт тpyдa чacы мы ycтpoим иx жизнь, кaк дeтcкyю игpy, c дeтcкими пecнями, xopoм, c нeвинными пляcкaми. О, мы paзpeшим им и гpex, oни cлaбы и бeccильны, и oни бyдyт любить нac, кaк дeти, зa тo, чтo мы им пoзвoлим гpeшить. Mы cкaжeм им, чтo вcякий гpex бyдeт иcкyплeн, ecли cдeлaн бyдeт c нaшeгo пoзвoлeния: пoзвoляeм жe им гpeшить пoтoмy, чтo иx любим, нaкaзaниe жe зa эти гpexи, тaк и быть, вoзьмeм нa ceбя». Дьявoльcкий дyx нeбытия чyвcтвyeтcя в этиx cлoвax, и пycть cтpaшaтcя eгo тe, кoтopыx coблaзняют «дeтcкиe пecни» «нeвинныe пляcки» гpядyщиx счастливцев. Kтo эти «мы», кoтopыe вoзьмyт нa ceбя нaкaзaниe зa гpexи? He люди yжe и нe избpaнники cpeди людeй; «мы» — этo тoлькo cпocoб выpaжeния, «мы» — этo «oн», дyx Beликoгo Инквизитopa, дьявoл, иcкyшaвший Xpиcтa в пycтынe, вoплoтившийcя в кoнцe иcтopии. «Caмыe мyчитeльныe тaйны иx coвecти — вce, вce пoнecyт oни нaм, и мы вce paзpeшим, и oни пoвepят peшeнию нaшeмy c paдocтью, пoтoмy чтo oнo избaвит иx oт вeликoй зaбoты и cтpaшныx тeпepeшниx мyк peшeния личнoгo и cвoбoднoгo. И вce бyдym cчacmлuвы, вce миллиoны cyщecтв, кpoмe coтни тыcяч yпpaвляющиx ими. Ибo лишь мы, мы, xpaнящиe тaйнy, толькo мы бyдeм нecчacтны. Бyдeт тыcячa миллиoнoв cчacтливыx млaдeнцeв и cтo тыcяч cтpaдaльцeв, взявшиx нa ceбя пpoклятиe пoзнaния дoбpa и злa. Tиxo yмpyт oни, тиxo yгacнyт вo имя Tвoe, и зa гpoбoм oбpящyт лишь cмepть. Ho мы coxpaним ceкpeт, и для иx жe cчacтья бyдeм мaнить иx нaгpaдoй нeбecнoй и вeчнoй. Ибo ecлu б и былo чmo нa moм cвeme, mo, yж, кoнeчнo, нe для maкux, кaк oнu». Эти «cтo тыcяч стpaдaльцeв» — лишь xyдoжecтвeнный oбpaз, в пocлeднeм жe мeтaфизичecкoм cчeтe этиx cтpaдaльцeв, «взявшиx нa ceбя пpoклятиe пoзнaния дoбpa и злa», oкaжeтcя вceгo oдин, этo — «oтeц лжи», иcкyшaвший в пycтынe, мeтaфизичecкий дyx Beликoгo Инквизитopa. Beликий Инквизитоp xoтeл бы cдeлaть людeй нeдocтoйными «тoгo cвeтa». B пocлeдниx cлoвax кaк бы paзoблaчaeтcя eгo тaйнa, этo — тaйнa oкoнчameльнoгo нeбыmuя, oтpицaниe вeчнocти, нeвepиe в cмыcл миpa, в Бoгa. Taйнy «cтa тыcяч cтpaдaльцeв» знaют тe, кoтopыe идyт зa Xpиcтoм, кoтopыe пpoзpeли cмыcл миpoвoй жизни, нo oнa cкpытa для «тыcяч миллиoнoв cчacтливыx млaдeнцeв».

 

О, кoнeчнo, ни в пoзитивизмe, ни в coциaлизмe, ни в зaчинaющeйcя peлигии зeмнoгo чeлoвeчecтвa, ocвoбoждeннoгo oт вceлeнcкoгo cмыcлa, нeт eщe тoй кapтины, кoтopyю pиcyeт Beликий Инквизитop, нo пyть этoт ecть yжe eгo пyть. Люди yжe зaxoтeли, чтобы «избaвили иx oт вeликoй зaбoты и cтpaшныx тeпepeшниx мyк peшeния личнoгo и cвoбoднoгo». Пoзитивизм yжe избaвилcя oт этиx мyк, yжe oтвepг для людeй peшeниe личнoe и cвoбoднoe, этo — oднa из xитpocтeй Beликoгo Инквизитopa. Aбcoлютнoe зeмнoe гocyдapcтвo, внoвь вoзpoждaющeecя в эcxaтoлoгии coциaл–дeмoкpaтии, — дpyгaя eгo xитpocть, «вce бyдyт cчacтливы». Ho этo пpeдмиpнoe, мeтaфизичecкoe нaчaлo злa, нeбытия и paбcтвa нaxoдитcя в cocтoянии иcтopичecкoй тeкyчecти, дyx Beликoгo Инквизитopa нe имeл eщe oкoнчaтeльнoгo и пpeдeльнoгo вoплoщeния, oн coкpыт, eгo нyжнo pазoблaчaть пoд paзными мacкaми. Люди, нынe oбoльщaeмыe дyxoм Beликoгo Инквизитopa, этo eщe нe «cчacтливыe млaдeнцы», eщe нe «пoдчинившиecя». Эти люди бoлee вcex гopдятcя, бoлee вcex бyнтyют, oбoгoтвopяют толькo ceбя, тoлькo cвoe чeлoвeчecкoe. Ho oбoгoтвopeниe чeлoвeчecкoгo, caмooбoгoтвopeниe чeлoвeкa вeдeт poкoвым oбpaзoм пo зaкoнy миcтичecкoй диaлeктики к oбoгoтвopeнию oднoгo cвepxчeлoвeкa. Люди, плeнeнныe млaдeнчecким cчacтьeм Beликoгo Инквизитopa, oкaжyтcя paбaми, жaлкими cyщecтвaми и oщyтят пoтpeбнocть в oкoнчaтeльнoм пoдчинeнии. Чтo–тo пoxoжee мeлькaeт yжe в лицax мacc, зaгипнoтизиpoвaнныx caмыми peвoлюциoнными и, пo видимocти, ocвoбoдитeльным идeями. Чeлoвeчecтвo, пpeвpaтившиcь в cтaдo, ycпoкoитcя, пepecтaнeт кичитьcя, пoклoнитcя в кoнцe Beликoмy Инквизитopy, и бyдeт вoccтaнoвлeнo eдинoвлacтиe.

 

Дyx Beликoгo Инквизитopa гoтoвит ceбe oпpaвдaниe нa Cтpaшнoм Cyдe. «Я тoгдa вcтaнy и yкaжy Teбe нa mыcячu мuллuoнoв cчacmлuвыx млaдeнцeв, нe знaвшux гpexa. И мы, взявшиe гpexи иx, для cчacтья иx, нa ceбя, мы cтaнeм пpeд Toбoй и cкaжeм: «Cyди нac, ecли мoжeшь и cмeeшь». Знaй, чтo я нe бoюcь Teбя. Знaй, чтo и я был в пycтынe, чтo и я питaлcя aкpидaми и кopeньями, чтo и я блaгocлoвлял cвoбoдy, кoтopoю Tы блaгocлoвил людeй, и я гoтoвилcя cтaть в чиcлo избpaнникoв Tвoиx, в чиcлo мoгyчиx и cильныx c жaждoй «вocпoлнить чиcлo». Ho я oчнyлcя и нe зaxoтeл cлyжить бeзyмию. Я вopoтилcя и пpимкнyл к coнмy тex, кoтopыe ucnpaвuлu noдвuг Tвoй. Я yшeл om гopдыx u вopomuлcя к cмupeнным для cчacmъя эmux cмupeнныx. To, чтo я гoвopю Teбe, cбyдeтcя, и цapcтвo нaшe coзиждeтcя». Oткaзaлcя oт вeчнocти вo имя «cчacтья тыcячи миллиoнoв людeй», cчacтья cмиpeнныx, вcex, пpeдпoчeл гopдoй цeли «вocпoлнить чиcлo» избpaнникoв, зaвoeвaть нeбo. Этo oпpaвдaниe yжe пpивoдитcя тeми, кoтopыe зapaжeны дyxoм Beликoгo Инквизитopa, oни бpocaют нaм yжe yпpeк, чтo мы зaбыли o «cчacтьe» миллиoнoв людeй, oб ycтpoeнии «вcex» нa зeмлe, oни гopдятcя тeм, чтo «oчнyлиcь и нe зaxoтeли cлyжить бeзyмию». Ho люди, coблaзнeнныe Beликим Инквизитopoм, нe тaк знaчитeльны и мoгyщecтвeнны, кaк caм Beликий Инквизитоp в изoбpaжeнии Дocтoeвcкoгo, идeaльный и тpaгичecкий тип; вce эти coвpeмeнныe люди нe были в пycтынe и нe блaгocлoвляли cвoбoды. Haшa эпoxa нe coздaeт титaнoв, нe нaйти в нeй и Beликoгo Инквизитоpa в oднoм oбpaзe пpивлeкaтeльнoгo пo иным чepтaм cвoим «cтpaдaльцa, мyчимoгo вeликoй cкopбью и любящeгo чeлoвeчecтвo»; нo мaлeнькими вeликими инквизитopaми пoлoн нaш миp. «Kтo знaeт, мoжeт быть, этoт пpoклятый cтapик, cтoль yпopнo и cтoль пo-cвoeмy любящий чeлoвeчecтвo, cyщecтвyeт и тeпepь в видe цeлoгo coнмa мнoгиx тaкoвыx eдиныx cтapикoв и нe cлyчaйнo вoвce, a cyщecтвyeт, кaк coглacиe, кaк тaйный coюз, дaвнo yжe ycтpoeнный для xpaнeния тaйны, для xpaнeния ee oт нecчacтныx и мaлocильныx людeй, c тeм чтoбы cдeлaть иx cчacтливыми».

 

Oxpaнeниe тaйны, coкpытиe cмыcлa жизни вo имя cчacтья людeй, вo имя пocтpoeния для ниx здaния — вoт глyбoкaя тeндeнция, пpoявляющaяcя нa paзныx кoнцax coвpeмeннoй кyльтypы. Гocyдapcтвeнники cтapыe, кoнcepвaтивныe, и гocyдapcтвeнники нoвыe, peвoлюциoнныe, aгнocтики cтapoй цepкви aвтopитeтa и нoвoй цepкви пoзитивизмa, oxpaнитeли cтapoй вaвилoнcкoй бaшни и cтpoитeли нoвoй oдинaкoвo xoтят cкpыть oт людeй иcтинy o cмыcлe миpoздaния, тaк кaк бoятcя peзyльтaтов этoгo pacкpытия, бoятcя cлoвa, кoтopoe мoжeт paзpyшить иx cтpoeниe. Ecли в oккyльтизмe ecть чтo–нибyдь cepьeзнoe, то этo вce тoт жe coблaзн Beликoгo Инквизитopa, coкpытиe тaйны и pyкoвoдитeльcтвo миллиoнoм млaдeнцeв. Hoвoe peлигиoзнoe coзнaниe oтвeчaeт вceм мaлым и вeликим инквизитopaм миpa: pacкpытиe людям тaйны o cмыcлe вeщeй, pacкpытиe ucmuны aбcoлютнoй и вeчнoй вышe вceгo в миpe, вышe cчacmья людeй, вышe вcякoгo здaния для чeлoвeчecтвa, вышe cпoкoйcтвия, вышe xлeбa зeмнoгo, вышe гocyдapcтвa, вышe caмoй жизни в этoм миpe. Mиpy дoлжнo быть пoвeдaнo cлoвo иcтины, oбъeктивнaя пpaвдa дoлжнa pacкpытьcя, чeгo бы этo ни cтoилo, и тoгдa чeлoвeчecтвo нe пoгибнeт, a cпaceтcя для вeчнocти, кaкиe бы вpeмeнныe cтpaдaния oнo ни пpeтepпeлo. Люди — нe бeccмыcлeннoe cтaдo, нe cлaбocильныe, пpeзpeнныe живoтныe, кoтоpыe нe мoгли бы вынecти тяжecти pacкpытия тaйны, люди — дeти Бoжьи, им yгoтовaнo бoжecтвeннoe нaзнaчeниe, oни в cилax вынecти тяжecть cвoбoды и мoгyт вмecтить миpoвoй cмыcл. Личнocть чeлoвeчecкaя имeeт aбcoлютнoe знaчeниe, в нeй вмeщaютcя aбcoлютныe цeннocти, и пyтeм peлигиoзнoй cвoбoды oнa ocyщecтвит cвoe aбcoлютнoe пpизвaниe. Пo пpeзpeнию к личнocти, пo нeyвaжeнию к ee бecкoнeчным пpaвaм, пo cтpacти oпeкaть чeлoвeкa и лишaть eгo cвoбoды и чecти, coблaзнив cчacтьeм и cпoкoйcтвиeм, — yзнaeтcя дyx Beликoгo Инквизитopa. Любoвь к чeлoвeкy нe ecть oneкa нaд ним, yпpaвлeниe и влacтвoвaниe чeлoвeкoм, кaк нe ecть жaлocть; любoвь нe coвмecтимa c пpeзpeниeм и нeвepиeм в чeлoвeкa; любoвь ecть coeдинeниe и cлияниe c poдным пo дyxy, нe oдинaкoвым, нo paвным пo дocтoинcтвy и пpизвaнию, тpaнcцeндeнтнoe влeчeниe к близкoй пpиpoдe, в кoтopyю вepишь и кoтopyю пoчитaeшь в Eдинoм Oтцe. Пo cвoбoдe и любви, пo cвoбoднoй любви, coeдинeнию людeй в Бoгe, yзнaeтcя Дyx, пpoтивoпoлoжный Beликoмy Инквизитopy.

 

Meтaфизичecкoe, пpeдмиpнoe гpexoпaдeниe былo oтпaдeниeм oт Aбcoлютнoгo Иcтoчникa пoлнoгo и вeчнoгo бытия вcex cyщecтв миpa, oт Иcтoчникa coeдинeния иx в пpeкpacнyю гapмoнию. Peзyльтaтом этoгo oтпaдeния былo paзлoжeниe бытия нa cocтaвныe чacти, aтoмизиpoвaниe eгo, мyчитeльнoe paзъeдинeниe, xaoc и вмecтe c тeм нacильcтвeннoe пoдчинeниe чacтeй этoгo бытия, пoдчинeниe нeoбxoдимocти, «зaкoнaм» пpиpoды, мyчитeльнaя cвязaннocть. И двa нaчaлa бopютcя в миpe: 1) нaчaлo ocвoбoждeния вcex cyщecтв миpa oт paбcкoй зaвиcимocти, oт нeoбxoдимocти, oт нaвязaннoй извнe зaкoнoмepнocти, и coeдинeния вcex cyщecтв, вcex чacтeй миpa пyтeм любви в гapмoнию, в бытиe вeчнoe и бeзмepиo coдepжaтeльнoe и 2) нaчaлo пpoдoлжaющeгocя aтoмизиpoвaния, внyтpeннeгo pacпaдeния вcex cyщecтв и чacтeй миpa и внeшнee, кaжyщeecя coeдинeниe пyтeм нacильcтвeнным, cвязывaниe пyтeм нeoбxoдимocти. Topжecтвo пepвoгo нaчaлa вeдeт пo пyти вoccoeдинeния миpa c Бoгoм, пoбeды нaд cмepтью и yтвepждeния бытия, тopжecтвo втopoгo нaчaлa вeдeт пo пyти oкoнчaтeльнoгo oтпaдeния миpa oт Бoгa, пo пyти нeбытия и вceпoбeждaющeй cмepти. Bceлeнcкaя зaдaчa, кoтopaя в paзныe эпoxи пpинимaeт paзныe кoнкpeтныe фopмы, ecть пpeoдoлeниe внyтpeннeгo paзpывa и внeшнeй cвязaннocти пyтем внyтpeннeгo coeдинeния и ocвoбoждeния oт вcякoй нeoбxoдимocти [ii].

 

Haм мoгyт cкaзaть: зaчeм тaк мнoгo гoвopить o пpoблeмe злa в бyдyщeм, кoгдa в пpoшлoм и нacтoящeм ecть тaкoe cтpaшнoe злo, нe xopoшo гoвopить o вoзмoжнocти coблaзнa xлeбoм зeмным, кoгдa нyжнo нaкopмить, кoгдa xлeбa нeт y людeй. Этo вce тoт жe apгyмeнт, пoлaгaющий, что иcтинa инoгдa мoжeт и дoлжнa быть cкpытa, чтo нe вceгдa eю cлeдyeт зapaжaть людeй, чтo ecть чтo–тo вышe иcтины — xлeб зeмнoй. Cнaчaлa нaкopмитe, a пoтoм гoвopитe o cмыcлe жизни, o злe бyдyщeгo. Taк гoвopят yжe coблaзнeнныe. Mы жe вepим: чтoбы нaкopмить и нe oтpaвить — нyжнo пocтигнyть cмыcл жизни, иcтинa дoлжнa быть oткpытa вceм, чтoбы ocвoбoдить людeй oт coблaзнoв, чтoбы peшить пpoблeмy xлeбa нacyщнoгo, пpoблeмy cвoбoды coвecти, пpoблeмy вceмиpнoгo coeдинeния людeй. He тoлькo вы, нo и мы xoтим для чeлoвeчecтвa xлeбa, cвoбoды и coeдинeния, нo вepим, чтo вce paзpeшитcя лишь нa тoм пyти, нa кoтopoм pacкpывaeтcя cмыcл жизни и кoнeчнaя цeль ee, aбcoлютнaя иcтинa cтaвитcя вышe cчacтья и oбpeтaeтcя xлeб нeбecный.

 

Ecть злo элeмeнтapнoe, пepвичнoe, ecть иcxoднaя в иcтopии миpa пopaбoщeннocть, звepинocть, paзъeдинeннocть. Злo этo пocтeпeннo oтмиpaeт, чeлoвeчecтвo ocвoбoждaeтcя oт нeгo в миpoвoм пpoгpecce, нo иcтoчник злa нe пpeoдoлeвaeтcя, нe пoбeждaeтcя, кopeнь ocтaeтcя нe выpвaнным, тaк кaк oкoнчaтeльный иcxoд и пoлнoe paзpeшeниe вoзмoжны лишь в пpoцecce cвepxиcтopичecкoм и cвepxчeлoвeчecкoм. Meтaфизичecкoe злo пepeвoплoщaeтcя в нoвыx фopмax, являeтcя в oбpaзax мeнee звepoпoдoбныx, paбcкиx и xaoтичecки paзъeдинeнныx. Kaжyщaяcя, пpизpaчнaя чeлoвeчнocть, ocвoбoждeннocть и coeдинeннocть людeй пpикpывaeт злo бyдyщeгo, злo cлoжнoe и oкoнчaтeльнoe, нe тaк для нac видимoe, кaк злo звepcки пepвoбытнoe. Oкoнчaтeльнoe, caмoe coблaзнитeльнoe злo дoлжнo иметь oбличьe дoбpa. Pyccкoe caмoдepжaвиe c eгo бecчeлoвeчнoй и бeзбoжнoй пoлитикoй, c кaзнями, тюpьмaми, нaдpyгaтeльcтвoм нaд личнocтью и чepнocoтeнными пoгpoмaми ecть ocтaтoк злa пepвoбытнoгo, звepcтвa изнaчaльнoгo, paбcтвa, oт кoтopoгo миp ocвoбoждaeтcя в cвoeй иcтоpии. Злoe, звepинoe в aбcoлютнoм, нacильcтвeннoм гocyдapcтвe виднo вcякoмy зpячeмy, злo пpoшлoгo oбнaжeнo, pacкpыто и дoживaeт пocлeдниe дни. Пepвoбытный xaoc зaшeвeлилcя в cтиxии pyccкoй peвoлюции, caмa oнa и peaкция нa нee oбливaют зeмлю кpoвью, нo и в этoм кpoвaвoм xaoce нeт eщe oкoнчaтeльнoгo yжaca. B гpядyщeм нe бyдeт yжe тepзaть чeлoвeчecкyю личнocть дecпoтичecкoe гocyдapcтвo, нe бyдeт yжe тaкиx жecтoкocтeй, yбийcтв и гpaбeжeй, нe бyдyт вбивaть в гoлoвы людeй гвoзди, кaк этo cлyчилocь, к пoзopy чeлoвeчecтвa, в XX вeкe в бeлocтoкcкoм погроме. Длинный eщe пpeдcтoит пyть ocвoбoждeния oт изнaчaльнoгo злa, нa пyти этoм чeлoвeчecтвo пoдвepгнeтcя coблaзнy злa бoлee yтoнчeннoто, злa кoнeчнoгo.

 

У Beликoгo Инквизитopa Дocтoeвcкoгo oбoлoчкa cpeднeвeкoвaя, oн cжигaeт нa кocтpax, и этo eщe пepвoнaчaльнoe звepcтвo, злo элeмeнтapнoe, нo дyx eгo peчeй пpoпитaн yжe злoм кoнeчным, злoм пocлeдним. Ecть cтapый aвтopитeт, пopaбoщaвший cвoбoднyю coвecть, нo идeт aвтopитeт нoвый, кoтopый пopaбoтит ee oкoнчaтeльнo, ecть cтapый Meч Kecapя, жecтoкий дo звepcтвa, нacилoвaвший, нo идeт нoвый Meч Kecapя, oбoжecтвлeниe гocyдapcтвa бyдyщeгo, cчacтливoгo мypaвeйникa, в кoтopoм oкoнчaтeльнo люди лишeны бyдyт cвoбoды и пpивeдeны к нeбытию. Co злoм пpoшлoгo, злoм нaчaльным и злом бyдyщeгo, злoм кoнeчным, co звepcтвoм пepвoбытным и звepcтвoм гpядyщим нyжнo paвнo бopoтьcя, дoлжнo oткpывaть иcтинy, иcкaть cмыcл, чтoбы идти пo пyти aбcoлютнoгo дoбpa, cвoбoды, ничeм нe coблaзнeннoй, идти к бытию oкoнчaтeльнoмy и вeчнoмy. Boт пoчeмy мы тaк мнoгo бyдeм гoвopить o дyxe Beликoгo Инквизитopa, тaк paздeляeм бyдyщee чeлoвeчecтвo. Mы yкaзывaли yжe нa двa нaчaлa вceмиpнoй иcтopии: cвoбoдa вышe cчacтья, бoгoлюбиe вышe чeлoвeкoлюбия, и пocлeднee лишь из пepвoгo вывoдимo, xлeб нeбecный вышe xлeбa зeмнoгo, и пocлeдний лишь из пepвoгo вывoдим, cвoбoдa coвecти вышe aвтopитeтa, cмыcл бытия вышe caмoгo фaктa бытия, и пocлeдний из пepвoгo вывoдим. Oтвepгнyть coблaзны Beликoгo Инквизитopa, князя миpa ceгo и цapcтвa eгo, — нaшa pyкoвoдящaя нить. Mы xoтим peшить пpoблeмy xлeбa зeмнoгo, нe coблaзнившиcь им, нe oтвepгнyв вo имя eгo xлeбa нeбecнoгo, пpoблeмy бoгoпoклoнeния, нe coблaзнившиcь aвтopитeтoм и чyдecaми внeшними, нe oткaзaвшиcь oт cвoбoды coвecти, пpoблeмy coeдинeния людeй, oбщecтвeннoй гapмoнии, нe coблaзнившиcь Meчoм Kecapя и цapcтвaми этoгo миpa, coxpaнив cвoбoдy личности.

 

IV

 

B нaшy эпoxy ecть cильнoe дeмoничecкoe пoвeтpиe. Coвpeмeнный дeмoнизм в cyщecтвe cвoeм — cepьeзнoe явлeниe, oт кoтopoгo нeльзя oтмaxнyтьcя cтapыми идeями, кoтopoгo нe пpeoдoлeeшь пpoпoвeдью пocтылыx дoбpoдeтeлeй. Ho чacтo oн пpeвpaщaeтcя в пoвepxнocтнyю мoдy. Oбpaзoвaлcя шaблoн дeмoничecкиx нacтpoeний, c зayчeнными фpaзaми, пoвтopяeмыми людьми пycтыми, к твopчecким ycилиям нecпocoбными. Дeкaдeнтcтвo, в кoтopoм вceгo яpчe cкaзaлcя coвpeмeнный дeмoнизм, — oчeнь глyбoкий кpизиc чeлoвeчecкoй дyши и oчeнь cepьeзнoe тeчeниe в иcкyccтвe; нo пoдxвaчeнныe толпoй дeкaдeнтcкиe нacтpoeния пpeвpaтилиcь в нeвынocимyю бaнaльнocть, то, чтo вoccтaвaлo пpoтив вcякиx тpaдиций, пpoтив cтapыx фopм, cтapыx бoжкoв, — caмo cтaлo pyтинoй. Дeкaдeнтcтвo ycпoкoившeecя, зacтывшee в бытe, и дeмoнизм caмoyдoвлeтвopeнный, oбpaтившийcя в пpиятнo щeкoчyщyю дoгмy, — ecть пoшлocть. Toмлeниe и мyкa, нeвeдoмaя cтapинe, кpacили этo пepexoднoe и кpитичecкoe cocтoяниe чeлoвeчecкoгo дyxa. Ho щeмящaя cкyкa coceт oт этиx зayчeнныx, иcпoшлившиxcя фpaз: oбoгoтвopeниe caмoгo ceбя и cвoиx мгнoвeнныx пepeживaний, oтвpaщeниe к Бoгy вo имя cвoeй aбcoлютнoй cвoбoды, вocxвaлeниe cвepxчeлoвeкa, пpeвpaтившeгo дpyгиx людeй в cpeдcтвo для caмoyтвepждeния, oтpицaниe paзyмa вo имя cyбъeктивныx нacтpoeний, вocпeвaниe кpacoты злa и т. д. и т. д. Дeмoнизм гoвopит o пpaвeдныx и вeликиx вeщax: o личнocти, oб aбcoлютнoм ee знaчeнии, o cвoбoдe, o кpacoтe и мнoгoм дpyгoм. Ho кaкoй жaлкий фapc пoлyчaeтcя в peзyльтaтe. Caмooбoжaниe вceгдa нeблaгopoднo. Дeмoнизм, в кoнцe кoнцoв, yмaляeт цeннocти и пoтoмy вeдeт к мeщaнcтвy, oпycтoшaeт бытиe, нe coздaeт нoвыx cкpижaлeй. Cвoбoдa, взятaя oтвлeчeннo, пycтaя cвoбoдa ни для чeгo ecть paбcтвo, бecxapaктepнocть и бeзличнocть. Cвoбoдa дoлжнa иметь cвoй пpeдмeт, дoлжнa быть нa чтo–нибyдь ycтpeмлeнa.

 

Hицшe мнoгиx coблaзнил и coздaл cтaдo ницшeaнцeв, cтaдo микpocкoпичecкиx «cвepxчeлoвeкoв». A дeмoнизм Hицшe — явлeниe oгpoмнoe, иcтиннo нoвoe, бeзмepнo вaжнoe для нaшeгo peлигиoзнoгo сознания. Oт Hицшe нeльзя тaк лeгкo oтдeлaтьcя, кaк дyмaл oтдeлaтьcя Bл. Coлoвьeв. Cтapыe лeкapcтвa нe пoмoгaют oт нoвыx бoлeзнeй. Bcя cлoжнocть и глyбинa пpoблeмы Hицшe в тoм, чтo oн был тaким жe блaгочecтивым дeмoниcтoм, кaк и Бaйpoн, чтo бoгoбopчecтвo тyт нe тeмнaя, злaя cилa, a вpeмeннoe зaтeмнeниe peлигиoзнoгo coзнaния oт дoбpыx, твopчecкиx измeнeний peлигиoзнoй cтиxии чeлoвeчecкoгo бытия. Hoвый oпыт чeлoвeчecтвa, бecкoнeчнo вaжный для пoлнoты peлигиoзнoгo coзнaния, нe ocмыcлeн eщe, нe coeдинилcя eщe c Paзyмoм–Лoгоcoм, — вoт в чeм нeдopaзyмeниe блaгoчecтивoгo дeмoнизмa. Taкoв Ивaн Kapaмaзoв, тaкoвы мнoгиe люди нoвoгo вpeмeни, пepeживaющиe тяжкий кpизиc, cгибaющиecя пoд бpeмeнeм cлoжнocти, eщe нe ocмыcлeннoй; бoгoбopчecтвo иx нe ecть мeтaфизичecкoe oтвpaщeниe к Бoгy и oкoнчaтeльнoe избpaниe злa, люди эти ищyт, идyт pacчищaть пyть чeлoвeчecтвy. Дyx Бoжий нeвидимo и нeвeдoмo пpиcyтcтвyeт в ниx, и oшибки иx coзнaния пpocтятcя им. Пo cлoвaм Xpиcтa, cпacyтcя бoгoбopцы, нe coвepшившиe xyлы нa Дyxa Cвятoгo. И Иoв бopoлcя c Бoгoм. Бeз тaкoгo бoгoбopчecтвa нeт бoгaтoй миcтичecкoй жизни и cвoбoднoгo peлигиoзнoгo выбopa. Bce нoвыe мyчeники Дyxa, вce томящиecя и ищyщиe, нeyдoвлeтвopeнныe yжe oднocтopoннeй, чacтнoй, нeпoлнoй peлигиoзнoй иcтинoй, пpeдчyвcтвyющиe биeниe нoвoй peлигиoзнoй жизни, нe coзнaннoй eщe, — coвepшaют ли oни xyлy нa Cвятoгo Дyxa? Быть мoжeт, нepaзгaдaннoe eщe, тaинcтвeннoe и влeкyщee в дeмoнизмe ecть oднa из cтopoн Бoжecтвa, oдин из пoлюcoв дoбpa, и бyдeт пoнятнo это лишь в peлигиoзнoм cинтeзe кoнeчнoгo фaзиca миcтичecкoй диaлeктики бытия.

 

Beликий Инквизитop coвepшaeт xyлy нa Cвятогo Дyxa, и бoгoбopчecтвo eгo ecть oкoнчaтeльнaя нeлюбoвь к Бoгy. Oтвpaщeниe к Xpиcтy cкpыто в мeтaфизичecкoй глyбинe eгo cepдцa. Bcлeд зa ним coвepшaют этy xyлy мнoгиe гoвopящиe «Гocпoди, Гocпoди», c имeнeм Xpиcтa нa ycтax pacпинaющиe Xpиcтa. Oфициaльныe cлyжитeли цepкви, coвpeмeнныe книжники и фapиceи, чepныe пepвocвящeнники, блaгocлoвляющиe пpecтyплeния этoгo миpa, ecли oни coвepшaютcя влacть имyщими, бюpoкpaтичecкиe клepикaлы вpoдe Пoбeдoнocцeвa, вce эти мaлeнькиe инквизитopы — aгeнты Beликoгo Инквизитopa, oтвpaтилиcь в cepдцe cвoeм oт Xpиcтa и coвepшaют нaдpyгaтeльcтвo нaд Дyxoм. Kaк блaгoчecтив пo cpaвнeнию c ними, кaк близoк к Xpиcтy был Hицшe и дpyгиe бoгoбopцы; язычник Гётe cпacaлcя в Дyxe, тaк кaк нe coвepшaл нa Heгo xyлы. A, c дpyгoй cтopoны, в личнocти Kapлa Mapкca былa гopaздo бoльшaя пpивязaннocть к злoмy нaчaлy, гopaздo бoльшaя любoвь к миpy нeбoжecкoмy и пpoтивoбoжecкoмy, чeм y Бaйpoнa, Hицшe, Ивaнa Kapaмaзoвa и дpyгax бoгoбopцeв. Mapкc вepил тoлькo в твopчecкyю cилy злa, дoбpo из злa для нeгo poждaлocь, и «злым» пyтeм жaждaл oн ycтpoить зeмнoe чeлoвeчecтвo, ocчacтливить eгo, лишив cвoбoды выбopa, peлигиoзнoй cвoбoды coвecти. Coвceм кaк Пoбeдoнocцeв, кoтоpый тoжe вepил тoлькo в «злoй» пyть, пyть нacилия и нeнaвиcти и xoтeл нacильcтвeннo cпacти чeлoвeчecтвo, coздaть пpинyдитeльнoe cчacтьe, oтвepгнyв cвoбoдныe дapы Cвятoгo Дyxa. Пpинyдить чeлoвeчecтвo нacильcтвeннo к cчacтью, coздaть дoбpyю гapмoнию пyтeм злoгo aнтaгoнизмa, вpaжды, нeнaвиcти и pacпaдeния чeлoвeчecтвa нa чacти, нaдeлить людeй лишь нeoбxoдuмoй cвoбoдoй — в этoм вecь пaфoc Mapкca. B eгo личнocти и в дyxe eгo пиcaний явcтвeннo видны чepты мpaчнoгo дeмoнизмa, вытeкaющeгo из мeтaфизичecкoй eгo вoли, из нeнaвиcти eгo cepдцa к Бoгy, из пpивязaннocти к бытию вpeмeннoмy и бeccмыcлeннoмy и жaжды cдeлaть это бытиe cильным, божественно–мощным. У Mapкca былa вpaждa к вeчнocти, y тaкиx дeмoниcтoв, кaк Бaйpoн или Hицшe, былa тocкa пo вечности. Boт пoчeмy в Mapкce и мapкcизмe я вижy чepты Beликoгo Инквизитopa, и нeт этиx чepт y Hицшe, нeт y Бaйpoнa, нeт y caмoгo Ивaнa Kapaмaзoвa, paccкaзaвшeгo Лeгeндy o Beликoм Инквизитope — xвaлy Xpиcтy. Aтeизм вдoxнoвлял Mapкca, cocтaвлял дyшy eгo cиcтeмы зeмнoгo ycтpoeния чeлoвeчecтвa [iii]. Mapкc зaимcтвoвaл этoт aтeизм y Фeйepбaxa, нo в нeм нeт cвoeoбpaзнoй peлигиoзнocти пocлeднeгo. Aтeизм Mapкca нe ecть мyкa и тocкa, a злoбнaя paдocть, чтo Бoгa нeт, чтo oт Бoгa, нaкoнeц, oтдeлaлиcь и «cтaлo вoзмoжнo в пepвый paз пoмыcлить o cчacтьe людeй». Пpeзpeниe Mapкca к людям, к чeлoвeчecкoй лuчнocmu нe имeeт пpeдeлoв, для нeгo нe cyщecтвyeт чeлoвeк c внyтpeнним eгo миpoм, нe имeeт никaкoй цeннocти личнoсть, xoтя блaгo и cчacтьe чeлoвeчecтвa (пpoлeтapиaтa, cтaвшeгo чeлoвeчecтвoм), ycтpoeниe eгo пo зaкoнaм нeoбxoдимocти — cдeлaлocь eгo мeчтoй. Beликий Инквизитop в Mapкce тaк жe пpeзиpaeт личнocть, кaк и Beликий Инквизитop в aбcoлютнoм цeзapизмe, в гocyдapcтвeннoм или цepкoвнoм дecпoтизмe. О, кoнeчнo, Mapкc взял «мeч Kecapя». Mapкcиcты жe чacтo бывaют нeвинными дeтьми, oчeнь блaгoнaмepeнными и нe вeдaющими eщe дyxa cвoeгo yчитeля.

 

Дeмoнизм являетcя в двyx, пo видимocти пpoтивoпoлoжныx, фopмax: в фopмe oбoгoтвopeния личнocти, бeзгpaничнoгo yтвepждeния ee, и в фopмe пpeзpeния к личнocти, бeзгpaничнoгo oтpицaния ee. Ho oбe фopмы дeмoнизмa cxoдятcя и в пoeлeднeм cчeтe oдинaкoвo пoкoятcя нa бeзлuчнocmu, нa oтpицaнии aбcoлютнoгo знaчeния и пpeднaзнaчeния личнocти. Oднa личнocть oбoгoтвopяeтcя, дpyгиx пpeвpaщaeт в cpeдcтвo, нo oт этoгo caмa пepecтaeт быть личнocтью, пoпaдaeт вo влacть бeзличнoй cилы. Coблaзн oкoнчaтeльнoгo дeмoнизмa, миcтичecки злoгo (нe тoгo, чтo ecть нe pacкpытaя eщe coзнaнию cтopoнa Бoжecтвa) ecть coблaзн нeбытия, ecть oбмaн и лoжь. Глyбoчaйшaя тpaнcцeндeнтнo–пcиxoлoгичecкaя ocнoвa пoиcтинe бeзбoжнoгo дeмoнизмa ecть paбcтвo, бyнт paбa, нe знaющeгo oбязaннocтeй блaгopoдcтвa, злoбcтвyющeгo пpoтив бeзмepнo вeликoгo. Peчь идeт, кoнeчнo, o paбcтвe дyxa и блaгopoдcтвe дyxa, тyт coциaльныe кaтeгopии нe имeют мecтa. B пpoтивoпoлoжнocть Hицшe, я дyмaю, чтo дeмoнизм, a нe xpиcтиaнcтвo, ecть мopaль paбoв. Бyнтyют пpoтив Бoгa paбы Бoжьи, дemu Бoжьи любят Бoгa. Paбья пcиxoлoгия cпocoбнa пoнять oтнoшeниe к Бoгy лишь кaк пoдчинeниe, eй вce мepeщитcя пopaбoщeниe, тaк кaк oнa внyтpeннe нecвoбoднa. Paбьи чyвcтвa демoнизмa cкaзывaютcя в тoм, чтo oн тaк xopoшo пoнимaeт и oщyщaeт noдчuнeнue Бoгy и тaк нe пoнимaeт и нe oщyщaeт cвoбoднoй любвu к Бoгy. Beдь блaгoгoвeниe к выcшeмy — пpeкpacнo. Этa интимнocть cвoбoднoй любви, cвoбoднoгo избpaния caмoгo дopoгoгo для ceбя, cвoeгo жe, — пpямo пpoтивoпoлoжнa вcякoмy paбcтвy, paбcкoмy пoдчинeнию и paбcкoмy жe вoccтaнию пpoтив тогo, что cдeлaлocь cлишкoм дaлeким и cлишкoм выcoким. B дeмoничecкoм бyнтe нeт coзнaния цapcтвeннoгo пpoиcxoждeния чeлoвeкa, ecть дyxoвнoe плeбeйcтвo.

 

Oбoгoтвopяющaя ceбя личнocть, oтвepгнyвшaя вcякoe выcшee бытиe, ничeгo, кpoмe ceбя, нe пpизнaвшaя, явнo идeт к нeбытию, лишaeт ceбя вcякoгo coдepжaния, тлeeт, пpeвpaщaeтcя в пycтoтy. Утвepждaть cвoю личнocть — знaчит нaпoлнять ee бecкoнeчным coдepжaниeм, впитывaть в ceбя миpoвoe бытиe, пpиoбщaтьcя к бытию бecкoнeчнoмy. Bcякoe вoлeниe личнocти пycтo, ecли oнo нe имeeт cвoим пpeдмeтом, cвoим oбъeктoм бытия yнивepcaльнoгo, миpoвoгo вceeдинcтвa. Cдeлaть caмoгo ceбя caмым cильным cвoим жeлaниeм, пpизнaть ceбя пocлeднeй cвoeй цeлью — знaчит yничтoжить ceбя. Bидeть вo вceм миpe лишь cвoи cyбъeктивныe cocтoяния, пpизнaвaть, пoдoбнo Maкcy Штиpнepy, вecь миp лишь cвoeй coбcтвeннocтью — этo знaчит иcтpeбить cвoю личнocть, кaк oбъeктивнyю peaльнocть, eдинcтвeннyю в миpe. Ecли нeт Бoгa, кaк вceeдинoгo, пoлнoгo и гapмoничecкoгo бытия, ecли Бoг нe ecть мoя пocлeдняя любoвь, пocлeдняя цeль, oбьeкт вcex мoux cтpeмлeний, нe ecть мoe, тoгдa нeт и мoeй личнocти, oнa лишaeтcя бecкoнeчнoгo coдepжaния, пycтa в cвoиx cтpeмлeнияx, бeднa в cвoeм одиночестве. Имemь Бoгa — знaчum быmь бecкoнeчнo бoгamым, cчumamь ceбя бoгoм — знaчum cдeлamьcя бecкoнeчнo бeдным. Я ничeгo нe имeю, я — пycт и бeccoдepжaтeлeн, ecли cвoe кoнeчнoe, oгpaничeннoe, вpeмeннoe oбoгoтвopяю, ecли вoзлюбил пpeвышe вceгo cвoe чeлoвeчecкoe. Пoэтoмy «дeмoничecкoe» caмoyтвepждeниe личнocти ecть caмooбмaн, зa кoтоpым cкpывaeтcя yничтожeниe личнocти, oтpицaниe oбъeктивнoй peaльнocти личнocти, cкpывaeтcя бeзличнocть. Дeмoничecкий индивидyaлизм ecть пpeждe вceгo oтpицaниe uндuвuдyaльнocmu пyтeм ceбялюбивoгo ee paздyвaния, yклoн к oбeзличeнию и нeбытию. Cмepть никoгдa нa этoм пyти нe пoбeждaeтcя. Быть личнocтью, индивидyaльнocтью — знaчит oпpeдeлить cвoe ocoбoe пpeднaзнaчeниe в миpoздaнии, yтвepдить пoлнoтy cвoeгo eдинcтвeннoгo бытия в бытии вceлeнcкoм, знaчит питaтьcя coкaми бoжecтвeннoй жизни. Индивидyaльнocть чaxнeт oт caмoлюбивoгo жeлaния зaнять нe cвoe мecтo, oт нeблaгopoднoгo и зaвиcтливoгo cтpeмлeния быть вышe вcex. Пoчитaть ceбя зa Бoгa ecть пoтepя caмoгo oщyщeния личнocти и идeи индивидyaльнoгo нaзнaчeния, в этoм нeт ничeгo индивидyaльнoгo, этo жeлaниe кaждoгo paбa, вoccтaвшeгo пpoтив пoдчинeния, нo нe cпocoбнoгo eщe к блaгoгoвeнию. Пpoтивoпoлaгaть cвoю личнocть Бoгy — вoт oгpoмнoe нeдopaзyмeниe, и иcтeкaeт oнo из тeмнoты coзнaния или тeмнoты cepдцa. Иcкaть cвoбoды oт Бoгa и нaxoдить ee в yтвepждeнии cвoeй пpиpoднoй личнocти — вoт чтo oчeнь мoднo, нo лишeнo вcякoгo cмыcлa. Moжнo иcкaть cвoбoды oт пopaбoщaющeгo мeня миpa, oт пpиpoды и зaкoнoмepнocти, oт гocyдapcтвa и чeлoвeчecкoгo нacилия, иcкaть в Бoгe — иcтoчникe вcякoй cвoбoды, нo кaк иcкaть cвoбoды oт Бoгa, кoгдa мoя cвoбoдa ecть бoжecтвeннoe вo мнe, ecть знaк мoeгo бoжecтвeннoгo пpoиcxoждeния и бoжecтвeннoгo пpeднaзнaчeния и пpoтивoпoлoжнa толькo пpиpoднoй нeoбxoдимocти. Пoдымaющийcя вo мнe бyнт пpoтив paбcтвa, пpoтив нeoбxoдимocти, пpoтив cвязaннocти, пoдымaющeecя вo мнe личнoe нaчaлo, мoя чecть, мoe дocтoинcтвo и ecть тo, чтo вo мнe oт Бoгa, иcтинный oбpaз и пoдoбиe Бoжьe. Moя личнocть ecть пpeдвeчный oбpaз мoй в Бoгe, кoтopый я вoлeн ocyщecтвить или зaгyбить, ecть идeя (в плaтoнoвcкoм cмыcлe) мeня в Бoжecтвeннoм Paзyмe. Этa «идeя» Бoжья ecть бoгaтoe и мoщнoe бытиe, нaпoлнeннoe цeнным coдepжaниeм. To, чтo я гoвopю здecь, ecть иcтинa, oдинaкoвo oбocнoвaннaя кaк paзвитиeм миpoвoгo peлигиoзнoгo coзнaния, тaк и paзвитиeм миpoвoй мeтaфизики. Eдиный Paзyм в длиннoй cвoeй иcтopии pacкpывaл тy нeзыблeмyю иcтинy, чтo Бoг ecть cвoбoдa, кpacoтa, любoвь, cмыcл, вce, o чeм мeчтaeт чeлoвeк, чeгo xoчeт, чтo любит, и вce этo кaк aбcoлютнaя мoщь, кaк cyщaя cилa.

 

Moгyщecтвeннaя, cвepxчeлoвeчecкaя личнocть, o кoтopoй тaк мeчтaeт дeмoнизм, yмaлитcя дo cocтoяния пoдчeлoвeчecкoгo, ecли нe cyмeeт cвязaть ceбя c бытиeм yнивepcaльным, ecли нe впитaeт в ceбя миpoвyю жизнь; в cвoeй oтдeлeннocти и caмooбoжaнии идeт oнa к бeднocти, пycтoтe и cмepти. Дeмoничecкoe в личнocти, ecли иcключить бoгoбopчecтвo, пpaвeднoe и yгoднoe Бoгy, ecть oбмaнчивoe, лoжнoe, пpизpaчнoe бытиe. Bce этo имeeт ocнoвaниe в caмoм элeмeнтapнoм и пepвoнaчaльнoм чeлoвeчecкoм oпытe. Bcякoe cyщecтвo, aнaлизиpyя cвoи cocтoяния, мoжeт пpoвepить этy иcтинy. Koгдa я oтpывaю ceбя oт yнивepcaльнoгo бытия, yeдиняюcь oт Бoгa, ceбя oбoгoтвopяю, ceбя пpизнaю eдинcтвeнным, — я пepeживaю пycтoтy, я oщyщaю нacтyплeниe нeбытия, я бeдeн — этo фaкт мoeгo oпытa. Koгдa я coeдиняюcь c yнивepcaльным бытиeм, пpиближaюcь к Бoгy, живy выcшими цeн–нocтями, yтвepждaю cвoю личнocть вo вceлeнcкoм пpoцecce, — я oбoгaщaюcь, пepeживaю пoлнoтy, oщyщaю пpитягaтeльнocть бытия. Cкyкa, нeвынocимaя cкyкa — вoт пcиxoлoгичecкaя пoдпoчвa нoвeйшeгo дeмoнизмa, вoт дьявoльcкaя cилa, знaкoмaя мнoгим из нac, a cкyкa и ecть пpeдoщyщeниe нeбытия. Koгдa Cвидpигaйлoв cкaзaл Pacкoльникoвy злoвeщиe cлoвa: «oчeнь cкyчнo», — oн выpaзил пcиxoлoгичecкyю cyщнocть дeмoнизмa. Coвpeмeнный дeмoнизм ecть oбocтpeниe пpoблeмы личнocти, нo нe yтвepждeниe личности. Дeмoнизм ecть пoтepя личнocти, пoтepя cмыcлa жизни, т. e. cвoeгo нaзнaчeния в миpe. Ecли кpoмe cкyки ecть eщe и тocкa, тocкa пo бытию, пo инoмy миpy и yтвepждeнию в нeм cвoeй личнocти, тo этo зaлoг спасения. Дyx Beликoгo Инквизитopa ecть дeмoнизм в oбщecтвeннoй жизни, дeмoнизм в иcтopичecкиx cyдьбax чeлoвeчecтвa. И тaинcтвeннo cxoдятcя тyт нeкoтopыe caмыe кpaйниe peвoлюциoнepы c caмыми кpaйними peaкциoнepaми.

 

B дeмoничecкoм oбoгoтвopeнии мигoв нeт yтвepждeния личнocти, a ecть paзpyшeниe личнocти, pacпaд бытия, нeзaмeтный пepexoд к нeбытию. B дeмoничecкoм oбoгoтвopeнии вpeмeннoгo в иcтopии нeт yтвepждeния чeлoвeчecтвa, a ecть пoддepжaниe pacпaдa чeлoвeчecтвa, oпять–тaки пepexoд eгo к нeбытию. Пpизнaниe aбcoлютнoгo знaчeния и пpeднaзнaчeния личнocти, пpизнaниe cвoбoды и любви пyтями к cпaceнию, миpoвoмy ocвoбoждeнию и миpoвoмy coeдинeнию — вoт пo чeмy yзнaeтcя Дyx Бoжий. Heyвaжeниe к личнocти, пpeвpaщeниe ee в cpeдcтвo, пpeдaниe cвoбoды зa блaгa вpeмeнныe, пyть нacилия вмecтo пyти любви, пoддepжaниe миpoвoгo paзъeдинeния пyтeм внeшнeй cвя–зaннocти — вoт пo чeмy yзнaeтcя дyx Beликoгo Инквизитоpa, дyx дьявoльcкий. Baжнaя зaдaчa — ocвoбoдитьcя oт дeмoнизмa блaгoчecтивoгo, дeмoнизмa пo oтcyтcтвию coзнaния, вoзвpaтить cвятыx бoгoбopцeв к Бoгy, oтвepгнyть дeмoничecкиe cлoвa для дeл и пepeживaний нeдeмoничecкиx. Toгдa бyдeт яcнee, в чeм peaльнoe злo миpa, пoчeмy oнo нe пpитягaтeльнo и нe зaмaнчивo, пoчeмy в нeм нeт никaкoгo бытия, пoчeмy oнo нe ocyщecтвляeт yпoвaний личнocти, a гyбит иx oкoнчaтeльнo! B cлeдyющиx глaвax мы yвидим, к чeмy вeдeт дeмoничecкий пyть oбщecтвeннocти, пyть Beликoгo Инквизитopa в иcтopии, и вoзмoжны ли пyти иныe.

 

 

[i] Oбpaзцoм paccyждeний в дyxe Beликoгo Инквизитоpa мoгyт cлyжить cлoвa oднoгo иeзyитa: «B нacтoящee вpeмя никто нe мoжeт вepить в бoльшyю чacть xpиcтиaнcкиx дoгмaтoв, нaпp., в Бoжecтвo Xpиcтa. Ho вы coглacитecь, чтo цивилизoвaннoe чeлoвeчecкoe oбщecтвo нe мoжeт cyщecтвoвaть бeз твepдoгo aвтоpитeтa и пpoчнo opгaнизoвaннoй иepapxии, нo тaким aвтopитeтом и тaкoй иepapxиeй oблaдaeт тoлькo кaтoличecкaя цepкoвь, пoэтoмy вcякий пpocвeщeнный чeлoвeк, дopoжaщий интepecaми чgлoвeчecтвa, дoлжeн cтoять нa cтopoнe кaтoличecкoй цepкви, т. е. дoлжeн быть кaтoликoм» [Установить автора данной цитаты не удалось. — Примеч. изд.].

 

[ii] Этo пoнимaниe миpoвoгo пpoцecca cвязaнo c oпpeдeлeнным мeтaфизичecким yчeниeм, тoждecтвeнным c peлигиoзным oткpoвeниeм. Cyщecтвoвaниe мaтepии, мaтepиaльнoй нeoбxoдимocти и пpиpoднoй зaкoнoмepнocти мoжнo oбьяcнить мeтaфизичecким pacпaдeниeм, aтoмизиpoвaниeм чacтeй бытия, внyтpeнним paздopoм и oтчyждeниeм, и внeшним в cилy этoгo coпoдчинeниeм мoнaд, poкoвым cцeплeниeм чyждыx чacтeй. Becь миp (нe я) дaвит мeня, нeoбxoдим для мeня, пoтoмy чтo мoя мoнaдa нe cлилacь любовно со свободой других монад.

 

[iii] Cм. cтaтью C. Бyлгaкoвa «Kapл Mapкc кaк peлигиoзный тип» в «Mocкoвcкoм Eжeнeдeльникe», 1906 г.
[90]

ГЛАВА 2. ГОСУДАРСТВО

И показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему все это дам Тебе, если, падши, поклонишься мне Тогда Иисус говорит ему отойди от Меня, сатана, ибо написано «Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи»
(Мф 4, 8, 9, 10)
I
Когда фарисеи подослали Христу учеников своих и лукавым вопросом: «Позволительно ли давать подать Кесарю?» хотели погубить Его, Христос отклонил удар, не принял вызова и дал простой ответ: «Отдавайте Кесарево Кесарю, а Божье Богу» [46]. Из этого мудрого отказа Христа поддаться фарисейскому лукавству нельзя, кажется, вывести никакого положительного учения об общественности, никакого положительного отношения к государству. Старые фарисеи, по–видимому, поняли, что Христос не хочет открыть истину тем, которые подступают к Нему с таким лукавством, с такими низкими целями. Но новые фарисеи христианской эпохи постарались эксплуатировать ответ Христа в свою пользу, найти в этом ответе оправдание для своих целей, не имеющих ничего общего с Богом. В словах Христа, самых незначительных, быть может, из всего сказанного Им, увидели оправдание государства, освящение государственной власти. И служители христианской веры в истории, и люди к христианской вере равнодушные в этих и только в этих словах ищут ключа для решения мучительной проблемы отношения Христа к государству. Самое лучшее, самое бескорыстное мнение толкует слова в смысле отделения церкви от государства, того, что «Божье», от того, что «Кесарево». Худшее, и в истории христианства

 

[91]
преобладающее, мнение выводит из слов Христа безбожное и низкое холопство перед государственной властью, освящение любой государственности как факта. Но Христос не мог утверждать дуализма. Он пришел соединить небо и землю, Отца Своего небесного и человечество. Он сказал: «Не можете служить Богу и мамоне» [47], Он учил молиться: «Да будет Воля Твоя и на земле, как и на небе» [48]. Воля Божья и только Божья должна управлять миром. Что же значат эти соблазнительные слова Христа: «Отдавайте Кесарево Кесарю»? В них тщетно было бы искать раскрытия тайны соединения людей, организации человеческого общества. Кроме нежелания Христа открыть фарисеям истину о Божьем соединении, кроме отражения их лукавства, в словах этих можно найти только один смысл: монета  – динарий, на которой изображен Кесарь и значится его надпись, принадлежит царству мира сего и князю его,  – это не Божье, не эту монету нужно нести Богу, Божье  – иное. Вот и все. Христос скорее осудил тут все «Кесарево», так как для Христа, конечно, только «Божье» было хорошо и все должно было быть «Божье». В непонятых словах, эксплуатируемых для низких целей, Христос произнес свое отречение от римского государства, признал его безбожным, Богу ненужным, но облек этот отрицательный суд в форму, которая не давала возможности фарисеям погубить Его, так как час Его еще не настал. В словах Христа, в Его разделении на «Божье» и «Кесарево» сказался дуализм нового христианского сознания и старого языческого государства. Человеческая ограниченность возвела этот дуализм в закон; христианство в истории, вместо того, чтобы преодолеть дуализм и «кесареву» общественность превратить в «Божью», подчинилось «Кесарю», отреклось от «Божьего» на земле.
Часто пользуются еще для государственных целей словами апостола Павла в послании к Римлянам: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога» [49]. Не думаю, чтобы слова Павла нужно было считать непреложным авторитетом, чтобы слова его могли быть руководством для всех эпох, он мог ошибаться, как и всякий человек, он не Христос. Но как все-таки можно понимать эти слова? Если толковать так, что всякая власть от Бога, то получается вывод чудо-

 

[92]
вищный, противоречащий всему Евангелию, всем истинам христианской веры. Ведь нельзя же признать, что власть Нерона от Бога? Нужно думать, что у Павла идет речь о покорности только той власти, которая от Бога, которая божественна, а не безбожна.
Странное есть противоречие в историческом христианстве: с одной стороны, оно отказывается от создания Царства Божьего на земле, отворачивается от мира, признает евангельскую истину как бы бессильной преобразить землю и спасает людей в уединении, призывает к аскетическому отрицанию злобы этого мира, суеты его, а с другой  – усердно поддерживает царство не Божье на земле, о царстве мира сего заботится, охраняет устои земной жизни, нехристианскую государственность, нехристианскую семью, нехристианскую собственность и пр. и пр. 1 Историческая церковь не нашла в себе сил сказать свое слово о ходе всемирной истории, о смысле совершающегося на земле, творимого в миру, но у нее хватило сил охранять то, что создавалось вне религии и явно против Бога; церковь мало говорила об общественности христианской, но усердно поддерживала общественность анти–христианскую. Как поразительна эта приверженность исторических христиан к благам этого мира, как позорна в этом отношении история духовенства, как боятся христиане разрушения всякой крепости на земле, хотя должны знать, что крепость эта воздвигнута не во имя Божье и не Божьими силами! Христианство в истории не преодолело того дуализма, для которого только на небе есть святость и правда, на земле же может быть только низость и неправда. О, как эксплуатировалась эта любовь к греховности, этот безнадежный взгляд на греховность всего земного. Говорят: совершенный христианин может быть только аскетическим отшельником, может только уйти от мира, закопать себя в землю, тот же, кто остается на земле и служит миру, должен жить не по–христиански, должен поклониться языческому государству, семье, собственности, языческой культуре, язы-

 

1 Средневековая католическая теократия пыталась преодолеть этот дуализм, соединить мироотвержение с миродержавством церкви, но укрепила дуализм еще более и не осуществила своей задачи, хотя и дала миру великую идею. См. замечательную книгу Эйкена «История и система средневекового миросозерцания» [50]

 

[93]
ческим удовольствиям 2. Христиане, по–видимому, окончательно признали христианство неосуществимым и утопичным и потому не пробуют даже его осуществлять. Вот и Л. Толстой, так много сделавший для раскрытия противоречий исторического христианства, для обличения его отношения к государству и миру, сам отравлен христианским аскетизмом, для него культура остается языческой и святость не соединима с благословением земли. В Средние века христианский дуализм был трагичен, и в аскетическом борении духа была красота; в Новое время дуализм и аскетизм христианства выродились в лицемерие, ханжество и пошлость.
Евангельских источников для определения отношения Христа к государству нужно искать не там, где обычно искали их с целями предвзятыми, с тайным желанием оправдать зло. Христос навеки определил свое отношение к государству, дал оружие для религиозного суда над государством, отвергнув третье искушение диавола в пустыне, искушение царствами этого мира: «Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи» [51]. Достоевский, только Достоевский в «Великом Инквизиторе» понял, как никто и никогда еще не понимал, что государство, царство, меч Кесаря есть одно из искушений диавола, отвергнутых Христом. Он не сумел этой истины применить к православию и самодержавию, но все же он остается самым глубоким, быть может, первым анархистом на религиозной почве, отрицавшим государство во имя теократии, провозвестником окончательной свободы во Христе,  – религиозной общественности. Идея государства, взятая отвлеченно, как начало самодовлеющее, как власть суверенная, есть и исторически и логически царство мира сего, внерелигиозное устроение человечества, неизбежно переходящее в обоготворение государства, в жертву которому приносится и личность человеческая и сверх–человеческая правда. Идея Кесаря, взятая в отвлеченной, самодовлеющей форме, есть поклонение «князю» мира сего и мечу его, обожение человека вместо Бога. Искушение обожествленным государством и обожествленным

 

2 В сущности, монашеско–отшельнический идеал  – анархичен, и вместе с тем показывает, как трудно построить общественность на отвлеченно взятой Евангельской морали.

 

[94]
Кесарем Христос отверг и осудил навеки. Власть над царствами и слава их дается тому только, кто поклонится духу искушавшего в пустыне. Только Великий Инквизитор и малые великие инквизиторы могут желать земных царств, властвовать над ними и служить им. Дух Христов ведет только к желаниюЦарства Божьего и на земле, к служению одному Богу, признанию лишь Его воли суверенной, к отвержению всякой иной, не Божьей суверенной воли, всякой человеческой воли в государстве. Как мало это было понято и раскрыто в истории человечества! Видно не сошел еще Дух на соборное человечество.
Слишком известно чисто языческое происхождение государства. Государства основывались на диком порабощении и диком насилии одного племени над другим. Абсолютная государственность и абсолютный цезаризм взросли в языческом и варварском сознании Ассирии, Вавилона и Персии. Царь Асаргаддон или Навуходоносор 3  – вот земной предел обоготворения государственной власти, превращения ограниченного человеческого существа в бога. Языческая Римская Империя в культурной и всемирной форме утвердила идею государственного абсолютизма и обоготворила своих кесарей,  – зверей, уподоблявших себя богам. Зачатки государственности, рожденные в крови и насилиях, имевшие первоначальной своей положительной миссией борьбу с первобытным хаосом и зверством, обладают тенденцией разрастаться, превращаться из средства в цель, из начала подчиненного и условного в начало абсолютное и высшее, имеют своим притягательным пределом «всемирное соединение». К этому всемирному государственному соединению стремились и восточные деспотии, и Александр Македонский, и, наконец, Римская Империя положили начало такому соединению и передали христианскому мирусоблазнительную идею империализма 4. Александр Македонский и Юлий Цезарь были великие

 

3 Существует многознаменательное предание о том, что священные знаки царской власти перешли к русским царям от Навуходоноссора через посредство Византии.

 

4 Гипнотическая идея Священной Римской Империи есть один из самых поразительных и религиозно–знаменательных фактов мировой истории См.: Д. Брайс «Священная Римская Империя».

 

[95]
люди, им можно было поклоняться, как можно поклоняться Карлу Великому и нашему Петру. Поклонение герою и гению, как царю, имеет свою миссию в истории и оправдывается высшим призванием вдохновенного вождя, но чем могло быть оправдано поклонение всякому царю как герою и гению, как мог народ признать своим вождем какого-нибудь Калигулу? В вождях человечество всегда будет нуждаться и всегда будет с благоговением относиться к своим великим людям, но как ужасна судьба этой потребности в государстве: сама по себе государственная власть требует не благородного чувства благоговения к высшему и боговдохновенному, а чувств рабских и низкопоклоннических.
Искушением всемирного соединения в государстве и обоготворением земного царства соблазнилось католичество, взявшее у Рима меч Кесаря и создавшее папоцезаризм,  – ложную теократию. Правда, наряду с этим средневековое христианство мирилось с анархическими идеалами феодализма и освящало личное начало рыцарской чести, но в этом сказывался только дуализм религиозного сознания Средневековья. Мистика рыцарской чести, выдвигавшая личность, идеал рыцаря,  – воина Христова, так же покоился на христианстве, как и абсолютная, цезарская власть папы, как и идея всемирной империи, как и идеал аскетического, ушедшего от мира монашества. В Средних веках скрыто много непримиримых противоречий, но и много богатств, к которым не раз еще придется обращаться. Античная культура поклонялась государству, и в язычестве не было силы, противодействующей культу государства. Только католическая теократия впервые восстала против государства, признала власть высшую, чем государственная 5.
Римский дух, соблазнивший католичество, переходит во второй Рим  – в Византию, где идея абсолютного государства и абсолютной, божественной царской власти находит себе приют и благодарную почву, порождает цезарепапизм, обратную лже–теократию. Из второго Рима идея эта, древнеязыческая идея ассирийского государственного абсолютизма и царизма перешла в тре-

 

5 Фома Аквинский может быть назван первым теоретиком права революции, права восстания против государственной власти [52].

 

[96]
тий Рим  – Россию и тут развернулась с небывалой для новых времен силой, кощунственно соединившись с православием. Кроме восточно–римско–византийских влияний русская абсолютная, отвлеченная государственность питалась еще духом татарщины, положившей на русскую историю роковую печать. Идея русской государственности, внешне могучей, единой, богатой всеми богатствами этого мира, тысячелетиями складывалась и господствовала, но первые ее воплощения связаны со страшным именем Ивана Грозного. Собиралась Россия в великое государство, и во имя этого земного царства оправдывались все преступления, все жестокости, все насилия. Дорого стоила эта пресловутая государственность, в крови и ужасах она росла и крепла. Это отвлеченное, самодовлеющее государственное начало отравило кровь русского народа, и до сих пор вдохновляет всех насильников. Все оказалось дозволенным во имя государственного величия России, именно государственного, а не духовно–национального; сам народ мог быть принесен в жертву империализму. В русской революции, по–видимому, окончательно разлагается не Россия, не русский народный организм, а русский империализм, распадается это фиктивное, чисто внешнее царство 6. Империализм первый поднял меч и, по Евангельским словам, от меча и погибнет. Ни конституционно–демократическая монархия, ни республика не в состоянии будут поддержать этого призрачного, внешнего империалистского могущества России, так как творческие силы народа пойдут на действительное дело, не фиктивное и не жестокое.
Может ли мистический организм русского народа вылиться в форму не государственную, может ли быть великая всенародная культура без великой и сильной империи, не вступит ли народ на путь теократический  – вот вопросы, которые поставит русская революция. Не только языческое, но и прямо безбожное и бесчеловечное обоготворение русской государственности нашло себе

 

6 Под распадением империализма я понимаю, конечно, не уничтожение всякой формы государственности, а крушение религиозно–метафизической идеи Русской Империи. У нас даже монархическая государственность может остаться, но империализму наступил конец.

 

[97]
завершение в государственном исламе 7 Каткова. Для Каткова государство выше Бога и человека, выше религии и нравственности, государственная власть, сосредоточенная в абсолютном Кесаре, не подчинена никакому высшему началу и все подчиняет себе. Этот дух гораздо более соответствует нашей государственной практике, чем лепет славянофилов о теократичности государственной власти, и привел он Россию к страшному кризису, к полному почти истощению. Консерватизм хорош как сохранение вечного в прошлом, но в истории государственных насилий нет ничего вечного. Та же идея абсолютного государства появляется и на другом конце мира, в самых последних мечтах о всемирном соединении в государстве социалистическом, но об этом мы будем говорить в следующей главе.
Историческая христианская церковь смотрела на торжество языческой государственности, на «кесареву» общественность, на искушение «царствами» этого мира не только равнодушно, но с одобрением и благословением. Не имея своего положительного идеала общества, историческое христианство освящало идеал чужой и безбожный. Православие не только освятило самодержавие, не только молилось в церквях за абсолютную государственность, но и подчинилось империализму, признало царя главой церкви, сделало из государственного самодержавия чуть не религиозный догмат и отравило народное сознание, наполовину еще языческое и всегда готовое поклониться «князю мира сего». Это падение православной церкви лишило ее творческой роли в исторической жизни. Что делает церковь в эпоху революции, когда самое существование России поставлено на карту, когда в самых первоосновах народной жизни, всегда ведь религиозных, совершается переворот? Или молчит, как будто ее не касается все, что происходит в жизни и во имя жизни, или оправдывает казни, погромы и зверства власти именем Христа в лице бесстыдных своих епископов. Лишь немногие священники исполняют свой христианский долг, защищают народ и произносят религиозный суд над дикими насилиями реакционного правительства,

 

7 Выражение Вл. Соловьева, который в «Национальном вопросе» [53] подверг христианской критике государственный национализм.

 

[98]
окончательно потерявшего различие между добром и злом. Св. Синод выбрасывает за ограду церкви этих честных священников, понявших свою миссию не как чиновническую. О, конечно, не мистическая церковь Христова такова, да и кто знает окончательно ее истинные очертания, я говорю о церкви исторической,  – установлении человеческом.
II
Теперь я попытаюсь подвергнуть философскому анализу понятие государства какначала особого, отвлеченного 8, насильственного, ничему не подчиненного и все себе подчиняющего. Я называю злым и безбожным государственное начало, которое в государственной воле и присущей ей власти видит высшее воплощение добра на земле, второго Бога. Зла и безбожна не просто всякая государственность в смысле организации общественного порядка и системы управления, а государство абсолютное и отвлеченное, т. е. суверенное, себе присваивающее полноту власти, ничем высшим не желающее себя ограничить и ничему высшему себя подчинить. Суверенная, неограниченная и самодовлеющая государственность во всех ее исторических формах, прошлых и будущих, есть результат, обоготворения воли человеческой, одного, многих или всех, подмена абсолютной божественной воли относительной волей человеческой, есть религия человеческого, субъективно–условного, поставленная на место религии Божеского, объективно–безусловного. И государство абсолютно–самодержавное, и государство либеральное, и государство социалистическое, поскольку они признают себя суверенными, в безграничной государственной власти видят источник прав личности, в государстве  – источник человеческой культуры и человеческого благосостояния; все они одинаково продукты неограниченного человековластия: власти одного в государстве самодержавном, власти многих в либеральном, власти всех (народовластия)  – в социалистическом. Сущ-

 

8 Употребляю выражение «отвлеченное начало» в том смысле, в каком употребляет его Вл. Соловьев в своей «Критике отвлеченных начал» [54].

 

[99]
ность суверенной государственности в том, что в ней властвует субъективная человеческая воля, а не объективная сила правды, не абсолютные идеи, возвышающиеся над всякой человеческой субъективностью, всякой ограниченной и изменчивой человеческой волей. Этот взгляд наш противоположен общераспространенной лжи, по которой государство всегда есть воплощение объективного нравственного начала. Государство по самому существу своему скорее безнравственно и не может стать нравственным до тех пор, пока не отречется от власти человека над человеком, пока не смирит своей власти перед властью Божьей, т. е. не превратится в теократию. Абсолютное самодержавное государство,  – человековластие одного,  – есть самая совершенная и крайняя форма воплощения «царства князя мира сего», это предельная форма человеческого самообоготворения, к которой всегда будет тяготеть всякое человековластие. Если полнота и суверенность власти приписывается человеческому, а не сверх–человеческому, то является какая-то неискоренимая потребность воплотить эту власть в личности одного человека, которая тем самым делается более, чем человеческой, приобретает черты как бы божественные. И тогда является divus Caesar [55],  – обоготворенный человек. Но на земле был только один человек  – Бог, один Богочеловек, и всякий другой есть ложь, обман, подмена. Мировое освободительное движение, повсюду свергавшее государственный абсолютизм и царизм, поднимало личность в ее безусловном значении, растворяло государство в обществе и тем ослабляло злое начало в государственности, но не могло его вырвать с корнем и в дальнейших своих трансформациях ведет к новым явлениям абсолютного человековластия, суверенной государственности. Конституционные монархии и демократические республики хотя и признают права личности и ценность свободы, но отвлеченное государственное начало в них живет и творит зло. Как и в монархиях абсолютных, в новых, более свободных государствах судьба личности и судьба мира все еще зависят от человеческого произвола, от случайной и субъективной, только человеческой воли. А между тем права личности, свобода человека и все высшие ценности жизни только в том случае будут незыблемы и неотъемлемы, если они установлены

 

[100]
волей высшей, чем человеческая, и если не зависят все эти блага от случайной и изменчивой воли людей, одного человека или всех. Только абсолютный, вне–государственный и вне–человеческий источник прав человека делает эти права безусловными и неотъемлемыми, только Божественное оправдание абсолютного значения всякой личности делает невозможным превращение ее в средство. Нужно права человека, достоинство и свободу личности поставить выше благополучия человеческого, интересов человеческих, субъективной и изменчивой воли человеческой. Для нас центр тяжести проблемы государства   – это ограничение всякой государственной власти не человеческой волей, субъективной волей части народа или всего народа, а ограничение абсолютными идеями, подчинение государства объективному Разуму.
Декларация прав человека и гражданина исторически имеет религиозное происхождение 9, из воли сверх–человеческой вытекала и потому ограничивала всякое государство объективными идеями; потому по Декларации этой личность имеет значение безусловное, ее права и свобода обладают ценностью, ни от чего человеческого не зависящей. Свобода совести, основа всякого права на свободу, потому не может быть отменена и ограничена людской волей, властью государственной, что она есть изъявление воли Бога, что в свободе Бог видит достоинство сотворенного Им человека, что только в свободном существе образ и подобие Божьи обнаруживаются. Французские реакционеры начала XIX века противополагали «декларацию прав Бога» «декларации прав человека», но само это противоположение есть историческая аберрация, огромное недоразумение. Декларация прав Бога и декларация прав человека есть одна и та же декларация, в Абсолютном Разуме права человека коренятся, и мы это теперь должны раскрыть, поняв относительную прав-

 

9 Иеллинек в своем исследовании о происхождении Декларации прав [56] окончательно показал, что Декларация эта зачалась в религиозных общинах Англии и имела своим источником религиозное сознание свободы совести и безусловного значения человеческого лица, ограничивающего всякую власть государства. Из Англии Декларация прав человека и гражданина была перенесена в Америку, а затем уже во Францию.

 

[101]
ду теократов–романтиков 10. Право по глубочайшей своей внутренней природе  – не государственного происхождения, не государством оно дается, распределяется и санкционируется, и потому только и может быть речь о правах неотъемлемых, не подлежащих утилитарной расценке. Если бы французская революция крепче держалась за абсолютную, религиозную Декларацию прав человека и гражданина, человека прежде и больше, чем гражданина, если бы высшая правда этой Декларации была яснее написана в человеческих сердцах, то многое злое было бы избегнуто, многое доброе сотворено. Но освобождение человека в новой истории было не столько раскрытием положительной религиозной антропологии, сколько справедливым отрицание ложной антропологии католичества и византизма.
III
Могут быть два типа учений об отношении между правом и государством, о происхождении права и государства. Первый тип, преобладающий и в теории и в практике, я бы назвал государственным позитивизмом. Учения этого типа видят в государстве источник права, за государством признают полноту и суверенность власти, санкционирующую и распределяющую права. Такова, прежде всего, теория и практика самодержавного, абсолютного государства, неограниченной государственной власти. При государственном абсолютизме нет места для самостоятельного источника прав личности, самой же власти  – подателю права, опекуну человеческого благополучия, приписывается высшее происхождение. Но тот же принцип государственного позитивизма мы встречаем в совершенно иных, часто противоположных направлениях. Социализм в самой своей развитой, марксистской форме держится учения о государственном происхождении права и об утилитарной его расценке. Государство для марксистского социализма есть продукт

 

10 См.: А. Мишель. «Идея государства» [57]. Мишель высказывает много тонких мыслей, но недостаточно понимает, что индивидуализм Декларации прав имеет свою основу в теократическом универсализме. Это лучше понимал у нас Чичерин. См. его «Философию права» [58].

 

[102]
экономических отношений, а от него уже исходят и распределяются права. В обществе социалистическом все то же государство будет единственным источником прав, оно будет их распределять по–своему, в интересах общественной пользы, обладая полнотой и неограниченностью власти, само же государство будет результатом коллективного производства. Всякий государственный позитивизм признает абсолютность государства и относительность права, отъемлемость прав, подвергает их расценке по критериям государственной полезности. Так бывает и в государстве самодержавном и в государстве демократическом, так будет в государстве социалистическом, если право подчиняется государству, если государству приписывается суверенность, если торжествует отвлеченное, безбожное в своем самодовлении государственное начало.
Противоположный тип учений, враждебный государственному позитивизму, признает абсолютность права и относительность государства: право имеет своим источником не то или иное положительное государство, а трансцендентную природу личности, волю сверх–человеческую. Не право нуждается в санкции государства, а государство должно быть санкционировано правом, судимо правом, подчинено праву, растворено в праве. То, что в науке называют правовым государством, не всегда еще есть свержение принципов государственного позитивизма, и мы не знаем конституционных государств, которые освободились бы окончательно от суверенности государства и признали неотъемлемость прав, абсолютный характер права. Защищаемая мною теория в чистом виде почти не встречается, так как теория эта не только метафизическая, но и религиозно–теократическая, а идеи теократические до сих пор придавали религиозный характер скорее государству, нежели праву. Только теория естественного права и практика Декларации прав человека и гражданина, в чистом ее виде, стоят на пути отвержения государственного позитивизма, суверенности государства. И праведно в политической жизни лишь то, что заставляет смириться государство, ограничивает его и подчиняет началу высшему. Государство есть выражение воли человеческой, относительной, субъективно–произвольной, право  – выражение воли сверх–человеческой,

 

[103]
абсолютной, объективно–разумной. Я говорю о праве как абсолютной правде и справедливости, о вне–государственном и над–государственном праве, заложенном в глубине нашего существа, о праве, отражающем Божественность нашей природы. Право как орган и орудие государства, как фактическое выражение его неограниченной власти, есть слишком часто ложь и обман, это  – законность, полезная для некоторых человеческих интересов, но далекая и противная закону Божьему. Право есть свобода, государство  – насилие, право  – голос Божий в личности, государство  – безлично и в этом безбожно.
Трудная проблема права революции, столь беспокойная для отвлеченных юристов и философов права, должна быть поставлена на совершенно новую почву. Право революции есть не что иное, как обязанность всякого сознательного существа ставить закон Божеский выше закона человеческого, это  – суд абсолютного права над относительным государством, сверх–человеческой воли над волей человеческой. Это вечное право Антигоны предавать погребению тело своего брата против человеческой воли царя Креона [59]. Правое право революции коренится в совершенном отсутствии правых прав у той омертвевшей государственности, против которой революция направлена. Опостылевшая, нежеланная, народной совести противная государственная власть не имеет права длить свое существование, нравственно обязана совершить акт самоотречения. Народ всегда имеет естественное право совершить революцию во имя своего идеала добра, если он внутренне созрел для этого. Но слишком часто в революциях новая человеческая ложь противопоставляется старой человеческой лжи, новая самоутверждающаяся воля  – старой самоутверждающейся воле. Революция как неограниченное право совершать какие угодно насилия во имя общественно–полезных целей не может, конечно, получить высшей санкции, но потому только, что вообще не должно совершать насилий, что ни во имя чего нельзя нарушить безусловное нравственное начало, что всегда грешно обращаться с человеком как со средством; государственная власть не имеет тут особенных моральных преимуществ, жизнь первого в государстве имеет не большую ценность, чем жизнь последнего. Праведная, святая революция есть не

 

[104]
право насилия, а право  – обязанность не подчиняться насилию, силой организованного добра одолеть государственную неправду. Ведь столь прославленное, столь авторитетное право государства есть, в сущности, правозахватное, право силы. Ведь государственная власть, сколько бы она ни призывала небеса для санкционирования своего священного происхождения, основана на насильственной революции, которая совершилась в глубине времен. Права государственной власти покоятся на том же насильственном захвате, что и права на землю. В чем же моральные основы государственного законничества, на чем покоятся эти непомерные моральные притязания легальности? Нельзя совершать дел безнравственных, дел злого насилия, сеять злую анархию, но можно и часто должно совершать дела незаконные, нелегальные, противные государственному закону, так как заслуживает безусловного благоговения только закон, начертанный Богом в сердцах людей. Закон права есть только подчиненная часть этого вековечного закона. Высший критерий в распре между государством и революцией лежит не в субъективных человеческих желаниях представителей государства и представителей революции, а в откровениях объективного Разума, в абсолютной силе данных нам свыше идей.
Декларацию прав и свободу личности нельзя ставить в зависимость от народной воли и народной власти, так как это значило бы отдать человеческую личность и все права ее на свободу во власть случайной, субъективной человеческой воли, которая может захотеть свободы и права, а может и не захотеть. Основатель учения о народовластии Ж. — Ж. Руссо отрицал право свободы совести, да и по существу своего учения не мог признавать никаких неотъемлемых прав, никакого абсолютного значения за личностью, так как учил о суверенности государства, основанного на народовластии, ничем не ограничивал государство, не подчинял народовластие объективно–обязательным ценностям [60]. Французская революция провозгласила Декларацию прав человека и гражданина, но на каждом шагу эти права попирала (как и всякая, увы! революция), устраивала даже насильственный культ богини разума (не вселенского Разума). Марксистский социализм прямо заявляет, что можно отнять все права у чело-

 

[105]
века, изнасиловать его совесть, лишить его свободы, если это понадобится для интересов революционного пролетариата 11. Самые разнообразные позитивно–государственные направления считают возможным отнимать и ограничивать права, превращать личность в средство, насиловать свободу во имя утилитарных целей, все они защищают временные «военные положения». В формальном принципе народовластия, при полном торжестве народной воли, нет еще никаких гарантий, что свобода восторжествует, что права человека будут свято чтиться, что личность человеческая не будет обращена в простое средство. Говорят: судьба человечества, будущая общественность должна зависеть лишь от воли народной, тогда все будет хорошо, управлять миром должна лишь власть народная, тогда воплотится в жизнь свобода. Создали кумир «учредительного собрания», хотя оно, может быть, будет состоять из хулиганов и ничтожеств. И не замечают пустоты и бессодержательности этих принципов, взятых отвлеченно. На что воля народная будет направлена, каков объект ее желаний, каким объективным целям будет служить власть народная? О самом главном, о содержании воли, о целях власти не думают. Самое большее скажут: народная воля направлена на себя, на свое собственное, народное благо, власть народная должна служить благу человечества. Ничего объективно–реального и содержательного не заключается в этом ответе, ничего доброго нельзя ждать от человеческой воли, сделавшей себя единственным своим объектом, единственным предметом своих желаний. Это зло современного исключительно формального миросозерцания должно побороть возвращением к миросозерцанию материальному. Я считаю себя прежде всего материалистом–антиформалистом, т. е. во всем исхожу из реального содержания, мистической материи мировой жизни 12. По-

 

11 Это прямо заявил г. Плеханов на втором съезде российской с. — д. партии. Отвратительные слова его, вызвавшие у некоторых свистки, вполне гармонируют с духом марксистского учения, обоготворяющего волю пролетариата и отвергающего все абсолютные идеи [61].

 

12 Вследствие своего антиформализма я не могу себя назвать принципиальным, верующим «конституционалистом». Внутренно мне ближе органические стремления славянофилов и романтиков начала XIX века, хотя ясно вижу их ошибки.

 

[106]
зитивизм во всех своих видах и оттенках есть формализм, бессодержательность, анти–реализм.
Совершенное народовластие ведет к самообоготворению народа, обоготворению его человеческой воли, неподчиненной ничему сверх–человеческому, никаким абсолютным идеям. Но человеческая воля, обоготворившая себя, ничего сверх–человеческого не возжелавшая, ничему высшему не поклонившаяся,  – пуста и бессодержательна, она уклоняется к небытию. Человеческая воля только тогда наполняется бесконечно–реальным содержанием и ведет к нарастанию бытия, когда ее желанным объектом делается мировое всеединство, вселенская гармония. Воля должна устремляться к бытию высшему, чем человеческое, тогда только в ней заключены абсолютные ценности. Народная воля как сумма ограниченных и случайных человеческих воль, достигаемая хотя бы и всеобщим голосованием, не может и не должна быть обоготворяема, так как центр тяжести нужно перенести на объекты этой воли, на цели, которые воля полюбила и пожелала. Ведьсуверенная народная воля санкционировала во Франции империю Наполеона III–го [62] и тем доказала, что есть в мире что-то высшее, чем формальная воля людей, это высшее  – свобода и права людей как абсолютные идеи, как ценности, не человеком установленные.
У социал–демократии совершенное народовластие превращается в пролетаровластие, так как пролетариат признается истинным народом, истинным человечеством. В лице пролетариата социал–демократия обоготворяет будущее человечество, человеческую волю как последнюю святыню. Социал–демократия обнажает природу народовластия и вскрывает внутреннее противоречие в самом принципе народовластия, указывает на возможную противоположность между формой и содержанием. Социал–демократы очень много говорят об учредительном собрании, созванном на основе всеобщего, равного и пр. избирательного права, о совершенном и окончательном народовластии, но они не подчинятся никакому учредительному собранию, никакой народной воле, если воля эта не будет пролетарско–социалистической, если она не возлюбит и не пожелает того, что полагается любить и желать по социал–демократической вере, по

 

[107]
пролетарской религии. Важно не то, чтобы формальная народная воля правила миром, не в формальном народовластии спасение, как думают либерально–демократические доктринеры, а в том, чтобы народ был пролетариатом по содержанию своей воли, т. е. нормальным человечеством, важны пролетарско–социалистические чувства в массе народной, так как для социал–демократии только пролетарий  – нормальный, должный человек. В этом есть намек на переход от формальной политики к политике материальной, от формы народной воли к ее содержанию. Но к истинному содержанию никогда социал–демократия не может прийти, так как обоготворение грядущего человечества (победоносного пролетариата), самообожение человеческой воли есть последняя ее святыня, и потому предельный объект ее желаний есть пустота, бессодержательность и небытие. Пустая свобода от мирового всеединства, насильственное соединение распавшихся воль  – вот печальный удел человеческого самообоготворения.
Вот почему путь народовластия в отвлеченной и самодовлеющей форме есть ложный путь. Не обоготворение народовластия должно быть поставлено на место обоготворения единовластия, а всякому человековластию должен быть положен предел, объективный, а не субъективный предел, предел сверх–человеческий, а не человеческий. Нужно ограничить не только человеческую власть одного или некоторых, но и всех, так как миром не должна управлять никакая человеческая власть, всегда произвольная, случайная и насильственная. Это ограничение всякой власти не может быть делом народной воли как механической суммы человеческих субъективностей; ограничение всякой власти, подчинение ее высшей правде может быть только делом явления в мире мощи сверхчеловеческой, изъявления миру воли абсолютной, воли тождественной с абсолютной для нас правдой и истиной, воли не формальной только, но и материальной. Декларация прав человека и гражданина, всякое торжество свободы в мире, всякое признание за личностью безусловного значения было декларацией воли Божественной, явление в мире правды сверх–человеческой. Только потому нельзя лишить личность свободы, что не человек, а сам Бог возжелал этой свободы, только потому и права

 

[108]
человеческие неотъемлемы и абсолютны, совесть человеческая не может быть насилована ни во имя чего в мире. Единственно верный путь есть направление воли человеческой к добру, объективному, абсолютному добру. Нужно воспитывать волю людей в благоговейном уважении к свободе, к неотъемлемым правам человека, к безусловному значению и призванию личности, нужно вызывать в людях чувство любви к тому, что абсолютно ценно, что непоколебимо должно почитаться, что выше человеческих страстей и желаний. Воля народная не может и не должна пониматься формально, отрываться от правды народной, субъективность человеческая должна стать тождественной с объективностью сверхчеловеческой. Мы ищем противоядия от невыносимой власти политического формализма, отравляющего все истоки жизни. Ядом формальной политики одинаково заражены и реакционеры, и умеренные либералы, и революционеры,  – все в политиканстве своем забывают о содержании и цели жизни. Пусть политика станет, наконец, материальной, религиозной, а не лживой и призрачной формой, заговорит, наконец, о реальной сущности вещей. Реальная же сущность  – в победе над злом, над источником зла в мире, а не над производными, поверхностными страданиями и неудобствами.
IV
Что такое народная воля? Что такое народ? Совершенно очевидно, что народ не есть социальная категория  – не крестьянство, не рабочий класс, вообще не сословие и не класс, но и не механическая сумма индивидуумов. Мы стоим перед тайной народной жизни, перед таинственной величиной, которую нельзя определить арифметически. Или «народ» есть звук пустой, чисто номинальное, а не реальное понятие, или народ  – мистический организм, некоторое реальное сверх–человеческое единство. Этот мистический организм живет целостной жизнью и имеет целостную волю только в органические, положительные, творческие эпохи истории, в эпохи же критические, отрицательные, раздробленные и организм этот, именуемый народом, разорван, раздроблен, воля его с трудом может быть обнаружена,

 

[109]
она не цельна 13. В критическую эпоху, когда обостряется борьба социальных групп и классов, когда нет всенародной святыни, как бы нет человечества, а только должно быть, трудно определить реальное органическое единство воли мистического народного организма; это единство сказывается только в самых высших и наиболее всечеловеческих продуктах культурного творчества. Царит раздор и фальсифицируется представительство народной воли. Политика в эти раздробленные эпохи не органична и не всенародна, не подчинена высшему центру народного бытия, центру религиозному, которым определяется смысл и назначение народа в мироздании. Если взять критический в истории России XIX век, то в таких направлениях этого века, как славянофильство или консерватизм, выставлявших на своем знамени «народность», как народничество, отождествлявшее народ с простонародием и обоготворявшее его, или марксизм, поклоняющийся «истинному» народу–пролетариату, нельзя найти духа единого нашего народного организма. Но дух этот отобразился в великой русской литературе, народной в самом глубоком смысле этого слова, выполнявшей волю единого мистического организма с определенным назначением в мире. Глубочайшие истоки народного духа всегда будут узнаваться по творениям Пушкина и Гоголя, Толстого и Достоевского, а не по кружковым направлениям нашей интеллигенции с ее мелкими фракционными спорами и уж, конечно, не по официальной нашей политике, в корне своем антинародной. Наша государственность, византийско–татарская, приправленная соусом немецкой бюрократии, так же далека от религиозной глубины жизни народной, как и позитивистический радикализм нашей отщепенской интеллигенции. Только в гигантском образе Петра Великого блеснула воля народная: мистическая воля народного организма рукою Петра толкнула Россию на путь вселенской культуры, и воплотился в нем тот же дух, который позже воплотился в Пушкине. Госу-

 

13 Предложенное Сен–Симоном деление исторических периодов на критические и органическиеочень плодотворно, но, как и всякая классификация, имеет относительное значение [63]. Абсолютно органических периодов не было, таким периодом будет только тысячелетнее царство.

 

[110]
дарство, унаследовавшее власть Петра, шло не по пути Петра, не вселенской культуре служило, не вселенскую правду в России воплощало.
Как определить волю народную в эпоху критическую, когда единой, органической народной воли как бы и нет вовсе? Всеобщее, прямое, равное и тайное голосование есть несовершенное человеческое мерило подобных эпох. В итоге этого голосования получается средний механический результат, механическая сумма, в которой не отражается сверх–человеческое единство народной воли, в которой тонет и воля личная и воля соборная. Преимущества этой системы голосования чисто отрицательные, они  – в порочности и негодности всех других способов голосования, всех попыток ограничить избирательное право, сделать выборы сословными, установить ценз и пр. Парламентаризм есть политический строй исторической эпохи, в которую как бы исчезло единство народной воли, все разорвано, отвлечено одно от другого, жизнь народа не подчинена единому центру, не имеет единого смысла. Отсутствие материального единства в народной воле ведет к торжеству самодовлеющего принципа формальногоединства,  – внешней законностью пытаются заменить внутреннюю правду. Люди не хотят любить друг друга, соединяться в любви и потому всячески ограждают себя от посягательств ближнего, организованно разъединяются. Торжествует либерализм в формальной своей бессодержательности, в крайней отвлеченности, и из несомненной правды превращается нередко в ложь, так как великая ложь  – соединить людей в единую гармоническую общественность на принципах чисто формальных, подчинить это соединение безраздельной власти бездушного закона. Правда права соединяется с государственным насилием, в то время как она должна соединиться с правдой любви. Мучительно долго пытаются собрать народную волю в единство путем механическим, отрицательным, формальным  – и все ускользает эта таинственная воля, остается неразгаданным сфинксом. Реальное понимание воли народной должно видеть в ней сверх–человеческое единство, т. е. что-то высшее, чем воля человеческая и чем сумма индивидуумов. На мистическом народном организме почил Дух Божий, Он воплощается в народе, и потому воля

 

[111]
народа есть воля Божья. Эта воля народа  – воля Божья не находит себе адекватного выражения ни в какой форме государственности, т. е. внешнего, насильственного, отвлеченного от вечных целей соединения людей, ни в абсолютном цезаризме, ни в парламентаризме, ни в самом совершенном народовластии. Предельное и окончательное выражение народной воли, воли единого мистического организма можно найти только в теократии, о чем мы и будем говорить в следующих главах. Народная воля не механически, а органически собрана, соборна только в церковном, а не государственном общении людей. В соединении людей в Боге, в свободном союзе любви, находит себе полноту выражения и личность и единство сверх–личное. В соединении государственном (самой демократической формы) уничтожается личность и не образуется соборность, достигается не органическое единство, а лишь насильственно–механическое. Нация  – народ не есть государство, как это думают фанатики государственной идеи, нация часто враждебна государству, требует свержения этой инородной силы.
Отсюда ясно, что подлинная воля народная, организм мистический, передает полноту и суверенность власти не людям, не одному человеку, нескольким или всем людям, а сверх–человеческому единству своему, не своей человеческой субъективности, а объективному разуму, объективным идеям, Богу. Народ никогда не передавал и не мог передать абсолютной власти человеку, человеческому. Только отрекшись от покорности воле Божьей, народ мог подчиниться воле цезарской или иной воле человеческой 14. Бог сам правил бы своим народом, народом, возлюбившим Его, народом, покорным Его воле, но восставшим против всякой иной воли. Так и будет в хилиастическую эпоху. Но для этого нужно окончательно соединиться с Христом. Поклонение народной воле как факту, как суверенному носителю верховной власти есть идолопоклонство и ложь, так как эмпирическая народ-

 

14 В Библии пророк Самуил говорит: «Вы теперь отвергли Бога вашего, который спасает вас от всех бедствий ваших и скорбей ваших, и сказали Ему: царя поставь над нами». И дальше: «И вы узнаете и увидите, как велик грех, который вы сделали пред очами Господа, прося себе царя» [64].

 

[112]
нал воля может пожелать и зла, уничтожить свободу, надругаться над правом. Поклонение истинной народной воле есть поклонение Богу, а не факту, не человеческому идолу. Мы должны исходить в своей политике не от народной воли, а от праведной народной воли, должны положить в основу политики не формальную только, а и материальную правду, не средства жизни должны владеть нашей политикой, а цели жизни, смысл жизни. Правда, абсолютная правда должна быть выше всего в политике, и ложь не может быть терпима ни во имя какой полезности. Только чистые средства, подчиненные чистым целям, должны руководить политической жизнью, должно быть как можно большее приближение средств к целям, а до сих пор всякая почти политика в своей отвлеченности, формальности и самодовлении ложью хотела служить правде, насилием служить свободе, грязными средствами служить чистой цели. Все считалось дозволенным во имя политики и государственности, закон добра не имел силы над этой выделенной сферой жизни, всякое зверство, всякое предательство, всякая низость оправдывалась государственными целями. Макиавеллизм свойствен почти всякой политике. Государственно–политические страсти умерщвляют совесть, затуманивают высшее сознание, властолюбие и злоба заслоняют правду, вытравляют доброту. Если бы даже самодержавие было абсолютной истиной, то оно превратилось бы в ложь в тот момент, когда его нужно было бы защищать насилием, когда могущество его покоилось бы на казнях и жестокостях, на штыках и тюрьмах. Такой же ложью становится республика, когда она берется насилием, когда кровью пятнается путь к ней, когда не любит ее свободная совесть общества и народа. Тем и характеризуется государственность как особое начало, отличное от общества, что она живет насилием, действует принуждением, а не средствами моральными и идейными, что не хочет подчиниться она силе сознания и чувств народных. Страшно преувеличивают значение политики, переоценивают роль форм правления. Наша эпоха мыслит и чувствует механически, а не органически, и потому так наивно верит в политические формы, в политические эксперименты, в политические программы и речи, в шумящую на поверхности политическую борьбу. Действительно, реально

 

[113]
важно, чтобы строй жизни вытекал из глубины народной души, всякий общественный порядок покоится на одном только, на желаниях народного сердца. Важно воспитание воли народа, развитие сознания народа, а не пустые формы с неизвестным содержанием, с материей, противоположной справедливости этих форм.
Государство не могло до сих пор жить без шпиона и палача, шпиона и палача верными своими слугами почитало, особенно их награждало, хотя нельзя человеку пасть ниже, чем пали эти полезные орудия государства, нельзя более нарушить заветов Божеских и человеческих. В общечеловеческом, здоровом сознании последний разбойник почитается выше шпиона или палача, даже в злодеях, разрушающих жизнь, больше сохранилось чести человеческой, чем у этих слуг государства. Государственное начало, взятое в обожествленном виде, не знает не только человечности и доброты, но и чести и честности; оно живет законами самодовлеющими, своими собственными. Бюрократия  – неизбежное детище всякой государственности  – есть слишком часто потеря образа Божьего в человеке: в ней низкопоклонство и неискренность возведены в закон жизни, и такова не только выродившаяся русская бюрократия, таковы все, ставшие у власти этого мира. Честь воина не в покорности государству, а в заветах рыцарства; только в буржуазном обществе началось бюрократическое перерождение и вырождение войска; защита отечества, оборонительная война есть такое же рыцарское и благородное призвание, как и защита слабых и защита своей чести. Прикосновение к власти государственной, ничему высшему не подчиненной, есть человеческое падение и развращение, забвение всех заповедей, измена всем заветам человечности. Государство почти не может жить без преступлений, оно легко становится организованным, планомерным преступлением, чудовищем, пожирающим человеческие жизни, требующим кровавых жертв, не знающим пощады и милости. Отвлеченная, самодовлеющая государственность была не организованной борьбой со злом, а скорее организованным злом, организацией злых сил, насильнических и кровожадных. Все основы такой государственности  – безнравственны и низки, лживы и нечистоплотны. Откуда взяли, что те фактиче-

 

[114]
ские силы, которые организованы в государственную власть для охраны порядка, для борьбы с хаосом, всегда менее преступны, многим лучше и сознательнее, чем хаотические силы преступленья и первобытного зверства? Никогда и нигде не было настоящим образом обосновано то предположение, что в государственной власти как факте перевоплощается власть Божья, дух справедливости и гармонии, что властвующие лучше подвластных, судьи лучше судимых, тюремщики лучше заключенных в тюрьмах, те, что хотят охранить от разбоя, неизбежно, в силу своего положения, лучше самих разбойников. Я говорю не только о государстве абсолютном, осужденном нравственным сознанием человечества, но и о всяком человеческом государстве, хотя бы и демократической республике. Ту же неправду, насилие и преступленье вижу везде, где царит политика отвлеченная, ничему высшему не подчиненная. Политика слишком часто бывала политиканством, допускала средства, не похожие на цели, считала все дозволенным и потому заключала в себе злобное начало. И политика государственно–охранительная и политика революционная одинаково полагает, что можно истязать и убить одного человека, чтобы осчастливить сто других, что можно сто превратить в средство, чтобы тысяча благоденствовала. И это ложь. Один имеет такое же право и обладает такою же ценностью, как и тысяча, никакая власть в мире не получала подобных полномочий. Государственная власть всегда почти цинична, на всякое напоминание о высшей правде она отвечает так, как ответил регент Мерре пуританскому реформатору Ноксу: «Все это благочестивые бредни!» Сила правды и порядка, противопоставленная первобытному хаосу и звериной дикости, должна иметь свое общественное, соборное воплощение, должна стать силой организованной, но нет никаких оснований видеть в фактическом государстве эту организованную силу правды, усматривать во всякой власти государственной преимущества перед обыкновенным человеческим состоянием. В личности можно найти образ Божий и Его должно искать в теократической общественности, но в государстве слишком часто являлся образ звериный, умножавший преступления в мире. Фактическая история государства есть, конечно, смесь доброго, имевшего

 

[115]
свою культурную миссию, со злым, но злое всегда брало верх, когда государство признавало себя самодовлеющим и суверенным.
V
Менее всего я хотел бы, чтобы мою точку зрения поняли как проповедь аморфизма и анархического хаоса. Я не вижу никакой правды в анархии, дезорганизации и голом отрицании, вижу огромное во всем этом зло. Отрицательный, ничему высшему не подчиненный анархизм, анархизм как цель, поддерживает внутренний распад мира на атомизированные частицы и не освобождает этих частиц, оставляет их во власти внешней необходимости. Об этом я еще буду говорить подробно. Отвержение государства как зла и неправды не есть отрицание всякой системы управления, всякой общественной организации и гармонизации жизни во имя положительных начал. Безусловное зло, источник рабства и раздора, есть государство отвлеченное, оторванное от высшего центра жизни, самодовлеющее, превратившееся в цель, государство, никакой объективной правде не подчиненное и все себе подчиняющее. Такое государство есть особое метафизическое начало, приобретающее власть в испорченном, греховном мире, особая тенденция поддержать насилием рабскую связанность раздробленных частей мира. Злое, безбожное государство всегда стремится создать насильственную лже–гармонию, лже–соборность, не внутреннюю и свободную соединенность людей, а внешнюю и необходимую связанность их, не преодолевшую раздора и отталкивания. В деспотических государствах в период их расцвета царит внешняя связанность, как будто бы гармония поддерживается, но внутренне все разъединено, соединение  – кажущееся, призрачное, навязанное извне, вынужденное, а не свободное. Так бывает во всяком государственном соединении людей, хотя бы государство было очень усовершенствованным и прогрессивным. Свободного и внутреннего соединения людей государство по самому существу своей природы не может осуществить, так как истинное, соборное соединение людей есть вместе с тем их освобождение от всякой необходимости. Государство в существе своем  –

 

[116]
не только борьба с изначальным мировым злом, распадением бытия на атомизированные частицы и их взаимным порабощением, подчинением закону необходимости, но также и отражение этого первоначального зла, распада и порабощенности, поддержание царства необходимости и вражды. Этому безбожному началу мы противопоставляем иное начало, начало внутреннего соединения разорванных частей бытия любовью и освобождение их от необходимости, от насильственной связанности. Все, что соединяет людей во вселенское единство и освобождает от насильственной связанности, все, что ведет к свободной гармонии, утверждает свободу личности и соединяет ее со Вселенной, с душой мира, есть начало доброе, праведное, Божеское и истинно человечное.
Конечно, правительство необходимо, нельзя отдать слабых во власть сильных, нельзя отдать культуру с ее высшими ценностями на растерзание звериных инстинктов хаотической стихии. Человечество до тех пор не освободится от потребности в принудительной государственности, пока не примет внутрь себя Христа. Нужно высшей мощью защитить слабых, охранить ценности, но миссия эта требует благородства духа, это миссия рыцарская. Или полиция есть мерзость и низость, сыск и шпионство, или она благородное, высокое призвание защиты насилуемых, спасение погибающих, предотвращение насилий, рыцарское призвание. Охрана порядка и спокойствия, человеческой жизни и чести может быть вручена только рыцарям, а не подонкам общества, из которых вербует полицию современное государство. Полицию и бюрократию должно заменить новое рыцарство, благородная порода. Только от роста и организации рыцарских чувств все слабые могут ждать защиты от насилия, все священное может ждать охраны. Насильственному анархизму в России, разъедающему ее тело 15, нужно противодействовать всеми силами, но силами добрыми, а не злыми, рыцарски противодействовать. Нужно больше верить в роль личного творчества в общественном перерождении, в миссию гениев и великих руководителей, чем в политическую механику и средние ариф-

 

15 Мы внутренне не заслужили еще свободы, не победили анархии духа, остаемся рабами.

 

[117]
метические величины. Мы нуждаемся для гармонизации жизни не в политических шаблонах, а в общественных учителях, за которыми можно было бы пойти по вольному порыву духа. Мы уповаем, что организованная общественность и управление жизнью, победа над хаотическим раздором и злой враждой возможны иными путями, не только государственно–насильственными, не внешними, не в безбожных царствах земных, что отвлеченно политический путь не единственный и не последний. Этот иной путь, который должно противопоставить насильственной государственности и человековластию, есть путь Боговластия, власти в мире абсолютных идей, ценностей непреходящих, путь теократической общественности. Органические государства очень редко встречались в истории, и всегда они бывали более или менее теократичны. Злое начало насилия и государственности безбожной нельзя победить в мире завтра, нельзя надеяться, что свобода и любовь соединят людей, что свободная гармония окончательно восторжествует в этом мире, испорченном в своей основе. Государственная лжегармония и лже–соборность будут являться в разных формах и до конца мира будут по своему устраивать человеческую жизнь, противоборствуя как окончательному хаосу и распаду, так и вечной свободе и любви. Мы не можем поверить в слащавые утопии анархистов–гуманистов 16, как не верим в окончательное осуществление золотого века социализма. Отпавшее от Бога человечество может развиваться только с помощью государства, переходя через разные его ступени. Но те, которые сознали Смысл мировой жизни и ощутили в себе силы творить новую общественность, должны избрать свой путь, должны отстаивать начала Божеской правды в мире.
VI
Отвратителен путь политических страстей, политического властолюбия, политического озверения. Берегитесь будить зверя политики, не знающего Бога, страшно

 

16 В известном смысле верно, что каждый народ заслуживает то правительство, которое имеет

 

[118]
обоготворение и самодовление политики. Мы ждем освобождения от неограниченной власти политики над нами, все превращающей в средство, отрицающей самоценность всех благ культуры. Мы не хотим и не должны признать государственное устроение самым важным и значительным делом жизни, есть в мире вещи более священные. Блеск и шум царств, все внешнее строительство, вся эта суета, за которую получают власть и славу, не кажутся нам пленительными, есть в мире слаще вещи, соблазнительнее, могущественнее.
В тишине и кажущемся уединении совершаются великие мировые перевороты, определяется ход истории. Мудрецы и поэты, мыслители и художники, и те, что накопляют новый мистический опыт, и те, что открывают смысл вещей, все одинокие в жизни, как бы оторванные от того, что признается «жизнью», участвуют в осуществлении Смысла мировой истории не менее шумных политиков, творцов царств, обладателей власти и славы. Только «кесареву», земному устроению человечества, государственному строительству, полезному для жизни, поклоняются в наши дни, но позволительно предпочитать «Божье», не устроение мира вне Смысла его, а открытие Смысла и служение этому Смыслу хотя бы против пользы людской, против крепости земной. Если вечность не звук пустой, не призрак, нами создаваемый, то должно о ней заботиться более, чем о временности. И все творчество наше должно быть отдано не «кесареву», а «Божьему», т. е. сверх–мировому призванию людей. Наступят времена, когда «Божье», что было интимным и затаенным в нас, выйдет наружу и сразится на сцене мировой истории с «кесаревым», когда вечный смысл, открытый и пережитый в кажущемся уединении, одолеет злое могущество царств земных, когда «мудрецы и поэты» будут править миром, а не отвлеченные политики. Славянофилы как бы хотели освободить народ от бремени политической власти, от государственного строительства и возложили эту государственную власть на царя, оставив народу Думу и высшее религиозное призвание, которое политические страсти мешают осуществить. Они справедливо хотели охранить народ от политического властолюбия, от исключительных забот об устроении земного царства, но впали в чудовищный дуа-

 

[119]
лизм. Злое начало власти и насильственной государственности, столь мешающее религиозному призванию, славянофилы персонифицировали и таким образом утверждали самую неограниченную власть, самую абсолютную, обоготворенную форму государственности, которая не осуществляла народных свобод и заграждала путь к высшему призванию народа. Есть путь противоположный, с религиозными целями более согласный: растворение всякой власти в народе и ограничение всякой власти, уничтожение противоположности между властью и народом, между государством и обществом, отрицание всякого самостоятельного, отвлеченного значения за властью государственной, искоренение всякого властолюбия и царстволюбия, не в народе только, но и во всяком человеческом существе. Все сказанное нами имеет и чисто политическое, государственно–правовое выражение, это не есть политический нигилизм, не есть толстовство, хотя с культурным анархизмом подобная точка зрения имеет что-то внешне общее.
В политике мы прежде всего отрицаем всякую суверенность государства, не только суверенность государственной власти, противоположной обществу и народу, но и народный суверенитет, который ведет к обоготворению человеческой воли, поставленной на место воли сверх–человеческой. С этой точки, зрения можно поддерживать и приветствовать всякое изъявление в политике абсолютных прав личности, всякое провозглашение свобод в их незыблемости. В конституциях можно приветствовать и поддерживать все, что устанавливает служебный характер власти, децентрализует власть и провозглашает абсолютные, незыблемые, неподдающиеся человеческому перерешению принципы, так, например, неотъемлемость некоторых прав. Мы поддерживаем и приветствуем в политике все, что воспитывает волю людскую в благоговейном уважении к некоторым абсолютным ценностям, что ограничивает людскую волю абсолютными идеями. Только та конституция хороша для нас (всякая конституция относительна и условна), которая ограничивает господство большинства над меньшинством, гарантирует право не только меньшинства, но и одного. Мы любим строй Англии за то, что он не так механичен, за то, что он покоится на обычае, записанном

 

[120]
в сердце народа. Мы ищем органических задатков общественности, жаждем органического роста и не верим ни в какие искусственные политические механизмы. Здоровое земское хозяйство и земское самоуправление, органическое усвоение принципа федерализма  – все это в тысячу раз важнее высшей государственной политики, оппортунистической ли, или революционной. В земщине  – органическая основа общественного порядка. Мы настаиваем не на политическом радикализме, всегда механическом, всегда поглощенном средствами, не целями, а на моральном религиозном радикализме в политике, т. е. требуем большого соответствуя между целями и средствами, этизации средств борьбы. Ложно и низко иезуитское ученье, принимаемое всеми почти политиками, что цель оправдывает средства, что во имя политических целей все дозволено, что закон добра не для политики существует. А это значит, что мы признаем не формальную политику, а только материальную, имеющую дело с целями и смыслом жизни, рассматривающую все по существу, по содержанию. Та совокупность средств, которая именуется политикой и концентрируется в государстве, не может вести самостоятельного, отвлеченного существования. Нужно дальше идти по пути изъявления в мире воли сверх–человеческой, укреплять и освящать эти стороны освободительного движения. Словом, мы отвергаем формальную политику, которая занята лишь средствами жизни, во имя политики материальной, мистически–реальной, которая заговорит, наконец, оцелях жизни, свяжет себя со смыслом жизни.
Во имя личности, ее содержания и свободы должно отказаться от самодовольного обоготворения человеческой личности, от суверенного человековластия и отдаться Боговластию, навеки укрепляющему самую идею личности, абсолютно устанавливающему ценность ее свободного самоопределения, ее свободной совести, ее свободного слова. Только в Божественном, вселенском характере воли, правящей миром, можно искать гарантии, что значение личности будет безусловным, ни от чего временного не зависящим, что права ее будут неотъемлемы, что свобода ее будет поставлена выше пользы человеческой и случайных желаний человеческих. Участвовать в осуществлении власти чисто человече-

 

[121]
ской, себя обоготворяющей, на охрану правды земной претендующей, мы не можем, так как никогда не забудем о личности, никакой общественный строй не признаем предельно праведным и не захотим, не сможем поддерживать его насилием. Это не есть отказ принять на себя ответственность за судьбу человеческого общества, отказ организовать общественность и гармонизировать земную жизнь, это только переход на иной путь, не самодовлеюще–государственный и отвлеченно–политический, не насильнический, не человековластный.
Претензии всякого фактического государства быть верховным хранителем справедливости, восстанавливать закон добра путем карательного права  – наглы и бессовестны. Государство обыкновенно карает тех, которые ему вредны и неудобны, которые посягают на застывшие формы закона. Не всякое государство есть начало объективное. Оно заменяет кровавую месть, из хаоса рожденную, местью холодной и безличной, убийством сознательным. И убийство законное во много раз хуже убийства беззаконного, так как законно убивающий не отвечает за свое преступление, так как холодно убивает и убивает беззащитных. Не только позорная смертная казнь, но и вся почти карательная система государства все еще есть холодная, безличная, сознательная жестокость и убийство. Право всякого данного государства наказывать есть право силы, а не сила права, право это царит во имя утилитарных целей, хотя и прикрывается нередко целями высшими. Преобладающая государственная теория карательного права есть теория устрашения и она более всего соответствует страшной практике государства. Тут обнажается все, что есть злого в государстве. Вечный позор тем мыслителям, которые защищали теорию устрашения и прислуживались государственной силе. Метафизическая теория возмездия немногим лучше, хотя имеет такого гениального защитника, как Кант. Организовать месть, превратить древнюю кровавую месть в безличную, но не менее жестокую,  – вот миссия государства, которая и до сих пор многих ослепляет. Но карательное право может иметь два оправдания  – охрану человеческой личности от насилия злой воли, от звериной стихии и  – исправление злой воли, преображение стихии звериной в человеческую. Право организо-

 

[122]
ванной общественной борьбы со злом, зверством и преступлением не подлежит сомнению, это долг рыцарства направлять общественные силы на предупреждение всякого насилуя, убийства и разбоя, но охрана слабых от посягательств сильных и постановка злых и преступных в условия, при которых воля их могла бы переродиться и очиститься, не достигается насильственными путями старого государства. Для этого необходим морально более высокий общественный союз, необходима сила не государственная уже, а и религиозная. Ведь перерождение государства в церковь, переход от общественного насилия и принуждения к общественной свободе и любви есть абсолютная норма общественного развития. Я не проповедую толстовского непротивления злу, необходимо проповедовать противление, но иными путями, не злыми же, не столь насильническими, не нужно уподобляться в противлении тем преступлениям, против которых боремся, не нужно подражать преступникам, как это часто делает государственная власть. Стремление отстоять порядок, охранить свои утилитарные цели, создать государственную твердыню во что бы то ни стало, всеми средствами, все признать дозволенным для этой цели  – это диавольский соблазн, это злое, инквизиторское начало.
Царство формального права, царство отвлеченного закона, как верховного начала, не только висит в воздухе, разъединенное с живыми недрами земли, но и в последовательных своих выводах явно превращается в что-то бесчеловечное и злое, в нем потухает искра Божьей правды права. Только право, соединенное с любовью, может создать в мире правду, правду не только формальную, но и материальную. Ниже мы увидим, каким путем в основу организованной общественности могут быть положены начала свободы и любви, уважение к личности и проникновение абсолютными идеями. Для этого прежде всего должен быть отвергнут вслед за Христом соблазн Великого Инквизитора, диавольский соблазн опеки над презираемым человечеством, соблазн счастья, поглотившего свободу, соблазн стадности, поглотившей личность, соблазн человеческого государственного устройства, не подчиненного высшей правде и смыслу. Все это относится не только к старому абсолют-

 

[123]
ному государству, враждебному обществу и народу, но и ко всякому новому, общественному и народному государству, обоготворившему пустую форму, пустую волю, признавшему народовластие, основанное на суверенной народной воле, как высшим и последним принципом. Государственные формы сами по себе религиозно–нейтральны, безразличны, так как относятся к категории временных средств, а не вечных целей. Но слишком легко государственные формы превращаются в силу антирелигиозную, в соблазн Великого Инквизитора, слишком часто становятся началом отвлеченным, самодовлеющим, обожествленным. С религиозной точки зрения очень мало имеет значения различие между конституционной монархией и республикой, конституционная монархия может быть в известных условиях даже лучше республики (английская монархия лучше французской республики), но всякая тенденция обоготворить монархической принцип, воздать Божье Кесарю также антирелигиозна, как и тенденция обоготворить народовластие в республике. Религиозным идеалом общественности может быть только теократия. На пути к теократии нейтральная государственная среда раздваивается и выделяется из нее то злое начало, с которым предстоит окончательная религиозная борьба. Все государственники, все политиканствующие слишком ждут спасения от внешнего, от бессодержательных форм и внутренно–пустых организаций, от суетливого устроения, слишком механически смотрят на общественную жизнь. Наша вера  – органическая, и мы ждем спасенья прежде всего от внутреннего, от радикальных изменений в содержании жизни, от новых переживаний и новых чувств, соединенных с новым сознанием.
Еще раз повторю: «христианское государство», в форме папоцезаризма и цезарепапизма [65], есть ложь и обман. Политическая демократия, открывающая формальные признаки для выражения воли народной в представительных учреждениях, утверждает истину чисто отрицательную. В политической демократии народная воля есть продукт количественных комбинаций, сложения и вычитания индивидуальных воль. В комбинациях этих исчезает качество индивидуальной воли и не получается еще нового качества воли всенародной. Народовластие, как высший, суверенный принцип, не может гарантировать

 

[124]
личности безусловных, неотъемлемых прав, так как ставит судьбу людей в зависимость от субъективной, случайной, изменчивой воли людской. Чистое народовластие есть обоготворение человеческой воли, оно отдает историю мира во власть человеческих желаний, каковы бы они ни были, принимает эту власть человеческую во всей ее формальной бессодержательности, отрывает народную волю (форму) от народной правды (содержания). Святость свободы совести не могут почувствовать люди с отвлеченным пафосом народовластия, как не видали ее рабы единовластия. Личность человеческая найдет, наконец, свою свободу и права ее получат абсолютную санкцию, будут обладать неотъемлемой ценностью, если она откажется от обоготворения своей человеческой воли и преклонится перед волей сверх–человеческой, волей Божьей. Высшая воля пожелала свободы для человека, утвердила абсолютную неотъемлемость его свободной совести и других прав его, и никакая человеческая воля не властна отнять эту свободу, посягнуть на божественное в человеке. Народ как реальность есть соборное, сверх–человеческое единство с одним объектом органической воли, с одной любовью. Подлинная, реальная народная воля выражает не количество индивидуальных человеческих воль, а новое качество воли сверх–человеческой, она возжелала всеединства, свободной мировой гармонии, в ней дано тождество субъективных желаний с объективными идеями, с объективной правдой. В механической сумме,  – этом грядущем Левиафане [66],  – не отражается ни образ личности, ни образ народа, в неограниченном народовластии не достигается ни правда личности, ни правда соборности. Нельзя так верить в конституционализм, в отвлеченную идею конституции. Ведь сущность дела не в воле народа, а в объектах этой воли, в предметах, на которые она направлена, целях народной воли. Содержательна только воля целестремительная, направленная на то, что выше и больше ее, воля же, направленная на себя, замкнутая в своей человеческой ограниченности, утверждающая лишь себя,  – пуста и бессодержательна, уклоняется к небытию. Объективная, вселенская правда должна пройти через мистический акт свободного избрания ее личностью, и этот акт свободы должен иметь свое политическое отражение.

 

[125]
Всякому образу звериному в политике государственности, образу старому и образу новому, злу изначальному, прошлому, и злу конечному, будущему, должна равно быть объявлена война, но воевать со злом должно не злым путем, не силой зла же, а силой добра. Только органическим путем, согласным с внутренним ростом народа, только историческими этапами может отмирать зло государственного насилия. Механически нельзя побороть государства, нельзя еще обойтись без него. В борьбе с ним важен не столько политической такт, сколько какое-то мистическое чутье живой истории, свойственное ее гениям и героям. То же безбожное, звериное начало, которое воплощалось в старой государственности, переходит и в новое общество, подготовляемое и ожидаемое социал–демократами, но становится сложнее, и двоится для нас это новое общество, так как в нем грядет и великое зло и великое добро. Мы не можем все злое связывать с прошлым, все доброе  – с будущим. И в будущем нужно отделить добро от зла, и в прошлом накопилось много добра. Мир идет не к эмпирическому благоустройству и благополучию, а к трагическому раздвоенью, из которого видится лишь религиозный исход, лишь в конце мира и преображении его.
[126]

ГЛАВА 3. СОЦИАЛИЗМ КАК РЕЛИГИЯ

«И приступил к Нему искуситель и сказал: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами. Он же сказал ему в ответ: написано: не хлебом единым будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих».
(Мф 4, 3, 4)
I
С тех пор, как человек отпал от Бога и пошел устраивать жизнь свою вне Бога, преследует его древнее проклятие: «Проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей»[67]. И началась для человечества тяжелая борьба за существование, в поте лица своего добывал человек хлеб свой. В основе всей человеческой культуры лежит необходимость победы над природой, мучительное решение проблемы хлеба насущного. После смерти самое сильное проявление мировой испорченности, метафизического зла в мире это  – тягота борьбы за существование, нужда и бедность, добывание хлеба из проклятой земли. Своими слабыми силами защищает себя человек от хаотических, безумных сил распавшейся природы, укрывает себя от дождя и ветра, от холода и непогоды, извлекает себе из слепых природных сил пищу, спасается от голода. Почти нечеловеческими усилиями защищается от разъяренных стихий мира, создавая искусственную социальную среду. Человечество поддерживало свое существование и развивало культуру, но никогда не могло решить справедливо, безболезненно и окончательно проблему хлеба насущного, не могло победить ужас борьбы за существование, ужас голода и бедности. Мировое освобождение человечества от старых уз и мировое развитие культуры

 

[127]
не столько решают основные проблемы человеческой жизни, сколько обостряют эти проблемы до последней крайности, раскрывают внутреннюю антиномичность и трагичность человеческой жизни в здешнем мире.
В XIX веке наступили времена, когда особенно обострилась антиномичность человеческого существования. Начался какой-то коренной, еще невидимый поворот в самой основе человеческой жизни, и старая проблема хлеба, поддержания жизни, проблема бедности, сделалась основной, от ее решения была поставлена в зависимость судьба человечества. Значение экономической проблемы организации питания было подмечено марксистским пониманием истории, хотя понимание это приняло уродливые и ложные формы. Отныне социализм, претендующий окончательно разрешить проблему человеческого существования, обещает устранить ужас вопроса о хлебе, делается основой новейшей истории. Вокруг социализма вращаются все вопросы общественности и с ним связаны все проблемы культуры. Социализм сразу же заявил претензию стать религией для нового человечества и внутренняя связь его с религией не подлежит сомнению. Обожествленными человеческими силами обещает социализм снять древнее проклятие, устроить греховный мир, не воссоединив его с Богом.
В былой экономической жизни человечества труд был связан с религией, так или иначе освящался религиозно, так как и отпавший от Бога мир все же сохранял мистическую связь с абсолютным источником своего бытия и Бог промышлял о своем творении. Экономические материалисты совершенно верно устанавливают связь между производственным экономическим процессом, между формами труда и религиозными верованиями народа, но для них остается закрытой та окончательная правда, что не религия зависит от экономических отношений, а экономические отношения от религии. Социализм стремится к тому же, к чему стремятся все религии, к освобождению человечества от гнета природы, от необходимости, от страдания. В социализме чувствуется религиозный размах, универсальность цели, и эта связь с целями религиозными особенно чувствуется в самой совершенной форме социализма  – в социал–демократии. Социал–демократия есть самый большой соблазн современного

 

[128]
человечества, симптом религиозного перелома и грядущего разделения в мире.
Есть два типа социализма, две в нем стихии, очень различные, и в социал–демократии, как явлении двойственном, эти два типа соединены и должны быть расчленены философским анализом. Есть социализм нейтральный, организующий питание человечества, целесообразную экономическую жизнь, решающий проблему хлеба насущного, не претендующий заменить хлеб небесный хлебом земным. Этот тип социализма имеет огромное значение в жизни современного человечества и будет играть большую роль в грядущей истории, но в конечном, религиозном смысле он нейтрален, он только расчищает почву, на которой могут произрасти самые различные цветы. Социализм этот не претендует быть вероучением, не заменяет религии, он действует в социальной среде, которая будет ареной битвы противоположных религиозных начал, но сам по себе не есть еще ни одно из этих начал. Образование нейтральной социальной среды, накопление в ней богатств и нарастание социальной справедливости есть исход из природного, звериного состояния, есть очеловечение человечества. То, что я называю нейтральным социализмом, есть человеческая правда, не превратившаяся еще ни в сверхчеловеческое добро, ни в сверх–человеческое зло. Этот человеческий процесс, это преодоление первобытного зверства и первобытной власти природы заключает в себе божественную правду, первоначальную, исходную правду и над ним есть благословенье Бога Отца. О нейтральной социальной среде и нейтральном социализме мы будем говорить в следующей главе, а сейчас присмотримся к социализму религиозному или, вернее, претендующему заменить религию.
Социалистическая религия не есть организация экономической жизни, удовлетворение экономических потребностей человечества, не есть установление экономической целесообразности, не есть уменьшение рабочего дня или увеличение заработной платы, это  – целое вероучение, решение вопроса о смысле жизни, о цели истории, это проповедь социалистической морали, социалистической философии, социалистической науки, социалистического искусства, это подчинение всех сторон

 

[129]
жизни хлебу насущному, это  – замена хлеба небесного хлебом земным, искушение превращением камней в хлеба. В социализме, как религии, происходит замена былых религий, решаются по–своему все вопросы религиозного сознания, появляется уже не человеческая правда, не о нейтральной среде, из которой вырастают противоположные религиозные начала, идет в нем речь: в нем является уже что-то сверх–человеческое, последнее, религиозно–тревожное, религиозно не безразличное. Появляется социалистически–религиозный пафос, и в нем чувствуется уже начало сверх–историческое, начало атеистическое, пафос этот связан с обоготворением грядущего человечества, с человеческим самоутверждением, и есть в нем страшная жажда устроить этот мир не только помимо Бога, но и против Него.
Социал–демократия, обоснованная марксизмом, есть самая совершенная и законченная форма социализма, и именно социализма религиозного. Марксистский социализм особенно настаивает на том, что существует социалистическое жизнепонимание и жизнеощущение, что социалистический мир есть мир преображенный, что социалистическое общество есть начало уже сверх–исторического процесса (или исторического, если считать все, что было до сих пор, введением в историю), что человек, социалистически мыслящий и чувствующий, есть новый человек, нормальный человек, что пролетариат есть истинное человечество. Социал–демократия провидит не только новые экономические формы, новую организацию производства и распределения, но и новую социалистическую культуру, которую целиком выводит из экономического коллективизма, подчиняет хлебу земному. Социал–демократия жаждет рая земного и ненавидит рай небесный. Она проповедует, что религия есть частное дело, что религия ее не касается, но это хитрость, это только чисто формальное утверждение свободы совести. В действительности социал–демократии есть очень большое дело до религии, так как она сама хочет быть религией. Для нее религия не частное дело, для нее всякая религия есть ложь и зло, мешающее устроить земной рай, дурманом поддерживающее эксплуатацию трудящихся классов. Лишь по тактическим, оппортунистическим соображениям социал–демократия, как поли-

 

[130]
тическая партия, не касается религиозных вопросов, не ведет антирелигиозной пропаганды и даже допускает в число своих членов людей религиозных. Но ведь социал–демократия не только политическая партия и даже менее всего она чисто политическая партия, это  – новая культура, новая жизнь, новая лжерелигия, и всем духом своим проповедует социал–демократия атеизм, обоготворяет социалистическое человечество, утверждает призрачно–реальную жизнь на земле помимо и против религиозного смысла жизни. Религия не частное дело, ни для кого она не частное дело, а самое объективное, самое вселенское. Формальная истина декларации прав, свободы совести не должна от нас заслонять той материальной истины, что религия есть главное дело жизни, самая суть ее, что от религии зависит судьба Вселенной. Да и свободу совести социал–демократия признает лишь на словах, социал–демократический дух не имеет вкуса к свободе совести и вообще к свободе, на деле она отменит свободу слова, если это понадобится в интересах пролетариата, социализма и революции. Социал–демократия хотела бы изнасиловать человеческую совесть во имя счастья людей, во имя земного рая, принудить хотела бы человечество к мыслям и чувствам, избавляющим от мучений, связанных с вопросом о смысле и цели жизни, о вечности, о свободе сверх–человеческой и пр. Религия есть частное дело  – это экзотерическая часть социал–демократического учения, но есть еще часть эзотерическая, гораздо более важная, в которой религии объявляется непримиримая война, в которой Бог должен быть устранен во имя счастья людей, во имя освобождения пролетариата от всех ценностей, чтобы сделать его самого высшей ценностью. У русских социал–демократов все это обнажается, радикализм русской природы снимает культурные покровы европейской оппортунистической социал–демократии и бьет в самый центр.
О, конечно, в социал–демократии есть много элементов религиозно–нейтральных, не претендующих заменить религию, стать новой религией, организующих лишь питание человечества, решающих проблему хлеба, не подменяющих хлеба небесного земным. Эти элементы нейтрального, не «отвлеченного» социализма, готовые подчиниться высшему началу жизни, а не подчинять

 

[131]
себе всю жизнь, очень могущественны в современном социальном движении, но сейчас не это нас интересует. 8–ми часовой рабочий день, фабричное законодательство, муниципальный социализм, кооперативное движение, ослабление экономической эксплуатации, общественно–целесообразная организация производства  – все это явления религиозно–нейтральные и оправдываются религиозным смыслом жизни, который требует освобождения человечества от всякого экономического и политического гнета. Самое радикальное уничтожение эксплуатации, упразднение рентных доходов и частной собственности на орудия производства, коллективизация производства  – все это не есть еще переход социализма в религию и остается нейтральным по отношению к религии и потому способно подчиниться религиозной истине. Социалистическая лжерелигия начинается там, где хлеб земной подчиняет себе всю жизнь и культуру, где во имя дележа «хлеба» человек отрекается от своего первородства, где во имя социального рая отвергается хлеб небесный, где обоготворяется пролетариат и грядущее человечество, где начинает строить социализм вавилонскую башню, где устраивается человеческая жизнь без смысла, без цели, без Бога.
Я говорил уже, что в Карле Марксе, отпечатлевшем свой сильный дух на социал–демократии, чувствуется злая стихия. Маркс ненавидел самую мысль о Боге, о которой богоборец Иван Карамазов сказал: «До того она свята, до того трогательна, до того премудра и до того она делает честь человеку» [68]. Богоборчество Маркса было совсем иной природы, нежели благочестивое богоборчество Ивана Карамазова: это было волевое и сердечное отвращенье к Смыслу мира, волевое и сердечное, страстное стремление устроить мир и человеческую жизнь по своему субъективному, выдуманному смыслу, это  – дух Великого Инквизитора. Марксизм полагает, что злоба есть единственный источник добра, что нужно раздувать, усиливать зло, чтобы правда явилась в мир. Маркс не даром любил Мандевилля. Он не видел положительного источника добра в мире, не понимал доброй стихии. Капитализм есть зло и зло это есть единственная надежда жаждущих социалистического рая. Распадение общества на классы, классовые антагонизмы есть зло, но

 

[132]
только от разжигания классовой ненависти и злой классовой борьбы может явиться в мир социалистическое добро. Нужно злобой и ненавистью напоить пролетариат и тогда от него произойдет грядущее совершенное человечество. Отношение марксизма к человеческой личности беспощадно и по своей жестокости может сравниться лишь с отношением старого абсолютного государства. Личность никогда не является целью, всегда  – средством; личность сама по себе не обладает ценностью и оценивается лишь по полезности ее для завоевания пролетарско–социалистического рая; по отношению к личности все дозволено во имя благих целей социализма, можно лишить личность свободы и прав ее, можно не уважать ее достоинства, можно давить ее, если это понадобится для справедливых общественных целей. Нигде так не проявляется злое начало марксизма, как в этом безбожном и бесчеловечном отношении к лицу человеческому, к индивидуальности, и сам Маркс прегрешил более всех в этом отношении. В Лассале, более сложном и более человечном, нет этого злого начала.
Марксисты  – социал–демократы делают себе фетиш из революции, из пролетариата, из будущего социалистического общества, из экономического коллективизма, но проходят мимо личности человеческой с холодом и равнодушием, не видят в ней никакой самоценности. Стихия безличности, отвлеченных средних величин окончательно торжествует в социал–демократии и потому враждебна она религии, для которой личность, всякая личность имеет абсолютное значение и абсолютное предназначение, не может быть обращена в простое средство.
Где искать последней социал–демократической святыни, где сокрыт бог социалистической религии? Социалистическая религия ни в прошлом ни в настоящем не видит ничего самоценного, теперь для нее никто и ничто не есть цель, все  – лишь средство для будущего. Не только живая личность и антисоциалистически настроенные классы общества являются средством, но и сам пролетариат, обожествляемый пролетариат, тоже средство для будущего, для завоевания социалистического

 

[133]
общества. Но и всякий последующий миг человеческого существования будет мыслиться не как цель сама в себе, не как ценность, которую нужно глубоко пережить, а как средство для дальнейшего будущего.
Когда же цель будет достигнута, когда перестанет все превращаться в средство, когда народится поколение, которое будет само жить, а не унавоживать почву для жизни будущих поколений? Социалистическая религия не знает святыни высшей, чем человечество, чем человеческое благо, религия эта обоготворяет человеческое и отвергает все сверх–человеческое. Почему же она так жестока к человечеству и человеку? Тайна тут в том, что обоготворение пролетариата, социалистического общества, грядущего человечества, земного совершенного человеческого состояния есть уже потенция новой религии сверх–человеческого, есть устремленье к новому земному богу который явится в конце прогресса и во имя которого все и само человечество превращается в средство. Казалось бы, что в религии человечества есть часть истины религии богочеловечества, что в ней за человеком признается безусловное достоинство и значение, но очень быстро теряет религия человечества свой нейтральный характер и вступает на путь сверх–человеческий. Человек признается средством для грядущего человечества, затем и грядущее человечество  – средством для еще более далекого сверх–человеческого состояния и в последнем счете для сверх–человека, для земного бога. Этот грядущий земной бог, с которым связывается всякое земное совершенное состояние, последнее и окончательное, и есть святыня социалистической религии, во имя которой приносятся кровавые человеческие жертвы, жертвуют длинным рядом живых поколений. Конечное земное совершенство без источника своего  – Бога будет не совершенным человечеством, соединением совершенных человеческих личностей, как мечтают наивные гуманисты, а явлением земного бога,  – сверхчеловека, для которого все есть средство, который осчастливит «тихим, смиренным счастьем, счастьем слабосильных существ» миллионы младенцев,  – собранное насилием стадо человеческое. Не даром марксизм так охотно теперь соединяется с ницшеанством. Самоновейшие марксисты проповедуют пошловатый титанизм.

 

[134]
То будет окончательным воплощением духа Великого Инквизитора, которому бессознательно служат предтечи социалистической религии, религии человеческого самообоготворения. Социалистическая религия, покорная духу Великого Инквизитора, хочет осчастливить людей, презирая людей. Предвечно–сущего, небесного Бога подменить богом земным, последним сверх–человеческим воплощением мировой вражды к истинному Богу  – вот окончательный пафос религии социализма, религии самодовольного человечества. Жалки и слабы надежды добрых людей, что все, наконец, станут земными богами, что к этому поведет социалистическое равенство, свобода и братство. Нет, земной бог в последнем конце будет один, как один Бог небесный, для него одного всякая человеческая личность и все человечество превращаются в средство, о нем мечтают, не ведая истины, земные мечтатели. К этому новому единобожию с диалектической неизбежностью ведет внутренняя логика религии социализма, да и вся позитивная теория прогресса. Перспектива плохой бесконечности прогресса, отрицая все самоценное в жизни, роковым образом ведет к обоготворению впереди какой-то земной точки. К чудовищному земному богу, вырастающему на груде человеческих трупов, на развалинах вечных ценностей, ведет тот дух, который отрицает абсолютное значение личности и связь ее с абсолютным источником бытия, который плохую бесконечность будущего предпочитает хорошей бесконечности вечности. Ужасна по своей жестокости теория прогресса, доведенная марксизмом до крайнего выражения. Будущее общество, будущее человеческое поколение, совершенное и благое состояние, к которому ведет прогресс, это какое-то чудовище, пьющее кровь поколений былых и современных, истязающее каждую живую личность во имя свое, во имя своей отвлеченности. И происходит погоня за призраком, каждое новое поколение оказывается таким же средством для будущих, как и все предшествующие, все не являются те счастливцы, для которых уготовано царство мира сего. Да и нет справедливости в том, чтобы когда-нибудь эти счастливцы явились, благополучие их не искупит былых страданий, былых несправедливостей.
Пути плохой бесконечности прогресса можно противопоставить путь иной: для каждой данной человеческой

 

[135]
личности, для каждого данного человеческого поколения должно быть осуществлено высшее благо, должна быть утолена жажда, ничто живое не может быть превращено в средство, должно рассматриваться и как цель. Тогда прекратятся человеческие жертвоприношения грядущему земному богу, сверх–человеческому результату прогресса, все превращающему в средство и никогда не достигающему цели, конца. Марксистский социализм гордится своей эволюционностью, своей преданностью теории развития, но глубоко чужд настоящего историзма, так как отрицает накопление вневременных ценностей в истории и отрицает органичность развития, не видит в прошлом семени, из которого вырастает мировая жизнь, а лишь сплошное зло, подлежащее упразднению, не понимает прогресс как раскрытия ценностей, заложенных в глубине вечности. Марксистский социализм не дорожит людьми, хотя не знает ничего высшего, чем человечество, не дорожит и абсолютными ценностями культуры, которыми полно и прошлое человечество, марксизм враждебен всему, что для вечности, что вне будущего времени приобретает ценность, что связывает личность с абсолютным источником жизни в каждую данную минуту. Марксистский социализм хочет образования в будущем огромной силы, которой все должно служить и во имя которой все может быть терзаемо и уничтожено, и личность в ее внутреннем значении и все вневременные ценности. Эта грядущая сила все уравнивает и умаляет, но чувствуется в ней дух сверх–человеческий. Богоподобные человеки грезятся марксистскому социализму, новая порода, но последний конечный предел есть одна богоподобная сила, единое воплощение земной власти, отвергнувшейся от смысла мироздания. Скажут: социал–демократы прежде всего хотят сделать всех людей богоподобными, всех уравнять, а не одного возвеличить. Но это самообман. Тогда только равенство людей было бы справедливым и праведным, если бы установить равенство абсолютно всех людей, всех живых лиц, когда-либо существовавших на земле, а не только грядущих, всех человеческих поколений, если бы такое равное право на счастье и благо было установлено. Социал–демократия начинает с того, что признает преимущественное право на счастье за поколениями будущими, и этим устанавли-

 

[136]
вает аристократизм. Затем устанавливает преимущества пролетариата перед остальным человечеством: только пролетариату открывается истина и только эта новая аристократия может быть носителем добра. Наконец, социал–демократия устанавливает преимущества общественно–полезных и приспособленных людей и обрекает на гибель бесполезных и неприспособленных. Словом, социал–демократия утверждает аристократический подбор грядущей силы, по роковому закону необходимости надвигающейся, которой приносится в жертву все остальное человечество, все былые и современные жизни. О вселенском братстве тут не может быть и речи. Социал–демократическое равенство оказывается призрачным, разбивается законом временности.
Справедливое равенство, равенство прав всех человеческих поколений и всех живых личностей в мире не может быть установлено позитивно, а лишь религиозно. Только в религиозном порядке не забывается безбожно слезинка некогда замученного ребенка и признается равное право этого ребенка с правом последнего счастливца в грядущем совершенстве. Для социал–демократической религии не существует проблемы замученного в прошлом ребенка, не знает она жажды искупления его страданий, и потому нет в этой религии окончательной справедливости, истинного равенства. Религия прогресса и религия социализма строят жизнь в перспективе временности, временного совершенствования, но ведь можно строить жизнь в перспективе вечности, обращающей каждый момент бытия к абсолютному благу, и это для каждой личности, а не для отвлеченности еще не рожденных людей. Тогда настанет настоящее и радикальное улучшение, прогрессирование, а не призрачное и поверхностное. Нужно увидеть в жизни побольше самоцельного и самоценного, нужно установить тождество между целями и средствами. А этот подбор силы для грядущего, это отрицание безусловного значения человеческого лица и какого бы то ни было блага и ценности прошлого и вечного ведет к постепенному выделению из мира высочайшей земной полезности и высочайшего земного могущества, т. е. к воплощению сверх–человеческого начала противоположной религии, враждебной вселенской истине. Жить для только человеческого в других людях,

 

[137]
для других времен и для призрака временного будущего  – вот жестокий и несправедливый завет религии грядущей земной силы. Жить для сверх–человеческого в себе, для всего живущего в мире во все времена и для вечности  – вот завет истинной вселенской религии. Религия прогресса, религия поклонения будущему социалистическому обществу есть продукт родового начала, подчинение природному порядку, рабство у временности с круговоротом рождения и смерти. Не будем ничего делать для будущего времени, не будем думать о будущем, о временном, будем все делать только для вечности, будем смотреть не вперед, а вверх и вглубь, в хорошую бесконечность, не плодящую без конца несовершенства в мире.
Во времени должно время преодолеть и это и есть прогресс. Коренной враг, изначальное зло жизни  – время, а религия социализма и прогресса на времени хочет воздвигнуть свое царство, создать справедливость в жизни.
III
Душа марксистского социализма  – в ожидании всемирной социальной катастрофы, великой, невиданной социальной революции, всеобщего zusammenbruch'a, после которого наступит социалистический земной рай. Теория социальной катастрофы, zusammenbruchtheorie  – не наука и не философия, а религия, религиозное упование, это эсхатология, учение о социалистическом конце истории и о страшном социалистическом суде. В социалистической вере в социальную катастрофу и наступление социалистического рая на земле возрождается хилиазм на новой почве, хилиазм, противоположный христианскому. Верующие социалисты ждут Нового Иерусалима, тысячелетнего земного царства, но не Христа, а иного бога. Марксистская теория социальной катастрофы не выдерживает научной критики и может считаться вполне опровергнутой, теория эта не может ничего дать для реальной политики и отброшена практическим социал–демократическим движением в Германии, но она полна религиозных надежд сердца, религиозных предчувствий грядущего в мир земного бога и потому непреодоли-

 

[138]
ма на почве науки и политики. Если эволюционно–реформаторский социализм совершает свое справедливое дело в нейтральной социальной среде, то социализм революционный, социальная катастрофа, социальный переворот, превращающий царство необходимости в царство свободы  – вращается в плоскости религиозно–мистической. Ведь социальных катастроф и революций, строго говоря, никогда не было и никогда не будет, бывает лишь социальная эволюция большей или меньшей интенсивности. Даже Великая французская революция не была социальной катастрофой в марксистском смысле этого слова, а лишь этапом в длинном процессе социального развития, изменения форм хозяйства, многовекового перехода от феодального строя к капиталистическому. Вера мыслителей XVIII века в наступление либерального «естественного порядка», с которым связывалось совершенство на земле, очень мало осуществилась, далеко от этой мечты буржуазное общество XIX века, сформировавшееся в результате великой революции. И социал–демократическая вера в будущее социалистическое общество, которое должно образоваться в результате социальной революции, очень походит на былую веру в «естественное состояние». И судьба этих вер окажется схожей.
Социалистическое общество для верующего социал–демократа есть как бы конец истории, переход к процессу сверх–историческому, в котором все будет по–иному, наступит абсолютное добро, совершенное земное состояние и свершится страшный суд над злом. Для социалистической религии, формулированной лучше всего марксизмом, до социальной катастрофы «мир во зле лежал», вся культура покоилась на грехопадении, на экономической эксплуатации трудящихся классов общества, вся история сводилась к злой борьбе классов. После социальной катастрофы мир делается добрым, эксплуатация прекращается, борьба классов и самое их существование упраздняется и наступает царство правды. До социальной катастрофы не было человека, был только представитель того или иного класса, после социальной катастрофы рождается человек, пролетариат превращается в истинное человечество. Рождение социалистического общества в социальной катастрофе, в мировой революции не есть исторический факт, как и всякий другой, более

 

[139]
или менее важный, это факт исключительный и единственный в истории мира, это почти мистический переворот в основе мировой истории. До этого переворота царствовала в мире лишь злая необходимость, после него в мире будет царствовать лишь добрая свобода. Это ли не мистика, это ли не чудо! Научно аргументировать против этой веры в «тысячелетнее царство» социализма, против этой религиозной жажды войти в Новый Иерусалим было бы бесполезно. О Царстве Божьем грезит человеческое сердце, снятся ему сны о золотом веке, в эсхатологии, в последнем конце и разрешении смысла мучительного мирового процесса неискоренимо нуждается человеческая природа. Но о царстве какого бога на земле грезят верующие социалисты, того ли Вечно–Сущего, что и на Небе? Эсхатология [69] марксизма и религиозного социализма противоположна христианской, она провидит иной конец, хочет закрепления на веки этого испорченного мира и царства князя его, а не преображения этого мира, не свержения безбожного царства. По этой эсхатологии будут, после социальной катастрофы, царствовать на земле во веки веков богоподобные, обожествленные человеки, будет человечество окончательно замкнуто в своей человеческой субъективности, так как отвергнет, как призрак, мечту об иных мирах, о небе, о вселенском смысле и обоготворит лишь себя. Но обоготворившие себя человеки смерти все же не победят и останутся во власти закона тления. Христианская эсхатология провидит в конце страшную трагедию, последнее разделение мира и человечества, последнюю борьбу двух начал и окончательную победу Агнца. Эсхатология позитивно–социалистическая видит лишь одну половину, лишь победу врагов Агнца, торжество «князя мира сего», который осчастливит человечество, и не видит той трагедии, которая должна привести к концу этого мира, к новому небу и новой земле,  – но этим только подтверждается истинность эсхатологии христианской. Нарождение позитивной социалистической религии, с особой эсхатологией, с верой в «тысячелетнее царство» на земле новой правды, человеческой, а не божеской, обостряет проблему религиозного смысла всемирной истории и обнаруживает двойственность будущего, в котором не новое добро победит старое зло, а будет лишь расчищаться и осво-

 

[140]
бождаться почва для окончательного выявления, как религиозно–доброго, так и религиозно–злого начала, будет готовиться окончательная трагическая борьба.
В социал–демократии, как религии, нарождается в мире демонизм гораздо более коренной и страшный, чем демонизм «декадентский», ницшеанский, чем демонизм моды. То, что на поверхности современной культуры принято называть «демонизмом», есть кризис души, переходное состояние, провалы, обострение трагизма, легко превращающееся в моду, но у всех демонистов, сатанистов и пр. и пр. не чувствуется силы и власти, грядущей в мир, не предчувствуется во всем этом воплощение земного бога. Слишком этот декадентский демонизм импотентен, слишком большое место в нем занимает мистификация. Жертвы современного демонического поветрия  – люди слабые и печальные, раздавленные трагедией жизни, не находящие исхода, раздвоенные до последней крайности. Не «декаденты» будут строить вавилонскую башню, не люди трагического опыта и безысходной тоски, не Ницше и Иван Карамазов будут управлять земным царством. Черносотенство, хулиганство и реакционное изуверство представляют гораздо более реальную опасность, но все это силы, не имеющие будущего. В социал–демократической религии нарождается культ земной силы и власти, в ней грядет в мир земной бог, воплощение могущественного земного царства. Именно марксизм учит, что только сила, и сила злая, а не добрая, создаст царство земного божества, в нем земное властолюбие найдет себе окончательное оправдание, стихия природного, натурального, отпавшего от Бога мира найдет себе полное выражение. А сущность демонизма  – в устройстве человеческой жизни на основе природной необходимости, в соблазне бытия призрачного, вечно умирающего, в соблазне владычества в мире тлеющем. Стихия демонизма  – безличность, обольщающая личность счастьем мигов бытия. Гипертрофия личности, отделение ее от вселенной это не есть еще последний предел демонизма, это лишь переходное состояние, которое ведет часто к потере личности, а иногда к ее обретению. В марксистском социализме царит стихия безличного демонизма, демонического и культа безличной силы, огромного бескачественного количества, культ земной власти без цели и смысла. Гря-

 

[141]
дущее счастье, сулимое этим демонизмом, есть соблазн и самообман. Никогда не наступит золотой век, если человечество пойдет по пути природной необходимости и натуральной силы. Земное божество, которое воплощается и царствует на пути природно–человеческих, смертных сил, есть источник небытия и окончательной смерти. Что страшно в социал–демократии, так это отсутствие в ее религии положительного, творческого содержания, бедность и убогость положительных перспектив. Весь ее пафос отрицательный, обращен на отрицание прошлого, с этим обращением назад связаны самые сильные страсти и социал–демократическое вдохновение, но все тускнеет, когда мы обращаемся вперед. Злоба к тому, что называется «буржуазной» культурой, есть самое сильное социал–демократическое чувство, этой злобой живет и дышит революционный социализм, к ней присоединяется лишь отрицательное чувство зависти к «буржуазным» богатствам. Все достоинство и честь революционного социалиста покоится на существовании гонителей, эксплуататоров и насильников, тюрьмы и штыка, словом, некоторого зла в жизни. Психология революционизма сплошь отрицательна, относительна и к той неправде, против которой революция направлена. Нет окрыленности и полета в революционизме, нет творческой способности перенестись в иные миры и глядеть вдаль. Выкиньте из души верующего социал–демократа и отрицательные чувства, связанные с буржуазией, эксплуатацией рабочего класса, государственным насилием и пр., и в ней ничего почти не останется. Революционер  – тень былого зла, раб ненавистного прошлого. Сила революционного настроения измеряется злобой и ненавистью к злу, а не любовью и благоговейным уважением к добру. Обобществление орудий производства не может стать содержанием души, трудно прикрепить свой пафос к социальной технике, к материальным предметам. Остается страшное желание воздвигнуть вавилонскую башню, устроить земной рай, остается страстная мечта о грядущем могуществе, но какое положительное содержание может быть в вавилонской башне, в этом устроенном земном царстве? Люди будут счастливы, вот и все, что говорят нам. Ценности прошлые и вечные отвергнуть: иные миры отстранены как вредная иллюзия, сверх-

 

[142]
человеческий объект воли исчезает. Остается воля человека, направленная на себя, на самообоготворение, т. е пустая, бессодержательная воля. Люди будут счастливы, зло былого насилия и угнетения исчезнет, но ничего не будет., не для чего будет жить, новым ужасом небытия будут охвачены миллионы счастливцев. Социал–демократическая религия в положительной своей части, обращенной вперед, есть религия небытия, и немудрено, что в свое оправдание ей приходится апеллировать к своим отрицательным заслугам, своим делам, обращенным назад, на искоренение старого зла. Но в этой отрицательной части она во многом сходится с нейтральным социализмом, как мы увидим ниже. По глубоко верному замечанию Вл. Соловьева, ложь социализма не в том, что он так много требует для рабочих в материальном отношении, а в том, что так мало для них требует в духовном отношении [70]. Ложь социализма, как религии, не в устранении экономической эксплуатации и создании экономического довольства всей человеческой массы, в этом правда социализма, ложь  – в уготовлении для человеческого духа небытия, в умалении вечных ценностей. В социал–демократической религии сочетается аскетизм и культ бедности и угнетенности с идеалом окончательного довольства и сытости. По социал–демократическому учению бедность и угнетенность поднимают человека на привилегированную высоту, открывают ему истину и делают его носителем справедливости, всякое улучшение экономического положения пролетариата, всякое материальное довольство рабочих несет с собой опасность обуржуазивания. Целью же является как можно большее материальное довольство, окончательная буржуазная сытость. Тут двойная ошибка: бедность и слишком большая материальная угнетенность не облагораживают, а озлобляют и озверяют, и потому немедленно же нужно улучшать материальное положение угнетенных классов, чтобы они не дичали и духовно развивались; и безобразен идеал окончательной сытости и земного довольства, взятый в предельной своей отвлеченности. Аскетизм есть такая же ложь, как и гедонизм.
Демоническая природа социал–демократии особенно обнаруживается в эпохи революций, обнажается в стихии революции. Революционная социал–демократия окон-

 

[143]
чательно превращает всякую человеческую личность в средство, безличная стихия насилия и властвования достигают своего высшего выражения и уподобляются революции по духу своему и по приемам борьбы той консервативно–реакционной силе, против которой направлена, власть которой жаждет свергнуть. Просыпается зверь политики, взаимного истребления, зверь, не знающий пощады. Старого зверя новым зверем и хотят изгнать и изничтожить, но новый зверь оказывается все тем же старым зверем, старым насилием, старой жаждой политического могущества и власти, старым раздором в человечестве. И происходит постоянная борьба внутренней очистительной правды революции с злым зверем революции, гуманизма с озверением, освобождения с изнасилованием. Революционное восстание против насилия над личностью слишком часто само превращает личность в средство, смотрит на современное поколение, как на удобрение почвы для поколений будущих. Зверь политики, превращенной в отвлеченное начало, раздирает сейчас несчастную Россию, обливает ее кровью, и революционный социализм хочет дать волю этому зверю, довести его до полного воплощения в жизнь. О, как безумна и преступна мысль, что можно вывести теперь Россию из того ужасного состояния, в котором она находится, путем одной политики, оторванной от высшего центра жизни. Эту потерю ценности жизни, эту кровавую жестокость, казни, убийства и разбой не преодолеть никаким политическим насилием. В русском народе должно загореться новое сознание ужаса происходящего, новые кровные чувства должны стать органической гарантией свободы и минимума жизненной гармонии. Революционеры смотрят слишком механически на жизнь, не видят органической глубины народной жизни. Демон революции жаждет крови и человеческих жертв, подобно демону реакции, который совершил уже свои неслыханные преступления. Революционеры исповедуют языческую религиюжертвы, а не христианскую религию любви. Против этих демонов должна восстать новая сила духа, в душах людей должно что-то измениться, что-то переродиться.
Социализм останется демоническим и насильственным до тех пор, пока не подчинится религиозному началу жизни, не превратится в функцию религиозной жиз-

 

[144]
ни, пока не оторвет своего дела от стихийной борьбы корыстных человеческих воль и не свяжет его с благоговейным подчинением Воле сверх–человеческой, не откажется от своей самостоятельности и верховенства. Социал–демократия хочет насильственно, путем внешней необходимости соединить людей, создать механизм, а не организм, стадо, а не человечество. Ей чуждо соединяющее начало любви, мистическое притяжение частей мира, поэтому под внешней соединенностью и организованностью социалистического общества всегда будет скрываться внутренняя разъединенность, будет ощущаться мучительная насильственность соединения. Не из свободной любви рождается механизм социалистической общественности, а из горькой необходимости, вынужденно создается из страха гибели. Не понимают социал–демократы, что задача человечества не в том, чтобы насильственно создать тот или иной строй и им осчастливить всех, а в том, чтобы победить грех и зло, внутренне соединить свою волю с Божьей, полюбить Бога и любовью завоевать себе богатства полевых лилий. Никогда, никогда социал–демократическая религия не преодолеет ужаса уединения и оторванности от мира и не освободит от насилия и необходимости. Социалистическая гармония не может быть осуществлена злобой и насилием, неуважением к высшей воле и самообожанием. Социал–демократия гордится своим радикализмом, но радикализм этот кажущийся, определенный по критерию базарной суеты. Ничего радикального, коренного нет в социалистической революции, так как все остается на поверхности жизни, в области внешней социальности, вращается в призрачной феноменальности. В социалистическом перевороте нет прикосновения к иным мирам, нет изменения в основе человеческой и мировой природы, в корне вещей. Все остается по–старому, меняется только одежда, внешность, и это называется, почему-то, радикализмом. Правда, много говорят о новых социалистических чувствах, о социалистической психологии, но ведь этот новый социалистический дух целиком коренится в мещанском обществе, тождествен с буржуазным пониманием окончательной цели жизни, подобно буржуазному духу подчиняет личность и свободное ее призванье устроению земного здания, предает за хлеб зем-

 

[145]
ной великую мечту о небе. Происходит только арифметическое перераспределение благ, уравнение того, что и раньше было, но переворота никакого не происходит, ничто новое в мире не появляется. Социал–демократическая религия продолжает мещанско–буржуазное дело устроения жизни, укрепления царства земного и последовательный буржуазный позитивизм должен привести к социал–демократизму. «Новый» человек будущего социалистического общества и есть последовательный, окончательный «буржуа», гражданин этого мира, устроивший благополучно мир. В социал–демократии нет никакого противоядия от мещанства, от неблагородства будущего социалистического человека, для этого она недостаточно радикальна. Социал–демократическая религия очень крайняя и в своем роде предельная, но не радикальная, не глубокая, это религия призрачного бытия, действительного небытия. А может ли быть небытие радикально, имеет ли небытие корни в основе мироздания? Социал–демократическая религия не уничтожает царства мещанства, а всех делает мещанами, чтобы были «миллионы счастливых младенцев». «Счастливые младенцы» так и умрут, не ведая смысл жизни, не исполнив своего высшего предназначения.
Демонизм этой религии страшен потому, что страшно небытие, что страшна безличность, что страшно мещанское счастье этого мира, пустое, освобожденное от вечных ценностей. Поразительно, до чего отсутствуют в социал–демократии поэзия и талантливость, до чего невозможен в ней гений. В социал–демократическом духе нет никакого стиля, дух этот убивает стиль в человеческой жизни, революционеры с религиозно–социалистическими надеждами всегда бесстильны. Ведь стиль есть кристаллизованное богатство бытия, есть качество, а не количество, индивидуальность, а не массовая безличность. Стильная культура связана с глубочайшими различиями в мире, с подъемами, а не с всеобщим безразличием и безличием. В лучшей части аристократии было много благородных, дорогих нам черт, которых нет, увы, в нарождающейся демократии, нет в ней рыцарства и мало в ней благоговения к священному. Есть вечная эстетика в старом стиле, есть прелесть в старых вещах, в иных старых чувствах, а демократы новой религии не

 

[146]
любят красоты, не ценят уже никаких предметов, не восхищаются перед благородными вещами. Когда чувства тысячелетние, вечные будут вытравлены, когда исчезнут ощущенья, связанные с мистической стихией мира, то исчезнет благородная порода, заменится благородство нигилистическим благополучием. И скучно станет жить. Буржуазность и мещанство  – категории духовные, а не социальные. Пролетариат может быть так же буржуазен, как и всякий другой класс, социалист может быть мещанином, как и всякой другой человек. Барин, отрекающийся от своих интересов во имя правды, менее мещанин, более побеждает корень зла в мире, чем крестьянин, насильственно захватывающий себе землю. Глубины духа (равно как и плоти), в котором находим или высшее благородство или окончательное мещанство, не социальной обстановкой определяются.
В конкретных экономических требованиях социал–демократии, во всем, что устраняет эксплуатацию и обращение с человеком как со средством, уничтожает классы, обобществляет производство, не только нет никакого зла, но и есть огромное добро. И в этой правде социализма  – великий соблазн. Не материя социализма есть зло, а дух его, обоготворяющий материю жизни,  – зло. Буржуазность и капитализм, экономическая эксплуатация и привилегии  – все это несправедливость и мерзость не только с социал–демократической точки зрения. Нужно отнять у социал–демократии право монополии на социальную справедливость, на истину социализма. Нужно критиковать социал–демократическую религию не с буржуазной точки зрения, не старое зло ей противополагать, а новое добро, призвать ее на суд иного мира. Ведь материалистическая социал–демократия есть законное дитя буржуазной культуры, всего этого обоготворения материального благополучия и устроения жизни, и продолжает буржуазное дело, доводит его лишь до конца, до предельно–справедливого мещанства. Религиозное начало личной свободы и личной любви должно быть соединено с правдой социализма, подчиненного религиозному смыслу, а не подчиняющего себе религию.
Социал–демократия  – parvenu [71] в мировой истории, она недавнего происхождения, буржуазного происхож-

 

[147]
дения, не имеет корней в глубине мировой жизни. И она с такой неблагородной враждой относится к вечному. Социал–демократическая религия популярна более всего у «третьего элемента», у отщепенцев, потерявших связь с мистическим народным организмом, у людей, лишенных породы, у неорганических людей. Я говорю о «социал–демократии», так как дух этот наиболее сконцентрирован, наиболее выражен и воплощен именно в этом учении и направлении, но все это применимо и к другим оттенкам мещанско–социалистической и мещанско–демократической веры, к социалистам–революционерам и пр. Значительная часть русской интеллигенции заражена этим духом, разорвала связь с первозданной стихией мира, страдает рационалистическим худосочием, беспочвенностью, превращающей социальный революционизм в профессию. Лучшие русские интеллигенты мучатся бессознательной религиозной жаждой, ищут Града Божьего, превращают свою жизнь в подвиг, но большая часть соблазнена духом земли, который так далек от мистической сущности земли. Религия социализма есть предел рационализма, последнее его воплощение, торжество человеческой рассудочности, вызывающее столь безрассудные страсти и такую непокорность Вечному Разуму. Марксизм верит и не сомневается, что в человеческой истории восторжествует разум земли, объективированный человеческий рассудок, что все пойдет логично, будет устроено рационально, будет рационализирована жизнь без остатка. В этой рационалистической вере никто и ничто с марксизмом не сравнится. Марксизм верит в логику материи, полагается на рациональность развития материальных производительных сил, материализирует гегелевский панлогизм, а Логос отрицает, от Смысла мира отворачивается.
Марксизм выводит социализм из интересов и учит создавать его путем силы, поэтому он продолжает дело биологической борьбы за существование, целиком покоится на природной необходимости. В социализме есть объективная справедливость, отблеск вечной правды, обязательной для каждого существа, но социал–демократия упорно затушевывает эту правду, подчиняет ее интересу и необходимости. Социал–демократия идолопоклонствует перед пролетариатом как грядущей си-

 

[148]
лой, восхваляет его за то, что эта новая аристократия одна только окажется приспособленной к новым условиям жизни, презирает все остальное человечество как обреченное на смерть. Не пролетариат оказывается хорош, потому что в нем правда, а правда хороша, потому что она пролетарская. В этом привилегированном положении пролетариата, как нового критерия истины, можно найти особый вид демонизма, но нельзя найти истинного демократизма. Демократизм в том, чтобы относиться к каждому человеку как к личности, оценивать по индивидуальным качествам, независимым от социальной обстановки и находящихся вне человека вещей. А классовое положение есть внешняя вещь, пролетарское положение часто бывает связано с очень дурными качествами личности. Социальные страдания, угнетенность и озлобленность  – не гарантия раскрытия истины и правды для человеческой души. Высоко оценивать людей, потому что они пролетарии, это то же, что оценивать их на том основании, что они дворяне или богаты. В идолопоклонстве перед пролетариатом исчезает образ личности, это поклонение силе за то, что она сила. Так некогда поклонялись феодалам, а в XIX веке  – буржуазии. Правда должна победить интерес, личность человеческая должна возвыситься над пролетариатом, как и над всяким историческим классом и сословием. Справедливые интересы пролетариата  – это только подчиненная часть объективной правды. Но кроме пролетариата ни перед чем уже социал–демократия не благоговеет, не поклоняется уже гениям и героям, не признает посланников свыше.
Демоническую жестокость революционного социализма я вижу прежде всего в том, что эта новая вера считает возможным и должным для счастья тысячи одного сделать несчастным и даже уничтожить, превратить в средство. Это и есть соблазн отвлеченного гуманизма, который так зло заботится о человеческом счастье. Только религиозный свет делает понятным ужас этой доброй веры. Каждый, каждый человек, всякая живая душа в мире, всякое поколение, прошлое, настоящее и будущее, первый и последний, сильный и слабый, всякий, всякий есть цель, а не средство, имеет

 

[149]
безусловное значение и предназначение, имеет равное право на жизнь и счастье со всеми остальными. За каждое человеческое существо мы ответственны перед общим Отцем и никто не может сказать: «Я не сторож брату моему» [72]. Нельзя быть жестоким относительно прошлого во имя счастья будущего. Мы не можем вернуться к той языческой жестокости, которая убивала стариков за бесполезностью. В старых чувствах, традициях, навыках не одно только зло, и право же иное старое лучше, чем новый нигилизм. Ни одно поколение, ни один человек не есть только средство, хотя бы и для счастья всего грядущего человечества. Различие в сумме счастья между различными классами и различными эпохами истории не так велико, как принято думать. В самом понятии счастья нет ничего объективного, оно сплошь субъективно: у самого «несчастного» есть свои радости, неведомые самому «счастливому», у самого «счастливого» есть свое горе, неведомое самому «несчастному», само страдание часто бывает лишь хитрым средством чувствовать себя лучше. Никакого роста счастья в истории человечества нет и быть не может и говорить можно лишь о переходе к более высокому качеству счастья. Да и не счастье мы должны осуществлять для кого-то, в какое-то будущее время, а правду, абсолютную правду. Не страдание нужно механически уничтожать в мире, а корень страдания  — грех, зло. Счастье приложится. Правда осуществляется не насилием, а рождением к новой жизни. Нужно причинять как можно меньше насилия и горя каждому живому существу в каждый данный момент бытия, осуществлять правду ежесекундно, а не создавать благополучие для будущего, во имя которого все дозволено. Этой религиозной истины не понимает ни религия государственности, жертвующая личностью во имя фикций, ни религия революционизма и социализма, одинаково положившая в основу свою жертву, а не любовь. Если только жестокостью, зверством, кровавыми жертвами можно уничтожить мир старый и создать мир новый, то пусть лучше мир погибнет. Тайна личности и соборного соединения личностей только в религиозном опыте открывается, но есть в мировой культуре пути, к ней ведущие.

 

[150]
IV
Социалистическая общественность вызывает к себе очень страстное отношение, так желанна она для огромной массы человечества. Но нет ничего неопределеннее этого будущего общества. Самый верующий социалист затруднится ответить на основные вопросы о грядущем соединении людей. Социалистическое общество мыслилось до сих пор социалистическими мыслителями исключительно экономически. Только с этой стороны вырисовывалась картина, как будто экономическим обществом исчерпывается соединение людей. Влюбились в обобществление орудий производства, в экономическом коллективизме увидели бога. Но что такое социализм с государственной и правовой точки зрения, каковы будут границы власти в новом обществе, каково взаимоотношение личности и общества? Государственно–правовая теория социализма до сих пор не выяснена и теория экономического материализма препятствует выяснению. Некоторые социалисты слабым голосом пытаются утверждать, что в будущем не будет государства, что насилия не будет, что все договоры будут свободно выполняться, но сами, кажется, плохо верят в этот наивный утопизм. Грядущее экономическое общество будет принудительным и насильственным союзом людей, будет государством и государством полновластным, неограниченным, обожествленным. Социал–демократы менее всего анархисты, хотя тактически иногда стоят за анархию, они мечтают о сильной власти, о диктатуре, временно  — пролетариата, вечно  — народа–человечества, о принудительной организованности, об устроении общежития извне, а не изнутри, из необходимости, а не из свободы. Социализм есть один из видов государственного позитивизма, обоготворение земного государства, признанья за государством суверенности, высшего критерия всех прав и свобод. Социалистическое государство будет основано на совершенном и окончательном народовластии, на абсолютно–неограниченном характере коллективной общественной воли. Это какая-то лжесоборность, в которой личность окончательно тонет и исчезает. Права личности, ее значение, ее свобода зависят от вне личности лежащего центра жизни, от собранной в государствен-

 

[151]
ную власть народной воли. Захотят  — признают за личностью права, захотят  — урежут, захотят  — отнимут совершенно. Ни свобода совести, ни свобода слова, ни иная свобода не признаются абсолютными по своей ценности, будут оцениваться по утилитарным соображениям общественной власти. Социалистическое государство есть новая форма абсолютного государства, не ограниченная никакими безусловными ценностями и идеями, никакими неотъемлемыми правами личности, никакой религиозной правдой. Кесарево,  — государственно–утилитарная общественность, окончательно признается выше Божьего,  — абсолютно–ценного в личности. Социализм в его социал–демократической форме есть государственный позитивизм и государственный абсолютизм и нет в нем гарантий против якобинского и демагогического деспотизма.
О праве социалисты не любят говорить. Бесцветные и довольно банальныеопыты Менгера не вносят ничего существенного в правовую интерпретацию социализма 1. Но можно с уверенностью сказать, что социализм есть попытка заменить все частно–правовые отношения отношениями общественно–правовыми, т. е. устранить окончательно гражданское право и утвердить исключительно право государственное. Всякое право коренится не в природе личности и не в объективной, сверх–человеческой правде, а в экономическом обществе, т. е. в последнем счете в государстве. Государство есть единственное юридическое лицо, никаких других юридических лиц нет и не должно быть. Вся человеческая жизнь и все правоотношения между лицами подчиняются основной задаче  — организации общественного производства. Социализм имеет сильно выраженную централизующую тенденцию и в руки государственной власти передает организацию производства, сосредоточивает огромные, невиданные еще силы. В восточных деспотиях не было такой безграничной и сильной государственной власти, какая мыслится в государстве социалистическом, устранившем все формы гражданских прав личности. Ведь право собственности будет принадлежать не свободно образованным, федеративным общинам, а единственному юридическому лицу  — государству, владеющему

 

1 См. его «Новое учение о государстве» [73].

 

[152]
всем миром. Управление при этом будет не общественное, а бюрократическое, не самоуправление автономных общественных единиц и союзов ляжет в основу организации и гармонизации жизни, а государственная централизация, властные приказы из центра, ничем не ограниченного. Общественная организация производства для социалистов слишком часто является огосударствлением, переходом всего в руки государства. Говорю все время не о нейтральном социализме, о котором речь впереди, а о революционном социализме, претендующем стать религией; социализм этот в пределе своем всегда тяготеет к коммунизму. В германской социал–демократии, особенно в правом, ревизионистском ее крыле, очень много нейтрального и вполне приемлемого, но я все время имею в виду умопостигаемую сущность социал–демократии. Социал–демократический дух исторически и психологически унаследовал идею всемирной римской империи,  — государственного чудовища с мечом кесаря, и все отдает он «кесарю», хотя называет уже это народовластием. Социал–демократия есть вывернутое наизнанку католичество.
Этому окончательному торжеству государственного права и неограниченной государственной власти можно противопоставить не буржуазное право частной собственности и не анархию экономической жизни, а абсолютное право личности и общественную организацию экономической жизни в свободных федеративных союзах и самоуправляющихся земских единицах, объединенных в нацию не государственным только насилием, а и соборным духом, основанным на любви. Вселенская церковь нам грезится, а не вселенское государство, теократия, Царство Божье и на земле, а не царство кесаря и иной власти человеческой. Общинный, внегосударственный социализм, органически развивающийся из земского хозяйства в широком смысле этого слова, связанный с органическим перерождением в первоосновах общественной ткани, вполне соединим с свободной теократией. Об этом мы еще будем говорить ниже.
С правовой точки зрения можно мыслить социализм, совершенную организацию экономической жизни и совершенное распределение, при полном торжестве гражданского права и окончательном устранении права госу-

 

[153]
дарственного. Так отчасти было у Прудона. Буржуазная собственность ведь не есть основа гражданского права, а скорее его искажение, так как нет начала более враждебного личности, чем пресловутая буржуазная собственность и буржуазное право наследства. Гражданское право до сих пор было основано на роде, было родовым правом, а должно быть основано на природе личности, взятой вне всякого рода. Декларация прав была уже в принципе восстанием против царства безличного рода, но по многим причинам содержание этой вечной декларации не было раскрыто дальнейшей историей. Высшим и последним судилищем гражданского права, источником объективной его правды, отличной от всякого субъективного произвола, может быть право церковное, право богочеловеческой соборности. Таким образом социалистическое общество может стать не государственным, а гражданско–церковным, т. е. теократическим. Гражданство рода должно быть побуждено гражданством личности, не реализующейся в буржуазном обществе. Социалистическое государство, основанное на марксизме, есть новое торжество стихии рода. Родовое, природно–безличное и безбожное начало торжествовало в буржуазном строе, в буржуазной собственности и буржуазном праве наследства, и ему же готовится торжество в социалистическом государстве. История общественности не знает еще настоящего торжества личного права, истинного гражданско–человеческого права, так как никогда еще в основу общественности не было положено начало личности, ее трансцендентная природа, ее неповторимые качества. Ничего личного нет в современной частной собственности и не будет в государственной собственности социализма. И необходимо искать противоядия от безличных, отвлеченно–государственных, централистически–властолюбивых тенденций социалистической религии. Это противоядие может быть только в идее вселенского религиозного общества, которое увенчает здание общественности личностей. В социалистической религии опять, по–новому будет торжествовать природная необходимость, властьрода человеческого, собранного окончательно и воплотившегося в земном божестве. И выход отсюда  — сверх–природный, богочеловеческий, а не человеческий только. Натуральный, антирелигиозный

 

[154]
социализм есть окончательное торжество и воплощение, последнее выражение природной необходимости и связанности. К безграничной власти натурального человеческого рода в социалистическом государстве ведет природный, родовой, только человеческий путь развития. Лжерелигиозная социалистическая соборность есть форма родового порабощения личности, как бы обобществление всех порабощений и подчинение единой порабощающей точке. И это путь окончательного и последнего рабства. Вместо тысячи поработителей создастся новая сила одного центрального поработителя, обожествленного человеческого рода, натурального рода,  — вот и все.
V
Не ощущая и не понимая личности, религия социализма совершенно неверно толкует равенство в смысле уравнения, смешения индивидуальностей, обезличения в однородной массе. Ничто качественное и индивидуальное не ценится. Неправедно, несправедливо сословное и классовое неравенство, основанное на политических и экономических привилегиях, неравенство, связанное с внешними вещами, присвоенными людьми, с формами собственности и властвования над людьми, и социализм прав, поскольку направлен против этого противоестественного неравенства. Но религия социализма идет гораздо дальше и посягает на внутреннюю сущность личности, на естественную иерархию человеческих душ, на индивидуальное предназначение каждого лица в мировой гармонии. Всех хотят уравнять в назначении и назначением этим признать однородную общественную пользу, обязательную службу земному процветанию рода человеческого. Призванье мыслителя и поэта, мудреца и художника не будет лелеяться, творчество не будет цениться особенно и великие книги и картины не сделаются предметом народной гордости и поклоненья; люди высшего призвания и особого положения в божественной иерархии индивидуальностей будут рассматриваться лишь как общественно–полезные единицы и не более. В социалистическом обществе не мыслится существование пророков и мудрецов, великих учителей жизни, творцов и гениев, царей в царстве духа. И социалистическая

 

[155]
религия, пропитанная завистью и самолюбием, принимает меры к тому, чтобы в будущем обществе не было ничего слишком великого, способного вызвать к себе слишком большое уважение, а потому и зависть. Лжерелигиозный демократизм наших дней раздувает самолюбивую страсть каждого быть выше всех, подыматься на ходули, быть маленьким божком, ничему уже не поклоняться, ни перед чем не благоговеть. По духу социализма каждый должен бороться не только против экономического и политического угнетения, сословного и классового неравенства, что очень справедливо, в чем правда социализма, но и против иерархии индивидуальностей, предвечно–данной в плане божественной гармонии. Все равны перед Богом, всякий имеет значение абсолютное, если исполняет свое индивидуальное предназначение, занимает свое место в мире, становится личностью, образ которой вечно пребывает в творческой мысли Божества. Сама идея личности, как некоторой единственной и неповторимой монады, связана тесно с окончательным религиозным иерархизмом, с объективно–метафизическим (не социальным) неравенством. Окончательная задача правды социализма и демократизма в том и заключается, чтобы, освободив человечество от случайного и противоестественного неравенства, установить неравенство истинное и объективно–справедливое, т. е. расчистить почву, из которой поднимется личность во внутренней своей сущности и внутреннем своем отличии от всякой другой личности. Не богатством, не знатностью происхождения, не внешними вещами и не родовыми свойствами, а силой духа, внутренним правом личности должна создаваться реальная иерархия. Не ложное, мистически не реальное призвание знатного барина и правителя, землевладельца и капиталиста, а истинное и мистически реальное призвание поэта и мыслителя, пророка и мудреца, должно охранять от нивелирующей тенденции революционного социализма, враждебного всему качественному и индивидуальному. Для пользы бескачественной человеческой массы безбожно было бы истребить великие памятники, книги и картины, принести в жертву мыслителей, художников и пророков. Человечество потому только и делается достойным существования, что высокие горы поднимаются в творимой

 

[156]
им культуре. В религии социализма является в мир какая-то злобная ненависть к слишком высоким качествам, и религия эта хотела бы истребить все слишком гениальное, творческое, слишком прекрасное и ослепительное своим духовным богатством во имя призрачного равенства пустоты и небытия. Это Великий Инквизитор хочет осчастливить миллионы младенцев и вырывает корни, из которых растут цветы вечной красоты. А для нее стоило жить. Пределом этого бескачественного уравнения будет не равенство личностей, а равенство во всеобщем небытии, равное небытие. И говорят уже: пусть лучше ничего не будет, ни единой личности, ни глубоких вод, ни высоких гор, лишь бы была механическая однородность. В этих злобных чувствах сказывается не правда социализма, о которой мы будем говорить дальше, а грядущее зло, дьявольский соблазн.
Слишком верит социализм в политику, в единственность и окончательность политического пути спасения, в политические формы и формулы 2. В социал–демократии завершается давно начатый буржуазией процесс обоготворения политики, которая делается все более и более отвлеченной, оторванной от центра жизни и, наконец, сама превращается в единственный центр жизни, в религию. Думают, что, достаточно изменить вне человека находящиеся вещи, и сам человек изменится, что из злых чувств и желаний можно внешним, механическим путем создать какую угодно добрую общественность. Социал–демократы в теории много говорят об изменении сознания масс и о социальной эволюции, развитии производительных сил, но, в сущности, на практике верят в политическую алхимию, исповедуют культ политических форм, возлагают все свои надежды на всякого рода политические диктатуры, политические перевороты, демократические республики, всеобщие, равные и пр. голосования, словом  — на желанную для них политическую власть. В революционной атмосфере социал–демократия окончательно перестает говорить о развитии и росте сознания, об органическом изменении человеческих

 

2 Есть социалисты, совершенно отрицающие «политику», но слово «политика» я употребляю здесь в обширном и специфическом смысле и имею в виду, главным образом, социал–демократов.

 

[157]
чувств и желаний, о перерождении общественной ткани и жаждет лишь силы и власти. Русская социал–демократия начинает верить в голый факт захвата политической власти безотносительно к состоянию общественного сознания и распределению общественных сил. Учредительное собрание сделалось для нее фетишем, в него верят так, будто это что-то большее, чем голая форма, в которую можно влить любое содержание.
Безумно думать, что политикой можно окончательно соединить людей, преодолеть вековечный раздор человеческий. Нейтральная, отвлеченная, ничему не подчиненная политика есть начало раздора и вражды и всякая политическая страсть вызывает противоположную политическую страсть, политическая ненависть будит в человеке зверя. Культ политических форм и внешней общественности всегда приводит к пустоте. Ни либеральная, ни демократическая, ни социалистическая республика, ни иная какая-нибудь форма не может спасти человечество, очеловечить его, соединить с Высочайшим в жизни, если сущность людей останется неизменной, если сознание людей останется поверхностным, если последняя воля человечества и последняя любовь его направлена на тот же старый мир. Есть в мире одна только гарантия крепости новой свободной жизни  — изменение сознания людей, перерождение их душ, победа над грехом, новая воля и новая любовь, сила чувств и желаний, крепких, как скала. Никакое переодевание не скроет старых язв, разъедающих человека, не преодолеется кризис извне, так как для новой жизни новый Дух должен сойти на человечество. Политика и социализм должны сделаться сознательно религиозными, подчиненными абсолютному центру жизни, тогда только они потеряют свой антирелигиозный и обратно религиозный характер, тогда только будет побежден зверь политики и земной бес социализма. Поистине прав был Фихте, когда характеризовал нашу эпоху, как «состояние завершенной греховности», и мы жаждем перехода к «состоянию начинающегося оправдания» [74].
Предвижу негодующее возражение против всего сказанного мною о социал–демократии, хотя говорил я лишь о зачинающейся в ней религии. Еще раз скажут: слишком много говорите о каком-то несуществующем зле

 

[158]
будущего, в то время, как так ужасно зло прошлого и со злом этим борется социализм; нужно уничтожить рабство и эксплуатацию, политический и экономический гнет, а потом уже говорить обо всем этом. Это  — банальное и близорукое возражение. Ужасно зло прошлого, зло изначальное, рабство элементарное; должно освобождать от него человечество, и я буду говорить о правде социализма в этом освобождении. Но еще ужаснее зло будущего, зло последнее, конечное рабство духа и за него каждый из нас отвечает, так как каждый свободен служить его воплощению или отвергнуть его и бороться с ним. Прогресс не есть нарастание добра и отмирание зла, это гораздо более сложный процесс освобождения и раскрепощения мировых и человеческих сил для последней борьбы добра и зла, для окончательного выявления и воплощения глубочайших основ бытия. Ни самодержавное государство, ни капитализм, ни первобытное зверство не имеют большого будущего, будущее это есть только у зла прогрессивного по своей внешности, у антирелигиозной религии социализма. Прогрессивный процесс освобождения должен совершиться до конца, но этим человеческим только процессом не решается еще судьба человечества в последней сверх–человеческой борьбе. То, что относится в социализме к человеческому процессу освобождения, есть правда социализма, то, что переходит в сверх–человеческий процесс воплощения земного бога, в окончательный соблазн хлебом земным, есть ложь и грядущее зло социализма, обратная религия, лжесоборность царства искусителя. Для лучшей, героически настроенной части русской интеллигенции социализм был мечтой о правде на земле, о Граде Божьем, и тут была роковая ошибка сознания, которую необходимо вскрыть.
[159]

ГЛАВА 4. ПРАВДА СОЦИАЛИЗМА

I
«Я не буду опровергать социализм. Обыкновенно он опровергается теми, которые боятся его правды. Но мы держимся таких начал, для которых социализм не страшен. Итак, мы можем свободно говорить о правде социализма» [75]Глубоко верны эти слова Вл. Соловьева: нужно признать правду социализма и тогда не так опасна ложь социализма. В предшествующей главе я опровергал не социализм, а религию социализма. Я ничего общего не хочу иметь с обычными лживыми и лицемерными нападками буржуазного мира на социализм, с ограниченной, корыстолюбивой злобой против социализма современных хозяев жизни. Против правдивой сущности социализма не было сделано ни одного возражения из буржуазного лагеря, которое не оказалось бы неискренним и жалким, возражения эти  — соломинка, за которую хватается утопающий. Мир буржуазный и мир социалистический находятся в одной плоскости, держатся тех же основных начал, однородного взгляда на жизнь, и буржуазная общественность должна будет уступить место общественности социалистической, как бы мы ни определяли последнюю более детально. Социализм в той или иной форме есть закономерный, неизбежный и справедливый вывод всего буржуазного развития. Пусть буржуазное человечество поклоняется земному богатству и земной власти, это богатство и эту власть раньше или позже придется по справедливости разделить, тут наглость буржуазных возражений не поможет. В современной религии буржуазно–мещанского мира нельзя найти настоящего противоядия ни против правды социализма, ни против лжи социалистической религии, так как по-

 

[160]
следняя питается более всего современной буржуазностью. Любой буржуа толкает мир по пути грядущей религии социализма, о которой мы уже говорили, не менее, чем любой социал–демократ. Марксизм в сущности изобличает капиталистическое происхождение пролетарского социализма и буржуазную его природу. Марксистскому духу близок буржуазно–капиталистический идеал производительности, идеал материальной мощи земного царства. Марксистский социализм хочет только довести до конца буржуазное дело устроения жизни и по–своему прав, он последовательнее в своей буржуазности, чем представители вырождающихся буржуазных идей. Тенденция к социализму, к социализации общественной жизни есть экономическая неизбежность и экономическая справедливость в плоскости, покоящейся на началах позитивных, т. е. тех началах, на которых стоит и буржуазное общество. Процесс социализации есть нейтрально–человеческий процесс освобождения от власти вещей и может быть соединен с религией и подчинен ее задачам, но буржуазный позитивизм и буржуазная неправда современного мира усиливают ту тенденцию в этом процессе, которая превращает нейтральный социализм в религию социализма, несущую новое зло и продолжающую дело старого буржуазного зла. Социалистическая лжерелигия есть только последнее завершение буржуазной лжерелигии, есть окончательная победа буржуазности и окончательное ее повсеместное распределение, справедливое разделение буржуазного духа и буржуазных богатств.
Быть либералом и не быть социалистом  — вот отвратительная, лицемерная ложь, столь принятая в буржуазном мире. Ведь чистые принципы либерализма  — свобода, равенство и братство, права личности и прочие хорошие вещи, все это обязывает к социализму. Социализм есть исторически и логически неизбежный вывод из либеральной Декларации прав человека и гражданина. Свобода и равенство не должны ведь оставаться пустыми формами, должны быть на деле осуществлены, права личности должны быть связаны с возможностью их действительной реализации, с соответствующей социальной силой, уделенной каждому человеку. Буржуазные формы частной собственности совсем не вмещаются

 

[161]
в рамках Декларации прав и не оправдываются принципами либерализма. Возведение исторического права собственности в право естественное есть настоящее грехопадение буржуазии, коренная ложь, прикрытая высшей идеологией. Либеральная свобода и либеральное равенство привели в капиталистическом обществе к полному порабощению личности, к превращению человека в орудие производства, к новому закрепощению народа внешним материальным предметам. Глубокое противоречие между прекрасной формой и скверным содержанием либерализма может быть снято только отказом от отвлеченности и формализма, решением перейти к социализму как способу реализации свободы и равенства, осуществления прав личности. Праведный социализм и есть социализм либеральный, протекающий в рамках Декларации прав, коренящийся в вечных и абсолютных правах личности. Буржуазный, антисоциалистический либерализм так же плох, как и безличный, антииндивидуалистический социализм или коммунизм. Либерализм устанавливает цели и принципы общежития, социализм  — средства и методы для реализации этих целей. Либеральный социализм одинаково должен быть чужд и доктринерства буржуазного и доктринерства социалистического; не претендуя быть религией, он заложен в религиозных корнях человеческой природы. Правду социализма мы можем выводить только из правды о личности, а затем уже приводить ее к правде об общественности. Но в социализме нет и быть не может никакой окончательной и абсолютной правды, в нем нельзя найти целей жизни, в нем даже нет никакой самостоятельной идеи. Социализм есть только условное и относительное указание на средства и методы, которыми в известную эпоху можно организовать питание человечества, решить проблему насущного хлеба так, чтобы был достигнут максимум свободы каждой личностью, чтобы до минимума было доведено порабощение и власть человека над человеком. Организовать производство и извлечь наибольшее богатство можно только коллективно, но в этом коллективизме нет никакой принципиальной идеи, социализм этот есть вопрос исторически обусловленной техники. Это работа скромная и подчиненная, подчиненная высшим целям. Даже либерализм в существе своем

 

[162]
имеет больше идейного содержания, так как устанавливает принципы личности и свободы как непреходящие основы общественности.
Древнее проклятие неизменно тяготеет над человечеством: в поте лица своего добывать хлеб свой. В природном, испорченном мире человек должен побеждать природу, вырывать у нее нужное для жизни, человечество вынуждено организованно бороться за существование. То, что есть истинного в экономическом материализме, в этом древнем проклятии было уже сказано. После смерти забота о хлебе насущном  — самое тяжелое последствие мирового и распадения и порабощения. Но как нельзя природным, только человеческим путем победить смерть, так нельзя силами естественно–человеческого прогресса окончательно победить нужду, решить окончательно проблему хлеба земного. Религия социализма и есть вера в то, что природным путем можно окончательно и предельно насытить человечество хлебом земным ценою поклонения этому хлебу и отказа от хлеба небесного, что можно человеческим путем снять древнее проклятие, оставив мир распавшимся и порабощенным, т. е. не воссоединив с абсолютным бытием. Но чисто человеческий процесс борьбы с природной необходимостью, исход из состояния звериного должен быть доведен до конца. В этой религиозно–нейтральной среде происходит процесс очеловечения, относительного (не абсолютного) освобождения от власти материальных вещей и звериных инстинктов, высвобождение и выявление человеческих сил для окончательной и сверх–человеческой уже борьбы со смертью и порядком природной необходимости. Социальный вопрос, столь поразивший и загипнотизировавший людей нашей исторической эпохи, есть вопрос новой организации питания человеческого, освобождение людей человеческим (не Христовым еще, но и не Антихристовым) путем от власти вещей, от непомерного гнета природной и социальной материи.
Капитализм развил материальные производительные силы до небывалых размеров и имел свою миссию в истории человеческой победы над природой, хотя слишком дорогой ценой достались его благодеяния. Экономическая жизнь человечества в капиталистическую эпоху превратилась в отвлеченное, самодовлеющее начало,

 

[163]
никакой правде не подчиненное и себе все подчиняющее. Не случайно капиталистическая эпоха совпала с наибольшим развитием рационалистического сознания и позитивизма. Никогда еще человек не был до того превращен в средство и орудие, как в эпоху экономического индивидуализма и хваленой экономической свободы. Человечество делало победоносные успехи в материальной культуре, а ценность человеческой жизни умалялась, человек порабощался созданной им материальной средой, органический дух человечества дробился и угашался. От природной материи, от естественной необходимости человечество до известной степени освобождается, но попадает в еще худшее рабство к социальной материи, к экономическим предметам. И растет сознание, что так или иначе пора положить предел власти чудовища–капитализма, пора свергнуть кумир Молоха, пожирающий человеческие жизни. Огромный класс общества, более всего трудящийся над завоеванием материальных богатств, превращен в орудие капиталистического производства и его справедливое негодование требует удовлетворения. Не социально–экономическая необходимость, на которую одинаково любят ссылаться и буржуа и марксисты, тут виновата, причина глубже,  — в первоосновах человеческого духа, в которых ощущается смысл жизни и сознается ее верховная цель. Буржуазный позитивизм объявил все дозволенным во имя преуспевания материальной жизни, оторвавшейся от своей цели, и социализм напрасно поспешил принять наследие буржуазного позитивизма. Бесстыдное рассудочное начало, бес здравого смысла начал хозяйничать в жизни и направлять первобытные звериные инстинкты по рациональному руслу. Жизнь огромной массы людей управляется ныне экономическим рассудком, все ценности жизни связываются не с человеческой личностью, а с прикрепленными к человеку социальными вещами, с материальной силой, не зависящей от внутреннего существа и достоинства личности.
Зло капиталистического строя, в конце концов, сводится к тому, что он создает бытие фиктивное и угашает бытие подлинное. Все ценности буржуазно–капиталистического мира кажущиеся, фальшивые, призрачные, все настоящее умалено в своем достоинстве, принижено.

 

[164]
Достоинство личности определяется в этом мире не ее внутренними качествами, духовными и плотскими, не ее действительной природой, а внешними вещами, которыми эта личность не по заслугам своим обладает. Буржуазный мир ценит в человеке его собственность, его социальные предметы, самого же человека и не ценит и не видит. Могущество человека в капиталистическом обществе определяется не тем, что он есть, его умом, характером и другими качествами, а тем, что у него есть, принадлежащей ему социальной материей. Даже благороднейшие представители буржуазного общества оценивают людей по их социальному положению, для них интересны люди с «положением». Орудиями борьбы за существование и преуспевание в жизни являются не органические, индивидуально–наследственные силы и качества, а силы органически не наследственные, социальные вещи, полученные без усилий. И люди на все способны для защиты своей собственности, так как защищают этим свое фиктивное место в мироздании. Буржуазно–капиталистическая собственность и буржуазное право наследства есть в существе своем крайнее отрицание личной собственности как результата личного труда и усилий, личных качеств. В буржуазном институте собственности торжествует не то, что личности на потребу, что ее радует и ей действительно нужно, а то, что нужно безличному Молоху  — капитализму, превратившемуся в цель, фетишу буржуазности. Что бы ни говорили юридические и социологические теории, фальсифицирующие истину, но так называемая частная собственность, которой поклоняется буржуазный мир, не в природе личности заложена и слишком часто против достоинства личности направлена. Частная собственность есть семейно–родовой институт, право наследства есть культивирование безличного рода. Капитализм довел только до крайнего выражения безличное начало общественности и довел до крайнего напряжения не чувство индивидуальности, а противоположный всякой индивидуальности эгоизм. Всеобщее обезличение и всеобщий звериный эгоизм  — вот душа капитализма. Власть количества социальной материи, однородной монеты, над всякими индивидуальными качествами  — в этом главное орудие беса капитализма. Старые, докапиталистические

 

[165]
формы общественности грешили тем же, ставили достоинство личности в зависимость от ее социального положения, от случайных внешних вещей, а не от внутренних коренных качеств, но в капитализме зло это приняло новую и усиленную форму. И раньше к личности относились по ее происхождению, ценили в ней не индивидуальный ум, красоту и духовную силу, а общественную власть, но никогда еще не бывало такого господства бескачественной материи. И в феодальном строе посчитали за рыцаря хама в душе, если он рыцарем случайно рожден и унаследовал внешние предметы, необходимые рыцарю; обращались с истинным рыцарем духа как с рабом, если судьба случайно не наделила его рыцарскими вещами. Но никогда еще не было такого поклонения хамству, как в капиталистическом обществе, никогда прежде нельзя было всего купить за деньги. Буржуа, который занял место в жизни, вооружившись бескачественной и не им добытой остальной материей  — капиталом, всегда хам в душе, всегда кичится своим фальшивым и кажущимся бытием и не только калечит человеческую личность рабочего, превращая ее в средство, но и сам не имеет образа человеческого, и его личность превращается в орудие капиталистического фетиша. Социализм хочет освободить личность от гнета вещей и предметов, дать ей возможность обнаружить свое действительное бытие, стать во весь свой естественный рост, определиться своими внутренними качествами, и в этом  — правда социализма; социализм есть способ выявления личности такой, какова она есть независимо от внешних вещей, есть способ обнаружения естественного и справедливого неравенства людей, разнообразия индивидуальностей, которые раньше стирались насилием социальной материи, и достигает этого социализм путем установления равенства для внешних вещей.
Великая моральная, а, в конце концов, и религиозная правда социализма в том, что он окончательно провозгласил труд источником права на жизнь. Только трудящийся достоин пропитания и только трудовое общество справедливо и достойно жизни. Вместе с тем, социализм справедливо осуждает классовое устройство общества, классовый антагонизм и классовое угнетение. Общество Должно быть не классовым, не раздробленным, не ме-

 

[166]
ханическим скреплением враждующих сил, а живым организмом, обществом народным. И нельзя в нашу эпоху не быть социалистом, оставаясь в пределах моральности. Образование классов было умерщвлением народа как органического единства, было раздроблением живого народного духа. Это рационалистический разрыв, отвлечение частей и угнетение одной части другой. Дух Божий не живет в классовом обществе и нет благословения над обществом, раздираемым классовой борьбой и угнетением. Должна быть моральная круговая порука в поддержании жизни людей, ответственность всех за всех; после преодоления разрыва, после органического соединения можно будет и пятью хлебами накормить тысячи. Мечта о наступлении нового органического периода, новой всенародной культуры связана тесно с народным 1 и трудовым социализмом 2.
Правду всенародного, сверх–классового социализма мы противополагаем лжи социализма «классового», обоготворяющего пролетариат и провозглашающего новую религию. Классовый, отвлеченно–пролетарский социализм освящает только «пролетарский» труд и только пролетариат считает той привилегированной частью человечества, которая одна только ведает правду и достойна существования. Социализм марксистский и классовый обоготворяет экономический производительный труд, только его считает ценным и подчиняет все ценности жизни экономическому производству, к которому относится, как к фетишу. И социализм этот сбивается на совершенно ложное понимание трудового общества. Только физический, экономический труд признается трудом, только материальное непосредственное участие в производстве доставляет человеку место в обществе. Ценность духовного труда, психической работы, хотя бы спасаю-

 

1 Под народом и народным я понимаю не простонародье, не крестьян или рабочих, не какой-либо класс или сословие, а сверхличное и сверхчеловеческое единство, организм, в который барин, сознавший всенародную правду, так же входит, как и крестьянин и рабочий Народный социализм для меня совсем не то, что для «народно–социалистической» партии [76].

 

2 Мы бы хотели реабилитировать утопический социализм, особенно великого утописта Сен–Симона, гениальные прозрения которого еще не оценены.

 

[167]
щей человечество и открывающей перспективы высшего бытия, отрицается, признается ничтожной. Тут мы встречаемся с каким-то обоготворением количества материального труда как естественной реакцией на прежнее его принижение. Качества хотят изгнать из трудового социалистического общества и всю жизнь построить на количествах. Труд умственный и творческий, труд мыслителя и художника, труд, открывающий новые пути и приготовляющий противоядия от зла этого мира не оказывается ценным настолько, чтобы давать право на жизнь; от всех равно требуется бескачественный материальный труд, от творческого гения как и от простого ремесленника, не обладающего дарами свыше. С педантизмом и изуверством наваливают на человека высшего призвания бескачественную механику материального труда, не хотят приютить мудреца и пророка. Нет, и духовный труд дает право на жизнь, и индивидуальное, качественное призвание должно найти себе место в трудовом обществе. Трудовое общество может быть основано на принципе качественного труда и на завоевании себе права на жизнь выполнением своего индивидуального призвания, созданием ценностей всенародной культуры. В новом обществе какой-нибудь Спиноза или Леонардо да Винчи должны больше цениться и больше обеспечиваться, чем в прежние времена.
Трудовая теория ценности считается чуть ли не главной заслугой К. Маркса и школы «научного» социализма. Но когда, где и кем доказана эта пресловутая трудовая теория? Маркс в нескольких словах повторил то, что раньше было сказано Рикардо, и принял трудовую теорию ценности [77] как недоказанную, взятую на веру предпосылку. Этот сильный ум безнадежно смешал научную теорию с этическим требованием 3. В мою задачу не входит рассмотрение экономических теорий с научной стороны и я ограничусь только общими философскими замечаниями. В основании трудовой теории ценности лежат недоказанные посылки количественного, механического миропонимания, которое обоготворяет бескачественные массы, простые, механические количества. Это особого

 

3 Прекрасную критику теории ценности Маркса можно найти в книге С. Франка «Теория ценности Маркса и ее значение» [78].

 

[168]
рода алхимия, верящая в то, что количество может создать какое угодно качество, что материальная масса есть единственный источник ценностей. Доказать эту теорию не только нельзя, но никто никогда и не пробовал это сделать. Маркс просто принял эту теорию от Рикардо и сделал из нее очень остроумные дедукции, но ничего не доказал и не мог примирить с фактами. Ошибки трудовой теории ценности ведут к обожествлению экономического производительного труда как единственного труда, создающего ценности, к превращению материального, бескачественного производственного процесса в фетиш. Более верная экономическая теория ценности должна быть поставлена в зависимость от общефилософской теории ценности, и это пробовала отчасти делать так называемая психологическая школа. Ошибочно ставить социализм в зависимость от теории ценности, выводить его из трудовой теории, обращенной в этический постулат, как часто делают. Моральная основа социализма в том, что нельзя превращать человека в средство, что нельзя определять его достоинство по материальным вещам, а отнюдь не в том, что всякая ценность определяется исключительно количеством экономического труда. В трудовом обществе, освобождающем личность от власти вещей, ценность будет определяться трудом и ценности будут получать только трудящиеся, но труд будет качествен и индивидуален и не будет подчинен исключительно экономическому производству как центру жизни, центр будет совсем иной и критерии заслуг для жизни будут высшие. Самый факт несправедливости и бесчеловечия в экономической эксплуатации, столь важный для моральной стороны социализма, никак нельзя установить на почве одной трудовой теории. Марксизм есть отвлеченный экономизм, обожествление экономической материи. Отвлеченной политической экономии, унаследованной Марксом от классической школы, не должно существовать, не может она решить социального вопроса.
Превращение целого класса в орудие для накопления капиталистического богатства, угнетение личности для производства предметов роскоши, выпадающих на долю немногих, не может иметь никакого оправдания. Но жертвы огромным трудом и усилиями масс для создания великого храма, великих статуй и картин, великих книг

 

[169]
могут быть оправданы. Пора познать качества в мире и их назначение. Проблема социализма связана с религиозным призванием труда, с религиозным освящением труда как предназначенного для высшей цели. Трудиться должно не для самого себя и не для других людей, а для мирового смысла, в котором находит свое место каждое индивидуальное усилие. Путь споров людских о том, чтобы самому трудиться меньше, а других заставлять трудиться больше, есть путь ложный и безнадежный. Труд не должен быть заботой о завтрашнем дне и богатство не должно быть рабством у материальных вещей, мешающих войти в Царство Небесное. Трудиться нужно во имя Бога, и трудовая общественность должна стать теократической. Богатство в теократическом обществе не будет рабством, будет роскошью полевых лилий и птиц небесных.
Физический труд, направленный на добывание средств к существованию, тяжел, это проклятие, в поте лица добывает себе человек хлеб. Но всегда в человеческом сердце жила греза о золотом веке, о радостном труде, о труде благословенном. И социализм хочет освободить человека от труда тяжкого и непосильного, сулит радостную трудовую жизнь. Но в социализме отвлеченном, не подчиненном целям религиозным, нет сил освятить труд и трудовую общественность, одухотворить материю человеческого существования. Материя эта, униженная и оторванная от духа, ждет благословения свыше. Светская, безрелигиозная культура оставляет материальные основы жизни не освященными, не может благословить труд на радость. Но и христианство, взятое в историческом своем проявлении, не освятило материальную культуру, прокляло ее, оставило на произвол «князя мира сего» [79] и потому не решило проблемы хлеба насущного. И тут, как и в вопросе о государстве, историческое христианство практикует дуализм: духовному существованию на небе христианство учится у Бога, материальному же существованию на земле ему остается учиться только у диавола. Материя человечества не освящается, а проклинается: не удивительно, что эта материя так безбожна, что человек так сгибается под тяжестью материального труда. Все почти старые, дохристианские религии благословляли по–своему материальную основу жизни, прида-

 

[170]
вали труду религиозный характер, а христианство привело к тому страшному дуализму духа и материи, благодаря которому сделалось возможно безбожное, чудовищное по своему бесстыдству капиталистическое хозяйство, буржуазная материя жизни. Появление в мире социализма есть кризис этого дуализма. Социализм ставит дилемму: или обоготворить саму материю и ей окончательно поработить дух, как предлагает религия социализма, раскрывающаяся в марксизме, или одухотворить материю, создав святое хозяйство во имя Бога, как это должно быть в социализме, подчиненном религии. В этой неизбежности преодолеть так или иначе дуализм, достигший в буржуазном обществе предела, я вижу религиозный смысл социализма. Хозяйственная, экономическая сторона общественного бытия не может оставаться оторванной от высшего центра, должна быть подчинена вселенской цели и освящена, иначе она по роковой внутренней диалектике умерщвляет человеческий дух, приводит к небытию, уже обнаружившемуся в капитализме и буржуазности. Социализм связан с возрождением хилиастических упований, с жаждой осуществления Царства Божьего на земле, торжества религиозной правды в здешнем еще мире.
Христос осудил материальное богатство, благословил бедность, ставил в пример птиц небесных и лилий полевых, и уж, конечно, не в Евангелии могут найти для себя оправдание апологеты буржуазного общества и прислужники капитализма. Христос учил раздавать свое имущество бедным, кормить голодных и нет оправдания у Него для тех, кто хочет эксплуатировать бедных, предоставляет им голодать и умирать. Это все так, это все успело сделаться банальным, не проникнув, однако, в сердца тех, кто почитает себя за христиан. Христианская благотворительность превратилась во что-то омерзительное, подачками хотят христиане буржуазного общества откупиться от тяготеющего над ними проклятия:«легче верблюду пройти через игольное ухо, чем богатому войти в царство Небесное» [80]. Сказать, что современные христиане по–язычески ведут свое хозяйство в жизни, организуют свою материю, было бы слишком лестно. В язычестве не было безбожия и бесстыдства, а только  — одностороннее отношение к Божеству,

 

[171]
в христианском же мире вся материя жизни, все, что поддерживает жизнь на земле не только безбожно, но и бесчеловечно, зверски–эгоистично, явно подчинено диаволу, которому пришлось устраивать землю, так как Бог отвернулся от нее. Как обратить Лик Божий к земле, как сделать Бога главой земного устроения, развития не только духа, но и материи? Для этого мы сами должны вновь повернуться к Богу и искать у Него новых откровений о земной общественности. В Евангелии нет еще положительного откровения о хлебе земном, о святой материи, о религиозном хозяйстве, там заключены лишь отрицательные истины. Христос как бы осудил весь материальный процесс производства, всякую заботу о хлебе насущном, но не открыл еще, каким общественным земным путем можно достигнуть богатства птиц небесных и лилий полевых. Для нас теперь как будто уже становится ясно, что Христос не всякое материальное производство осудил и отверг, а только безбожное, ничем не освященное, человечески–самодовлеющее материальное производство, не всякую заботу о хлебе насущном, а только заботу для себя, для человеческого. И стоит перед нами религиозно–общественная проблема о материальном производстве, материальном труде и материальной культуре в теократии, в общественности богочеловеческой, в которой осуществится богатство лилий полевых 4. Организация материального труда не для себя и не для людей, а для Бога, для богатств Царства Божьего, во имя которого мы должны использовать все данные нам таланты,  — вот над чем мало задумывалось старое религиозное сознание. Аскетизм исторического христианства просто отрицал всякое богатство земное, отвращался от роскоши полевых лилий и не мог открыть пути к святым богатствам, к благословенному производству. Вместе с тем и христианское общество и христианская церковь пользовались благами светского, внерелигиозного производственного процесса, так как хотели жить. Историческая церковь обогащалась, подобно паразиту впитывала в себя социальную материю, не ею произведен-

 

4 Чудо с насыщением хлебами и рыбой [81] символизирует преображение материального естества в теократии.

 

[172]
ную 5, и освящала, в конце концов, любую форму хозяйства и хозяйственной эксплуатации, умывая руки. Хозяйство натуральное и хозяйство капиталистическое, угнетение народных масс феодальное и буржуазное  – все оставалось одинаково чуждым христианской церкви, так как относилось к плоти, а не к духу, и вместе с тем оправдывалось, так как евангельское учение считалось неприложимым к жизни. И поистине евангельское учение было неприложимо к жизни, но не потому, что оно утопично, противоестественно или ложно, а потому, что оно неполно и недостаточно, что в нем не открылась еще правда о земной жизни, об обоженном человеческом обществе, о богочеловечестве. Дух Божий должен сойти на соборное человечество и открыть, как нужно жить по–божески, жить, а не умирать, как достигать по–божески богатства, а не бедности. В социализме что-то приоткрывается: одна его праведная сторона раскрывает богочеловеческую общественность, другая же ложная  – религию земного человеческого самообоготворения.
Социализм в правде своей хочет освободить от заботы о завтрашнем дне, сделать жизнь человеческую не зависящей от материальных средств. Развитие художественной промышленности, превращение промышленности в искусство, о котором мечтают Рескин и Моррис, есть томление по освященной и одухотворенной материи. В культуре всенародной, когда человечество живет органической религиозной жизнью, и жизнь хозяйственная есть религиозная функция, и она полна творчества и красоты. Буржуазно–капиталистический XIX век не мог создать таких великих и прекрасных зданий, какие создавались в былые времена, век этот не имеет никакого архитектурного стиля, его хватило только на сооружение огромных вокзалов и Эйфелевой башни.
II
С религиозной точки зрения не может быть оправдано уклонение от участия в создании материальной культуры и в борьбе за социальную справедливость. Всякий

 

5 Слишком известно, что монастыри являются капиталистическими предприятиями, самыми эксплуататорскими и доходными.

 

[173]
человек, поддерживающий свою жизнь, не желающий умереть, тем самым участвует в материальной жизни человечества, потребляет блага, созданные экономической культурой, пользуется завоеваниями социальной борьбы. Человек, пассивно отказывающийся участвовать в сложном и мучительном процессе социальной борьбы с природой и социального распределения благ, тем самым становится паразитом и тунеядцем, хотя бы действовал по высшим мотивам. Социальный индифферентизм есть, в конце концов, поддержание существующего зла. Только аскет, зарывающийся в землю и умерщвляющий свою плоть, мог бы оправдать перед собой индифферентное, пассивное отношение к социальной жизни, но нет этого оправдания для религиозных людей, утверждающих жизнь и плоть мира. Социальная среда всех нас питает, поддерживает нашу жизнь, каковы бы ни были наши идеи и цели, и мы обязаны быть не только потребителями, но и работниками, обязаны по–своему участвовать во всенародном труде, создающем материальные блага, желанные и для нас, материально–экономическую культуру, защищающую и нас от стихий природы. Паразитарное существование не только было бы несогласно с достоинством человека, но и никто не пожелал бы поддерживать такое существование, нас перестали бы питать и защищать от холода. А голодать и мерзнуть никто из нас не любит и не хочет.
Как я уже говорил, есть религиозно–нейтральная социальная среда, в которой происходит чисто человеческий процесс исхода из первоначальной природной необходимости, элементарной порабощенности. В этой социальной среде совершается борьба с порабощением человека природой, создание богатств, материальных благ, и борьба с порабощением человека человеком, распределение богатств и материальных благ. Обе стороны социального процесса ведут от состояния зверского к состоянию человеческому, создают основу для появления личности в истории и над ними есть благословение творческой божественной силы, Бога–Отца. В этой социальной среде и этом человеческом процессе, в том, что обыкновенно принято называть общественным прогрессом, нет еще начал сверх–человеческих ни в одну сторону, нет еще ничего окончательного, нет ни Христова духа богочело-

 

[174]
вечества, ни сатанинского духа самообоготворяющегося человечества В нейтральной социальной среде и нейтральном развитии есть человеческая правда, благословенная Богом, и в осуществлении этой правды все должны участвовать. К человеческой социальной правде нельзя относиться ни аскетически, ни индифферентно, так как подобное отношение было бы отрицанием смысла мировой истории и умыванием рук относительно исторических судеб человечества. Пассивное неучастие в осуществлении добра жизни есть активное участие в поддержании зла жизни. Кто не восстает против Молоха–капитализма, тот как бы сам уже поклоняется ему и загрязняет свое служение Богу; кто не борется так или иначе с превращением человека в орудие, с эксплуатацией целых классов, тот уже поддерживает безбожное угнетение человека и пользуется эксплуатацией. Нельзя по–божески служить духу, оставляя материю безбожной, отворачиваясь от нее как от чего-то презренного. Если не хотите одухотворять материю жизни, преображать ее, то умирайте как можно скорее. Иначе каждый час вашей жизни будет основан на лжи, на пассивной эксплуатации зла в свою пользу. И монах, возносящий в своей келье молитвы к Творцу, ответствен за страдания рабочих, так как в самой скромной пище его есть капли и их пота, их крови, и он должен восстать против превращения человека в вещь, так как иначе поддержит зло своим непротивлением. Это не значит, конечно, что пророки и мудрецы должны заняться устройством профессиональных рабочих союзов, но это значит, что должны они найти слово, сокрушающее зло мира, безбожие материи жизни, должны стать силой, преображающей и жизнь материальную.
Известное довольство необходимо для духовного роста, человек обязан охранять себя материально. Некоторая обеспеченность и материальный порядок духовно облагораживают. Нас может мало интересовать кооперативное рабочее движение, профессиональные союзы, 8–ми часовой рабочий день, муниципальный социализм, фабричное законодательство и пр. и пр. Образ Марии соблазняет нас больше Марфы, пекущейся о многом [82]. Но неразумно и безумно было бы сказать, что весь этот нейтральный и человечески–справедливый социальный

 

[175]
процесс не имеет никакого отношения к нашему религиозному сознанию и никакой связи с нашими религиозными целями. Именно новое религиозное сознание, благословляющее земную жизнь и утверждающее смысл исторического процесса, менее всего может так рассуждать. Все, что совершается на земле, имеет к нам отношение, за всякое зло мы ответственны, всякое добро зовет нас для своего осуществления. Мы считаем человеческим благом и человеческой правдой 8–ми часовой рабочий день по сравнению с 14–ти часовым, мы сами пользуемся результатом этой правды, а в плоскости религиозной хотим умыть руки. Религиозное оправдание индифферентного, паразитарного отношения к остальному процессу есть лицемерие. Новое религиозное движение будет жизненно и плодотворно, если оно подчинит своему религиозному смыслу человеческую правду, творимую в нейтральной социальной среде, свяжет правду нейтрального социализма с сверх–человеческой целью. Должен начаться религиозный процесс одухотворения и освящения материальной культуры, а это несовместимо с пассивным поддержанием капиталистической и буржуазной материи жизни, с превращением живых душ человеческих в предметы. Мистический переворот, преображающий и освящающий мировую плоть, социальное тело человечества, имеет свою техническую сторону, свои подчиненные функции, с которыми связаны и конкретные формы рабочего движения, и увеличение экономической производительности и мн. др.
Совершенно неверно было бы делить весь современный мир на царство Христа и царство Антихриста, в мире этом слишком много еще невыявленного, нераскрытого, неопределившегося, нейтрального по отношению к последней религиозной борьбе, очень многое в современной социальной жизни нельзя отнести к Христу, сознательно к Нему не примыкает, но еще менее может быть отнесено к Антихристу; многое доброе творится не под знаменем Христовым, многое злое не носит еще явной печати Антихриста. Многое происходит в нейтральной человеческой среде. (Поясню психологическим примером Печаль есть чисто человеческое состояние; Тургенев  – писатель человеческой печали. А вот тоска и скука  – уже состояния сверх–человеческие, первая  –

 

[176]
сверх–человечески–божеское, вторая  – сверх–человечески–диавольское; Достоевский  – писатель сверх–человеческой тоски и скуки.) Правда социализма  – печальная правда, она расчищает только почву для последней борьбы двух религиозных начал: освобождаются человеческие силы, которые свободно должны будут стать в ряды друзей или врагов Агнца.
Я не собираюсь проповедовать так называемый «христианский социализм» [83], который в Западной Европе вполне уже сформировался и вполне обнаружил свою убогость. Христианский социализм  – целое течение, очень пресное и не творческое. Христианские социалисты думают, что можно обновить старую религию, вдохнуть живую душу в омертвелое тело церкви, если привить к ней новые общественные добродетели, если заставить церковь впитать в себя социальный реформизм. Христианский социализм механически соединяет старое религиозное сознание, не вмещавшее в себе никакой земной правды и не освящавшее никакой общественности, с новыми, внерелигиозными планами социального строительства. Вместе с тем христианство роковым образом принимает утилитарный оттенок, религия превращается в общественную мораль, делается орудием полезных реформ. Христианский социализм очень легко начинает видеть сущность религии и религиозного возрождения в христианских рабочих союзах, в христианской заботе о трудящихся массах и пр. Вместо мистической жизни практикуется старое социальное реформаторство, подкрепленное только религиозной мотивировкой. Но вся беда в том, что христианство еще не социально, и потому творческое религиозно–общественное движение может начаться только после некоторого мистического переворота в мире, т. е. раскрытия новой религиозной истины, продолжающей и пополняющей истину старую. Это будет не соединение церковного реформизма с социальным реформизмом, а религиозная революция, раскрывающая правду о земном обществе как теократии. Мы не выдаем себя за знающих окончательно эту истину, а лишь за ищущих ее и пожелавших этого пути. Мы живем в подготовительный период, когда нет еще органического соединения разных частей религиозной истины. Мы говорим о религиозной правде социализма с его чисто

 

[177]
технической стороной, но никогда не выразим религиозный синтез в противоестественном соединении «христианский социализм». Настаивание на демократическом и социалистическом характере христианской морали есть принижение христианской мистики, утилизация религии. Органическая религиозная общественность родится из таинственной мистики любви и она будет уже не нейтральной социальной и моральной средой, на которую хотят свести всю религиозную жизнь христианские социалисты и реформаторы.
III
Как мы видели, всякое превращение материального производственного процесса в цель, во что-то самодовлеющее и себе все подчиняющее, в отвлеченное начало, есть зло. Капитализм довел это зло до крайности, создал бесчеловечный культ процесса производства, в нем торжествует безбожная, неосвященная «материя». То же зло мы видим и в социал–демократии, которая продолжает дело буржуазного капитализма на земле, осуществляет тот же дух, но несколько иначе его распределяет. Вот почему так необходимо подчинить материальный процесс производства, хозяйственную жизнь высшему религиозному началу, освятить материальную культуру, чтобы она сама не освятила себя, признав материальную жизнь божеством. Посмотрим, что праведно в нейтральной социальной среде, что творится в ней справедливого и подлежащего санкции сверх–человеческой.
Чтобы назначение социализма сделать более идеальным, подчинить его целям религиозным, нужно социализм сделать более реальным, более нейтральным, менее притязательным. Только социализм, не претендующий быть религией, не обоготворяющий материи, не полагающий своего последнего пафоса в таких вещах, как обобществление орудий производства и какая бы то ни было социальная форма, только такой нейтральный социализм может быть оправдан религиозно, соединен с религиозным сознанием. Кризис марксистского социализма в том и заключался, что идеальная сторона, учение о цели и смысле мировой жизни, отделилось от стороны реальной, учения о методах и средствах организации челове-

 

[178]
ческого питания и демократизации социальной жизни. И есть глубокая внутренняя логика в том, что так называемый ревизионизм, социализм эволюционный и реформаторский, оказался соединимым с религиозно–философским движением, с исканием веры и смысла, а ортодоксальный марксизм, социализм революционный, оказался непримиримым врагом всяких религиозно–философских исканий, всякой новой веры, так как нашел уже своего бога в социальной материи, так как мятежный дух успокоился уже в нем на религии атеистической. Религиозное сознание может и должно быть соединено с самой полной социальной правдой, с устранением классов и классовой эксплуатации, с коллективизацией производства, с уничтожением буржуазных форм собственности, с реальными экономическими улучшениями, со всяким усовершенствованием питания человечества, но оно совсем несоединимо и непримиримо с социалистической эсхатологией, с лжерелигиозной верой в мировую социальную катастрофу, после которой наступит рай на земле. Эта вера в революционно–социалистический переворот и грядущее социалистическое общество как земное совершенство, как высшую цель, а не относительное средство, вера эта не может быть отнесена к нейтральной социальной среде, это не реальный, соответствующий эпохе метод хозяйственной организации, необходимый для поддержания жизни, это уже особого рода мистика, иная, противная нам религия. Психология революционного социализма не в реальной социальной плоскости протекает, это экзальтация, в которой проявляются последние человеческие чувства. Социальная революция, которой ждут верующие социал–демократы, с научной, социологической и экономической, точки зрения есть нелепость, невозможность, но она  – реальность в качестве психологического предчувствия конца земного царства князя этого мира, в ней выявляется уже мистическая стихия. И тут обращаться нужно уже не к разуму, а к привязанностям сердца.
Я говорил в прошлой главе, что научно и реалистически нельзя себе мыслитьсоциальной революции (в социал–демократическом смысле), что экономический процесс по существу своему есть созидание, накопление богатств, положительная победа над природой и этапы

 

[179]
его очень длительны и медленны. Всякое изменение в формах собственности есть очень долгий процесс и до органического нарождения новых форм нельзя просто отвергнуть всякий порядок собственности. Экономически невозможно и этически недопустимо мыслить переход к лучшему, более справедливому общественному строю путем усиления зла, доведения его до высочайшего напряжения и катастрофического перехода его в свою противоположность, в добро. И соображения религиозно–философские и соображения научно–реалистические одинаково говорят за то, что социальная среда, в которой мы открываем процесс очеловечения и освобождения от первоначальной природной необходимости, совершенствуется путем нарастания социального добра и отмирания социального зла, так что социальная катастрофа оказывается ненужной. Социализм, как один из этапов в человеческом совершенствовании социальной среды, может быть только эволюционным и реформатским. Социализм есть техническая проблема хозяйственной организации, а не какое-то чудесное спасение человечества от всех зол, водворение его в рай, и потому он не должен вызывать таких безумных страстей. Религиозные страсти не соответствуют такому подчиненному и относительному предмету, как социализм. В единственно верной своей форме социализм должен быть подчинен техническим указаниям науки, которая призвана заведовать всякого рода техникой, и императивам этики, а не интересам и инстинктам. Социализм очень невинная и элементарная вещь, это социальная арифметика, и страстная ненависть и страстная любовь противоположных сторон, буржуазии и пролетариата, фанатиков капитализма и фанатиков социализма, есть зло, коренящееся в религиозном раздоре, в религиозной уже стихии и религиозном сознании. Социализм есть вопрос кухонный, а плоха та кухарка, которая вместо кушаний подает к обеду плохие, лишенные поэзии стихи, как это делают сторонники религии революционного социализма. Социализм окончательно должен быть превращен в простое средство, в относительный для данной эпохи метод, меняющийся от времени, должен окончательно стать научно–реалистическим и эволюционно–реформаторским, и тогда только возможно будет религиозное освящение социальной ма-

 

[180]
терии, тогда только эта остальная техника, не мнящая о себе слишком много, подчинится целям Вселенского Логоса. Не следует забывать, что всякий технический метод, обусловленный конкретным характером эпохи, быстро стареет. Устареет и социализм, раньше чем успеет осуществиться, историческое творчество изобретет методы более совершенные.
Прежде всего нужно проникнуться той мыслью, что к социализму нельзя принудить людей, нельзя социалистически изнасиловать человечество, нельзя завоевать социализм, делая его отвратительным и отталкивающим, суля гибель не злу капитализма, не несправедливым буржуазным чувствам, а людям, слишком многим не оставляя никакой надежды на спасение, на спасение души их (а не материального богатства их). Социал–демократия сделала очень много для укрепления буржуазных чувств и предрассудков, она систематически отрезывала все человеческие пути к социализму для огромной массы людей, не обладающей пролетарскими прерогативами; она внушала ту несчастную мысль, что социализм  – не правда, а интерес, что он счастье для одних, но безусловная гибель для других. Но есть в социализме правда объективная, обязательная для всех людей, правда элементарная и не сулящая ни одному человеку никакого горя, так как перестать властвовать над другими, перестать владеть чужими вещами, перестать быть капиталистом и буржуа, сделаться человеком есть великая радость, открытая всем. Я уже вижу маленьких земных бесенят, прыгающих в глазах экономических материалистов, маленький рассудок заставляет их смеяться. С уверенностью людей, знающих тайну этого мира, говорят они: это  – наивность, идеалистическое прекраснодушие или хитрость буржуазного инстинкта самосохранения. Все их заученные слова мне хорошо известны, и жесты их так однообразны. Нам говорят, что только сила правит миром, все же прекрасные чувства смешны и жалки. Я согласен, но сказать, что сила правит миром, значит ничего не сказать, это тавтология, так как то, что правит миром, без сомнения есть сила, а не бессилие и слабость. О, конечно, необходима активная, воинствующая, рыцарская борьба со злом. Верно и то, что только реальная сила может что-нибудь изменить в

 

[181]
мире и что-нибудь создать, силы иллюзорные и финтивные ничего не могут сделать. Вопрос в том, что есть  – реальная сила, что реальнее всего и сильнее всего в мире? Вместе с великими пророками, мудрецами и мыслителями, вместе с тысячелетним сознанием народов я думаю, что самая большая, абсолютная реальность в мире и самая большая, абсолютная сила в мире есть Бог, источник всякой реальности и всякой силы. Реальная сила человека растет, когда он питается из абсолютного источника, когда он сближается с наисильнейшим и наиреальнейшим. А путь сближения с абсолютно реальной силой есть рост сознания и изменения в первоначальной стихии человеческих чувств и желаний, в первоощущении бытия. И реализация правды социализма зависит от силы человеческого сознания и человеческих чувств и желаний, от соединения правды с ее источником  – Силой. Все, что говорят экономические материалисты, основано не на скептицизме даже, а на совершенно определенном догматическом атеизме, на не знающей сомнения вере в то, что материя и материальные потребности  – единственная и окончательная реальность и сила в мире. Они сначала должны были бы доказать неопровержимо, и для всех, а не для себя только, что нет Бога и реальных сил Его в мире, а затем уже все неэкономическое и нематериальное просто считать нереальным и бессильным, смешным и наивным 6. Но никогда доказать этого они не смогут, так как атеизм есть предмет веры, материализм есть особый вид богословия, а соблазняющий их здравый смысл не есть разум и противен разуму. Меня всегда поражали легкомысленные слова: неуместно говорить о Боге, когда чума или пожар, когда нужно накормить, когда нужно решить насущный вопрос, когда нужна элементарная правда и пр., о Боге и о возвышенном будем говорить потом, и в лучшие времена. Все это рассуждение покоится не только на предположении, но и на полной уверенности, что Бога нет; тогда, конечно, неуместно, но в этом случае никогда не было бы уместно говорить о Боге, т. е. о пустоте и фикции. Во все

 

6 Но и помимо религиозной точки зрения, будучи даже атеистом, можно отвергать экономический материализм и видеть в общественном развитии факторы не материальные, а духовные.

 

[182]
времена это было бы праздное и нелепое занятие, тут ни при чем «насущные вопросы времени» и пр. Но сделайте на секунду предположение, что Бог есть, что этим именем называют наиреальнейшую силу, и тогда окажется уместным во все времена думать о самом Реальном и самом Сильном, с Ним связывать все насущные вопросы, в том числе и вопрос социальный. Но экономические материалисты просто не хотят знать Бога, не любят Его и противопоставляют Ему свои силы и свои реальности, свой социализм. А реальная сила правды в мире связана с тем, есть ли Бог. Только от этого зависит и возможность не насильственного социализма, сильного, но не насилующего.
IV
Прежде всего социализм по основному своему характеру должен быть внегосударственным, должен быть заменой государства обществом, общества государственного обществом гражданским, не должен усиливать государства и централизовать власть, превращать все общественные отношения в государственно–правовые, культивировать иллюзии политической алхимии и политической жажды власти, как это пытается делать социал–демократия. Внегосударственная социализация общества вполне возможна, такой процесс происходит в современной жизни и является тенденцией, противоборствующей государственному деспотизму 7. В области политики таковы тенденции федералистические и децентралистические, стремления превратить государственное управление в местное самоуправление, постепенно заменить насильственный государственный союз договорными общественными союзами, самоуправляющимися общинами. Эта внегосударственная тенденция ведет к ослаблению вообще политики, политических страстей, политических планов спасения мира, ведет к преобладанию социальной экономии. Государство должно уступать свое место земскому хозяйству, отмирать за ненужностью, политика должна лишиться всякого ореола, всякой выс-

 

7 Таков, напр., английский социализм, таков отчасти синдикализм во Франции и мн. др.

 

[183]
шей привлекательности, она должна свестись к элементарной организации материальной культуры, а вся привлекательность и вся страстность должна перенестись в иную плоскость, должна связаться с целями вселенской теократии. Элементы внегосударственной, нейтральной, не обожествляющей политику социализации я вижу в кооперативном и профессиональном рабочем движении, в муниципальном социализме, в договорных общественных организациях, кладущих предел капиталистической анархии. Английский социализм, самый могущественный в мире, не имеет государственно–политических тенденций; социализм фабианский нам особенно близок, так как выдвигает идею перевоспитания человечества. Нельзя также не признать много верного у Прудона и у мирных, культурных анархистов, отчасти также у синдикалистов. Революционный синдикализм хочет быть чистой идеологией пролетарского труда и соблазняется тем же мещанским царством, что и социал–демократия. Но в синдикализме есть и здоровые элементы. Положительное общественное творчество вполне возможно вне государства, вне политического властвования, вне искушения царствами. Любовь к государству и политике может органически отмирать в человеческих сердцах и творческие усилия к созданию иной общественности могут ослаблять государственную и политическую власть. Социализм, связанный с государственными и отвлеченно политическими страстями, пахнет кровью и создает лишь озверение; он не организует социального питания человечества, а слишком часто его дезорганизует. В самой природе насильственного государства, отвлеченного политического союза, скрыт яд, разлагающий все доброе и справедливое. Социализм государственно–политический превращается в борьбу за власть, добывание хлеба земного превращается в обоготворение хлеба земного, которым хотят всесильно властвовать над людьми. Фабрики могут стать общественными, перейти к рабочим и сообразоваться в производстве с истинными нуждами и потребностями, не усиливая государственной власти 8. Неизбежный радикальный аграрный переворот, отчуждение

 

8 У А. Ланге в «Рабочем вопросе» можно и сейчас найти много верного и поучительного, более справедливого, чем у Маркса [84].

 

[184]
земель в пользу трудящихся, может быть органическим общественным процессом, а не насильственной национализацией. Пассивное сопротивление и стачки  – могущественное орудие борьбы, но пользоваться им нужно осторожно и этично. Вообще изменение форм собственности может быть только общественно–эволюционным процессом, в котором чувства каждого поколения должны щадиться и этическое начало господствовать.
Вторая регулятивная идея для социализма та, что он не должен быть продолжением в новой форме родового строя, должен ослабить род, чтобы усилить личность. Реформа права наследования имеет первостепенное значение для торжества правды в социальной жизни, а право наследования целиком коренится в роде. Буржуазная собственность вокруг родовой семьи образовывалась и укреплялась, хотя капитализм в дальнейших своих шагах разлагает семью. Социализм создает экономические предпосылки для крушения старого института семьи, и это, быть может, самая сильная его сторона. Полное уничтожение буржуазного, безличного права «частной собственности», основанной на насилии, и права наследства может быть достигнуто лишь на почве очень радикального, религиозного переворота  – падения родового начала и победы над ним начала личного. Тогда возникнет истинно общественная и истинно личная собственность, собственность заслуженная и освященная. У людей не будет материальных предметов, в силу которых их оценивают не по индивидуальности их, не по качествам их личности. Частная же собственность на предметы потребления есть начало индивидуализирующее и потому должна быть сохранена. Я хотел бы только подчеркнуть, что неизбежный переворот в формах собственности, неизбежная отмена в правосознании безличной и нетрудовой собственности на землю и орудия производства и упразднение рентных доходов связаны с переворотом в самих основах человеческого бытия, с выявлением личности и восстанием против естественного родового бытия. Не только семья, но и человеческий род, всякое природное соединение людей должно пасть во имя сверх–природного соединения личностей в бого–человечестве. Социализм гораздо теснее со всем этим связан, чем до сих пор казалось. При нашей постановке

 

[185]
проблемы социализма экономическая справедливость должна привести не к безличному уравнению, не к уравнению безличностей, единиц не индивидуальных, а к личному равенству, равенству индивидуальностей в смысле признания каждой индивидуальности в ее внутреннем своеобразии, к равенству пропорциональному. Есть различие потребностей, коренящееся не в социальных прерогативах, а в метафизической природе вещей, и различие это должно сохраниться, выявиться за счет искусственного социального различия, и сами блага должны быть приведены в соответствие с этими потребностями. Справедливое разделение труда должно сохраниться, и экономическое равенство всегда будет относительным, соответствующим естественному уже различию индивидуальностей.
Нейтральный социализм в своих переходных этапах соединим с разными политическими формами, с монархией, которая в иных случаях может оказаться лучше республик, и даже с аристократией, сознавшей обязанность благородного самоотречения. Так, например, система двух палат представляется мне даже более совершенной и свободной формой, чем система однопалатная, так как двухпалатная система (конечно, с верхней палатой, не похожей на наш государственный совет) ослабляет централизацию власти, предохраняет от якобинства и оказывается неизбежной в строе федеративном. Я себя считаю в известном смысле больше социалистом, чем демократом. Но все политические формы очень относительны, не обладают сами по себе никакой ценностью и становятся злом, когда их берут отвлеченно и слишком переоценивают.
Окончательное объединение общественных единиц, скрепление самоуправляющихся общин в единые духовные нации возможно не в государственном, а в церковном вселенском союзе. Только истинной, подлинной мистической церкви, союзу свободной любви, обладающему Божественной мощью, может принадлежать высший суверенитет, высший суд и дар прекращения людской розни. Государство, признанное суверенным, творит насилие, зло и неправду, не соединяет, а внутренне разъединяет людей, и пора лишить его права притязать на охранение вселенского единства. Торжество правды со-

 

[186]
циализма освобождает человечество от элементарной зависимости и зла, выявляет личность, но не решает окончательно ни проблемы хлеба насущного, ни проблемы окончательного соединения людей и внутреннего замирения мирового раздора. Окончательное решение возможно лишь в теократии, еще не видимой миру во внешних своих воплощениях, действующей до сих пор скрыто и таинственно, неисповедимыми путями. Только во вселенской теократии, в мистической жизни богочеловеческого тела, снято будет с человечества проклятие борьбы за существование, раздора и хаотической анархии, скрытой под всеми государственными образованиями. Это уже не нейтральная, человеческая социальная среда, в которой осуществляется правда социализма, а иная сверх–человеческая область. Вот почему не только признавая правду социализма, но и полагая, что в известном смысле нельзя не быть социалистом, нравственно и социологически обязательно быть социалистом, мы не называем себя социалистами по своим верованиям, мы не прикрепляем своих верований ни к каким социальным предметам. Признавая преимущества нейтрального социализма, я все-таки думаю, что он не может направить человечество по безболезненному и мирному пути развития. «Бернштейнианство», само по себе взятое, есть мещанская утопия [85]. Но спасения следует ждать не от революционно–социалистических идеалов, а от перехода к новой религиозной вере на почве глубокого разочарования в существе всякой человеческой революции. И во всяком случае большого благополучия ждать в будущем нельзя.
[187]

ГЛАВА 5. АНАРХИЗМ

I
Появление и обострение анархических учений и настроений имеет огромное значение, так как чувствуются в них последние проблемы человеческого существования. В безрелигиозном развитии мира только анархизм пытается радикально отвергнуть всякую государственность, всякую власть и насилие и против себя служит он теократическому сознанию, расчищает почву для торжества идеи боговластия, поставленного на место всякого человековластия. Только анархизм решительно формулировал заветную мечту человеческого сердца  – соединение людей не насильственное, а свободное, не внешней необходимостью, а внутренним влечением человеческой природы. Кто не анархист в сердце своем, тот любит насилие и власть как начало самостоятельное и цель. Кто свободу любит больше насилия, любовь ставит выше власти, внутренно–организованное общество предпочитает всякому внешне–организованному государству, тот должен признать себя анархистом, хотя бы в мечте. Ведь анархизм как радикальное отрицание власти, государственного союза и насилия в нем над личностью, не есть непременно анархия и хаос.
Анархические учения очень разнообразны, часто противоположны, так что само понятие анархизма колеблется. Как мало общего между анархистом действия, бросающим бомбу, и Львом Толстым, в своем роде не менее крайним анархистом, как не похож революционный и коммунистический анархизм Бакунина на буржуазный анархизм Спенсера, как различны анархизм Макса Штирнера и анархизм Прудона, есть ли хоть какое-нибудь сходство в настроении между анархизмом рабочих с их тяжелой экономической борьбой, анархизмом

 

[188]
недоедания, и анархизмом декадентов, бросающим вызов всей системе мироздания, анархизмом переедания! И все-таки можно найти какие-то общие, чисто отрицательные признаки, по которым глубоко противоположные явления мы обозначаем одним именем  – анархизм. Анархистов всех оттенков прежде всего объединяет отрицательное отношение к государству, радикальное отвержение суверенности государства, признание суверенности личности, хотя бы и во имя разных целей. Все анархисты ненавидят насилие и власть над личностью и все хотят организовать общественность из свободных стремлений личности, хотя бы одни, как Толстой, полагали это свободное стремление в христианской морали, другие, как М. Штирнер,   – в эготизме, третьи, как Прудон,   – в присущей человеку справедливости и т. д. Анархизм, как настроение, очень могуществен и значителен, но анархизм как теория, как философское учение, слаб и почти жалок. Анархисты никогда не доходят до корней поставленных ими проблем, беспомощно лепечут о благости человеческой природы и от прекраснодушных и рассудочных анархических утопий так же пахнет мещанством, как и от всех социальных утопий.
Последовательный и обоснованный анархизм невозможен на почве позитивизма или материализма, а большей частью анархисты оказываются позитивистами и материалистами. В анархизме, как он до сих пор складывался, есть одно разъедающее противоречие: он хочет уничтожить всякое насилие, но в распоряжении своем имеет для этой цели насилие же, он хочет уничтожить всякую власть, но прибегает для этого к власти же, он хочет организовать общество изнутри, из природы личности, а не извне, не из государственно–общественной необходимости, но ничего внутреннего не имеет, вынужден опять прибегать к тому же внешнему. Анархисты–практики прибегают к самым ужасным насилиям над личностью, желая уничтожить всякое насилие, насилуют с именем свободы на устах; анархисты–теоретики ничего, кроме материи и внешней необходимости, не могут назвать для обоснования безграничной свободы личности в свободной, безгосударственной общественности. Позитивная и материалистическая философия не признает никакой объективной человеческой природы, отличной

 

[189]
От той внешней природы, которая подчинена закону необходимости, отвергает творческую свободу личности и даже саму идею личности подвергает сомнению. Какая же внутренняя сила может быть противополагаема внешнему насилию, где источник анархической свободы, где гарантия, что анархическое общество не будет угнетать личность? Анархисты, как и социалисты, хотят свободу вывести из необходимости, личность  – из безличной природы. В динамитных бомбах, в вооруженных восстаниях и бунтарских вспышках так же мало свободы и так же много насилия, как и в государственных пулеметах, тюрьмах, казнях и пр. Действия «максималистов» в такой же мере анархичны, в какой враждебны свободе, проникнуты культом насилия; максималистская мораль есть Немезида анархизма. Анархическая свобода есть жажда разомкнуть цепь не только природной, но и социальной необходимости, а анархисты целиком остаются в порядке природной и социальной необходимости и ничего иного не ведают. Анархическое выделение личного начала потому бесплодно, что для анархистов личность не сверх–природная, свободная монада, а случайный продукт природы и общества, так что вся их работа протекает в порочном кругу и уступает социалистам в последовательности.
Анархисты так же наивно верят в благость человеческой природы, как государственники  – в благость государственной природы. Большая часть анархистов думает, подобно Руссо, что человек вышел совершенным из рук природы, но испорчен государственной и общественной жизнью. Достаточно снять с человека государственные цепи и общественные узы  – и наступит совершенная, свободная жизнь, противоестественное состояние, которое было до сих пор, заменится естественным. В мире есть какое-то злое начало власти, государственности, общественного насилия над личностью, но в чем корень зла, почему власть человека над человеком явилась в мир и царит,   – анархисты по–видимому, не знают и потому не могут найти силы для искоренения злого начала власти и порабощения. Их философское мировоззрение ничего не может сказать о человеческой природе и вряд ли истины биологии в силах оправдать и обосновать идею благости человека в его естественном, внеоб-

 

[190]
щественном состоянии. Ведь с позитивно–биологической и позитивно–социологической точки зрения человек есть зверь, укрощаемый государством и муштруемый социальной средой, и личность такова, какой ее создает природная и социальная среда. Что же может природный человек противопоставить насильственному государству и противоестественному обществу с его неравенствами и порабощениями? Первобытный природный хаос, до–общественные звериные инстинкты, но на этом основании мудрено создать свободную гармонию. Анархизм увидел источник зла в самом начале властвования, какого-то первичного порабощения человека человеку, признал всякую власть безнравственной и заглянул глубже других учений в темную стихию общественных бедствий и несправедливостей. Изначальное насилие человека над человеком лежит гораздо глубже экономического порабощения, и экономическое освобождение не спасает еще от неправды всякой власти, не спасают от власти и никакие политические усовершенствования государства. Но анархисты–позитивисты не могут дойти до конца, с роковой неизбежностью останавливаются в середине: они не в состоянии указать на внутренние силы, побеждающие всякую власть и творящие свободную гармонию, ничего не знают о метафизической и мистической природе личности и заканчивают свой мировой бунт довольно пошлой проповедью экономических общин и проектов, взятых напрокат у социалистов. Анархические общины  – дело очень почтенное, и мы готовы ему сочувствовать, но в них ли искать противоядия от всякой власти, в них ли залог окончательного освобождения? Анархисты твердо знают, что нужно разрушить до основания старый мир. Новый мир, говорят самые революционные из них, на развалинах старого возникнет, на пепелище созиждется. Слабость и беспомощность современного анархизма  – в полном отсутствии творческих сил, в невозможности для него создать новый свободный мир (говорят: он сам собой возникнет), а потому и зло старого мира он не в состоянии окончательно сокрушить, не обладает достаточно сильным противоядием. Слабость и убогость анархизма связана с рационалистическим позитивизмом и потерей религиозного смысла. Бакунин достигает временами почти мистической силы, что-то пред-

 

[191]
мирное ощущается в этом колоссе, но разрешается самыми вульгарными и плоскими идеями, рационалистическое сознание сдавливает его Анархизм недостаточно радикален, так как не видит корней личного и общественного бытия. Анархизм отрицает первородный грех, и это сознание безгрешности закрывает путь спасения.
II
Люди невежественные и люди, пугающиеся всяких крайних учений, нередко смешивают и отождествляют анархизм и социализм. Но между этими двумя учениями существует глубокая противоположность и вражда, социалисты терпеть не могут анархистов, и наоборот. Пафос социализма  – равенство, пафос анархизма  – свобода; социализм исходит от общества, анархизм  – от личности Социалисты полагают, что равные люди будут людьми свободными, что справедливое общество создает свободную личность; анархисты полагают, что свободные люди будут людьми равными, что свободная личность создает справедливое общество. Мечта социализма есть всемирное соединение, мечта анархизма  – всемирное освобождение. Социализм по–своему пытается преодолеть раздор и разъединение и устроить человеческую жизнь; анархизм и новому устроению враждебен так же, как и старому, и пытается уничтожить связанность и порабощенность частей мира. Социализм в конце концов всегда государствен, заменяет только старую власть новой властью; анархизм прежде всего антигосударствен и отвергает всякую власть, хотя бы то была власть народа или пролетариата. Социализм поклоняется большинству, анархизм  – берет под свою защиту меньшинство. По учению социалистическому  – сначала уравнять, потом освободить, по учению анархистическому  – сначала освободить, потом уравнять. Но ведь одинаково нелепо Думать, как то, что отвлеченное начало равенства может привести к свободе, так и то, что отвлеченное начало свободы может привести к равенству. Ни общество само по себе взятое не может создать прекрасной личности, ни личность сама по себе взятая не может создать прекрасного общества. Правда, в идеях свободы и личности гораздо больше положительного содержания, чем в иде-

 

[192]
ях равенства и общества. Равенство  – довольно-таки бессодержательная и уж, во всяком случае, отрицательная идея; в лучшем случае она обозначает, что свобода для всех должна быть завоевана, в худшем,  – что для всех должно существовать рабство. Важно ведь, о равенстве кого и чего идет речь. Равенство нулей есть важная арифметическая истина, но вряд ли можно признать эту истину социальной и моральной правдой. Равенство должно быть подчинено идеям свободы и индивидуальности, т. е. допустимо и желанно только равенство свободных индивидуальностей, которые должны существовать прежде, чем будут уравнены в своих правах. В этом  – относительные преимущества анархической постановки проблемы перед социалистической, но анархическая свобода сама по себе так же мало может создать, как и социалистическое уравнение.
Анархизм берет своей исходной точкой вековечную распрю между личностью и обществом, справедливо указывая, что вражда эта не может быть замирена и в обществе социалистическом, так как лежит глубже противоположности классов. Анархический индивидуализм пытается заглянуть в метафизическую подпочву социальной действительности и увидеть в глубине раздор не социального уже порядка, усматривает борьбу иных, сверх–социальных и над–социальных сил. Существует противоположность и вражда не только между обществом и государством, не только между одними общественными силами и другими, но и между началом личным и началом общественным, между личной свободой и всякой общественной властью. Анархизм вплотную подходит к вопросу обобщественности личностей, о соборном соединении личностей, и этим радикально отличается и от социализма и от всех других учений, положивших в основу общественность безличную. Социализм не понимает, что не только всякая власть, хотя бы и пролетарская, хотя бы и всенародная, но и всякое общественное соединение невыносимо для личности, враждебно ей и отвратительно, если соединение это не на личном начале покоится, не поставило личности во главе угла. Но общество социалистическое так же враждебно личности, так же безлично, как и общество буржуазно–капиталистическое или феодально–крепостническое.

 

[193]
Анархизм понимает отрицательную сторону вопроса и потому идет дальше социализма, смотрит глубже. В нем нет этого беса устроения, затемняющего сознание. Очень наивно было бы думать подобно некоторым эклектикам нашего времени, склонным все примирять, что анархизм есть только дальнейшая ступень социализма: сначала-де пройдем этап социализма, а затем и анархизм наступит. Нет, уж если вы до последнего конца пройдете путь социализма, то до анархизма никогда не дойдете, поздно будет думать об анархической свободе и личном начале, слишком далеко зайдет победа начал противоположных. Распря между личностью и обществом носит трагический характер, и не может наступить мир в плоскости социально–позитивной, в которой всегда будут господствовать отвлеченные тенденции социализма и анархизма. Примирение личности и общества в личной общественности, в соборности личностей возможно лишь в перспективе религиозной. Только теократия может соединить совершенный социализм, общественное соединение людей, с совершенным анархизмом, освобождением личности от всякой власти, но в ней начинается переворот мистический, а не только социальный.
То, что мы называем религией социализма, и то, что называем религией анархизма,   – противоположны: первая упирается в окончательную связанность и порабощенность, вторая  – в окончательный распад и атомизированность частей мира. Но есть анархизм не отвлеченный и не самодовлеющий, подчиненный высшему началу, и его правда может быть соединена с правдой нейтрального социализма. Анархизм находится в глубоком идейном родстве не с социализмом, а с либерализмом, даже тождествен с ним по своей идеальной сущности. Сопоставляю с анархизмом не исторические искажения либерализма, не буржуазную эксплуатацию принципов либерализма, а действительные принципы либерализма. В основе как анархизма, так и либерализма лежит идея самоопределения личности, прав личности, ограничивающих всякую общественную власть, им одинаково присущая страсть к свободе. Тактика насилия, чуждая либерализму, не есть необходимый признак анархизма и не всяким анархизмом одобряется. Спенсер одинаково может быть назван и либералом и анархистом, он решительный враг государства, жаждет полного ус-

 

[194]
транения государства и провидит безгосударственную общественность, регулируемую свободной нравственностью, но в качестве эволюциониста допускает уничтожение государства лишь путем длительного развития, а не внезапного переворота. Политические идеи Спенсера совсем не так и плохи, как его экономические идеи. Он ненавидит социализм, но хотел бы уничтожить его не усилением государственной власти, а ослаблением ее. Принцип laisser faire, laisser passer [86], очень плохой в жизни экономической, в применении к обществу, совсем не так плох в жизни политической, в применении к государству. Настоящий, идейный либерализм всегда антигосударствен, анархистичен по своей основной тенденции, и столь распространенный тип государственного либерализма, с любовью прибегающего к крепкой власти, есть жалкий компромисс, постыдное прикрытие либеральными словами самых поработительных желаний. Либералы панически боятся социалистов, мотивируя свой страх тем, что социализм уничтожает свободу, совершает насилие, усиливает деспотизм государства, и по этому случаю готовы совершить над социалистами какое угодно насилие, отменить все свободы, призвать государство к военной диктатуре. Германские либералы дошли до такой низости и бесстыдства, что защищали исключительные законы против социалистов. Либералы дрожат и за судьбу свободы, а за судьбу своего привилегированного положения в обществе и своей собственности. Иначе либералы либерально боролись бы против социалистов, идеями боролись бы, свободу противопоставляли бы насилию, а не государственные тюрьмы, виселицы и ружья. Чистый и честный либерализм всегда антигосударствен, никогда не загрязнит и не опозорит себя общением с государственным насилием и внутренне тождествен с анархизмом.
Идеальное, метафизическое обоснование либерализма можно искать только в теории естественного права; позитивисты плохо обосновывают либерализм и склоняются неизбежно к государственным теориям прав личности. Юридический позитивизм никаких безусловных и неотъемлемых прав не признает и свободу личности подчиняет утилитарным государственным критериям. Декларация прав диктуется Разумом, а не позитивными

 

[195]
желаниями людей, свобода личности имеет источник внутренний, метафизический, а не внешний, эмпирический. Либерализм, основанный на естественном праве, утверждающий неотъемлемые права и безусловное значение свободы, не может не быть антигосударственным и в последнем своем развитии и раскрытии неизбежно ведет к анархизму, к идеалу безвластия, как бы ни понимались пути к общественной свободе и какая бы тактика ни применялась. Естественное право есть настоящая основа не только либерализма, но и анархизма, лишь его можно противопоставить притязаниям государства, только им можно ограничить власть. Всякое положительное право, с которым мы остаемся, отвергнув право естественное, имеет своим источником государство и потому не может быть ему противополагаемо. И все анархисты, несмотря на свой наивный позитивизм, держатся теории естественного права, признают естественные права и естественную свободу индивидуума, хотя бы на словах и отказывались от таких метафизических идей. С другой стороны, такие идеалистические сторонники естественного права, как Кант и Фихте, приходили в конечном пределе к анархизму, хотя и самому мирному в тактическом отношении. Анархисты часто отрицают не только государство, но и право, забывая, что без признания безусловных прав индивидуума анархизм теряет всякую почву. Отрицая государство, анархизм тем более должен утвердить право. И анархизм и либерализм одинаково имеют свою основу в метафизическом индивидуализме, в признании особенного, сверх–эмпирического значения за индивидуумом, в признании за ним прав не позитивного и не государственного происхождения, в безусловной оценке его свободы. Индивидуум на эмпирической и позитивной почве слишком неуловим, не поддается даже констатированию и притязания его не могут быть обоснованы. Индивидуум, личность есть метафизическая монада, свободно самоопределяющаяся и в себе заключающая источник своих прав  – вот принципиальная основа как либерализма, так и анархизма, сколько бы ни открещивались либералы и анархисты от метафизики. Анархическая (да и либеральная в идеальном, чистом виде) вера в добрую, благую, справедливую природу человека и есть метафизический индивидуализм.

 

[196]
III
Самый последовательный и самый радикальный анархист, конечно,   – Лев Толстой. Только он отвергает окончательно и безусловно всякое насилие, всякую власть, всякую государственность. Революционный анархизм Бакунина бледнеет от сравнения с анархическим учением Л. Толстого, даже Бакунин менее анархист, менее радикал, чем Толстой, хотя и более революционер в поверхностном смысле этого слова (в смысле тактики) Ведь отказаться от насилия в способах борьбы, в средствах, преследуя цель уничтожения всякого насилия, это было бы гораздо радикальнее, даже революционнее в глубоком смысле слова, чем практика самых насильственных способов и средств борьбы. Истинный радикализм и истинный революционизм заключается в как можно большем уподоблении и отождествлении средств и целей. Путь борьбы должен походить на цель борьбы, способ борьбы должен быть того же духа, что и цель,   – вот в чем радикализм, вот коренное отношение к вещам. Если цель  – свобода, то и средство должно быть  – свобода, если цель  – любовь, то и средство должно быть  – любовь, если цель  – в Боге, то и средство должно быть от Бога. Полное несоответствие между целями и средствами, внутренний разрыв между конечной целью и путем к ней представляет тяжкую болезнь человечества, связанную с рационалистическим раздроблением и рассечением человеческой природы. Вульгарный революционизм особенно держится за этот разрыв между целями и средствами, полагает всю свою гордость в практике средств, не похожих на цели. Вульгарное мнение считает революционерами не тех, которые стремятся к радикальным целям и приводят средства в соответствие с целями, а лишь тех, кто свободы добивается насилием, соединения людей  – раздором и т. д., т. е. прибегает к особого рода средствам борьбы, не похожим на цели. Политический революционизм всегда вульгарен и поверхностен, всегда полагает свое достоинство и честь не в изменении сущности вещей, а в применении известного рода средств борьбы. Политическому радикализму мы должны противопоставить этический и религиозный радикализм, который заключает-

 

[197]
ся в постановке радикальных целей и в уподоблении этим целям средств и способов борьбы. Радикальным отношением к общественности будет лишь то отношение, которое стремится изменить сущность вещей, корень общественного бытия, которое стремится преобразить самое человеческую природу, создать нового человека, несущего с собой новый дух.
Большая часть анархистов держится за вульгарный революционизм, полагает свой радикализм в практике насильственных средств, столь противоположных целям анархизма. В этом сказывается отсутствие творческого, внутреннего источника, побеждающего власть, искореняющего государственное насилие. Никакого внутреннего идеального начала анархисты не противополагают государственной власти и общественному насилию и остаются с насилием же и с властью же, хотя и по–новому названной. Л. Толстой не переходит от вульгарного политического революционизма к этическому и религиозному радикализму и ставит проблему уничтожения всякой власти, всякого насилия, всякой государственности на совсем иную, более глубокую почву. Он как бы изобличает религиозные корни анархизма.
Толстовское отрицание всей современной общественности и культуры, толстовский вызов всемирной истории по смелости, последовательности и радикализму не имеет себе равного. Никто еще не сказал такой правды о всякой государственности и о всякой политике, какую сказал Толстой, он сбросил покров условной лжи со всех социальных форм. Важно и ценно, что в основе анархического бунта Толстого не лежит ни злоба, ни зависть, нет в этом гиганте и следов нигилистического варварства и хулиганства. Само толстовское отрицание культуры для культуры плодотворно, гениально, благородно и так не похоже на хулиганские выходки Горького, иных социалистов и анархистов. Толстой по–видимости порывает связь со всемирной историей, считает злым заблуждением все, что было в прошлом, но в нем нет нигилистической злобы против великого и вечного в историческом прошлом, в нем самом чувствуется это великое и вечное, чувствуется тысячелетний рост, благородство духовного происхождения, он корнями своими прикасается к самой глубине земли. На огромной личности Толстого и на

 

[198]
гениальном творчестве его почил тот же дух вечности что и на великих людях и книгах прошлого. И потому анархизм Толстого приобретает особый смысл, в нем ощущается правда вечности, древняя правда Божья, а не шумные и поверхностные чувства последних дней человечества. В анархической критике Толстой навсегда останется нашим учителем, радикализм его навсегда останется примером, и безмерное значение его для нового религиозного движения еще будет оценено. В частности, пишущий эти строки слишком многим обязан Толстому, толстовскому анархизму на религиозной почве, и с именем Толстого для него связано первое пробуждение его сознания, первые сознательные шаги в отрицании зла жизни.
В противоположность анархистам–позитивистам Толстой понял, что государственной власти, основанной на насилии, можно противопоставить только религиозное начало жизни, любовь, а не насилие. Понял он также, что освобождение человека и завоевание радости зависит от него самого, от внутренней природы людей, от изменения человеческого сознания, а не от внешних вещей. Но в каждой попытке Толстого перейти к положительной проповеди, дать новую веру чувствуется бессилие и религиозная немощь. Религиозное сознание Толстого  – слабое, узкое, во многом слишком старое и заражено болезнью рационализма. Толстовская любовь есть рациональный альтруизм, бессильный соединить людей, а не мистическое влечение и слияние во Христе. Толстой хорошо знает тайну всякой государственности, старую тайну злой общественности и разоблачает ее с небывалой силой, но не знает новой тайны праведной общественности, религиозной общественности. Рационалистическая утопия Толстого совершенно не соответствует его религиозной стихии, его исполинским религиозным исканиям и от утопии этой слишком пахнет устроением земной обыденщины. Подобно другим анархистам, Толстой верит, что человеческая природа может сознать разумность добра и тогда исчезнет государство и настанет рай на земле. Эту обычную для анархистов–рационалистов веру в естественную благость, безгрешность и доброту человеческой природы Толстой проводит последовательнее всех. Религия его не нуждается в мистиче-

 

[199]
ском общении с Божеством и в таинствах, освящающих человеческую природу и сообщающих ей Божественную силу. Толстой христианин в том смысле, в каком можно быть кантианцем или марксистом; он видит в Евангелии не учение о Христе, а учение Христа, и религиозное сознание его далеко от Христа, ему чужд Сын Божий, Спаситель и Искупитель. Как ни враждебна нам рациональная «вера» Толстого, но христианский анархизм его кажется нам очень сокрушительным для всех толкований исторического христианства по поводу отношения Евангелия к государству. Что там ни говори, а Христос осудил и всякое насилие, и суд, и присягу, и войну, и самые основы государства,   – власть человеческую, поставленную на место Божеской. Христос был божественным глашатаем правды анархизма. Против этого мы еще не слыхали достойных возражений. Толстой изобличил ложь в историческом христианстве, но сам был загипнотизирован его аскетическим отношением к миру и потому анархизм его получил чисто отрицательный, не творческий характер, оказался враждебен культуре. И анархисты–позитивисты проповедуют аскетическое отношение к культуре, считают греховным всю роскошь жизни и все сложное содержание личности, но высших прав на это не имеют никаких, так как признают лишь разумную выгоду. Аскетизм окончательно делается бескровным и худосочным. Л. Толстой важен не только как изобличитель зла государства, фальши культуры, противоречий православия, но и как изобличитель анархизма. Толстой показал, что анархизм нельзя соединить с насилием и кульвитированием власти, что он невозможен не только на почве позитивизма и атеизма, но и на почве христианства чисто моралистического и рациональной веры. Л. Толстой остался с «непротивлением злу», так как, справедливо отвергнув насилие, не имел уже силы для иного противления злу. Толстому, в сущности, совершенно чужда точка зрения общественного действия, общественной борьбы со злом, общественного противления, для него существует лишь индивидуальное совершенствование.
Очень характерно и, быть может, провиденциально, что анархизм есть создание по преимуществу русского национального духа. Мы заражаем Европу анархическими учениями, поражаем ее мещанский дух своим бун-

 

[200]
тарством и радикализмом. Михаил Бакунин такой же русский до мозга костей, как и Лев Толстой, такой же крайний радикал, как и Толстой, подобно Толстому чувствуется в нем земляная сила, хотя анархические учения их совершенно противоположны. Есть еще сходство у Бакунина с Толстым: он сближает анархизм свой с религиозной проблемой, приближается к самым корням анархизма 1. Анархизм для Бакунина есть прежде всего атеизм, уничтожение государства есть прежде всего смерть Бога в человеческих сердцах, идеал безвластия есть прежде всего освобождение от власти Божьей, на которой покоится и всякая государственная власть. Атеизм Бакунина не есть простой позитивизм, это позитивизм воинствующий, борьба против Бога как виновника существования в мире зла власти. Правда, Бакунин борется не с Богом, а с идеей Бога, так как его сознанию чужд мистический реализм, но в стихийной природе его много мистики и часто, сам того не замечая, он переходит к борьбе с самим Богом как враждебной ему реальностью, а не ложной только идеей Бога. По мнению Бакунина, всякая государственная власть покоится на власти Божьей, на благословении Божьем, и падает с уничтожением Бога, так как не остается для нее никакой идеальной опоры; всякая государственная власть, по его мнению, не противоположна теократии, а покоится на теократии. Никто еще до анархиста Бакунина не отождествлял абсолютно всякую власть с Богом, и в этом он антипод анархиста–Толстого, абсолютно противоположившего всякую власть Богу. Наше историческое православие, давшее религиозную санкцию самодержавию, тем самым давало обильную пищу для идей Бакунина. Вся почти русская интеллигенция, вслед за Бакуниным, видит в Боге врага своего, врага свободы, так как идеологическое могущество постылой государственной власти приписывает религиозной ее санкции. Так думают благочестивые, возлюбившие добро русские радикалы, но и демонические анархисты тоже видят сущность борьбы с властью в одолении Бога, видят окончательную свободу только в освобождении от Бога как от абсолютного источника власти. Бакунинское отождествление

 

1 Одна из главных вещей Бакунина называется «Бог и государство» [87].

 

[201]
власти государственной с властью религиозной, выведение всякого государства из санкционирующей его природы Божества есть идея очень глубокая, очень значительная, хотя и совершенно ложная, совершенно противная истине. Бакунин все еще загипнотизирован Богом–силой, Богом–властью и не знает Бога–любви, Бога–свободы, не понимает отношения Сына Божьего, совершенного выразителя воли Отца своего, ко всякому государству и всякой власти. Впрочем, воинствующий атеизм Бакунина  – не простое недоразумение, не только темнота сознания его: в анархической стихии Бакунина поднимается бунт не против государства только, не против власти и насилия, но, быть может, и против всякого соединения людей, против мировой гармонии, против Смысла мира. Анархия как мировой раздор и распад, конечно, противна Богу. Бакунин жаждал хаоса, жаждал всемирного пожара, в котором сгорит весь современный мир с его злом и неправдой, но и с его тысячелетними ценностями. Он ждал с верой и надеждой, что на пепелище старого мира возникнет что-то новое и прекрасное, но ничего не мог сказать о силах для творения нового мира, ничего не знал о смысле этого нового. Его анархический бунт причудливо сплетался с славянофильским мессионизмом, с какой-то хаотической мистикой. К отношению между анархизмом и атеизмом мы еще вернемся и тогда увидим, что положительными своими перспективами анархизм служит противоположным богам. Бакунин так же важен для нас, как и Толстой. Анархисты действия продолжают на практике дело бакунинского хаоса, бакунинской ненависти не к государству только и власти, но и к Богу. Но не было в Бакунине духа Великого Инквизитора, беса устроения, была праведная жажда уничтожить всякую ложь политики, праведный бунт против буржуазного мира. Бакунин ближе нам, чем Маркс. Бакунин  – радикальный анархист, так как ставит судьбу безвластия в зависимость не от внешних только вещей, но от внутреннего переворота религиозного порядка. Можно искать в Боге свободы от власти природной необходимости и государственного насилия, но в чем же искать свободы от Бога, как того хотел Бакунин?
Западно–европейский анархизм не так радикален, как Русский, не так глубоко захватывает, но и он дал Макса

 

[202]
Штирнера, мыслившего об анархии предельной и окончательной. Штирнер  – самый сильный и глубокий философ анархизма на Западе, единственный, быть может, интересный для нас. Анархическая философия М. Штирнера есть предельный индивидуализм, человеческий субъективизм и солипсизм. Штирнеровское «Einzige» [88], «Я»  – окончательно самодовлеющее, уединенное и оторванное от мира, и хочет заглушить «оно» тоску одиночества той фикцией, что все, весь мир  – «его собственность». Анархизм М. Штирнера философский по преимуществу, в нем мало социальных мотивов, и потому этот одинокий мыслитель мало ценится практическими анархистами. Штирнер грубоват и вульгарен, но смел мыслью, умеет доводить до крайнего предела свои идеи. Анархизм М. Штирнера есть тот предел индивидуализма, когда он переходит в мировой распад, окончательное отъединение единиц, составляющих мир. Штирнеровский «Единственный» обоготворяет себя, стремится к богатству, хочет весь мир сделать своей собственностью. Но от самообоготворения этого становится беден и пуст, все умалено и обесценено для него. Анархическая свобода «Единственного» пуста и бессодержательна, это голая форма солипсизма. Демонический индивидуализм Штирнера обоготворяет не человечество, подобно Фейербаху, а данное человеческое «я», рассматривающее всякое другое человеческое «я» лишь как свою собственность. Но как много раз мы говорили уже, подобный индивидуализм разрушает индивидуальность, истребляет саму идею личности. Ведь штирнеровский солипсизм и субъективизм чисто позитивистического и эмпирического характера, он не переходит в мистическую плоскость, и потому раздуваемое «я» не обладает для Штирнера подлинной реальностью, это не метафизическая монада, а лишь ряд психических и физических состояний, вызванных высшей эмпирической природой. Субъективно–позитивистический анархизм Штирнера  – не индивидуализм, а эготизм. Вся штирнеровская анархическая философия основана на иллюзионизме. Приятная иллюзия божественности своих преходящих эготических состояний, не обладающих никакой реальностью,   – вот к чему все сводится. Хороший бог этот «Единственный»,   – подчиненный природной необходимости, смертный, не обла-

 

[203]
дающий даже реальным единством («я»  – не реальная монада для Штирнера, а лишь совокупность субъективных состояний). Анархизм Штирнера есть один из пределов позитивизма, позитивистического иллюзионизма, подобно тому как другим пределом является марксистский муравейник. Штирнер хочет освободить человеческое «я» не от государства только, но и от всех ценностей, от всех благородных чувств, от всякого благоговения перед высшим. И остается «единственный» со свободой, покоящейся на небытии, остается дух его опустошенным и ничего не может из пустоты своей сотворить. Что Штирнер отказывается и от последней святыни, изобретенной Фейербахом и Контом, святыни  – человечества, в этом он последователен и по–своему прав: обоготворение только человеческого роковым образом ведет не к соединению людей в одно тело, а к разъединению и атомизированию. Если перевести «единственного» с языка морального эготизма на реально–исторический и религиозно–метафизический язык, то он окажется предчувствием земного бога, одного властителя. Безбожный анархизм также ведет к этому одному новому деспоту, как и безбожный социализм, но соблазняя еще пустой, иллюзорной свободой. Штирнер многими мотивами выше таких прекраснодушных анархистов, как, например, Кропоткин, которые пророчат райское житье в хорошо устроенных домиках с садиками, в нем ярко обнаруживается демоническая (в дурном смысле) сторона анархизма. «Единственный» Штирнера как бы уже сближается с «сверхчеловеком» Ницше, хотя Ницше нельзя выводить из Штирнера, он и сложнее, и благороднее, и религиознее последнего.
Анархизм М. Штирнера, да и всякий предельный анархизм, в дальнейшем своем развитии не может оставаться в позитивной плоскости и должен перейти в анархизм мистический. Но мистико–анархические стремления и построения мы встречаем не у социальных мыслителей, а у художников, всегда глубоко воспринимающих живую душу идей, встречаем у декадентов и символистов. Декадентство не интересуется политикой, но в глубокой своей сущности имеет анархическую тенденцию, оно и есть анархический кризис духа, анархический бунт против признанных ценностей, анархиче-

 

[204]
ское преодоление морали. Декадентский анархизм не может быть, конечно, выражен в терминах социологических, а исключительно психологических, он не позити–вистичен, а, скорее, мистичен по своей тенденции. Психологическая утонченность незаметно переходит в мистику, но мистику всегда слепую и иррациональную, лишенную религиозного света и настоящего реализма. Анархизм мистический жаждет окончательной, последней, абсолютной свободы, он не мирится на относительной и условной социальной свободе, и в этой жажде есть часть истины, которая превращается в ложь, когда ее принимают за целое. Анархическая мистика  – это среда, в которой может засветится новое религиозное сознание, высшая по своей полноте религиозность, но и легко может быть уклон к религии обратной, к антирелигии, к демонизму небытия. Долго оставаться в нейтрально–анархическом состоянии нельзя безнаказанно  – это угашает дух, опустошает душу. То, что есть истинного в мистическом анархизме,  – элементарно, есть достояние приготовительного класса: напоминание о мистической свободе, о свободе совести как неизбежной предпосылке всякой религиозной жизни, очень полезное напоминание для соблазненных теорией авторитета, но ненужное для свободных. В анархизме на мистической подкладке особенно ярко сказывается двойственность всякого анархизма: анархическое освобождение есть путь и к окончательному добру и к окончательному злу. О мистическом анархизме я говорил уже. Но окончательное освобождение должно совершиться, насилие и власть, воплощавшиеся в государстве, заключали в себе зло несомненное, и в этом правда анархизма.
Видным теоретиком анархизма нужно еще считать Прудона, но анархизм его остается на поверхности, не доходит до мистических глубин. Прудон  – нейтральный идеалист, он все ссылается на справедливость, присущую человеческой природе и даже природе мира, но нарушенную государственным насилием. В Прудоне было неприятное мещанство, духовная буржуазность, свойственная, впрочем, многим социалистам и анархистам. Но социальные, политические и экономические идеи Прудона я очень ценю, его мирный, культурный анархизм очень поучителен для устройства того, что я назвал

 

[205]
нейтральной социальной средой. Многие его идеи устарели и не соответствуют современному состоянию науки и социальной действительности, но есть у него руководящие принципы, не потерявшие и до сих пор значения и несправедливо забытые 2. Такова, прежде всего, идея создания общественности на свободно–договорных началах вне государственности, вне политических страстей и политического властолюбия; таков федерализм Прудона, верно отметивший главную язву новой французской истории  – государственную централизацию, одинаково милую как сердцу реакционному, военно–диктаторскому, так и сердцу революционному, якобинскому; такова идея полного устранения государства без насилия. Много есть справедливого в пути, указанном Прудоном, но мы не разделяем его рационалистического утопизма, его веры в окончательное торжество справедливости и анархического добра путем рационально–экономическим.
IV
Отрицательная правда анархизма несомненна. Сущность этой правды я вижу в отвержении моральных притязаний всякого государства быть охранителем добра по преимуществу и по преимуществу же борцом против зла. Эта моральная притязательность фактической государственной власти, находящая себе выражение в идее легальности, не имеет никаких высших оснований и никогда не была хорошо обоснована, она всегда опиралась на бессознательные чувства масс и на рабью потребность в подчинении хоть какому-нибудь порядку. В лояльности по отношению к государству оказывается не благоговение перед правдой и не поклонение высшему, а лишь подчинение отвлеченной идее власти и порядка, страх всяких беспокойств и неурядиц. Государство не есть воплощение мирового Духа и над государственной властью нет особенного благословения Божьего, хотя отдельные вожди–герои и могли быть посланниками небес. Об этом мы говорили уже. Анархизм впервые окончательно отверг эти моральные претензии относительно

 

2 Прудон, несомненно, оказал влияние на современных синдикалистов [89].

 

[206]
всякого государства, открыл, что всякая государственная власть не добро, а зло охраняет и не только не имеет никаких моральных преимуществ перед отдельным лицом или свободным общественным образованием, но и имеет преимущественные недостатки и грехи перед всеми и всем. Нужно окончательно освободиться от тяжкого кошмара государственности, от ее тюрем и штыков, от полиции и бюрократии, от ее насилий и жестокости к личности. Так жить нельзя, так соединяться  – безбожно, иной путь организации человеческого общества должен быть найден, личность и ее свобода должны быть положены в основание новой общественности, права меньшинства должны быть охранены.
Положительные стороны анархизма могут быть очень различны, творческие перспективы анархизма могут быть самые противоположные: мировая гармония и мировой хаос, свобода и анархия (т. е. взаимное насилие). Может быть анархический бунт против природы с ее законом тления, против необходимости, эмпирического рабства здешнего мира, лежащего во зле, но может быть также анархический бунт против Бога, против смысла мира, против миров иных, против всякого соединения частей мира, всякого преодоления разобщенности и разорванности. Первый бунт имеет своей положительной стороной религиозное утверждение, второй бунт не имеет никакой положительной стороны и есть пленение у эмпирического мира с его разорванностью и порабощенностью. Вот почему нелепо и ужасно выражать свой символ веры словом"анархизм", это значило бы сделать предметом своего последнего желания и окончательной своей надежды  – анархию, т. е. состояние чисто отрицательное, стихийное разложение. Положительные перспективы анархизма, только анархизма,  – убоги и жалки. В злобном, насильственном, разрушительном анархизме сказывается хаос, мировой распад, в нем распадается не только мировое единство, но и единство личности. Анархизм только отрицательный, не подчиненный высшим положительным, не анархическим уже целям, анархизм, для которого все дозволено, ведет к хулиганству, к увяданию всех благородных чувств, к окончательному нигилизму. Анархизм, отрицающий всякое уважение к высшему, и есть нигилизм, анархическое настроение

 

[207]
легко может сделаться неблагородным. Хулиганское и нигилистическое состояние души очень характерно для нашей эпохи, это  – анархическая свобода от всякого благоговения, от всякого благородства, от всякой ценности. Нигилистическое хулиганство одинаково можно встретить как в реакционных, так и в революционных кругах. Правящая бюрократия у нас уже долгое время  – нигилистическая и хулиганская, но тот же дух, увы, переносится и на некоторые стороны революции, и это больнее всего. Нигилистическая и хулиганская анархия есть страшное зло, неведомое органическим периодам народной жизни. Появление у нас максималистов, анархистов–индивидуалистов и т. п. есть показатель того, что революция перешла в разложение, в уголовную анархию. Этот безобразный душевный уклад создается лишь в переходные, критические периоды, когда помрачается всякая святыня, когда старое сделалось ложью и мертвечиной, а ничему новому еще не поклонились. Хаотическая анархия восстает не против ложной, насильственной иерархии, основанной на подложных ценностях (это восстание есть правда анархизма), а против иерархии подлинной, божественной, основанной на внутренней природе индивидуальностей и их назначении в мире, против самого благородного человеческого чувства  – обожения высшего. Ведь на свободном поклонении высшему и удивлении перед ним основана вся человеческая культура, всякое творческое движение вверх. Хулиганский анархизм освобождает от самой идеи высшего, от всякого благоговения перед ценностью, он признает лишь самолюбие и самообожание, разрушая тем самое идею личности.
Уединение и трагическая оторванность от мира не преодолеваются анархизмом. Отвлеченного начала свободы недостаточно для создания мировой гармонии  – свобода есть часть правды и должна быть соединена с любовью. Внешнее насилие и власть связаны с внутренним раздором и разобщением, и потому победить их можно только внутренним началом соединения. В деспотических государствах и в капиталистическом хозяйственном строе царит анархия, она неизменно скрывается под покровом внешнего насильственного порядка, так как всякое насильственное государство и всякий буржу-

 

[208]
азно–капиталистический строй основан на внутренней разобщенности и раздоре. Этой анархии нужно положить предел, такая анархия есть рабство и насилие. И новейшее анархическое хулиганство целиком покоится на рабьих, насильнических инстинктах, веками выработанных государственным и экономическим гнетом, той внутренней анархией, которая скрывалась за внешним призрачным “порядком”, излюбленным консерваторами, религиозным омертвением человечества. Всякий органический порядок, всякая общественная гармония может покоиться лишь на подлинных религиозных чувствах, на благоговении к высшему, на любви народа к некоторым вещам, на свободно–божественной иерархии. Государственное насилие, постылая власть всегда уже есть симптом возникновения анархии, разложения органического порядка жизни, омертвения религиозных чувств. Подлинно религиозный народ, соединенный с своим Богом, живущий единой органической жизнью, не нуждается в государстве и власти, не потерпит насилия, он неизбежно теократичен 3. Для идеального анархизма, для истинной свободы человечество не готово. Нужноорганически воспитывать человечество в направлении безвластия, сделаться достойными теократии, а не насильственно–механически устраивать анархическую свободу. Анархизм не только не всегда основывается на анархии, хулиганстве и нигилизме, но даже для торжества правды анархизма прежде всего необходимо преодолеть анархию.
В религиозно–обоснованном анархизме, враждебном всякому насилию, хотя бы и анархическому, и всякой власти, хотя бы и временных революционных правительств, мы видим освобождение от эмпирического рабства, праведный бунт против насильственной власти в этом внешне порабощенном и внутренне разодранном мире. Последовательный анархизм, отрицая всякую государственную власть и всякое насилие, откуда бы оно ни шло, ведет к утверждению внутреннего, свободно–любовного, религиозного союза людей, к замене идеалов насильственно–государственных, идеалами свободно–церковными, т. е. к теократии. В анархизме есть надежда на

 

3 В древнееврейской теократии мы находим беспримерное по резкости осуждение царской власти.

 

[209]
свободное, изнутри идущее соединение людей, вера в то, что не всякая общественность связана с мукой насилия и власти человека над человеком. Это настроение анархизма есть сила освобождающая и бодрящая, анархическая буря очищает атмосферу от невыносимой уже лжи, сокрушает власть призраков и выявляет реальную действительность мира. Но насилие государства и насилие анархии  – одно и то же насилие, на одну и ту же злую стихию опираются,  – и да минует правда анархизма как то, так и другое; мы говорили уже, что не следует соблазняться чисто словесным сходством анархизма с анархией. Бороться за освобождение, конечно, нужно силой, так как бессилие ничего не может в мире сделать, но не насилием. Нужно найти такую силу, которая не была бы насилием и по мощи своей превосходила бы всякое насилие. А реальную силу нужно брать из Первоисточника, из абсолютной действительности, которую мы должны открыть в себе. Не “непротивление злу” мы проповедуем, мы хотим только противления иного, нежели то, что принято в нашем мире, более действительного противления, не плодящего нового зла. Борьба силой должна быть рыцарской войной 4.
Анархизм хулиганский и варварский решительно отрицает историю, отвергает всякое накопление в ней ценностей и вечных богатств, и отрицание это уже не так благородно, к у Л. Толстого. Эта новая сила хулиганства, это нашествие варваров враждует с абсолютным смыслом мировой культуры, ненавидит самые высокие ее подъемы, самые прекрасные ее памятники. Этот новый вандализм, прикрытый прогрессивными словами, есть сила самая реакционная в глубочайшем смысле этого слова, конец всякому благородству и всякому благоговению Это дух небытия, вражда к глубочайшим первоосновам бытия и высочайшим ее вершинам. И с нигилистическим духом этим роковым образом соединяется религия социализма. Демоническая антирелигия социализма дает организацию, внешнюю форму, демоническая антирелигия анархизма дает внутреннее содержание, дух, и это будет не действительным примирением свободы и равенства, а взаимным их и истреблением в едином духе

 

4 Война оборонительная, защищающая честь, вполне допустима.

 

[210]
небытия, в последней пустоте. Насильственно скрепленный хаос, внешняя организация внутреннего раздора и разъединения и есть небытие.
Рациональная анархическая утопия окончательно свободной, чуждой всякого принуждения жизни неосуществима на земле, это мы знаем лучше всех позитивных противников анархизма, трезвых почитателей и рабов государственности. Мы знаем"железную необходимость", во власти которой находятся все те, что пленились ложью и иллюзорностью этого мира. Не удивительно, если, например, какой-нибудь г. Гучков или любой министр может апеллировать только к государственной необходимости и государственному насилию, сердцу его неведомы другие силы, сознание его темно, он в пленении у призрачного мира. Такими"Гучковыми"наполнен наш мир, и потому в нем все царит насилие и необходимость. Ведь всякая насильственная необходимость есть лишь призрак нашего безрелигиозного сердца и слабого сознания. А могли бы горы сдвинуть, гора государственной необходимости исчезла бы как мираж. Если по слабости своей все еще не можем сдвинуть горы, то можем же избрать путь анархизма, а не лживой государственности, анархизма теократического 5, а не хаотического. Тенденция к окончательному безвластию может постепенно проникать в жизнь. Здоровый анархизм может развиваться по ступеням: в децентрализации власти и росте самоуправляющихся общин, в федерализме, в замене государственных отношений общественно–договорными, в пассивном сопротивлении государству, в преодолении всякого якобинства, бюрократического и революционного, в отказе власти в моральном доверии, воспитании в себе той внутренней силы, которая делает истинно свободным, а государство ненужным. Особенно следует подчеркнуть, что самое важное, самое несомненное в анархизме  – это отстаивание прав меньшинства против деспотизма большинства, возможной правоты одного перед всеми. Внутренний переворот в

 

5 Это противоречивое и по внешности нелепое словосочетание имеет очень глубокий и вполне определенный смысл: “анархизм” обозначает отрицание зла, безбожной власти этого мира, а “теократический” обозначает утверждение добра, во имя которого злая власть отрицается.

 

[211]
людях поведет к отмиранию государственных призраков, к изоляции их в отдельную, окончательно злую силу. Во всяком случае, должны быть оправданы органические ступени в истории, так как революционно–анархический переворот привел бы к хаосу и разложению. Должны нарастать религиозно–анархические настроения по отношению к бездушному закону, к железной необходимости государства, попирающей личность, должна отмирать эта бесовская мания возводить крепость на земле, чего бы это ни стоило. Откуда у людей взялось убеждение, что нужно во что бы то ни стало спасать государство, проповедовать идею государственности и что можно совершать во имя этого чудовища преступления, попирать законы Бога, отвергать всякое нравственное начало? Я думаю, что совершать безбожные преступления нельзя ни во имя чего, ни для спасения государства, ни для его насильственного разрушения. Государственники явно исповедуют какую-то противоположную религию, не только антихристианскую, но прямо-таки сатанинскую. Я думаю, и не от себя думаю, а вслед за Христом и заповедями религии, что не только не важно и не нужно во что бы то ни стало охранять государство, но и весь наш мир нет надобности охранять, каков бы он ни был; охранять нужно только добро, волю Бога в мире, так как только это и есть бытие реальное, противоположное смерти, подлинная действительность, противоположная призракам. Но государственники ставят свое проклятое Богом государство выше добра, выше воли Бога, им нужно почему-то поддерживать порядок в жизни, продлить существование ни к чему не нужного мира. Мы, говорят они, убиваем, казним, насилуем, воздвигаем тюрьмы и выстраиваем штыки, чтобы мир не провалился, чтобы порядок в мире сохранялся. Но почему бы миру не провалиться, если в нем добро утопично, если нельзя исполнить заповеди Божьей, если в нем есть убийства, казни, тюрьмы и штыки? Этот вопрос ставит Богом посланное нам религиозно–анархическое настроение. Закон, по которому жить нужно, написан в сердцах людей, в мистической глубине сердца, и только религиозное возрождение поможет разобрать эти божественные письмена. Закона бездушного нельзя уже вынести, и мы считаем роковым и безбожным заблуждением то пред-

 

[212]
положение государственников, что нужно поддерживать всякую, хотя бы самую мерзкую, жизнь, поддерживать во что бы то ни стало порядок в этой жизни. Жизнь истинная, победа над смертью только в соединении с Богом, с Первоисточником жизни, в утверждении добра в жизни, но призрак государственности и насильничест–ва никакой жизни и никакого порядка не поддерживает, все это ложь и выдумка, не имеющая реальных оснований, призрак этот есть только вывернутая наизнанку внутренняя анархия, страшная анархия духа, религиозная разъединенность. Мы же хотим анархизма, который был бы обратной стороной внутренней гармонии, религиозного соединения. Истинный анархизм будет вместе с тем и истинным иерархизмом, божественной иерархией, “мистической розой 6. Мы будем проповедовать окончательное освобождение человечества, разрыв всех цепей, уничтожение всякой условной лжи не во имя рациональной анархической утопии, земного благоденствия свободных мещан, а во имя последней религиозной борьбы и идеала теократии,  – нового Иерусалима. “Был же и спор между ними, кто из них должен почитаться большим. Он же сказал им: цари господствуют над народами, и владеющие ими благодетелями называются. А вы не так: но, кто из вас больше, будь как меньший, и начальствующий,  – как служащий” [90].

 

6 Мистическая роза была у Данте символом мистической иерархии божественной гармонии, в которой каждое существо занимает свое единственное место, подобно лепестку в розе [91].
[213]

ГЛАВА 6. МЕТАФИЗИКА ПОЛА И ЛЮБВИ

I
Вопрос пола и любви имеет центральное значение для всего нашего религиозно–философского и религиозно–общественного миросозерцания. Главный недостаток всех социальных теорий это  – стыдливое, а часто и лицемерное игнорирование источника жизни, виновника всей человеческой истории  – половой любви. С полом и любовью связана тайна разрыва в мире и тайна всякого соединения; с полом и любовью связана также тайна индивидуальности и бессмертия. Это мучительнейший вопрос для каждого существа, для всех людей он также безмерно важен, как и вопрос о поддержании жизни и о смерти. Это  – проклятый, мировой вопрос, и каждый пытается в уединении, тщательно скрываясь, таясь и стыдясь точно позора, преодолеть трагедию пола и любви, победить половое разъединение мира, эту основу всякого разъединения, последний из людей пытается любить, хотя бы по–звериному. И поразителен заговор молчания об этом вопросе, о нем так мало пишут, так мало говорят, так мало обнаруживают свои переживания в этой области, скрывают то, что должно было бы получить решение общее и мировое 1. Это интимный вопрос, самый интимный из всех. Но откуда стало известно, что интимное не имеет всемирного значения, не должно всплывать на поверхность истории, должно таиться где-то в подполье? Отвратительная ложь культуры, ныне ставшая нестерпимой: о самом важном, глубоко нас за-

 

1 В модернистских литературно–художественных кружках теперь очень модны вопросы пола, много говорят об эросе, но мода эта и разговоры эти скорее мешают вселенскому, религиозному решению вопроса [92].

 

[214]
трагивающем, приказано молчать, обо всем слишком интимном не принято говорить; раскрыть свою душу, обнаружить в ней то, чем живет она, считается неприличным, почти скандальным. И в повседневной жизни с людьми, и в общественной деятельности, и в литературе приказывают говорить лишь о так называемом общеобязательном, общеполезном, узаконенном для всех, принятом. Нарушение этих правил теперь называют декадентством, раньше называли романтизмом. Но все истинно великое, гениальное, святое в жизни человечества было создано интимностью и искренностью, победившей условность, мистическим обнажением самой глубины души. Ведь в интимной глубине души всегда лежит что-то вселенское, более вселенское, чем на общепринятой поверхности. Всякое новое религиозное учение и новое пророчество было сначала интимно, рождалось в интимной глубине, в мистической стихии, а потом обнаруживалось и завоевывало мир. Что могло быть интимнее религии Христа, как неприлично и не общеобязательно было для языческого мира все, что говорил Христос, за Ним следовала небольшая кучка людей, но религия эта сделалась центром мировой истории. Правда, и до сих пор считается не общеобязательным, слишком интимным то, о чем говорил Христос, и до сих пор считается непринятым и неприличным вспоминать Христа и слова Его, когда речь идет о жизненных, практических вопросах. Все творчество культуры есть лишь объективация, мировое обобщение субъективно–интимного, совершившегося в скрытой, таинственной глубине. Вопросу пола и любви как-то особенно не повезло, он был загнан в подполье, и только художественная литература отражала то, что накоплялось в человеческой душе, обнаруживала интимный опыт 2. Видно, были глубокие причины, по которым вопрос этот не мог еще получить универсального решения. Но современный религиозный кризис требует решения этого вопроса; религиозный вопрос ныне тесно связан с полом и любовью. Вокруг пола и любви накопился мистический опыт, который все еще остается хаотическим и нуждается в религиозном освещении.

 

2 Литература порнографическая сыграла печальную роль в судьбе проблемы пола.

 

[215]
Люди нового мистического опыта и нового религиозного сознания требуют, чтобы самое интимное было отныне вынесено на вселенский исторический путь, обнаружено в нем и определяло его.
Над Розановым смеются или возмущаются им с моральной точки зрения, но заслуги этого человека огромны и будут оценены лишь впоследствии. Он первый с невиданной смелостью нарушил условное, лживое молчание, громко, с неподражаемым талантом сказал то, что все люди ощущали, но таили в себе, обнаружил всеобщую муку. Говорят, Розанов  – половой психопат, эротоман. Вопрос скорее медицинский, нежели литературный, и я считаю недостойным самый разговор на эту тему, но главное в том, что все ведь люди, все люди без исключения, в известном смысле половые психопаты и эротоманы. Какой-нибудь литературный моралист поносит Розанова за то, что тот так открыто пишет о проблеме пола, так много говорит о половом вопросе, так помешан на этом вопросе. Но очень возможно, что этот моралист в литературе, в жизни сам помешан на том же, что половой вопрос и для него самый мучительный и основной, что он во много раз более эротоман, чем Розанов, но считает неприличным, непринятым это обнаружить, предпочитает писать о всеобщем избирательном праве, хотя вопрос этот, столь общеобязательный, для него внутренне неинтересен, в тысячу раз менее важен, чем вопрос пола. Это я и называю лицемерием, условной литературной ложью, над которой Розанов мужественно сумел подняться. Розанов с гениальной откровенностью и искренностью заявил во всеуслышание, что половой вопрос  – самый важный в жизни, основной жизненный вопрос, не менее важный, чем так называемый вопрос социальный, правовой, образовательный и другие общепризнанные, получившие санкцию вопросы, что вопрос этот лежит гораздо глубже форм семьи и в корне своем связан с религией, что все религии вокруг пола образовывались и развивались, так как половой вопрос есть вопрос о жизни и смерти. Все люди, я утверждаю, что все без исключения люди в глубине своего существа ощущают то, о чем Розанов сказал громко, все согласны с Розановым в постановке вопроса (я не говорю о его окончательном решении) и все считают своим долгом

 

[216]
лицемерно бросить в него камень. Только тупой или безумный человек может отрицать центральную, религиозную важность проблемы пола; ведь каждый тайно мучился этой проблемой, бился над ее решением для себя, страдал этой мукой полового томления, мечтал о любви, каждый знает ту признанную истину, что все почти трагедии в жизни связаны с полом и любовью. Всем известно, что с полом связана вся наша жизненность, что половое возбуждение носит характер экстатический и творческий. Чем же так смешно или безнравственно"помешательство"Розанова на проблеме пола? Правда, ему недостает чувства эстетической меры, но большая часть наших журнальных и газетных обличителей совсем не специалисты по эстетической мере. Необходимо победить ложную стыдливость и лицемерное ханжество в вопросе пола, иначе человечеству грозит гибель от подпольных тайн пола, от внутренней анархии пола, прикрытой внешним над ним насилием. Само появление Розанова  – серьезное предостережение. Хаотический пол много бедствий причинил человечеству и готовит бедствия еще большие. Человечество должно, наконец, сознательно и серьезно отнестись к своему полу, к источнику своей жизни, прекратить грязные подмигивания, когда речь заходить о вопросах пола.
Христианство не преобразило пола, не одухотворило половой плоти, наоборот, оно окончательно сделало пол хаотическим, отравило его. Демонизм пола есть как бы обратная сторона христианского проклятия пола. Могущественная половая любовь была загнана внутрь, так как ей отказали в благословении, превратилась в болезненное томление, не покидающее нас и до сих пор. Аскетическое христианское учение допускает половую любовь лишь как слабость греховной человеческой природы. Так и осталась половая любовь слабостью, стыдом, почти грязью. Трагическая христианская вера давно уже умерла в человеческих сердцах, перестала определять ход европейской культуры, а христианские суеверия относительно пола живут еще, отравляют еще кровь нашу нестерпимым дуализмом. Мы почти примирились с тем, что пол греховен, что радость половой любви  – нечистая радость, что сладострастие  – грязно, и мы спокойно продолжаем грешить, предаваться нечистым

 

[217]
радостям и грязному сладострастию, так как нам-де, слабым людям, все равно не достигнуть идеала. Мы стыдимся половой любви, прячемся с ней, не признаемся в своих переживаниях. Поразительно, что антихристианское и антирелигиозное сознание нашего времени близко в иных отношениях, в раздвоенности своей, в ложной аскетичности, к средневековому христианству, хотя бесконечно далеко от Христа и лишено средневекового трагизма. Люди нашего времени не верят в радость небесную и даже не тоскуют по небу, но радость земная, радость половой любви остается у них без благословения. Пол для людей нашего времени так же демоничен, как для людей Средневековья. Возьмем для примера хотя бы Пшибышевского, отравленного демонизмом пола, проклятием пола. Да и вся почти новая литература пишет о том, как демоничен пол, как не может с ним справиться современный человек. Поистине, трагедия пола есть самое страшное в жизни, и половая любовь не может быть оставлена на произвол судьбы; она нуждается в религиозном освящении и религиозной организации. Слова Христа о поле и любви остались не поняты, не вмещены, и пол выпал из господствующего христианского сознания, сделался достоянием эзотерических учений, господствующее религиозное сознание поставило проблему пола в зависимость от вульгарного дуализма духа и плоти, связало ее с греховностью плоти, и это была не только моральная, по и метафизическая ошибка. Ведь плоть столь же метафизична и трансцендентна, как и дух, и плотская половая любовь имеет трансцендентно–метафизические корни 3. Так называемая христианская семья есть лицемерная ложь, языческий компромисс, подобный “христианскому государству”. Хаос пола так же бушует под покровом семьи, как он бушевал в крови средневековых отшельников.
Весь Розанов есть реакция на христианскую отраву пола, восстановление первоначальной святости пола. Вне христианства, вне неустанной борьбы с христианским аскетизмом Розанов немыслим, не имеет raison d'étre [93]. С полом связана для Розанова жизнь; христианство, враж-

 

3 См. мою статью “О новом религиозном сознании” в сборнике: “Sub specie aeternitatis” [94].

 

[218]
дебное полу, для него  – синоним религии смерти, и потому ненавистно. Розанов хочет вернуться к тому религиозному состоянию, которое было до явления Христа в мире, к древнеязыческим религиям, к религии рождения, к религии Вавилона по преимуществу. Но он забывает, что не христианство выдумало трагедию пола и трагедию смерти, что явление Христа потому и было неизбежно, что в основе мировой истории лежала эта трагедия, что античный мир с великой своей культурой погиб так трагически, так постыдно выродился. Положительное учение Розанова зачеркивает христианский период истории как злое недоразумение и бессмыслицу, и зовет назад, к первобытному обоготворению рода. Розанов все еще смешивает пол с родом, видит лишь пол рождающий, не понимает глубокого внутреннего антагонизма между утверждением пола и рождением, не замечает двух стихий пола  – стихии личной и стихии родовой. Вот почему у Розанова нельзя найти творческого решения проблемы пола.
В истории мировой философии я знаю только два великих учения о поле и любви: учение Платона и Вл. Соловьева."Пир"Платона и"Смысл любви"Вл. Соловьева  – самое глубокое, самое проникновенное из всего, что писалось людьми на эту тему. Платон жил до явления Христа в мир, но постиг уже трагедию индивидуальности, ощутил уже тоску по трансцендентному и прозрел соединяющую силу божественного Эроса, посредника между миром здешним и миром потусторонним. По учению Платона, облеченному в мифологическую форму, пол есть результат разрыва в первоначальной, единой и могучей человеческой природе, распадения индивидуальности на две половины, любовь есть томительное желание воссоединения в целую индивидуальность, стремление каждой половины, каждого пола найти свою другую половину, свой другой пол, таинственное влечение к тому, что восстанавливает индивидуальность. Платон постиг с гениальной, божественной мощью различие между Афродитой небесной и Афродитой простонародной [95], любовью божественной, личной, ведущей к индивидуальному бессмертию, и любовью вульгарной, безлично–родовой, природной. В Афродите небесной Платона уже чувствуется дыхание христианского эроса, таинственно-

 

[219]
го и по сию пору, средневекового романтизма и глубочайшего, возможного лишь после Христа учения Вл. Соловьева о любви как о пути к индивидуальному бессмертию. Вл. Соловьев устанавливает противоположность между индивидуальностью и родом. Любовь родовая, рождающая, дробящая индивидуальность есть для него Афродита вульгарная, подчинение природной необходимости. Истинная любовь всегда лична, завоевывает вечность, индивидуальное бессмертие; она не дробит индивидуальности в рождении, а ведет к полноте совершенства индивидуальности. Во всем вероучении Вл. Соловьева центральное место занимает культ вечной женственности, любви к Богу в конкретной форме любви к"прекрасной даме". Отвергая род и рождение, Вл. Соловьев вместе с тем называет"импотентным морализмом"проповедь бесплотной, аскетической любви. В этом Вл. Соловьев принадлежит новому религиозному сознанию, подходит к новому религиозному учению о любви, но не доходит до конца. Он наш прямой предшественник.
II
В мире борются два враждебные метафизические начала  – личное и родовое. И проблема пола и любви должна быть поставлена в связь с борьбой этих двух начал, ныне обострившейся и обнажившейся. Трудность всех вопросов, связанных с половой любовью, в том и заключается, что в мировой истории половой любви тесно переплетаются два противоборствующие начала  – любовь личная и любовь родовая, сила сверх–природная, божественная и сила природная, эмпирическая связанность. Слишком часто смешивают пол с родом, любовь с родовым инстинктом. Но в роде и родовом инстинкте нет ведь ничего личного, индивидуального, ничего даже человеческого, это природная стихия, одинаковая у всех людей и общая у мира человеческого с миром животным. Любви как индивидуального избрания, как своеобразного влечения полов, отличающего не только человека от животных, но и каждого человека от других людей, божественного Эроса нет и быть не может в стихии рода. Так называемая родовая любовь и родовое утверждение

 

[220]
пола потому унижают человека, что отдают лицо человеческое во власть безличной природной стихи, личность находится тут в обладании разрушающей ее естественной необходимости. Биология устанавливает обратную пропорциональность между рождаемостью и индивидуальностью. Если органические силы идут на продолжение рода, то они естественно убывают для создания совершенной индивидуальности. Эта биологическая истина имеет и более глубокую метафизическую основу. Есть дилемма: или создание совершенно вечной индивидуальности, или дробление индивидуальности и создание многих несовершенных и смертных индивидуальностей. Человек не в силах стать личностью, индивидуальностью, достигнуть совершенства и вечности, и потому как бы передает потомству своему дальнейшее совершенствование, в рождении заглушает муку неосуществленной индивидуальности, непреодоленного разрыва, недостигнутой вечности. Родовая половая любовь дробит индивидуальность, стремится к бессмертию рода, к созданию многих несовершенных существ, а не одного совершенного существа, к плохой бесконечности, к вечному возвращению [96]. Истинная любовь, преодолевающая пол, должна направить всю человеческую энергию внутрь и вглубь вечности, а не вовне и вперед во времени. С родовым полом был связан этот ложный культ будущего, эта лже–прогрессивность.
Рождение и смерть  – одной природы, имеют один источник. Уже Гераклит учил, что Гадес и Дионис  – один и тот же бог [97]. И рождение и смерть одинаково  – продукты мирового распада, дети времени, царства временности в мире. Бытие, отпавшее от своего источника и смысла, делается прежде всего временным, вытягивается в хронологический ряд, в котором вечная смена рождения и смерти, плохая бесконечность. Ни одно существо испорченного мира не вечно, все части мира, все состояния мира временны, тленны. Когда сказано было рожать в муках, то этим было сказано и умирать, плодить в мире несовершенство и смерть по закону природной необходимости. Рождение есть уже начало смерти: истина эта подтверждается опытом всей природы и слишком очевидна. Рождение по самому существу своему есть дробление индивидуальности, распадение

 

[221]
ее на части, есть знак того, что индивидуальность не может достигнуть совершенства и вечности и как бы предлагает своей части продолжить за нее дело совершенствования, как бы заменяет достижение единого успеха в вечности множественными успехами во времени. Родовое начало и любовь для продолжения рода  – продукты смертности и испорченности природы и, вместе с тем, укрепление и узаконение смертности, торжество закона тления. Родовая половая любовь есть кажущееся, иллюзорное преодоление разрыва полов; единая и полная, совершенная и вечная индивидуальность в ней не достигается. Половое томление в стихии рода делается игрушкой безлично природной силы, никогда этого томления не разрешающей, а бесконечно продолжающей во времени, в новых и новых формах. Между полом и любовью и родом и рождением существует коренная, не эмпирическая только, а и метафизическая противоположность. Утверждать пол в любви  – значит утверждать полноту и совершенство индивидуальности, завоевывать вечность, хорошую бесконечность; утверждать стихию рода в родовом инстинкте  – значит дробить индивидуальность, завоевывать несовершенное и смертное во времени, плохую бесконечность. Томление пола и тайна любви  – в жажде преодолеть трагический разрыв полов, мистическим слиянием достигнуть вечно совершенной индивидуальности. Совершенная индивидуальность не рождает и не умирает, не создает никаких последующих мигов. Когда говорят: "остановись, мгновение, ты прекрасно!" [98], то этим хотят сказать, что прекрасное в своем совершенстве не должно рождать чего-нибудь иного, должно остаться навеки таковым, что только недостаточно прекрасное и совершенное мгновение должно замениться другим. Совершенный мир не должен продолжаться в чем-либо ином, не должен ничего рождать, он остается для вечности, остается самим в себе. Все совершенное и безмерно–прекрасное есть достояние вечности, не дробится, не продолжается в рождении из себя несовершенных частей. Родовая половая любовь и есть, применяя терминологию Платона, Афродита вульгарная, простонародная, земная Афродита. И увы! огромной части человечества знакома только вульгарная Афродита, так как находят-

 

[222]
ся люди во власти рода, природной необходимости, естественного рабства, и сама мечта об Афродите небесной иным кажется почти безнравственной, противоестественной, безумно романтичной. Организовать добропорядочную родовую любовь, хорошо продолжить род человеческий  – вот предел желаний самых радикальных людей. Люди очень консервативны в вопросе пола и любви; традиции, старые чувства и инстинкты правят ими, и корень этого консерватизма во власти рода. Позитивисты не знают иной любви, кроме родовой, только пол рождающийся понимают, только об изменении форм семьи заботятся. Теория любви Шопенгауэра, очень близкая к теории Дарвина, есть только выражение консервативной власти рода, играющего людьми, зло иронизирующего над индивидуальностью.
Пол  – это то, что должно быть преодолено, пол  – это разрыв. Пока остается этот разрыв  – нет еще индивидуальности, нет цельного человека. Но преодоление пола есть утверждение пола, а не отрицание, есть творческое соединение полов, а не отворачивание от полового томления. Нужно утвердить пол до окончательного его преодоления, до исчезновения полов, до соединения в единый дух и единую плоть. Это, конечно, нельзя понимать так, что каждая монада, мужская и женская, перестает существовать самостоятельно; ей присуще самостоятельное бытие, и она достигает в слиянии полноты. Пол имеет природу духовную и плотскую, в нем скрывается метафизика духа и метафизика плоти. Пол  – не физиологической и не эмпирической природы, в нем скрыты мистические глубины. Ведь мистическую диалектику пола усматривают даже в самой природе Божества. Весь мировой процесс коренится в поле; потому мир сотворился и продолжается, что в основе его лежит пол, что мистическая стихия мира расцеплена, разорвана, полярна. Метафизическая, духовно–плотская полярность напоила мир половым томлением, жаждой соединения. Полярность эта сказалась и в учении о вечной женственности, женственности мировой души, учении, столь близком христианской мистике, почувствованном уже Соломоном в"Песни песней", основном в символике Апока-

 

[223]
липсиса 4. Очень характерен чувственно–эротический культ Девы Марии у средневековых мужчин и такой же культ Христа у средневековых женщин, хотя в этом скрывались большая опасность и соблазн. Окончательное преодоление пола, соединение полов есть не только слияние противоположных человеческих половин, но также и слияние с вечной женственностью и с Божеством. Эрос  – есть путь к индивидуальности и путь к вселенскости. Но какой Эрос?
Любовь родовая не есть соединяющее утверждение пола, она продолжает лишь дробление. Только личная половая любовь стремится к преодолению разрыва, к утверждению индивидуальности, к вечности, к бессмертию. Это  – Афродита небесная. Только личная, вне–родовая любовь, любовь избрания душ, мистическая влюбленность и есть любовь, есть подлинный Эрос, божественная Афродита. Личная любовь, Афродита небесная  – сверхприродна, объявляет войну смерти и необходимости, она враждебна роду, дроблению индивидуальности, не рождает в своем совершенстве, жаждет индивидуального слияния и вечности, с ней связана тайна индивидуальности и бессмертия. Вл. Соловьев учит, что мистическая влюбленность в высшем своем подъеме не будет вести к рождению, дроблению, а приведет к бессмертию индивидуальности, он провидит тут биологическое преображение, изменение"роковых"физиологических законов. По Соловьеву, только любовь нуждается в

 

4 У Вл. Соловьева очень интересна религиозно–философская концепция мировой души как вечной женственности. Против Соловьева можно было бы только возразить, что это слишком мужская философия и религия. В"Смысле любви"он говорит:"Абсолютная норма есть восстановление целости человеческого существа, и нарушается ли эта норма в ту или другую сторону, в результате, во всяком случае, происходит явление ненормальное, противоестественное. Мнимо духовная любовь есть явление не только ненормальное, но и совершенно бесцельное, ибо отделение духовного от чувственного, к которому она стремится, и без того наилучшим образом совершается смертью. Истинная же духовная любовь не есть слабое подражание и предварение смерти, а торжество над смертью, не отделение бессмертного от смертного, вечного от временного, а превращение смертного в бессмертное, восприятие временного в вечное. Ложная Духовность есть отрицание плоти, истинная духовность есть перерождение, спасение, воскресение" [99].

 

[224]
бессмертии, любовь есть высшее содержание жизни, окончательная полнота бытия, действительность индивидуальности. Но Афродита небесная, личная, противоположная роду любовь,  – не отвлеченно–духовная и бесплотная, она воплощена, полнокровна, конкретно–чувственна в такой же степени, как и духовна. Это признавал и Вл. Соловьев.
Любовь по природе своей трагична, жажда ее эмпирически неутолима, она всегда выводит человека из данного мира на грань бесконечности, обнаруживает существование иных миров. Трагична любовь потому, что дробится в эмпирическом мире объект любви, и сама любовь дробится на оторванные, временные состояния. Есть болезнь, которая носит название фетишизма в любви. Об этом явлении говорит и Соловьев в своей статье"Смысл любви". Болезнь эта состоит в том, что предметом любви делается не цельный человек, не живая, органическая личность, а часть человека, дробь личности, например, волосы, руки, ноги, глаза, губы вызывают безумную влюбленность, отдельная, отвлеченная от сущности часть превращается в фетиш. При фетишизме ощущение личности любимого теряется, индивидуальности человека не видно. Этой болезнью фетишизма в любви больны, в большей или меньшей степени, все почти люди нашего времени. Любовь, в которой объект любви дробится и сама она распадается на преходящие миги, всегда есть фетишизм в любви, болезнь нашего духа и нашей плоти. Любовь исключительно плотская, физиологическая, столь распространенная в нашем мире, есть фетишизм, так как в ней нет ощущения полной личности, всецелой индивидуальности. Любовь к отдельным сторонам духа и плоти, к оторванным частям, к прекрасным глазам и чувственным губам, к духовному аромату отдельных черт характера или обаянию ума, тоже  – фетишизм, тоже потеря ощущения личности. Единый объект любви, органический идеал, родная душа, мистически предназначенная полярная половина эмпирически раздробляется: в массе женщин для мужчин, в массе мужчин  – для женщин видятся разорванные черты органического объекта  – там глаза, здесь руки, там душа, здесь ум и т. д., и т. д. Ведь нужно открыто заявить, что мужчины влюблены в

 

[225]
слишком многих женщин, женщины  – в слишком многих мужчин, все почти во всех почти в известном смысле влюблены, неутолимая жажда мучит людей и любовное томление не имеет предела. В этом нет ничего морально предосудительного, но страшная трагедия скрыта в этой болезни любовного фетишизма, в этом дроблении любви и ее объекта. У каждой души есть своя предназначенная в мире, единственная родная душа, дополнение к цельной индивидуальности, а в здешней жизни душа человеческая растрачивает свою божественную силу Эроса по миллиону поводов, на неуловимые дробные части ее направляет, практикует фетишизм. Донжуанство и есть потеря личности в любви, сила любви без смысла любви. Ведь смысл любви (не родовой любви) в мистическом ощущении личности, в таинственном слиянии с другим, как своей родной полярной и вместе с тем тождественной индивидуальностью. Любовь решает то, что немцы называют Du-Frage [100], проблему перехода одного существа к другому и всему миру, выхода из своей ограниченности и оторванности. Этот великий смысл любви разрушается любовным фетишизмом, дроблением, потерей ощущения своей личности и ощущения другой личности. Преодоление фетишизма есть путь к индивидуальному бессмертию, к реально–мистическому ощущению и утверждению личности. Трагически страшна эта уединенность человека от человека, эта пустая бездна между любящими и близкими, это «мы с тобою так странно близки и каждый из нас одинок». Современная литература (с особенной силой  – Мопассан) изображает это безумное одиночество человека, этот солипсизм, разрыв с «ты», с реальностями мира. Только сила Эроса может вывести из этого одиночества, но Эроса не дробимого, ощущающего всецелость личности, божественная сила индивидуально–мистической любви. Нужно найти и полюбить свое другое «я», живую, цельную личность, и тогда оторванность от всякой реальности мира уже прекращается. Полюбить нужно не для образования родовой семьи, всегда эгоистически замкнутой, миру противоположной, личность поглощающей, а для мистически–любовного слияния всех существ мира, всех вещей мира.

 

[226]
III
Христос осудил род и родовую любовь, семью и родовой строй жизни, осудил Афродиту простонародную, безличную, природную. Люди не должны соединяться природной необходимостью, связью безлично–родовой, ибо тот брат, и сестра, и мать, кто исполняет волю Отца Небесного. Не в лоне безличной, бессмысленной и насильственной природы должно произойти любовное слияние людей, а в лоне Отца Небесного, где все осмысленно, и индивидуально, и свободно. Христос учил, что дети Божьи должны соединяться не по образу звериной природы, в которой всякое лицо человеческое исчезает, а по образу природы Божьей, в которой лицо и свобода утверждаются. Христос учил о божественном Эросе, об Афродите небесной, которую почувствовал уже Платон, но учение Христа о любви осталось таинственным и непонятным, не «вместилось». Что значат эти странные слова «могущий вместить, да вместит»? [101] Слишком известно, как слова эти были истолкованы ограниченным сознанием исторического христианства. Подумали, что Христос говорил об аскетизме, об отрицании пола и любви, о воздержании, проповедовал скопчество. Этот аскетический подвиг не считали уделом всех людей, не все могли «вместить», а лишь избранные, посвящающие свою жизнь Богу. На почве этого толкования выросли черные цветы средневекового монашества и вся эта мучительная борьба с искушениями Афродиты. Но это толкование слов Христа вытекало из одностороннего характера, который получило христианство в истории, в нем сказалась мистическая вражда к плоти и земле. Христианский аскетизм был антитезисом в мистической диалектике бытия и потому не мог вместить учения о творческой роли Эроса в преображении земли и мировой плоти, о вселенском соединении людей новой любовью. Миссия христианского аскетизма была чисто отрицательная, сознание греховности рода, природы и унизительности природно–родовых инстинктов.
Но наступают времена, когда пора уже понять, что значили слова Христа. Не говорил ли Христос о новой любви, об Афродите небесной, о божественном Эросе, который не все могут «вместить»? Могущий вместить

 

[227]
новую любовь да вместит ее. Эрос, о котором так таинственно учил Христос, которым хотел соединить людей в Боге,   – не родовая любовь, а личная и соборная, не природная любовь, а сверх–природная, не дробящая индивидуальность во времени, а утверждающая ее в вечности. Медленно и незримо вошел божественный Эрос в мир, он предощущается уже до явления Христа, лишь отчасти в религиозных таинствах язычества, главным же образом Платоном, но и после Христа он не завоевал еще мира, в мире все еще соединялись люди родовой любовью, природной необходимостью или аскетически отрицали пол и отвергали всякую любовь. Ведь христианская любовь не есть альтруизм, выдуманный в XIX веке, не есть буддийское сострадание, в котором ничто положительное еще не утверждается, не есть простой моральный долг по отношению к ближнему. Христова любовь  – гораздо большее, несоизмеримо более положительное. Одно несомненно: Христов Эрос есть положительное мистическое влечение, мистическая влюбленность, мистическое радование. Христос не ветхозаветную только заповедь утвердил, но и новую заповедь любви дал, новому соединению учил. Первоначальной христианской общине была знакома радость христианского Эроса, и радость эта знакома всякой подлинной любви, которая всегда есть положительное соединение, а не отрицательное соболезнование. Буддийское и пессимистическое учение о любви как сострадании и жалости, в сущности, связано с атеизмом, с неверием в радостный смысл мира. Любовь Марии или грешницы к Христу не была жалостью и альтруизмом, а мистическим влечением и радованием, подлинным Христовым Эросом. Тот же Эрос  – в средневековом культе Мадонны, в средневековой влюбленности в Христа, столь, казалось бы, противоположных аскетическому фону жизни. А наша любовь к Богу есть образец всякой любви, так нужно и людей любить. Бога нельзя жалеть, нельзя к Нему относиться «альтруистически», и совершенная любовь к людям есть восхищение, любование, влечение. Любовь к людям, всякая любовь есть лишь эмпирический образ единой любви к Богу, единого божественного восторга и радости, любви к эманирующей частице Божества. Любовь нарождается, когда начинается восхищение, любование, когда лицо

 

[228]
радует, влечет к себе, когда прекращается уединенность оторванность, эгоистическая замкнутость и самодовольство. Альтруистическая мораль, которую нам преподносят вместо Христовой любви, не преодолевает разрыва между людьми, внутреннего распада, она  – холодна и мертва, это «стеклянная» любовь (по удивительному выражению Розанова). Безличной, заказанной, только человеческой любви не может быть. Христова любовь  – это прежде всего ощущение личности, мистическое проникновение в личность другого, узнавание своего брата, своей сестры по Отцу Небесному. В Христовой любви отношения равные, и ничье достоинство не умаляется. Вместе с тем Христов Эрос связан с полом, этим первоисточником всякого разрыва и всякого соединения. Христов Эрос не бесполый и не бесплотный, не «импотентно–моральный», как выражается Вл. Соловьев, он преображает плоть и преодолевает пол, утверждая его сврох–природно. Могущий вместить да вместит новую плоть любви, но не настали еще времена для вмещения ее в коллективной жизни человечества. В истории мы видим смесь родовой, безличной любви с бесплотным аскетизмом. Эрос пробивался в виде ручейков, а не большого потопа. Новое религиозное сознание и религиозное творчество связаны ныне с Эросом, с религиозным решением проблемы пола и любви. И остается исходной истиной, что Христос приходил в мир победить смерть, следовательно, и рождение, утвердить индивидуальность в вечности, а, следовательно, отвергнуть дробление индивидуальности в продолжении рода во времени.
Но христианство создало не только монашеский аскетизм, отрицание пола и любви, не только противное духу Христову оправдание родовой семьи,   – из христианства вышли романтизм и рыцарский культ Прекрасной Дамы. Романтизм немыслим до Христа и вне Христа, хотя условно и говорят о романтизме увядающего античного мира. Романтизм  – хранитель личного начала в поле и любви, это начинающаяся новая личная любовь, томление по бессмертной индивидуальности в любви. Новое учение о любви, связанное с новым религиозным сознанием, может искать своих истоков не в родовой любви и не в безличном аскетизме, а в романтизме. Романтизм уже отрицает род, семью, размножение и ищет личного в

 

[229]
любви, жаждет утвердить индивидуальность, томится по бессмертию. В рыцарском культе Прекрасной Дамы, в любви к Деве Марии, прекраснейшей, как бы является уже в мире Афродита небесная и восстает личность в своей сверх–природной и внеприродной сущности, зарождается новая, невиданная еще, лишь предчувствуемая любовь. Лишь Средние века создали культ женственности, чуждой античному миру, поклонявшемуся мужественности. И это был культ вечной женственности  – божественного начала, это любовь к Божеству своему в конкретно–чувствительной форме, тут личное сплетается мистически с вселенским. Романтическая, рыцарская любовь в потенции своей есть любовь личная и вселенская, и побеждает она родовое начало, враждебное личному и вселенскому. Средние века, вновь ставшие нам родными и понятными, были и самой аскетической и самой чувственной эпохой: аскетическое отвержение земной плоти окрасило небо в чувственно–эротический цвет, отношение к Христу, к Богоматери, сами божественные отношения на небе получили половую окраску 5. Слишком часто забывают, что средневековая религиозная жизнь была полна чувственной красоты, пропитана Эросом. Средневековый культ Мадонны, образа вечной женственности, был началом невиданной еще в мире любви, это религиозный корень, из которого вырастала любовь к Прекрасной Даме, к конкретному образу божественной силы. Любовь Данте к Беатриче  – чудесный факт мировой жизни, прообраз новой любви. В XIX веке походит на нее любовь Огюста Конта к Клотильде Де–Во[102]. Значение романтизма в мировой истории Эроса тем и огромно, что в нем отрицалось родовое, природно–безличное утверждение плоти в любви и, вместе с тем, отвергался и аскетизм, отрицающий всякую плоть, всякую любовь. Романтизм полон чаяниями преображения плоти, новой духовной и плотской любви, утверждает высшее божественное достоинство личности. В любовном сродстве душ,

 

5 Эротическое отношение к Христу было соблазном средневекового католичества, хотя тут и была потенция чего-то истинного. Католичество не приняло внутрь себя Христа, и потому относилось к Нему как ко внешнему объекту. Средневековый человек подражал Христу или влюблялся в Него, но не обожил своей природы внутренним слиянием со Христом.

 

[230]
в индивидуальном избрании, о котором говорит Гёте, совершается как бы слияние с женственной душой мира интимное, конкретное, чувственное общение с Божеством. Романтизм полон предчувствий и предзнаменований, но остается только томлением, в нем нет еще подлинного мистического реализма, так как не настали еще времена для реализации новой, божественной любви в мире, не все еще открылось. И нам нужно теперь не возвращаться назад к романтизму, а идти вперед от романтизма. Но к правде и красоте романтизма в любви постоянно должно возвращаться; в романтизме нет этого беса земного продолжения и устроения человеческого рода, нет этого рабства у времени, есть могучее устремление к вечности, есть ощущение личной чести и достоинства.
IV
С родовым, безличным половым началом, а не любовью, не Эросом, не небесной Афродитой, связаны были все формы семьи и формы собственности, и все социальные формы соединения людей. Вопрос пола потому и имеет такое безмерное значение, что вокруг него, вокруг семейственного пола образовалась и развивалась собственность. Эта нестерпимая власть собственности имеет свой корень в родовом поле. Во имя рода, оформленного в семью, во имя продолжения и укрепления рода накоплялась собственность и развивались ее инстинкты. Это может быть научно установлено, хотя понятие рода я употребляю в более широком смысле и придаю ему метафизический характер. Семья и собственность, тесно между собою связанные, всегда враждебны личности, лицу человеческому, всегда погашают личность в стихии природной и социальной необходимости. Бес родовой необходимости шутит злые шутки над достоинством и честью человеческого лица, подчиняя человека призраку родовой любви. О шутках этих много научно рассказал Дарвин, а метафизически Шопенгауэр. Мне кажется, что научная социология недостаточно еще поняла связь всех социальных форм общежития с родом. Весь этот безличный, давящий механизм социального строя выдуман во имя утверждения рода, продолжения рода, к смене рож-

 

[231]
дения и смерти приспособлен. Семейная ячейка, хотя и не в форме патриархата, как думали раньше, а в формах, очень далеких от современной моногамической семьи, есть основа безличной, родовой, необходимой общественности, из нее развивались сложные формы социального и государственного бытия, столь же безличные. Вопрос о росте народонаселения есть основной социологический и экономический вопрос, а рост народонаселения связан с полом и родовой любовью. Урегулирование роста народонаселения, столь необходимое для экономического благополучия человечества, есть урегулирование пола, есть изменение в стихии родовой любви. Слишком несомненно, что социальный вопрос, так болезненно мучающий нашу эпоху, не может быть решен иначе, как в связи с проблемами пола и любви. Личное начало восстает против рода, против роста народонаселения, против собственности, против семьи, и останавливается наше поколение в мучительном недоумении перед вопросом: может ли быть соединение человечества не в роде, не по необходимости, не безличное соединение, а в мистический, сверх–природный организм, возможна ли новая соединяющая любовь, возможно ли превращение человеческого рода в богочеловечество? Проследим связь социальных проблем с полом и любовью на так называемом женском вопросе, в такой же мере и мужском.
Ведь женский вопрос, который сейчас рассматривается в связи с социальным, и есть вопрос половой. Женский вопрос решается той или иной метафизикой пола, а социально–экономическая его сторона производна. Эмансипационное женское движение, конечно, заключает в себе великую правду, как и всякое движение, освобождающее от рабства. Недостойно спорить о том, что раскрепощение женщины от власти мужа, уничтожение гнетущей зависимости от семьи, высвобождение личности в женщине есть благо и справедливость. Это элементарно, и такая отрицательная постановка этого вопроса мало нас интересует. Пусть женщина будет экономически независима от мужчины, пусть будет ей дан свободный доступ ко всем благам культуры, пусть личное начало в женщине восстанет против рабства семьи, пусть права женщины будут ничем не ограничены,   – осуществление всех этих благих свобод не затрагивает сущности

 

[232]
женского вопроса, не дает положительного решения. А в женской эмансипации, как она проявляется в современную эпоху, есть и обратная сторона: этому мировому движению присуща ложная тенденция, разрушающая самые прекрасные мечты, мистические грезы о божественном Эросе, об Афродите небесной. Женское движение, несмотря на справедливую свою сторону, в основной тенденции своей направлено против смысла любви, оно проходит мимо глубин пола, создает поверхностное, иллюзорное бытие.
Женское эмансипационное движение покоится на том предположении, что мужчина есть нормальный человек, полная индивидуальность, что он не пол, не половина индивидуальности, что нужно походить на мужчину, превратиться в мужчину, чтобы стать человеком. Отсюда следует, что цель женского движения и всякого прогрессивного решения женского вопроса только в том, чтобы сделать из женщины мужчину, уподобиться мужчине, во всем подражать мужчине, тогда только и женщина будет человеком, полной индивидуальностью. На этом покоится не только феминистское движение в узком смысле слова, но и всякое движение, подчиняющее женский вопрос социальному, по этому шаблону рассуждают и социал–демократы, тоже ведь принимающие мужчину за тип нормального человека. Обезьянить мужчину, стать мужчиной второго сорта, отречься от женского начала  – вот в чем полагают честь женщины передовые борцы женской эмансипации. В этом смысле женская эмансипация есть принижение достоинства женщины, отрицание высшего и особенного призвания женщины в мире, признание женственности лишь слабостью, недоразвитостью, безличностью и порабощением. Только мужественность признают началом истинно–человеческим и высшим, за женственностью же не признают никаких прав, кроме права во всем подражать мужественности, сделаться обезьяной мужского начала. Освобождение женственности понимают как отречение от женственности, как окончательное упразднение женской индивидуальности и женского назначения в мире. Но освобождение слишком дорого стоит, если оно уничтожает то, что должно быть освобождено,   – в данном случае уничтожает женщину, женственность как особую в мире силу. И

 

[233]
создаются продукты второго и третьего сортов, мир наполняется плохими копиями мужчин, бесполыми существами, потерявшими всякую индивидуальность, подражателями во всем. Конкретный образ вечной женственности искажается все более и более, теряет красоту свою, заражается всеми мужскими пороками, принятыми за человеческие добродетели. В мужской сфере женщина ничего великого до сих пор не создала и никогда не создаст; все, что она делает мужского, носит на себе печать посредственности, среднего качества. К мужской деятельности женщин относятся очень снисходительно, удивляются самому малому; созданное женщиной в политике, в науке, в литературе стараются приравнять к тому, что создает мужчина средних дарований, но подобная снисходительность очень оскорбительна для достоинства женщины. Софья Ковалевская была недурным математиком, как средне–хороший математик мужчина, но она женщина, и потому все удивляются ее математическому таланту: от женщины ничего подобного нельзя было ожидать. Но ведь женщина не ниже мужчины, она, по меньшей мере, равна ему, а то и выше его, призвание женщины велико, но в женском, в женственном, не в мужском. В русском революционном движении женщина играла огромную роль, но потому только, что движение это не было мужской политикой, потому только, что женщина вносила в это движение женственное начало, что-то свое, а не подражала мужчине. Теперь изменился характер движения, мужская политика царит и политическая роль женщины слишком часто становится смешной и жалкой. Все эти девицы из зубоврачебных курсов, потерявшие облик женщины, с истерической торопливостью бегающие на все сходки и митинги, производят отталкивающее впечатление; это существа, не имеющие своего «я», обезьяны, мужчины третьего сорта. Неэстетичность, надругательство над вечной женственностью  – вот в чем осуждение современных эмансипированных женщин, набрасывающихся с подражательным жаром на мужские дела. Глаза этих женщин, отрекающихся от начала вечной женственности, слишком быстро становятся подслеповатыми от несоответствующих их назначению занятий, и они надевают очки, превращающиеся в символ обезьянничества, искажающий природу женщины. Жен-

 

[234]
щина как бы уже не хочет быть прекрасной, вызывать к себе восхищение, быть предметом любви, она теряет обаяние, грубеет, заражается вульгарностью. Женщина не хочет быть прекрасным творением Божиим, произведением искусства, она сама хочет создавать произведения искусства. Это глубокий кризис не только женского бытия, но и всего человеческого бытия, и связан он с крушением родового начала, с обострением проблемы личности.
Родовой быт во всех своих видах и формах видел назначение женщины в рождении детей. С образованием моногамической семьи на основе родовой же призвание женщины полагали в семье, в детях, в воспитании рода. Семейно–родовой взгляд на женщину признает своеобразие женщины и особенность ее назначения, но всегда враждебен личному началу в женщине, всегда угнетает и порабощает человеческое лицо женщины. Женщина рождает в муках и становится рабом безличной родовой стихии, давящей ее через социальный институт семьи. Семья калечит личность не только женщины, но и мужчины, так как представляет интересы рода и родовой собственности. Родовая семья  – могила личности и личной любви, в среде этой чахнет Эрос. Личность восстала, наконец, против рода и семьи, против природного рабства, закрепляемого рабством социальным, но сознание личности осталось неясным, ощущение личности приняло ложно призрачное направление. Женщина справедливо пожелала стать личностью, человеком, а не орудием родовой стихии, не рабой безличной семьи. Но где искать утверждения личности, где человек? Полной человеческой индивидуальности нет, пока не преодолен пол; от решения проблемы пола, от соединения полов, половинок зависит судьба личности. Нельзя стать личностью, осуществить индивидуальность по ту сторону вопроса пола и любви. Мужчина не только не есть нормальный тип человека, но и вообще не человек еще сам по себе, не личность, не индивидуальность без любви. Мужчина только пол, половина, он продукт мировой разорванности и разобщенности, осколок цельного бытия. И женщина  – пол, половина, тоже осколок. Относительно женщины это достаточно признано, но выход из этого полового, половинчатого, разорванного состояния почему-то видят

 

[235]
в том, чтобы превратить женщину в мужчину, уподобить ее мужчине, т. е. тоже половине, части человека. Желание походить на мужчину и есть ложное ощущение личности в женщине 6. Эта ложная тенденция видит утверждение личности в бесполости, в уничтожении половой полярности, в как можно большем сходстве между мужчиной и женщиной. Передовое сознание нашего времени думает, что быть личностью значит быть бесполым, не быть ни мужчиной, ни женщиной, потерять ощущение половой разорванности и полярности. Сознание это целиком пребывает в старых категориях родового утверждения пола или аскетического его отрицания. У современных прогрессистов мы встречаем странную смесь утверждающегося родового инстинкта с половым аскетизмом, но Эроса божественного, но Афродиты небесной не видим. Что сталось с платоновским учением о любви, с средневековым культом вечной женственности, с рыцарским поклонением Прекрасной Даме, с грезами романтиков? Кто разгадал Эрос христианский? Мы видим старую силу родовой семьи, под которой погребено было человеческое лицо, и новую силу женской эмансипации, искажающей саму идею личности и проходящей с закрытыми глазами мимо вопроса пола и любви. Пол по–новому нужно утверждать, чтобы преодолеть его, чтобы прийти к соединению в полной, цельной индивидуальности.
В Боге живет вечный образ человеческого лица, индивидуальности, занимающей свое место в мистической иерархии, а в мире, отпавшем от Бога, все разорвано, разъединено, отвлечено и нет осуществленной личности. Половая полярность есть основная форма разъединения, потери личности, и половое слияние есть основная форма соединения, утверждения личности. Но мистическая тайна полового соединения в том и заключается, чтобы не попасть в рабство безличного родового инстинкта, не поддаться хитрости греховной природы, а найти органическое дополнение к своему вечному образу в Боге, осуществить в любви идею Божью, т. е. стать индивидуальностью, завоевать бессмертие. Это глубже всех понял

 

6 С ложным ощущением личности связано также превращение, мужчины в женщину. И тут скрывается кризис рода.

 

[236]
Вл. Соловьев, но не все отсюда сделал выводы 7. Мистический смысл половой любви повелевает не механически уравнивать и уподоблять мужчину и женщину, наоборот  – высвобождать и утверждать начало мужественности и начало женственности и искать личности в слиянии и взаимном дополнении этих полярных начал, тяготеющих друг к другу. Половина не может стать целым, нельзя сделать женщину мужчиной, или наоборот, и таким образом реализировать личность. Бесполость и отрицание женственности как особого, имеющего свое назначение начала, есть путь к обезличению, и на пути этом индивидуальность никогда не будет найдена.
Женщина, в полярной своей противоположности мужчине, имеет свое индивидуальное призвание, свое высокое назначение. Призвание это я вижу не в рождении и вскармливании детей 8, а в утверждении метафизического начала женственности, которое призвано сыграть творческую роль в ходе всемирной культуры, в осуществлении смысла всемирной истории. В охранении своеобразной силы женственности  – честь и достоинство женщины, равное чести и достоинству мужчины. Равенство мужчины и женщины есть равенство пропорциональное, равенство своеобразных ценностей, а не уравнение и уподобление. Ведь могут быть равны по достоинству и по величию философская книга и статуя, научное открытие и картина. Назначение женщины  – конкретно воплотить в мир вечную женственность, т. е. одну из сторон божественной природы, и этим путем вести мир к любовной гармонии, к красоте и свободе. Дело это не меньше и не хуже всех мужских дел. Женщина должна быть произведением искусства, примером творчества Божьего, силой, вдохновляющей творчество мужественное. Быть Данте  – это высокое призвание, но не менее высокое призвание  – быть Беатриче; Беатриче равна Данте по величию своего призвания в мире, она нужна не менее Данте для верховной цели мировой жизни. Сила женственности играла огромную, не всегда видимую, часто таинственную, роль в мировой истории. Без мистического влечения к женствен-

 

7 К этому взгляду был близок Рихард Вагнер.

 

8 Этим нисколько, конечно, не отрицается обязательность заботы о существующих детях.

 

[237]
ности, без влюбленности в вечную женственность мужчина ничего не сотворил бы в истории мира, не было бы мировой культуры; бесполое всегда бессильно и бездарно. Мужчина всегда творил во имя Прекрасной Дамы, она вдохновляет его на подвиг и соединяет с душой мира. Но Прекрасная Дама, вечная женственность, не может оставаться отвлеченной идеей, она неизбежно принимает конкретную и чувственную форму. Без начала женственности жизнь превратилась бы в сухую отвлеченность, в скелет, в бездушный механизм. Женщина, осуществляющая свое женственное назначение, может сделать великие открытия, которые не способен сделать мужчина. Только женщине могут открыться некоторые тайны жизни, только через женщину может приобщиться к ним мужчина. Пусть женщины плохие математики и логики, плохие политики и посредственные художники, в них таится мудрость высшая, чем всякая  – математика и политика. Без начала женственности, без приобщения к нему никогда не достигнуть окончательного интуитивного знания и затрудняется путь к Церкви как Невесте Христовой. Подобно тому как Дева Мария оказалась восприимчивой к Духу Божьему, и женственная мировая душа отдастся божественному Логосу и станет Церковью. Вне соединения с женственностью никогда мужчина не постигнет тайну индивидуальности и всемирного слияния в любви. Во все сферы жизни, во все сферы творчества женщина может и должна внести свое животворящее, преображающее свое начало, она изменяет бытие не посредственными мужскими делами, а первоклассными женскими делами. Пусть женщинам будет открыт доступ во все сферы жизни, ко всем благам культуры, пусть она будет образована как мужчина, пусть ей будут даны политические права, если она их добивается 9, но да не поймет она свое призвание как обезьянничание, как простое подражание во всем мужчине, как уничтожение всех качеств пола, да внесет она во все сферы жизни свое, божественной силой женственности преобразит будни жизни, прозаичность мужских дел. Быть может, свобод-

 

9 Я придаю мало значения вопросу об избирательных правах женщин и не люблю женской политики, но думаю, что нельзя насильственно препятствовать женщинам добиваться прав.

 

[238]
ное вступление женщины, раскрепощенной от родового рабства, на поверхность жизни освободит и нас от власти этой самодовлеющей, призрачной политики, доводящей до озверения, от гнета жизненного позитивизма. Женское вмешательство в политику есть ограничение власти политики; тогда только начало женственности становится оригинальным и творческим. Мужчина должен ждать от женщины большего, чем простого ему подражания, он ждет от нее освобождения от мужской отвлеченности, однобокости, оторванности. Не амазонкой, обоготворяющей женское начало как высшее и конкурирующей с началом мужским, должна войти женщина в новый мир, не бесполой посредственностью, лишенной своей индивидуальности, и не самкой, обладаемой силой рода, а конкретным образом вечной женственности, призванной соединить мужественную силу с Божеством. Нет ничего отвратительнее женского демонизма, мужской злобы и мужского самолюбия в женщине, самообожания, вносящего в мир раздор и вражду. Злая борьба между женщиной и мужчиной за преобладание, злобная вражда в самой любви, отравляющая основы пола, может быть прекращена лишь восстановлением религиозного смысла любви. Не в современном, прогрессивно–эмансипаторском отношении к женщине нужно искать искры Божьей, а, скорее, в отношении рыцарском, полном великих предчувствий. Социальные реформы и перевороты не только не решают женского и полового вопроса, но и проходят мимо самой сущности вопроса, затрагивают лишь чисто внешнюю, нейтральную среду. Экономическое освобождение женщины прекрасная вещь, как и раскрепощение семьи, но в существе своем женский вопрос есть половой вопрос, он решается лишь в связи с метафизикой пола.
V
Тайна рождения может быть хоть сколько-нибудь постигнута, если допустить предсуществование человеческих монад. Вечность, которую мы философски и религиозно пророчим человеческой индивидуальности, не может иметь начала в здешней эмпирической жизни, вечное не могло создаться во времени, не могло зачаться в том биологическом факте, который мы здесь называем

 

[239]
рождением. Человеческое существо, как и всякая индивидуальность в мире, есть предвечно эманирующая из Божества монада, не начинающаяся и не кончающаяся. Образ каждой личности, рожденной на земле во времени, предвечно пребывает в Боге, абсолютно существует, творческим актом Бога создается в вечности, до времени. Рождение, как и смерть, есть лишь эмпирическая видимость, лукавая игра греховной, оторванной от Бога природы. Рождение и смерть  – это не начало и не конец, как хочет убедить нас природная необходимость, а  – переселение из иных миров и в иные миры. Время есть дитя предмирного грехопадения, и вошла во времени в силу стихия рода, вытянула в хронологический ряд предвечную иерархию индивидуальных монад. Рождение, как и смерть  – во власти времени, произошли от греховности. Цель мирового процесса  – последовательный во времени ряд существ, рождающихся и умирающих, ввести в вечность, преодолеть рождение и смерть, закрыть окончательно двери к временному, несовершенному миру, к искушению дьявольской природы. Между миром трансцендентным и миром имманентным нет пропасти и противоположности, это один и тот же мир, но в разных состояниях,   – состоянии совершенства и состоянии испорченности. Пол есть окно в иной мир, любовь  – окно в бесконечность. И не затаилось ли в сладострастии пола томление по иным мирам, жажда разбить эмпирические грани Только жажда эта часто не разбивает грани, а скрепляет их еще более.
Сладострастие не есть простое физиологическое состояние, которое вызывает к себе отрицательное отношение у людей, настроенных спиритуалистически, и отношение положительное у настроенных материалистически. Есть сладострастие плоти и сладострастие духа, и всегда оно лежит глубже эмпирических явлений, всегда есть ощущение в известном смысле трансцендентное, выводящее за грани. Сладострастие есть томление, жажда соединения, которое в природной половой жизни не достигается. Есть только точка касания, а затем реакция, возврат назад. Половое соединение оказывается разочаровывающим обманом, и мука полового сладострастия коренится в разъединенности, в невозможности принять внутрь себя объект стремления: один остается вне дру-

 

[240]
того, внешним. Аскетическое морализирование над стихией сладострастия поистине жалкое производит впечатление, нельзя справиться с могуществом этой стихии никакими императивами. Если признать греховным всякое сладострастие, если видеть в нем только падение, то нужно отрицать в корне половую любовь, видеть сплошную грязь в плоти любви. Тогда невозможен экстаз любви, невозможна чистая мечта о любви, так как любовь сладострастна по существу своему, без сладострастия превращается в сухую отвлеченность. Опыт отвержения всякого сладострастия как греховного был уже сделан человечеством, этот опыт дорого стоил, он загрязнил источники любви, а не очистил их. Мы до сих пор отравлены этим ощущением греховности и нечистоты всякого сладострастия любви и грязним этим ощущением тех, кого любим. Нельзя соединить чистоту и поэзию этой жажды слияния с любимым с ощущением греха и грязи сладострастия этого слияния. Вопрос о сладострастии иначе должен быть поставлен, пора перестать видеть в сладострастии уступку слабости греховной человеческой плоти, пора увидеть правду, святость и чистоту сладострастного слияния. Не только аскеты средневекового духа, но и аскеты гораздо менее красивого, позитивного и бескровного духа наших дней боятся сладострастия как «черта», и предаются ему как тайному пороку. От этой условной лжи, потерявшей уже всякий высший смысл, мы должны, нравственно обязаны освободиться. Нужно восстать против лицемерия, связанного с половым сладострастием. Слишком уже становится очевидным для людей нового сознания, что само сладострастие может быть разное, может быть дурное и уродливое, но может быть хорошее и прекрасное. Может быть сладострастие как рабство у природной стихии, как потеря личности, но может быть и сладострастие как освобождение от природных оков, как утверждение личности. В первом случае человек является игрушкой, орудием стихии рода, греховной природы, во втором  – он лицо, дитя божественной стихии Эроса. Есть сладострастие личное, экстаз слияния в высшую индивидуальность, мистическое проникновение в «ты», в личность другого, своего родного, своего предназначенного. Экстатическое сладострастное переживание не всегда есть

 

[241]
потеря своего человеческого «я», подчинение его безличной звериной природе, но есть также и приобщение к природе божественной, окончательное нахождение в ней своей личности. Есть сладострастие Афродиты простонародной, но есть сладострастие и Афродиты небесной. Только при допущении праведного сладострастия может быть речь о смысле любви, могут оказаться чистыми чаяния любви. Всякий экстаз сладострастен, и элемент сладострастия был во всех религиозных таинствах. В окончательном слиянии полной и вечной индивидуальности с Космосом будет то экстатическое блаженство, которое есть и в слиянии полов. Но страшен соблазн увидеть источник экстаза в чисто физических, механических возбуждениях, как то часто бывало в язычестве. Экстаз есть влияние благодати на душу и тело человека, искупление тела 10. Сладострастие грязное, злое, греховное есть результат дробления личности, превращения оторванной части человеческого существа в целое, есть обращение с личностью человеческой как с простым средством, есть отсутствие личного самоощущения и ощущения другой личности. В натуральной стихии рода есть вечный соблазн безличного сладострастия, противоположного Эросу; сладострастие без благословения любви есть грех, унижение своей и чужой личности. Грязно и греховно делать человека или часть человека простым орудием своего естественного наслаждения, а не путем к слиянию с высшей природой. Демонизм сладострастия, связанный с потерей личности и самомнением личности, давит современное поколение, выявляется новой литературой и искусством, и нельзя спастись от этой болезни старой моралью, аскетизмом или замалчиванием и игнорированием остроты вопроса. Доброе же сладострастие и есть то блаженство, которое не достигается злым сладострастием. Небесное сладострастие католичества (Катерина Сиенская и др.) было тем ужасно, что Христос оставался внешним объектом, предметом влюбленности, страданиям Христа сладострастно подражали, а блаженства соединения не достигалось. Восточные святые принимали Христа внутрь себя, и потому достигали блаженства, их

 

10 В таинствах Диониса не было еще настоящей благодати и многое шло снизу, а не сверху [103].

 

[242]
отношение к Богу не было сладострастным. Так же и в любви двух существ может быть сладострастие разъединенности (злое сладострастие) и блаженство соединенности (доброе сладострастие).
Самый острый, трудный вопрос: как утвердить не только духовную, но и плотскую любовь, не безличное, родовое, природно–звериное слияние, а и личное, индивидуальное, сверх–природное? Мы подходим к чему-то трудновыразимому словами, к области неизреченного, лишь в мистическом опыте постижимого. Это связано с одухотворением и преображением плоти. Вл. Соловьев уже понимает, что мистическая любовь не ведет к рождению, что и плотская ее сторона не есть естественный процесс родового инстинкта, что тут что-то новое входит в материю мира. Так называемые противоестественные формы любви и полового соединения, приводящие в негодование ограниченных моралистов, с высшей точки зрения нисколько не хуже форм так называемого естественного соединения. Ведь с религиозной точки зрения, да и с философской, вся природа противоестественна, ненормальна, испорчена, и послушание природе и ее законам необходимости не есть мерило добра. Я не знаю, что такое нормальное естественное половое слияние, и думаю, что никто этого не знает. Гигиена очень полезная вещь, но в ней нельзя искать критериев добра и красоты, нельзя искать этих критериев и в фикции «естественности», сообразности с природой. «Естественных» норм нет, нормы всегда «сверхъестественны». Мистическая любовь всегда покажется этому миру «противоестественной». Любовь в пределах одного и того же пола есть симптом глубокого кризиса рода, и критиковать ее можно лишь с той точки зрения, достигается ли этой любовью подлинное бытие, осуществляется ли «смысл» любви. Думаю, что не осуществляется. Рационально морализировать над тайной пола очень трудно и не всегда морально красиво, очень легко попасть в лапы злой и коварной стихии рода, послужить не Богу, а враждебной Ему природе, принявшей обличье морального благообразия. Не «естественно» нужно соединяться полам, по законам природы и рациональной морали, а «сверхъестественно», по божественным законам преображения плоти Слово «сверхъестественно» я не в шутку употребляю, а

 

[243]
действительно думаю и верю, что из природного мира может быть выход в сверх–природное, и в этом, полагаю,   – сущность религиозной мистики. Всякая любовь и половая любовь есть уже сфера религиозной мистики. Мы упираемся в этой сфере в тайну и таинство. Брак есть великое таинство, соединяющее с Богом. Так смотрели все религии. Проповедь естественной морали или моральной естественности посягает на религиозное таинство брачной любви.
Плоть метафизически равноценна духу, и плотское в любви равноценно духовному. Это прежде всего должно быть установлено. Как я не раз уже говорил, плоть не есть физическое явление, не есть материя, исчерпывающаяся физическими и химическими свойствами, плоть так же метафизична, мистична, как и дух, плоть не есть подчинение природе, естественной необходимости, хотя явления плоти могут оказаться таким подчинением, равно как и явления духа. Трансцендентные, потусторонние корни плотской жизни видны религиозному и философскому сознанию. И плоть любви не есть физика и химия, не исчерпывается физиологическим процессом, хотя может попасть в рабство (и слишком часто попадает) к природной необходимости. Плотское любовное слияние есть по смыслу своему преодоление эмпирических граней человеческого существа, жажда победить препятствие, поставленное природной необходимостью, победить естественность разделения. Сладострастное томление есть, быть может, корень жажды победить в мире разделение, непереходимость граней между людьми, есть мистическое предчувствие блаженства всеобщего слияния в Боге. Но страшным заблуждением было бы строить мистическое слияние по образцу отвлеченно–физического. Преображение природы, победа над безличными инстинктами достигается индивидуализированием любовного влечения, усилиями найти лицо, ощутить в слиянии образ, начертанный в Боге, не допустить превращения своей личности и личности другого в простое орудие рода. Индивидуализированная любовь, которую только и можно назвать Эросом, есть самый тонкий продукт мировой культуры, есть уже исход из природной необходимости. История Эроса в мире имеет мало точек соприкосновения с историей семьи. Уже в Греции любовь возникала и

 

[244]
развивалась вне форм семейного, т. е. родового соединения полов. И в Средние века рыцарская любовь, единственно истинная любовь, существовала вне форм семьи, «прекрасная дама» никогда не бывала женой, признанной институтом семьи. В Новое время семья слишком часто признается могилой любви, и Эрос поселяется в романтике свободной любви, нередко, впрочем, вырождающейся в пошлость. Эрос входит в мир незримыми, неофициальными, противозаконными и как бы противоестественными путями; индивидуализированная любовь, Богом указанное избрание, с великим трудом побеждает природу и подготовляет ее преображение. Только такая любовь может быть основой таинства брака, которого нет в официальной семье и в установлениях официальной церкви. Брак  – таинство, и потому уже не может быть союзом юридическим.
VI
Нужно установить три типа любви: 1) Эрос в собственном смысле слова, половое индивидуальное избрание, слияние начала мужественного с вечной женственностью в Богом предназначенном конкретном образе, 2) мистическое влечение к ближнему и родному, к брату и сестре во Христе, радостное слияние в богочеловеческом теле, 3) ощущение личности каждого существа, далекого, даже врага, и любовное уважение к потенции образа Божьего, обращение с каждым человеческим лицом как целью в себе, а не средством. Все три ступени любви суть лишь конкретизации и индивидуализации единой любви к Богу, к общей божественной природе в людях, во имя которой только и возможно вселенское братство и любовное слияние всех тварей. И в любимой женщине, и в брате по духу, и в каждом существе человеческом мы любим образ Единого, Вечного, самого любимого. Христос есть Божественный Эрос, воплощенный в человечестве, источник всякой любви, божественная связь всех разрозненных и уединенных частиц мира. Любовь и есть свободно–божественная, сверх–природная сила соединения, которую только и можно противоположить природной необходимости, естественной силе связанности и скованности. Три ступени любви  – лестница восхожде-

 

[245]
ния к Богу, путь слияния с мировой душой. Первая форма любви  – индивидуальное половое избрание и слияние  – есть самая высшая форма, самая полная любовь, в которую все другие формы входят как составные части, это любовь экстатическая и блаженная в истинных своих проявлениях, типический образ всякого влечения и соединения. Любовь эта  – тайна двух, тайна брачная. Говорю, конечно, об Афродите небесной, а не вульгарной, в здешнем мире царящей. Высшая форма любви не есть любовь бесполая, бесплотная, не есть высушенный долг и моральная отвлеченность, в основе ее лежит мистическая чувственность, непосредственная радость касания и соединения. Вторая форма любви и есть то, что называют обыкновенно христианской любовью, это любовное братство во Христе, тут есть тоже элемент избрания и индивидуализации, есть плотское в широком смысле этого слова единение (в теле богочеловечества); в основе ее тоже лежит начало личности. Христианская братская любовь не есть отвлеченное, безличное чувство в духе альтруизма XIX века, а такое же радостное влечение, как и влюбленность, она более всего приближается к любви брачной, в ней есть и плотская сторона, так как должна соединить человечество в единое тело. Это  – индивидуализированное влечение второй ступени, переход от соединения двух к соединению всех. У хлыстов, несмотря на явный их уклон к язычеству, а иногда и демоническое подчинение духа безличной физической плоти 11, есть верное стремление, хотя и искаженное, более верное, чем это высушивание христианской любви и превращение ее в моральный долг, никогда ведь нас ни с чем не соединяющий. Наконец, третья, самая несовершенная форма любви, направленная на всех людей без исключения, самых далеких, самых немилых, есть узнавание и в них любимой, божественной природы, влечение к вечному образу каждого существа в Боге, признание в каждом далеком потенции близкого.
По мере расширения круга Эрос становится все более

 

11 Демонизм я вижу в попытке вызвать благодатное схождение Св. Духа механически–природным путем, разнузданием хаотической стихии.

 

[246]
отвлеченным, безличным и бесплотным, но никогда не может превратиться в сухой, выдуманный альтруизм, в выполнение мучительного предписания. Всегда ведь остается живым, конкретным объектом любви Существо абсолютное. Любовь к дальнему, о которой много говорили под влиянием Ницше, и есть любовь к Богу, к безмерно–ценному [104]. Нельзя любить всех людей без различия, это требование не только невыполнимое, но и несправедливое, тут много индивидуальных градаций и три основных ступени любви. Но, любя Бога, можно любить весь мир, всю природу, всякую травку и был