Путь Кассандры, или Приключения с макаронами

Книга Юлии Николаевны Вознесенской «Путь Кассандры, или Приключения с макаронами» – футуристический роман-антиутопия, повествующий о временах господства на земле Антихриста-Лжемессии. Главная героиня книги, девушка Кассандра, возрожденная для настоящей жизни великим чудом любви, преодолевает множество трудностей и находит свой путь к Богу. Повесть «Путь Кассандры» – еще одна попытка напомнить нам, что конец света наступит, по словам апостола Павла, когда оскудеет любовь, а люди станут самолюбивы, горды, надменны, злоречивы, неблагодарны и жестоки…



Книга Юлии Николаевны Вознесенской "Путь Кассандры, или Приключения с макаронами" – футуристический роман-антиутопия, повествующий о временах господства на земле Антихриста-Лжемессии. Главная героиня книги, девушка Кассандра, возрожденная для настоящей жизни великим чудом любви, преодолевает множество трудностей и находит свой путь к Богу. Повесть "Путь Кассандры" – еще одна попытка напомнить нам, что конец света наступит, по словам апостола Павла, когда оскудеет любовь, а люди станут самолюбивы, горды, надменны, злоречивы, неблагодарны и жестоки…


Путь Кассандры, или 

Приключения с макаронами

Юлия Вознесенская 


Знаешь признаки антихристовы, не сам один помни их, но всем сообщай щедро.
Св. Кирилл Иерусалимский
Сейчас уже намного позже, чем вам кажется.
Иеромонах Серафим (Роуз) Платинский
– А если бы он вез макароны?
Реплика из старого русского фильма

 

Господи, благослови!

Глава 1

Узкая оленья тропа, усыпанная опавшими листьями, потаенно вилась между черных стволов вековых деревьев, лес молчал в чуткой, настороженной неподвижности; изредка медленно, будто боясь спугнуть тишину, слетал с ветки, плыл, кружился и падал на тропу перед нами желтый или оранжевый лист. Тропа вывела нас с Индриком на освещенную белым осенним солнцем широкую просеку; теперь вместо листьев под копыта Индрика ложился толстый слой рыжей золы, сверху подернутый серым пеплом: по бокам просеки стояли мертвые, угольно-черные обожженные деревья. Я обняла белую шею единорога, наклонилась и прошептала в отсвечивающее розовым чуткое остроконечное ухо:
– Только тихо, Индрик! Он, кажется, спит…
Индрик слегка нырнул рогом в знак согласия и стал ступать еще осторожнее, стараясь не нарушить таинственную тишину мертвого леса.
Фафнир спит чутко, по нам удалось подойти необнаруженными к самому входу в пещеру. Из громадной черной дыры с оплавленными краями, шипя, вырывались клочья горячего желтого пара. Я соскользнула со спины единорога, подкралась к скале сбоку от пещеры и осторожно начала карабкаться наверх, стараясь, чтобы ни один камушек не сорвался у меня из-под руки, ни один обгорелый куст не хрустнул под ногой. Кое-как зацепившись на закоптелых камнях над самым входом в пещеру, я развязала и сняла свой пояс – длинный шнур, свитый из шелковых и золотых нитей, в который были вплетены три волоска из моей косы. Я связала из пояса петлю, приготовилась и кивнула Индрику – пора!
Встав прямо напротив пещеры, Индрик по-лебединому выгнул шею и запел прекрасную песню без слон. Звук его голоса был подобен виолончели. В ответ из пещерного зева раздался мощный рык и выметнулся длинный язык пламени. Прямо в лицо мне пахнуло жаром, глаза защипало от едкого дыма. Но Индрику огненное дыхание дракона было нипочем, он только покрепче уперся копытами в рыхлую золу, чтобы не быть снесенным горячим вихрем, да опустил свои длинные ресницы, оберегая глаза от взметнувшегося пепла.
– Ты че тут развопился, козел однорогий? Че спать не даешь? – просипел Фафнир, высовывая из пещеры бородавчатую морду и скаля кривые зубы. Он откашлялся, сплюнул гарью и добавил:
– Счас я поджарю тебя на ужин, козлятина вопиющая!
Индрик, изящно переступая тонкими ногами, сделал перед самой мордой дракона несколько танцующих шагов вправо и влево. Тот вытянул шею, поводя головой и глядя па единорога то одним, то другим глазом, как петух па букашку. Индрик выразительно глянул на меня – теперь ты! Я прикинула ширину петли, чуть-чуть ее раздвинула и ловко набросила волшебное оружие на голову дракона. Фафнир рванулся вперед, петля соскользнула на его морщинистую шею и улеглась рядом с толстой золотой цепью, которую он носил как знак принадлежности к самым крутым рептилиям. Дракон рванулся, и меня снесло с карниза над пещерой: вмиг я оказалась у него на спине, удачно угодив как раз между двумя отростками гребня.
Фафнир взвыл, присел на все четыре лапы, мотая головой и бестолково крутя грозным шипастым хвостом. Но дракон уже не мог причинить нам зла: пояс девственницы и песня единороги сделали его беспомощным. Лапы чудища подогнулись и разъехались в стороны, он улегся прямо в пепел, повернул ко мне голову и выпустил большую мутную слезу из круглого зеленого глаза с продолговатым зрачком. Слеза плюхнулась в горячий пепел и тут же с шипеньем испарилась.
– Слышь ты, дева! Отпустила бы ты меня, а? Надо мной другие драконы смеяться будут – девчонка и козел одолели!
– За «козла» ответишь, – мягко заметил Индрик. – Пора возвращаться, госпожа моя!
Мы отправились к замку: впереди Индрик, распевающий громкую песнь торжества, а позади я верхом на укрощенном драконе, изредка взвывавшем дурным голосом от непереносимого унижения.
Замок, в котором сейчас жили-были мы с друзьями, стоял на высоком холме за лесом. Издали он казался целым городком – такое множество башенок с флюгерами и шпилями громоздилось над его высокими зубчатыми стенами. Когда мы приблизились к главным воротам, на площадку надвратной башни вышли мальчишки-герольды, подняли трубы и протрубили что-то победно-героическое. Со скрипом опустился мост, с лязгом поднялась массивная чугунная решетка в воротах, и мы торжественно вступили на замковый двор. Я привязала конец своего пояса к кольцу пустой коновязи и оставила возле нее Фафнира; все наши лошади стояли сейчас в конюшнях, иначе пришлось бы дракону терпеть унизительное для него соседство.
– Госпожа моя, я могу удалиться, если сегодня больше тебе не нужен?
– Конечно, Индрик, иди. Благодарю тебя за добрую службу.
– Спасибо и тебе за эту сказку, госпожа Кассандра. Пока, ящерка-переросток! Надеюсь, тебе не дадут здесь скучать!
Кивнув дракону, Индрик свел все четыре ноги в одну точку, покачался над нею, а потом одним длинным прыжком-перелетом перемахнул через пятиметровую стену.
– Вали отсюда, козел однорогий, – проворчал Фафнир, когда Индрик уже не мог его слышать.
Я засмеялась и пошла к донжону – главной башне замка. Там на втором этаже располагался наш пиршественный зал, в котором должны были ждать меня друзья и возлюбленный. Поднимаясь по широкой каменной лестнице, на площадках которой стояли рыцарские доспехи, а на стенах висели выцветшие знамена армий и штандарты королей, я на ходу переменила свой облик: взамен простого белого платьица сочинила себе тяжелый парадный наряд из темно вишневого бархата, а косу распустила и завила длинными локонами. Затем, толкнув обеими руками тяжелые двери, я торжественно вступила в зал.
Все уже собрались и пировали за длинным дубовым столом, уставленным оловянной и серебряной посудой, яствами, кувшинами и свечами. В огромном камине полыхало пламя, а перед ним лежали задумчивые лохматые собаки, лениво покусывая принесенные от стола кости; бродячий музыкант меланхолически перебирал струны лютни, напевая вполголоса какую-то балладу, но его похоже, никто не слушал. Правда, на скамье рядом с ним, па пушистой рысьей шкуре лежал в небрежно изящной позе наш красавец Парсифаль, но он прозаически спал, посапывая точеным носом. Влюбленные ворковали, приятели беседовали, кто-то нехотя пил… Поэт Мэрлок бездумно водил золотым карандашиком по табличке слоновой кости, чертя вместо изысканных куртуазных стихов вполне бессмысленные завитушки. Генрих дразнил своего попугая, а тот нервно переступал когтистыми лапами по широкому плечу хозяина и тянулся к бокалу с вином в его руке.
– Уа, дорогие, вот и я! Нее обернулись ко мне и радостно вразнобой закричали:
– Смотрите, кто пришел! Уа, Сандра!
– Где же ты пропадала, Сандра?
– Да так, гуляла в лесу, пленяла дракона.
– Рассказывай сказки! Как это ты могла в одиночку справиться с драконом? – недоверчиво пробасил Генрих, отмахиваясь от назойливого клюва своего попугая-пропойцы.
– И зачем это юной девушке пленить драконов? – насмешливо протянула красавица Энея. – Пленять нужно прекрасных принцев и безупречных рыцарей, а они все здесь.
– Ну это мы все умеем, это так просто, – сказала Изольда, обнимая Мэрлока. Поэт ласково и снисходительно скос ил па нее глаза и погладил лежащую на его плече ручку.
– Налейте мне вина, я устала, – сказала я, подходя к своему обычному месту рядом с Эриком. Он вскочил, поцеловал мне руку и отодвинул тяжелое кресло, чтобы я могла сесть.
– Что же ты не помог своей красавице справиться с драконом. Эрик? – поддела его Энея.
– Ей наверняка помогал Индрик, она обычно берет его с собой в такие волшебные экспедиции, – заметил Мэрлок. Он всегда немного завидовал моей дружбе с единорогом. Поэт хорошо знал, что можно придумать и создать фантомного единорога в Реальности, по это не будет подлинный чудо-зверь старинных легенд: настоящих единорогов не сочиняют, а вызывают, и они дружат только с девственницами, а девственность тоже нельзя сочинить: она, как и единорог, либо есть, либо нет.
– В самом деле, Сандра, почему ты меня не позвала с вами? – хмуро спросил Эрик.
– Ты же знаешь, любимый, что Индрик не захотел бы идти с тобой.
– Знаю, Индрик водит компанию только с невинными девушками. Но твоя невинность это не моя вина – это моя беда.
Все засмеялись, а самый старший из нас, Артур, сказал:
– Прости, очаровательная Кассандра, но как-то не верится, что ты, пусть даже на пару с единорогом, сумела одолеть дракона.
– Любезный мой Артур и вы мои храбрые друзья и прекрасные подруги! Если вы готовы оторваться от ужина и совершить вместе со мной небольшую прогулку, я приглашаю вас спуститься вниз и познакомиться с Фафниром.
Шумная компания покинула зал и спустилась во двор к коновязи, возле которой, свернувшись огромным колючим клубком, лежал присмиревший дракон. Его долго разглядывали, ужасаясь его величине и безобразию, поздравляли меня и просили прощенья за недоверчивость и шутки. Потом стали решать, что же делать с драконом дальше: держать ли в качестве сторожа при замке, подарить какому-нибудь соседнему королю или отпустить на волю, взяв с него достойный выкуп?
– И для чего нам в замке такое страшилище? – засомневалась робкая Изольда.
– Я бы на твоем месте оставила его при себе в качестве личного хранителя твоей невинности, – посоветовала Энея.
– Ты можешь получить за свой подвиг хорошие деньги, – сказал Ланселот Озерный, доселе молчавший, – если запечатлеешь его и продашь в Банк-Реаль для использования в кошмарниках: их монстры в сравнении с ним весьма проигрывают, твой выглядит куда натуральнее.
– А что думает об этом сама великолепная и прелестная победительница драконов? – спросил Генрих.
Вес выжидающе посмотрели на меня, в том числе и стряхнувший дрему Фафниру. Я же никак не могла выбрать правильное решение. Мои размышления прервал Парсифаль: желая продемонстрировать свое бесстрашие, он достал сигарету, подошел к самой морде Фафнира и, углядев между зубов тлеющий уголек, подцепил его кончиком кинжала, поднес к сигарете и прикурил. Все ахнули. Фафнир скосил вниз, на Парсифаля, один глаз, прижмурил его, и на горящую сигарету, а также на самого храбреца и его щегольской наряд, словно вода из таза, выплеснулась огромная слеза. Мокрый до нитки Парсифаль с негодующим воплем отскочил в сторону, а дракон очень натурально и скорбно вздохнул. Мы все расхохотались, даже промокший Парсифаль. Не смеялась одна только Изольда. Она подошла к дракону поближе, поглядела на него, закинув головку, и нежно произнесла:
– Бедняжка, мне тебя так жаль! Посмотрите, какое у пего грустное выражение лица.
– Изольда, у драконов не лица, а морды! – усмехнулся Генрих. – Учти, если его отпустить, он снова начнет охотиться за красивыми девушками.
– Клевета! – пробурчал вдруг Фафнир. – Стыдно клеветать на пленных, люди! В жизни не обидел ни одной девушки, тем более красивой: на что мне ваши дурочки, дракониц мне что ли не хватает?
– Да он говорит человеческим голосом! Какая прелесть! – захлопала в ладоши Энея.
От прелести и слышу, – недовольно буркнул Фафнир.
– Ка-а-а-кой ты гала-а-а-нтный, дракоша! – пропела Энея.
– Так ты, значит, говорящий, – задумчиво проговорил Ланселот.
– Говорящий, – кивнул мордой дракон. – А также читающий, знающий математику и геральдику, пишущий стихи и поющий. Вот только на музыкальных инструментах не играю и не рисую – форма конечностей не позволяет, – и он устрашающе поиграл своими длинными изогнутыми когтями, похожими на серпы.
– Придумала, какой с тебя взять выкуп, Фафиир! – сказала я. – Ты исполнишь нам балладу собственного сочинения.
– Запросто! Умеет тут кто-нибудь из вас, разнолапых, играть на лютне или гитаре? Я предпочитаю петь с сопровождением, а не а капелла.
– Ишь ты, действительно грамотей, – уважительно заметил Генрих.
– Поживешь с мое, тоже кой чему научишься, – утешил его Фафнир.
Позвали бродячего музыканта. Он встал со своей лютней напротив Фафнира, но поодаль, а мы уселись на коновязи рядком и приготовились слушать. Дракон прокашлялся и напел аккомпанемент баллады– У него оказался мягкий бархатный бас. Музыкант тут же подобрал мелодию, и Фафнир запел свою песню:
Состарилась, состарилась принцесса:
Спина согнулась, расшатались зубы,
И так уныло клок волос белесых
Поник на горностай потертой шубы.
Прошло сто лет, а принц не появился.
Она проснулась так, без поцелуя.
Быть может, он дорогой заблудился,
А может быть, расколдовал другую.
Сто лет, сто лет! Уж где тут выйти замуж!
Ветшают королевские палаты.
Разваливается старинный замок,
А слуги спят, волшебным сном объяты.
А там, под сводом дальнего покоя.
Отец-король на золоченом ложе
Спит, королеву приобняв рукою,
И мать намного дочери моложе.
Все больше седины, все меньше кружев…
Пришлось бедняжке, наконец, смириться
И вспомнить, что среди принцесс-подружек
Она слыла когда-то мастерицей.
Нашла на чердаке запас кудели,
Веретено – то самое, конечно,
И села прясть. И потекли недели —
Она прядет прилежно и неспешно.
Прядет, прядет у тусклого окошка,
Свою судьбу меж пальцев пропускает.
У ног свернулся старенький дракошка,
Во сне дымок колечками пускает.
Нет принца из сиреневого леса,
И все прошло, и ничего не жалко.
Состарилась, состарилась принцесса.
Скрипит, скрипит рассохшаяся прялка.

Фафнир окончил пение под дружные аплодисменты всех слушателей и одинокие всхлипывания Изольды. Я подошла и молча сняла с его шеи мой колдовской пояс.
– Спасибо тебе, дева, век не забуду. Если понадобится помощь – ты знаешь, где я живу. Чао!
Фафнир развернул могучие крылья – на мгновение во дворе стало почти темно, взмахнул ими – нас ветром отнесло к донжону, взлетел на стену, выпустил на прощанье эффектный фонтан огня и был таков.
Все решили, что пора вернуться к прерванному ужину, и веселой нарядной гурьбой пошли к донжону; переговариваясь, смеясь и напевая балладу о старой принцессе. А я сказала, что хочу еще немного побыть па свежем воздухе и осталась сидеть одна на бревне коновязи. Мне вдруг стало грустно. Я подумала, а не похожи ли мы все на эту принцессу из драконьей баллады? Мы сами выбрали и наполовину создали нашу рыцарскую Реальность, пользуясь готовыми блоками из Банк-Реаля и собственным воображением. Мы любим нашу красивую, полную сказочных приключений Реальность, мы любим друг друга. Каждый из нас имеет опыт проб и ошибок в других Реальностях, но в конце концов мы собрались вместе, мы нашли тот мир, в котором нам интересно и уютно. И все же… Почему, ну почему мне бывает иногда так тоскливо? Чего не хватает мне в реальном мире, где мне доступно все – абсолютно все!
Я собралась уже вернуться в пиршественный зал, как вдруг прозвучал сигнал срочного вызова на мой персоник. Я сняла с головы золотую корону, тут же превратившуюся в обыкновенный пластмассовый обруч с датчиками, отложила его и взглянула на экран персоника: кто так упорно домогается контакта со мной? С экрана мне улыбалась моя бабушка.
– Здравствуй, детка. Я не оторвала тебя от чего-нибудь важного?
– Ничего, бабушка. Я была в своей Реальности, но там мне уже стало скучно. Я рада тебя видеть. У тебя все в порядке? Ты здорова? Вау! Я вижу, ты говоришь со мной из постели.
– В этом все и дело. Меня угораздило сломать шейку бедра, и теперь мне придется долго лежать. Ты собиралась навестить меня этим летом, а ты не можешь взять отпуск на работе пораньше и прямо сейчас приехать ко мне? Мне очень нужна твоя помощь. Это не причинит тебе особых неудобств?
–  Бабушка! О чем ты говорить? Я вылечу, как только смогу.
Я простилась с бабушкой и задумалась. Разумеется, надо бросить все и лететь к ней. А вот хватит ли у меня на это денег? Я вызвала свой банковский счет. Так и есть, всего тридцать две планеты: мой отпуск материально не обеспечен, и Управление труда не отпустит меня с работы. Как говорит моя бабушка, две великие тайны остались никем неразгаданными в этом мире: куда уходит любовь и куда уходят деньги.
Про любовь я ничего не знаю, и знать не хочу, а вот деньги… Как и все работники четвертой категории, я получаю в месяц двадцать пять планет: десять – уходит на оплату Реальности, семь – на оплату жилья, доставку питания, медицинское обслуживание и одежду, а мобиль, вернее дешевенький мобишка, которым я пользуюсь в году только несколько раз, стоит мне не больше десяти планет в год. Живу я скромно, уединенно, дальше палубы своего «Титаника» почти нигде не бываю – по всем расчетам у меня ежемесячно должны оставаться на счету какие-то деньги, а где же они? Можно, конечно, вызвать бабушку и объяснить ей ситуацию. Она мне не откажет, ведь бабушка у меня миллионерша, но… Дело в том, что для бабушки ее деньги имеют особое значение – они почти неприкосновенны. Я всегда подозревала, что она тратит на себя даже меньше, чем я. В общем, я попала в трудное положение.

 

Глава 2

Самое время рассказать о моей семье, и тогда станет ясно, почему я не могу просить денег у бабушки. С нее и начнем.
Имя ее неудобопроизносимо – Елизавета Николаевна Саккос. Она русская, но еще в молодые годы была выслана из коммунистической России за борьбу с режимом. Оказавшись в Западной Европе, тогда еще разделенной на множество государств, она выбрала местом жительства Францию. Однажды в Париже, а этот город был тогда столицей Франции и признанным центром мировой культуры, она познакомилась с молодым художником из Греции – Илиасом Саккосом. Они понравились друг другу. Она понятия не имела о том, что ее друг – сын одного из богатейших людей мира, что он порвал с семьей и уехал в Париж учиться живописи, не желая заниматься бизнесом. Бабушка говорила, что когда они познакомились с дедом, они оба были очень бедны. Они сняли маленькую квартирку и стали жить вместе. Вскоре Илиас неожиданно заболел раком легких и приготовился к смерти. По настоянию бабушки православный священник обвенчал их прямо в больнице, после чего они покинули Францию и жили вдвоем где-то в горах. Мои дед ждал, ждал смерти, а потом взял да и выздоровел – без больниц и врачей. Но умер его отец, финансовый магнат Георгос Саккос, и бабушка с мужем вдруг сказочно разбогатели. По условиям завещания старого Саккоса сын должен был перенять управление делами отца. Считая, что отца подкосило известие о его болезни, Илиас перестал артачиться и решил исполнить волю отца. Они с молодой женой покинули Париж и поселились в Греции.
Дед бабушку-красавицу боготворил и баловал, ни в чем ей не отказывал. Через бабушкины ручки изрядная часть его состояния утекла в Россию: сначала на развал коммунистического режима, а затем на восстановление российской монархии. Дед мой вел крупные финансово-торговые операции по всему миру, бабушка устраивала перевороты в России, и, может быть, поэтому у них родился только один ребенок – дочь София, моя будущая мать. Она росла красивой и своевольной, с детства мечтала стать актрисой и очень рано стала ею: лет в шестнадцать, кажется, она сыграла свою первую маленькую роль в настоящем театре. Финансировал постановку, конечно, мой дед.
Мир Реальности тогда еще не был создан, и люди довольствовались его жалкими предтечами – кино, театром и телевидением. Во всех этих трех видах развлечения одним людям отводилась роль наблюдателей, они назывались «зрителями», а другие люди изображали для них сцены выдуманной жизни и назывались «актерами» и «актрисами». Старейшим из этих искусств был театр, он и исчез из жизни первым. Произошло это постепенно и безболезненно почти для всех, кроме моей матери: она была как раз театральной актрисой. Ее театр закрылся около 2010 года. Почему я так точно знаю о времени закрытия какого-то театра? Да потому, что с горя и от ничего неделания моя мать в том же году родила ребенка – меня. Она решила найти утешение в материнстве. О моем отце я никогда ничего не знала и не знаю. Через несколько лет мать опомнилась, подкинула меня на воспитание бабушке с дедушкой и пошла сниматься в кино. Ей повезло: кино умирало постепенно, она успела добиться в нем большого успеха и стать «звездой экрана», как это тогда называлось. Повезло и мне. Как раз в это время, в 2017 году, была восстановлена российская монархия, и моя бабушка вернулась из России мосле коронации нового императора. Теперь уже она решила заняться воспитанием единственного ребенка в семье, то есть моим. Мне было почти 7 лет, когда мать привезла меня в Грецию и с облегчением сдала деду с бабушкой. Я тогда говорила только по-английски и по-французски, поскольку мать снималась в Голливуде, а одевалась и развлекалась в Париже. Но дед с бабушкой отлично знали французский, так что проблем с общением у нас не было, а потом уже я выучила греческий и русский. Были зато, как рассказывает бабушка, жуткие проблемы с моим воспитанием. Она человек прямой и любит кошку называть кошкой, так вот меня она называла «маленькой голливудской обезьянкой». Для меня наняли учителей и стали учить и воспитывать дома.
От моего детства у меня сохранились только очень редкие отрывочные воспоминания, но мне помнится, что я мгновенно поняла разницу между баловством и настоящей любовью и заботой. Мать, ее друзья и любовники меня, конечно, баловали и потакали всем моим капризам, но иногда забывали меня в бассейне или на вечеринке у знакомых, а уж сцены «звездной жизни» я видела такие, что бабушка и по сей день с ужасом вспоминает мои детские рассказы о голливудской сладкой жизни. Пока мать жила в «империи кино», а потом, после ее упадка и распада, моталась по всему свету в погоне за уходящей славой, я счастливо и безмятежно жила в огромном поместье моего деда в Греции. Я думаю, что годы жизни с бабушкой и дедом были самими счастливыми в моей жизни, потому что ничем иным не объяснить, как я сумела сохранить любовь к ней за годы разлуки.
Так продолжалось до самой Катастрофы в 2020 году, когда вдруг пробудились одновременно все старые вулканы Земли, к ним присоединились сотни вновь возникших, и волна страшных землетрясений прошла по всем континентам, включая Австралию и Антарктиду. Многие ученые считали, что вулканы пробудились в результате постоянных сотрясений земной коры, вызванных войной Америки и ее союзников против исламского мира. Известно, чем это кончилось. Скоро американцам и арабским фундаменталистам стало нечего делить, кроме пепла. Но пострадали и те государства, которые в этой войне не участвовали, поскольку земной коре были нанесены незаживающие раны.
Когда прошла первая волна землетрясений, дед отправил нас с бабушкой и несколькими верными слугами-греками в Германию, купив для нас в Баварском Лесу большую усадьбу на высоком холме: то ли он сам предвидел, то ли кто-то из ученых предупредил его, что возможная новая серия вулканических извержений приведет не только к пожарам и разрушениям, но и к затоплению Европы, и от нее останутся только клочки суши. Когда это случилось, и большая часть Европы за месяц с небольшим оказалась затопленной, дед собрал свои уцелевшие суда и организовал прославивший его имя Флот спасения. Миллионы людей были подобраны и спасены его пароходами и катерами. Бабушка утверждает, что только российский флот спас людей больше, чем Флот спасения моего деда. Когда в Греции произошло извержение сразу нескольких вулканов, он погиб, руководя спасательной операцией возле какого-то полуострова, застроенного монастырями: там и людей-то не было – одни монахи! Бабушка хотела продолжать его спасательную миссию, но тут начался завершающий этап Третьей мировой войны, и флот деда был конфискован в пользу Объединенной Армии. Мать перелетала с фронта на фронт, поднимая своими выступлениями боевой дух армии, а бабушка тихо жила со мной в Баварском Лесу, горюя по деду и одинаково проклиная все воюющие стороны. Думаю, дело было еще и в том, что ее любимая Россия в Третьей мировой войне совсем не участвовала, занимаясь своими внутренними проблемами. Это вызывало всеобщее осуждение политики русских, и бабушке это было неприятно. Вскоре Россия вообще отделилась от всей планеты и стала жить в эгоистической самодостаточности, пользуясь огромностью своей территории и численностью населения; и то время, как цивилизованные люди планеты уже давно ограничили рождаемость, русские, следуя канонам своей дикой религии, рожали всех зачатых детей. Кроме того, население России выросло и за счет десятков миллионов американцев-беженцев и эвакуированных во время потопа европейцев: и те и другие не желали возвращаться в цивилизованный мир и спасать ого от восточного нашествия. Я знаю, что бабушка после смерти деда собиралась вернуться в Россию вместе со мной, но, слава Мессу, не успела: между ее родиной и остальным миром возникла Стена отчуждения. Бабушка утверждает, что Стену воздвигло Мировое правительство сразу после окончания войны, опасаясь возвращения массы европейских беженцев из России. Конечно, их возвращение было нежелательно для мирового сообщества, поскольку возвращенцы несли с собой религиозную заразу Православия. Однако всем планетянам известно, что Россия сама заперлась изнутри, а наш Мессия вовсе не объявлял блокады против России. Впрочем, мне это и тогда было безразлично, а сейчас тем более. Меня устраивает мир, в котором я живу сейчас, а прошлое меня мало волнует. Будучи смешанного происхождения, я считаю себя планетянкой по гражданству, мессианкой по убеждениям и британкой по образу жизни. Я горжусь тем, что живу в плавучем городе, называемом Новым Лондоном: только британская приверженность традициям могла породить такую смелую инженерную мысль – создать плавучую Англию над Англией затонувшей. Наши «Титаники» непотопляемы, нам не страшна даже новая Катастрофа, как поется в одной из песен, «ни морская волна, ни Россияне не страшны, пока с нами Мессия». Я благодарна матери, что когда-то она, соблазнившись информацией о строительстве Лондон центра и вообразив, что вместе с дворцами и Парламентом будут воссозданы и театры, переселилась сюда из Америки.
Теперь о бабушкиных деньгах. Дед оставил бабушке огромное наследство, одно из самых больших состояний в мире. Когда закончилась Третья мировая война и образовалось Мировое правительство, бабушка добровольно передала ему почти все свои деньги на восстановление жилья для людей. Тогда по всем островам и архипелагам бывшей Европы миллионы людей жили в палатках и землянках, а то и просто под открытым небом. Взамен она получила первую степень Почетной старости и Сертификат экстерриториальности на свой остров. Этот Сертификат давал ей право жить независимо в ее баварской усадьбе, не подчиняясь законам Мирового правительства и не чувствуя над собой контроля Надзора. Власть еще не была тогда полностью передана Мессии, но он уже был избран всеми гражданами планеты председателем Мирового правительства, и договор между бабушкой и правительством о предоставлении ей независимости в обмен на ее миллионы был подписан самим Мессом. Она не имела персонального кода, ее имя не значилось в Банке людских ресурсов планеты, а когда председателя Мирового правительства наконец признали Мессией, она не приносила ему Клятву верности, и ее за это никто не порицал. Но бабушка может так жить только до тех пор, пока не израсходует свой последний миллион планет, который она предусмотрительно оставила себе. Таких людей, как моя бабушка, на всю планету несколько десятков человек. Дорожа своей независимостью, бабушка живет очень скромно, стараясь, чтобы ее денег хватило ей до самой смерти.
Но однажды бабушка едва не пожертвовала своим последним миллионом, и случиться это могло из-за меня. Мне было уже одиннадцать лет, когда к нам в Баварский Лес вдруг пожаловала моя мать. Она была все еще очень хороша собой и собиралась продолжать свою актерскую карьеру. Но уже не было ни кино, ни телевидения: весь мир надел обручи и ушел в Реальность, а от телевидения осталась лишь строго документальная программа новостей, для которой не нужны были актеры. Тогда несколько чудаков, в основном бывших актеров, решили для собственного удовольствия создать независимый театр, но для этого необходимо было найти и купить подходящее здание. В те годы, уцелевшие дома были переполнены людьми и купить дом можно было только за огромные деньги. Мать знала о бабушкином миллионе и приехала, чтобы завладеть им. Сначала она попыталась увлечь ее своей идеей и уговорить пожертвовать остатками своего состояния «во имя настоящего искусства». Бабушка ответила решительным отказом. Мать понизила уровень своих притязаний и потребовала две тысячи планет в год на содержание хотя бы небольшой труппы, но бабушка отказала и в этом, сказав: «Ты распылишь на свое лицедейство деньги, которые у меня отложены на старость. Год жизни твоего театра – это минус год моей жизни». Тогда мать прибегла к крайнему средству: она заявила, что у нее ничего не осталось в жизни, кроме единственной дочери, и уж если она должна похоронить свой талант, то она посвятит остаток жизни воспитанию своего ребенка. Мать была хорошей актрисой, и хотя бабушку ей не удалось провести, я ей поверила всей душой. Мне стало жаль мою бедную, одинокую и такую красивую маму! И я сама стала просить бабушку отпустить меня к матери. Пока бабушка колебалась, мать изо всех своих актерских сил очаровывала меня и заново приручала, а приручив, похитила меня у бабушки. Однажды поздним вечером, когда бабушка уже спала, она собрала мои вещи и увезла меня в Лондон, где она теперь жила. Все это я знаю от бабушки, но я ей абсолютно верю. Собственных воспоминаний об этих событиях у меня не сохранилось, отчетливо я помню себя только с того момента, когда оказалась с матерью в Лондоне.
Про дальнейшую нашу жизнь с матерью я могу определенно сказать, что ни прекрасной, ни интересной для меня она не была. У матери был друг-покровитель из канцелярии Мирового правительства, толстый и старый. Мы поселились в его роскошной квартире, занимавшей целую палубу «Титаника» класса А. Он давал матери деньги на любые наряды и развлечения, но ни о каком театре и слышать не хотел. Меня он просто не замечал.
Бабушка очень скоро разыскала нас и приехала, чтобы выкупить меня. В это время я еще верила, что мать меня искренне любит и нуждается во мне. Может быть, бабушка без труда уговорила бы меня вернуться к ней, если бы приехала не через несколько дней, а хотя бы через месяц. Но в эти дни мать еще играла в святое материнство, а я упивалась ее вниманием и лаской. Кроме того, она обещала мне лучезарное будущее: «Я сделаю из тебя великую актрису! Ты похожа на меня и тоже вырастешь красавицей. Мы будем играть с тобой в одних спектаклях – в главных ролях мать и дочь Саккос!» Бабушка явилась вечером, когда мать и ее друг где-то развлекались. Я решительно заявила ей, что не оставлю мою маму, что я люблю ее и мне с ней хорошо. Бабушке я пообещала, что буду обязательно ей писать и приезжать к пей в гости. Она не стала задерживаться, чтобы поговорить с дочерью, и туг же отправилась назад, оставив па столе записку: "София! Ты будешь получать 1000 планет в год на содержание моей внучки. Елизавета Саккос». Придя домой и узнав о визите бабушки, мать закатила истерику и надавала мне пощечин. Видимо, я сорвала какой-то ее план. Позже я узнала, что бабушка привозила с собой документ, по которому к матери переходили почти все ее деньги – выкуп за меня. С этого момента мать перестала обращать на меня внимание, а потом и вовсе открыто невзлюбила, считая, что это я погубила ее театральный проект.
Через некоторое время между матерью и ее покровителем произошел какой-то скандал, в результате которого мы переехали к другому ее другу, богаче и моложе первого. Он с первых дней начал оказывать мне недвусмысленные знаки внимания: то лез ко мне с непрошеными «отцовскими» нежностями, то объявлял в нетрезвой компании, что нашел себе сразу двух прелестных подружек. Однажды он пришел ночью в мою комнату и попытался залезть ко мне в постель. Я вовремя проснулась и встретила его склонившуюся ко мне физиономию крепким ударом ноги. Он схватился за лицо, выругался и выбежал. Почему-то я сразу не решилась рассказать матери о том, что между нами произошло, а потом это стало уже невозможно. Мерзавец начал внушать матери, что я – ребенок с отклонениями и меня нужно поместить в адаптационную школу для социально-психической переориентации. Он намекал, что я смотрю на него «с недетским сексуальным интересом». И все а то прямо при мне. Пару раз я пыталась возразить, но тогда оба они начинали на меня кричать, требуя вести себя прилично. Привыкшая к совсем другому обращению, я замкнулась и замолчала. А позвать па помощь бабушку мне было стыдно: ведь пришлось бы признаваться ей, что мать меня совсем не любит! В конце концов, мать с дружком определили меня в соответствующее учебное заведение. На все бабушкины запросы мать отвечала, что я учусь в отличной закрытой школе. Когда бабушка узнала правду, она уже ничего не могла изменить.
Теперь я знаю, что друг моей матери хоть и был изрядным подлецом, но во многом был прав: если бы я в то время не попала на принудительную социальную адаптацию, моя жизнь позже могла бы стать кошмаром. Даже среди детей с отклонениями я казалась дикаркой, ведь я никогда не ходила в школу. Бабушка сама учила меня по своей программе, а она весьма отличалась от всепланетной программы обучения. Мы изучали с бабушкой географию Земли до Катастрофы, но о современном мире я имела очень смутные представления. Недоумение и даже ужас воспитателей вызвало открытие, что я молилась утром, вечером и перед едой. Мне это сразу запретили делать вслух, но только позже, под гипнозом, отучили молиться мысленно. Я устроила безобразный скандал, когда с меня снимали крестильный крестик: мне казалось, что меня лишают последней надежды когда-нибудь вернуться к привычной жизни с бабушкой. В длинный перечень моих отклонений от нормы была занесена и «патологически обостренная религиозность». Из-за этого позже мне не разрешали посещать даже Церковь Эволюции, к которой принадлежали в то время ученики всех школ. И, конечно, с первых минут моего появления в школе педагоги и врачи заметили, что у меня не было персонального кода. Моя мать растерялась и смутилась: ей пришлось объяснять, как это случилось, что девочка в одиннадцать лет все еще не удостоена посвящения Мессии, а значит, не является полноценным человеком! Мать попыталась объяснить особое положение моей бабушки и оправдаться тем, что я была до сих пор в руках полубезумной старухи. Меня тут же отвезли в ближайшую регистратуру и там, невзирая на мои крики и протесты, сделали мне укол и под наркозом все-таки поставили печать на мою правую руку. С этого момента мое буйство прекратилось, и я покорно переносила все, что со мной делали воспитатели и врачи. Из моей памяти почти безболезненно убрали все лишнее, неправильное, что отличало меня от нормальных детей.
К сожалению, вместе с действительно вредными и лишними блоками памяти удалены были все воспоминания о моей жизни с бабушкой и дедом. Я сохранила в памяти только лицо бабушки, а деда совсем не помнила и даже не узнала его па фотографии, которую увидела много позже в бабушкином доме.
Врачам и воспитателям адаптационной школы пришлось трудиться над моим перевоспитанием почти год, прежде чем матери разрешено было перевести меня в нормальную школу.
Бабушка считала, что мама оплачивает мое обучение в каком-то привилегированном закрытом лицее. Мать деньги получала на свои счет, но отдала меня в обычную бесплатную школу-интернат: она не хотела, чтобы я продолжала жить с ней. Мать вовсе не была ни жестокой, им жадной, просто я ей очень мешала, а деньги были очень нужны. Она иногда приезжала ко мне, привозила сладости, сувениры и щебетала что-то о своих успехах в любительских спектаклях, которые они ставили сами для себя с другими актерами. Она неприятно шелестела своими нарядами и обдавала меня удушающим запахом духов и косметики. Мне, уже привыкшей к современной одежде и общепринятым правилам гигиены, было неудобно перед воспитателями и соучениками за ее архаичные наряды так похожие на реальные, за ее ужасные длинные волосы и раскрашенное лицо. Соученицы дразнили меня, утверждая, что моя мать носит платья из натуральных тканей и не выбрасывает их после носки, а стирает, как в древности, и носит месяцами, если не годами. Это было обидно и стыдно слушать, потому что это была правда. Еще несносней была ее привычка приставать ко мне с объятиями и поцелуями. В конце концов, я пожаловалась на это классной надзирательнице, и матери было рекомендовано уважать мое право на личную моральную и физическую неприкосновенность. Она стала реже навещать меня, а каникулы я проводила в детских лагерях, так что, мы с ней больше отдалялись друг от друга. Когда я закончила обучение в школе и перешла в колледж, она объявила, что пора нам каждой жить своей жизнью, перевела на мой счет сотню планет и на этом свой материнский долг посчитала исполненным. Позже она вспоминала о моем существовании только тогда, когда в ее жизни наступал очередной любовный крах: она вдруг появлялась на моем персонике с заплаканными глазами, жаловалась на судьбу и просила не забывать о ней. Я выражала ей сочувствие и уверяла, что она по прежнему молода и красива. Потом у матери начинался очередной роман, и она, слава Мессу, обо мне опять надолго забывала. Мать никогда не жила в настоящей Реальности, она пыталась из своей жизни сделать Реальность, и у меня это вызывало брезгливость: ее любовники подолгу жили с ней в одном помещении, прикасались к ней, ели с ней за одним столом и даже спали в одной кровати! Я это видела в то время, когда мы жили на одном «Титанике». Может быть, именно из-за матери я не хотела близких отношений ни с кем из мужчин даже в Реальности, хотя прекрасно знала, что вне Реальности ни одна молекула их тела никогда не приблизится к моему настоящему телу.
Окончив школу, я пошла в колледж, избрав трудную, но уважаемую профессию декоратора Реальности. Как известно, многие люди, выбрав для своего существования Реальность, часто совершенно не имеют представления о том, как эта Реальность должна выглядеть. Мы, декораторы, создаем декорации, на фоне которых наши клиенты могут проживать свою Реальность в соответствии со своими желаниями. Иногда моя работа бывает интересной, если вдруг приходит заказ на нечто неординарное, но чаще приходится работать на массового потребителя. Это роскошные квартиры, виллы, отели служащие фоном для любовных романов. Для любителей острых сюжетов– американские западные городки, джунгли, необитаемые острова или обитаемые планеты. Для высоких реалистов, требующих, к примеру, максимально точного воспроизведении римского Форума или московского Кремля, работают специалисты первой категории. Там царит узкая специализация по эпохам и странам, эти реалисты имеют доступ к историческим архивам, читают книги и смотрят кинофильмы. Почти все они имеют первую или вторую категорию служащих, а месячный заработок у них доходит до сотни планет. Ну а я работник четвертой категории и получаю четверть этой суммы. Но есть одно важное для меня преимущество в этом скромном положении: в отличие от высоких реалистов я не должна ездить ежедневно на работу в один из отделов министерства Реальности и трудиться там под жестким контролем; мой скромный вклад в мир Реальности я осуществляю дома, не отходя от своего персоника. Контроль надо мной состоит лишь в том, что я должна два часа вдень, семь дней в неделю провести за созданием декораций к чужим Реальностям, а затем переправить все мной наработанное в Банк-Реаль. Все остальное время, за исключением еды, сна и туалета, я по большей части провожу в своей собственной Реальности. Иногда я выхожу па палубу или даже беру мобиль и еду в Старый Лондон. Обычно это бывает в пятерик, мой личный еженедельный день отдыха, или в восьмерик – всеобщий день отдыха. Отпуск у меня два раза в году, летний и зимний, и оба я провожу почти всегда у бабушки. Она по-прежнему живет в Баварском Лесу, только теперь уже не на холме среди лесов, а на маленьком островке в Дунайском море.
С бабушкой я встретилась четыре года назад на похоронах моей матери. Смерть матери была логическим завершением ее капризной и безалаберной жизни. Она заболела гриппом, осложнившимся гайморитом. Страдать она не хотела и не умела: ее выводили из себя и боль, и насморк, и необходимость терпеть уколы и принимать лекарства. В больнице она изводила врачей и сестер, с посетителями капризничала. В конце концов она вызвала меня, сообщила адрес бабушки и велела связаться с ней: «Скажи моей матери, что я умираю и хочу проститься с ней». Я подумала, что она, как всегда, играет роль, и отправила бабушке очень короткое послание, сообщив в нем, что ее дочь София Саккос больна и хочет ее видеть. Это послание я почему-то даже не подписала, наверное, боялась, что мне будет стыдно перед какой-то незнакомой старухой, когда все окажется очередным фарсом.
А мать действительно решила умереть. Она пригласила и больницу своих полинялых поклонников и престарелых друзей-актеров, чтобы устроить трогательный вечер Последнего прощания – обряд, который часто устраивают для себя и своих близких кандидаты на эвтаназию[1] .
Я присутствовала на этом вечере и с удивлением слушала проникновенные хвалебные слова в адрес матери, произносимые ее друзьями под тихую траурную музыку. Мать сидела в инвалидном кресле, одетая в какие-то яркие тряпки из природных тканей, увешанная драгоценностями, и без конца сморкалась в гигиенические салфетки, притворяясь, что делает это не из-за насморка, а от обильных слез умиления. Потом друзья подходили к ней по очереди, мужчины целовали ей руку, а женщины прижимались щеками к ее щекам, имитируя поцелуи. Мужчинам она дарила свои фотографии, а женщинам – драгоценности, снимая их одну за другой. Получив памятные подарки, друзья скромно удалялись. Когда мы с матерью остались вдвоем, она поискала, что бы такое и мне оставить на память, но все уже было ею роздано, и тогда она сказала слабым и замирающим голосом: «Тебе, дорогая, я оставляю мою любовь. А теперь уходи, я очень устала». Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Я была уверена, что, насытившись вниманием друзей и получив от них запас энергии, назавтра мать проснется бодрой и уверенной» себе, забудет обильные слезы и прощальные речи, разве что пожалеет о том, что снимала с себя драгоценности и раздавала их подругам. Поэтому я спокойно попрощалась с нею и вышла из палаты.
Придя к ней в больницу на следующее утро, я узнала, что мать уже перевели в отделение эвтаназии. Оказывается, измученная гайморитом, она потребовала немедленного прекращения своих страданий, и ее просьба об эвтаназии была удовлетворена, ведь ей было уже за сорок. Меня попросили подождать в приемной отделения. Я думала, что еще увижу мать и попытаюсь отговорить ее. Но вместо этого ко мне вышел служитель в черной форме с чемоданчиком в руке. Он сказал мне, что произведена уже не только эвтаназия, но и кремация, и сейчас осталось только поехать на Траурную набережную, где прах моей матери будет предан воде. Большой черный мобиль траурной службы был набит вчерашними гостями моей матери. Я предпочла ехать следом на своем мобиле.
На специально отгороженном участке набережной служитель раскрыл свой чемодан и вынул из него небольшой стальной ящичек. Он поставил его на кубическое возвышение из гранита. Все подошли и столпились вокруг. Я прочла на крышке:
Актриса София Саккос 1985—2027
Собрались все те же актеры, подруги и поклонники матери, что был и на вчерашнем вечере. Лишь одно лицо показалось мне новым – высокая старая леди с копной белоснежных волос. Я пригляделась и мысленно ахнула – это была моя бабушка! Я сразу ее узнала, хотя с момента моего похищения из Баварского Леса прошло уже так много лет. Я растерялась и не знала, что делить. Тут снова зазвучали прощальные речи. По-моему, друзья матери повторяли то, что говорили накануне. Неприятны были и они сами, и их речи: они играли, они изображали самих себя, опечаленных смертью матери, но настоящего горя никто из них не испытывал. «Черт побери, ты просто не имеешь права умирать такой молодой, такой красивой!» – говорил вчера матери один из ее прежних любовников. «Черт побери, она просто не имела права умирать такой молодой, такой красивой!» – говорил он сегодня с той же заученной интонацией. Они все казались наполовину мертвыми, ведь многим было уже под пятьдесят и даже больше. И как ни странно, рядом с ними древность моей неожиданно появившейся бабушки производила впечатление какой-то реальной старости, сказочной и опрятной. Она не плакала, но ее лицо выражало непритворное горе.
«Сколько ей может быть лет? – размышляла я, искоса поглядывая на нее. – Семьдесят? Восемьдесят?» – потом я узнала от бабушки, что ей было тогда 82 года. Она явно не пользовалась косметикой, не красила белоснежных волос, но румянец у нее был настоящий и глаза блестели. Мне вдруг захотелось подойти и представиться, так я и сделала.
Услыхав мое имя, она ахнула и протянула ко мне руки, как будто хотела меня обнять на виду у всей собравшейся публики. Я заметила у нее на руках старомодные белые перчатки и поняла, что прикосновение ее рук не грозило мне контактом с чужой кожей. Позже я узнала, что перчатки эти были изготовлены из тонко выделанной козьей кожи, так называемой «лайки», но тогда они позволили мне проявить готовность, по крайней мере внешнюю, к близкому контакту; я взяла бабушку за руку и держала несколько секунд, сказав при этом по-русски, хотя и не очень уверенно: «Здравствуй, бабушка! Я очень рада тебя видеть. Как ты поживаешь?» Старушка так и просияла.
Я сознавала, что мною движет асоциальное чувство жалости, но, видимо, психотерапевты адаптационной школы не до конца выскребли мои детские воспоминания – вот даже русские слова выпрыгнули из памяти. Да и смерть матери на меня подействовала удручающе: я смотрела на спою старенькую бабушку и думала, что с сегодняшнего дня у нее на свете не осталось никого, кроме меня. После похорон мы еще долго стояли с ней на опустевшей набережной и разговаривали, уже перейдя на планетный, по бабушкиному – на английский. Я рассказала о моей жизни с матерью и ее любовниками, о школьных годах и о своей теперешней жизни. Бабушка сказала, что никогда не считала меня предательницей и тосковала по мне. Почему-то для меня это в тот день казалось важным, и мне захотелось поддерживать с ней отношения, хотя вообще-то я никогда не позволяю людям навязывать мне свое общество вне Реальности. Я сказала бабушке, что рада ей и не хочу снова потерять ее. В ответ она пригласила меня прямо сейчас поехать с нею в Баварский Лес. У меня были деньги на смету, подходило время очередного летнего отпуска, и я согласилась, хотя мне очень страшно было думать о возвращении в дом, воспоминания о котором были стерты из моей памяти. К тому же я понимала, что сам факт очистки моей памяти от бабушки лучше скрыть. Но все оказалось не так страшно: мудрая моя бабушка умела жить настоящим и прошлое, свое и мое, без особой надобности не ворошила. Она только иногда удивлялась моей плохой памяти.
Нот с той поры я и бываю у нее более-менее регулярно, зимой и летом, но деньги на поездку к ней коплю заблаговременно, не желая, чтобы они еще раз встали между нами. Но что же мне делать сейчас, когда денег явно не хватает, а просить у нее я не хочу?
Я рассказала о моей кровной семье, от которой у меня осталась только бабушка. Но ведь у меня есть еще одна семья – реальная! Это мои друзья из старого замка. И если не считать бабушки, именно они и есть моя настоящая семья. Придется рассказать и о них.
До моего случайного прихода в Старый замок я посещала другие Реальности: встречалась с моими ровесниками на обычных вечеринках, путешествовала по разным экзотическим странам, пускалась в романтические приключения и даже играла в войну. Но ни в одной компании я не заводила близких друзей и не стремилась к этому. Меня раздражало, что почти все реалисты тупо следовали разработанному для них сценарию, проявляя свою индивидуальность только в выборе костюмов, причесок и партнеров любовной игре. Когда я предлагала им новое приключение, они недоумевали: «Но ведь этого нет в сюжете!».
Однажды я получила задание разработать интерьер для Реальности «Рыцари Круглого стола». Заказ был индивидуальным, то есть кто-то создавал новую Реальность, а не использовал готовую из Банк-Реаля. Это обещало мне дополнительный заработок. Мне вручили код, я послала по нему запрос и получила приглашение войти.
Надев па голову обруч, я оказалась в каменном зале, где за большим круглым столом сидели два молодых человека в железных латах. Интерьер зала являл собой настоящую мешанину из предметов разных эпох и стран: пол был из наборного паркета, на стенах висели персидские ковры и портреты маслом, а между ними – африканские луки и кремневые ружья. Почему-то отапливалось это помещение огромной русской печкой.
Я поздоровалась и представилась.
– Сандра Саккос, декоратор. Я получила заказ на оформление вашего замка.
– Я король Артур, а это рыцарь Ланселот, Мы решили создать Реальность для романтически настроенных мужчин. Нам надоели перестрелки и путешествия по планетам с говорящими грибами и тупыми молчаливыми красавицами, а больше всего нам надоели пошлые любовные истории. Но я думаю, что произошла ошибка и мы должны просить у леди прощения за ложный вызов. Нам нужен декоратор-мужчина, не правда ли, Ланс?
– Не спешите с ответом, доблестный Ланселот Озерный: поспешность в столь серьезном деле может привести к ошибке столь же серьезной. Вспомните горестную историю не менее храброго рыцаря Тристана: если бы в один жаркий полдень он не поспешил напиться из первого попавшегося кубка, сколь многих бед избежали бы и он, и благородный король Марк, и несравненная Изольда Белокурая.
Гремя железом, оба вскочили с обитых парчой садовых скамеек.
– Ланс, ты слышишь? Она знает твое полное имя!
– И причину любви Тристана к Изольде! Откуда вы это знаете? Вас этому специально обучали?
– Да, меня этому учили, – скромно сказала я, имея в виду вовсе не колледж, а мою бабушку:
Дело в том, что моя бабушка постоянно читала книги и считала, что человек не может считаться образованным, если он не прочел все знаменитые книги древности. Читать я категорически отказалась по соображениям гигиены – брать книги голыми руками! Тогда бабушка стала мне пересказывать содержание книг, которые считала обязательными для полного образования молодой леди. Но скажу, чтобы мне это было неинтересно, скорее наоборот. Книги – что! Она еще заставляла меня просматривать на допотопном электронном устройстве фильмы по искусству прошлых эпох. Конечно, то и другое мне здорово помогало в работе. Честно говоря, за время отпусков последних четырех лет я получила знаний намного больше, чем за годы обучения в колледже. Попутно она обучала меня русскому языку, читая мне вслух переделом русских классиков. Но, конечно, я никогда и никому об этом не рассказывала. Промолчала я и тогда.
– Прекрасная Сандра, вы нам подходите! – важно сказал Ланселот.
– Вы хотите сказать, что не отказываетесь от моей помощи в реконструкции интерьера вашего замка?
– Нет, не только. До сих пор мы не приглашали в нашу Реальность девушек, но мне кажется, Артур, нам пора сделать исключение. Что скажет мой король?
Артур откашлялся, приосанился и произнес с подобающим моменту величием:
– Не хотите ли вы, прекрасная леди Сандра, войти в нашу Реальность и принять участие в полной приключений жизни рыцарей Круглого стола?
– Я не прочь попробовать. Только где же все остальные рыцари?
– А они разбежались. Наша Реальность не пользуется успехом. Порой кто-нибудь заглянет к нам, привлеченный необычным названием, покрутится, поскучает и убегает в другие Реальности.
– А чем вы занимаетесь?
– Ну… мы сражаемся на мечах и шпагах, правда, в основном друг с другом. Еще мы воюем с великанами, драконами и злыми волшебниками. Но это все фантомы. Нам еще ни разу не удалось вызвать настоящего волшебника.
– С фантомами скучно, – добавил Ланселот, – ведь они действуют и разговаривают только по нашей программе, не делая ни одного самостоятельного движения.
– Да, это ужасно скучно. А вы хотите увидеть настоящего волшебника?
– Конечно! А вы умеете вызывать?
– Меня этому учили. Надо только правильно задать основные признаки, тогда Банк-Реаль находит персонажей, созданных раньше реалистами высоких категорий с использованием древних источников информации. Подобные персонажи уже не зависят от готовой программы или наших фантазий, а имеют собственные личностные качества: внешний облик, характер, историю, язык и манеры. Они подчиняются не капризам игроков Реальности, а персональной логике поведения, при этом приобретая и накапливая свой собственный опыт в тех Реальностях, куда их вызывают. Нот поэтому их и зовут «персонажами», а не «фантомами». Но мы начнем, пожалуй, не с вызова волшебника, а с поправки интерьера: у меня для вас только два часа рабочего времени, а работать бесплатно я не могу. Костюмы ваши еще ничего, по этот зал да и весь замок в целом нуждаются в реконструкции. Как я понимаю, вас волнует не столько дотошное следование истории, сколько общи и дух эпохи, иначе вы бы вызвали декоратора первой категории.
Мои заказчики переглянулись, и я поняла, что декоратор первой категории им просто не по карману. И, пожалуй, до сих пор единственное, что я знаю о жизни Артура и Ланса вне Реальности, это то, что оба они небогаты.
– Начнем с отопления. Вот это громоздкое сооружение называется «русская печь». Оно совершенно не подходит ни к одной из рыцарских эпох: в России рыцарей не было.
– Неужели? – удивился король Артур. – А я слышал, что русские очень воинственны.
– В России были богатыри, так вот они иногда использовали русскую печь как средство передвижения.
– Надо же, какая любопытная технология!
– Во всяком случае, мы ее уберем, – взмахом руки я упразднила печь. – В соответствии с подлинной эпохой короля Артура здесь надо было бы разместить огромным открытый очаг, но дым и копоть быстро вам надоедят и затмят в ваших глазах ценность исторической достоверности. Поэтому предлагаю камин из грубого камня, с дымоходом, конечно, который топится крупными поленьями. Вот такой, например.
Я быстренько создала подходящий камин, и он сразу же понравился и Артуру, и Ланселоту.
Получив одобрение, я принялась за работу. Персидские ковры уступили место выцветшим гобеленам, а масляные портреты – гербам, оленьим рогам и кабаньим головам. Исчезло огнестрельное оружие, взамен его на стенах появились копья, мечи, щиты, а по тем залам я расставила рыцарские латы. Я предложила создать несколько крупных собак-фантомов и кормить их остатками мяса со стола. Собаки тоже понравились.
Потом мы вышли во двор замка, и я воздвигла вместо чугунной ограды высокую каченную стену с зубцами и башнями, навела вокруг стены ров и заполнила его водой, а перед воротами устроила подъемный мост. На башнях поселила двух фантомных мальчиков-герольдов, которые должны были трубить в трубы, извещая об опасности или о прибытии гостей. В одной стороне двора я поместила колодец с воротом, а в другой – огромную дубовую коновязь. Крышу и углы донжона, а также угловые башни стены и буквально облепила башенками со шпилями и флюгерами, на самом высоком шпиле водрузила штандарт короля Артура – золотого дракона на лазоревом поле. Когда оплаченное время моей работы подошло к концу, замок имел почти теперешний свой вид. Король и его рыцарь ликовали, как мальчишки.
Закончив работу, я вышла из Реальности, отчиталась перед Управлением труда, а потом снова вернулась в замок. Артур и Ланселот на этот раз встретили меня с искренней радостью, и я вызвала им настоящего волшебника Мерлина. Огромный старичина с большой бородой, в холщовой рубахе до пят и кожаном, дурно пахнущем плаще мрачно оглядел нас и спросил:
– Кто вы такие, государи мои, и что вам нужно от старого Мерлина? Зачем вы нарушили мой покой?
– Я король Артур, а это мой верный рыцарь, сэр Ланселот Озерный.
Мерлин подбоченился, закинул голову, разинул рот с плохими зубами и громко, оскорбительно захохотал.
– И ты смеешь, взбесившийся кролик, называть себя королем Артуром? Или ты думаешь, я не помню моего воспитанника и повелителя, сына великого Пендрагона? За эту дерзость стоит превратить тебя в блоху и запустить в шкуру твоей собственной собаки. Если у тебя, ничтожество, есть хотя бы собственная собака, кроме этих заводных игрушек!
Артур растерялся, а Ланселот дрожащей рукой стал вытягивать меч из ножен. Я остановила его жестом.
– Высокомудрый Мерлин! – обратилась я к волшебнику. – Прости, что мы, смертные, потревожили твой сои, и умерь твой гнев, хотя он и справедлив. Но справедлив он только на первый взгляд! Конечно, этот юноша не «бешеный медведь», но он и не «взбесившийся кролик». Эти достойные молодые люди и в самом деле не те король Артур и сэр Ланселот, которых ты знал. Но они и не самозванцы, как тебе подумалось. Они явились сюда из другого времени, можно сказать, из другого мира, где любители старины высоко почитают храбрость живших когда-то на земле подлинных Артура и Ланселота, в их честь, а не в поругание, как тебе показалось, они взяли себе их имена, надеясь будущими подвигами хотя бы отчасти оправдать такую дерзость. И тебя, достославный волшебник Мерлин, мы захотели увидеть лишь потому, что и до нашего мира дошла слава о твоей мудрости и волшебном могуществе. Мерлин пристально поглядел на меня.
– Прекрасная и разумная лена, я чую в тебе силу и особое твое предназначение. Эти, – он кивнул в сторону Артура с Ланселотом, – твои, как я понимаю, сподвижники?
– Да, мудрейший Мерлин. Он отвесил слегка небрежный поклон королю и рыцарю.
– Чего же ты хочешь от меня, дева?
– Я хотела бы заручиться твоей дружбой на будущее.
– Ты ее получишь, – он пристально вгляделся в мое лицо, – леди Сандра. Ты знаешь, как меня вызвать. Мы еще увидимся с тобой. Прощай!
Мерлин исчез, а оба моих новых друга, придя в себя, тут же заявили, что не выпустят меня из замка, пока я не соглашусь присоединиться к их Реальности. И я согласилась.
До этого случайного посещения рыцарского замка я уже перепробовала множество Реальностей – от самых экзотических до изысканно утонченных – но ни в одной из них не задержалась. Мне было в них скучно и как-то… грязно. В Артуре с Ланселотом было что-то такое, что позволяло надеяться создать Реальность, где можно жить весело, но это веселье не будет доходить до безумия, где будет много игры, в том числе любовной, но без секса, где будет много воздуха и движения, но без агрессии и жестокости. II нам это постепенно удалось, потому что были и кроме нас чудаки, искавшие в Реальности черты доброй старой сказки. Через полгода Артур уже знал, что его имя означает Бешеный Медведь, а Ланселот умел по четверти часа говорить с Мерлином, не навлекая на себя его гнева каким-нибудь анахронизмом.
Со временем пас стало больше. Кто-то приходил, кто-то уходил, но нас всегда было не меньше семи и не больше двенадцати. Сейчас в старом замке обитали неизменные Артур с Ланселотом, девушки Изольда и Энея, поэт Мэрлок. толстяк Генрих, ленивый красавчик Парсфиль, мой верный Эрик и я. Девять друзей. Моя семья. С ними я проводила большую часть моей жизни.
Конечно, утром я просыпалась в шесть часов по сигналу, как и все планетяне. Я принимала душ, одновременно проверяя давление, пульс и прочие показатели здоровья на диагностике, помещенном в полу гигиен-комнаты: если индикатор, укрепленный в стене вровень с моими глазами, выдавал какое-то отклонение от нормы, я принимала лекарство или витамины по его совету. Потом я одевалась, выпивала свой утренний энергетик и ровно в семь часов подключалась к всеобщей программе. Я со всеми вместе пела Гимн и смотрела утренние новости. Затем я переключалась на свою рабочую программу и в течение двух часов выполняла поступавшие заказы, а по окончании работы отсылала отчет в Управление труда. С этого момента я была свободна.
Я выбирала из сегодняшнего меню на пульте еды какое-нибудь простое и питательное блюдо, получив контейнер, тут же съедала свой закал, часто даже не разогревая, быстро выпивала витаминизированный напиток-энерген и уходила в любимую Реальность до вечерних новостей в девятнадцать часов, вели бы просмотр новостей не был обязательным для всех, я думаю, что многие пропускали бы вечернюю программу, ведь она длилась вдвое дольше утренней и заканчивалась около двадцати часов. Каждый восьмерик, поскольку это был общий выходной, программа начиналась на два часа раньше за счет постоянной и любимой всеми передачи «Неделя Мессии». Во время ее просмотра я заодно ужинала и сразу же после вечернего исполнения Гимна снова отправлялась к друзьям, иногда до самого утра, Н такие ночи я даже спала в Реальности: как и у всех, у меня были в замке собственные покои. Я замечала, правда, что сон в Реальности не был полноценным и немного расшатывал здоровье, по иногда так не хотелось вместо милого замка оказаться прикованной страховочным ремнем в своем кресле-кровати, в узкой комнате-каюте без окон, где все время слышен надоевший плеск волн о стальной борт «Титаника».
Мы не смешивали Реальность с обыденной жизнью, не встречались и не интересовались жизнью друг друга за пределами Реальности – это не запрещалось правилами, по это было не принято, Артур и Ланселот, возможно, помнили, что когда-то я пришла в замок по их вызову как декоратор, но даже Эрика, который был в меня влюблен, никогда не интересовали моя бытовая внешность, возраст и профессия. Мы никогда не говорили о современной политике, а когда кто-нибудь вдруг надолго исчезла из игры, мы не имели возможности навести об исчезнувшем справки. Мы не знали, кто из нас в какой стране и в каком городе живет и как кого зовут. Я назвалась своим настоящим именем в день своего появления в замке, и так это осталось, но все другие имена, как я подозреваю, были только реальными. Разговаривали мы всегда только на планетном, то есть па всем доступном языке. И вот теперь я решила рискнуть-сблизить Реальность и действительность и обратиться за помощью к своим друзьям.
Я надела обруч и вернулась во двор рыцарского замка. Уже стемнело, и окна па втором этаже донжона призывно светились. Я поднялась с шершавого бревна коновязи, поежилась от холода и быстрым шагом направилась туда, где меня ждали мои верные друзья и подруги.
Мне показалось, что без меня в пиршественном зале ничего не происходило, – все сидели на своих прежних местах и, похоже, опять начали скучать.
– Где ты пропадала? – спросил Эрик с оттенком раздражения.
– Можно сказать, что нигде и везде. Я сидела на коновязи и вспоминала свое прошлое. А перед этим меня вызвала по персонику моя бабушка, и я немного поговорил а с ней. Друзья мои, я хочу кое-что сказать вам и попросить вашей помощи!
Все встрепенулись.
– Говори, Сандра, – сказал Артур. – Нам уже осточертело без конца гонять кубки по кругу и кормить собак. Без тебя никто не может придумать ничего путного. Что за беда с тобой случилась и какое нас ждет повое приключение?
– Это не приключение. Моя старенькая бабушка живет на одном из островов Дунайского моря. Это группа островов, которая называется Баварский Лес. Я должна немедленно отправиться туда, чтобы ухаживать за бабушкой, которая сломала шейку бедра и вынуждена лежать в постели. Дорога туда далека и дорого стоит. Кто-нибудь из вас может одолжить мне денег на дорогу?
– О чем разговор! Вот, возьми, пожалуйста, – сказал мой Эрик, все еще немного сердитый, и кинул на стол свой кошелек – туго набитый золотом кожаный мешочек.
Что тут началось! Наши рыцари наперегонки стали шнырять на стол золотые монеты, а Генрих тоже бросил кошелек. Энея сняла с себя кольцо с большим алмазом и бросила на середину стола, а Изольда аккуратно сняла серьги и протянула их мне.
– Вы не поняли. Речь идет не о старинных золотых монетах или бриллиантах. Мне нужны настоящие деньги.
– То есть бумажные деньги? – удивился Генрих. – Но какие именно, какой страны и какого периода? И для чего они тебе нужны, объясни, пожалуйста. Ты что. хочешь, чтобы мы перешли в другое время? Но зачем?
Я снова принялась объяснять ситуацию: бабушка больна, я должна ехать к бабушке… Меня перебил Генрих.
– Кажется, я начинаю понимать. Как ты говоришь, называется место, где живет твоя бабушка?
– Баварский Лес. Бабушка почти никогда не покидает своей усадьбы. Она очень стара, а я единственно близкий ей человек.
– Так, так, так…Старенькая больная бабушка… Баварский лес… А в лесу, конечно, живет страшный волк-людоед. Друзья, разве вам не нравится предложенный сюжет? Вы что, не узнаете его?
– Какой сюжет, Генрих?
Никто ничего не понял и я в том числе.
– Да это же сюжет про Красную Шапочку и Серого Волка! Мы все играли в него в детстве, когда еще только учились выходить в Реальность.
Все засмеялись. Кроме меня. Я была уверена, что не выходила в детстве в готовые сказочные Реальности; возможно, я тогда и персоника с обручем не видала. Может быть, сказку про Красную Шапочку мне и рассказывала бабушка, но я этого не помню. К сожалению, о своем раннем детстве я знаю только по ее рассказам, а всего ведь не расскажешь… Я вскользь подумала о том, что надо будет заказать этот сюжет в Банк-Реале. Пока же я просто промолчала.
– А что, недурная мысль – сыграть старый сюжет на новый лад, – сказал Мэрлок. – Красная Шапочка берет деньги и долг у друзей и едет навестить больную бабушку. В лесу она встречает Серого Волка – заколдованного принца-оборотня…
– Серым Волком буду, конечно, я! – Эрик подошел ко мне, обнял за талию и плотоядно облизнулся. Я сбросила его руку и сердито закричала:
– Почему вы никак не хотите меня понять? У меня действительно есть бабушка, и она больна на самом деле – не в Реальности, а в быту! Поняли теперь? Я должна лететь к ней в Баварский Лес, в ее усадьбу на острове в Дунайском море. А у меня нет денег, и мне нужны настоящие планеты – сто штук. Даст мне кто-нибудь их в долг или пет?
Все растерянно умолкли,
– Так ты это серьезно? – тихо спросил меня Эрик.
– Да, я говорю совершенно серьезно. Я прошу вас помочь мне и одолжить денег на дорогу.
– Но это… Это же не принято!
– Я лучше вас знаю законы Реальности, ведь это я работаю на Банк-Реаль! Нет ни одного параграфа, который бы запрещал нам иметь контакты в быту. Разве вы не знаете, что иногда люди влюбляются в Реальности, а затем женятся в действительности и даже заводят детей?
– О таких романах я слышала, – сказала Изольда. – Но я никогда не слышала, чтобы люди давали друг другу свои деньги… Ни в Реальности, ни в быту. Генрих неуклюже поднялся из-за стола и подошел ко мне. Он взял меня за руку и заглянул в мои глаза.
– Сандра, ты знаешь, как я к тебе отношусь.
Я это знала. Он уже давно был безответно влюблен в меня. Это было трогательно, это всем нравилось, и Мэрлок даже сочинил об этом балладу.
– Так вот, дорогая моя Сандра, послушай моего совета: сегодня тебе лучше выйти из Реальности и дома вызвать психолога. У тебя что-то нарушилось в восприятии действительности. Это бывает, ты сама это знаешь как специалист. Тебе пропишут какие-нибудь таблетки или гипноз, и все пройдет. А мы будем с нетерпением ждать тебя обратно. Возвращайся к нам здоровой, веселой и без фантазий о больной бабушке. Договорились, моя радость? – и он нежно поцеловал мою руку.
– Сандра, милая! Мы все тебя любим, но помочь тебе может только врач! – воскликнула Энея.
– Знаешь, дорогая, я бы советовал тебе не вызывать врача, а просто уйти домой и хорошенько выспаться, – сказал Артур. – Я думаю, это встреча с драконом на тебя так повлияла. Ты слишком увлекающаяся натура. А еще я тебе советую…
Второго совета короля Артура я не стала слушать. Я пошла к дверям, сняла с головы корону и вышла из Реальности, на прощанье хлопнув дубовой дверью. Выходя, я успела краем глаза заметить, как на гаснущем экране сквозняк волной прошел по старинным гобеленам, так тщательно мною подобранным для пиршественного зала. Не знаю, захочу ли я вернуться к вам, любезнейшие дамы и великодушные рыцари!
Потом я сидела перед пустым экраном и делала то, чем частенько занималась в Реальности, но никогда не делала в жизни, – я плакала. Плакала долго, громко и беспомощно. От слез я совершенно потеряла голову и вызвала бабушку! Сморкаясь и всхлипывая, я все ей рассказала.
– И только-то? Санька, ты меня удивляешь! Тебе следовало сразу мне сказать, что у тебя нет денег на дорогу. Я сейчас же переведу на твой счет две сотни, чтобы ты могла освободиться от работы на все лето. Вызови меня, когда будешь выезжать.
– Подожди, бабушка! Еще один вопрос: кто такая Красная Шапочка?
– А ты разве не помнишь? Это была первая сказка, которую ты сама прочла по-русски. Вспомни-ка! «Жила-была девочка, звали ее Красная Шапочка…» Неужели не помнишь?
– Нет…
– Ну приезжай поскорей, расскажу. Жду тебя, милая!
Бабушка отключилась. Не столько от голода, сколько желая отвлечься, я подъехала к едальному столику и вызвала сегодняшнее меню. Я решила не экономить и заказала мясное блюдо. Сегодня это можно и нужно, ведь мне предстоит долгая дорога.
Я спокойно пообедала и уже допивала фруктово-мясной энерген, когда на экране появилось сообщение: «Управление труда уведомляет, что на Вашем с чету в настоящий момент 232 планеты. Ваша просьба об отпуске удовлетворена».

 

Глава 3

Утром следующего дня, сразу же после передачи новостей, я отключила электропитание в своей квартире и спустилась в трюм, где находился гараж мобилей. Мой запыленный мобиль, которым я не пользовалась с декабря прошлого года, а сейчас стоял уже апрель, не хотел заводиться. Пришлось мне подняться на верхнюю палубу нашего «Титаника» и вызвать таксолет.
Когда я вышла на открытую палубу, мои глаза сразу же начало ломить от света. На такой случай я всегда держу темные очки в своей дорожной сумке, и я их надела. Однако это показалось мне странным, ведь было раннее утро и день стоял пасмурный. Наверно, мне следует обратиться к окулисту, подумалось мне, и сердце мое сжалось. Конечно, можно сделать пересадку донорских глаз: сейчас эвтаназируется много молодых девушек с хорошим зрением, заранее распродавших все свои органы. Глаза можно купить недорого, даже подобрать их заранее, еще при жизни донора, но некоторое время после пересадки нельзя пользоваться персоником более шести часов и день. Правда, сейчас я сердита па обитателей старого замка, но это вовсе не значит, что я собираюсь провести остальное время жизни в нереальном мире!
А нереальный мир был, как всегда, мокрым и неуютным. Я долго ждала таксолета под навесом возле контрольного поста, под самой камерой Надзора. «Титаник-В32011», на котором у меня квартира, не так комфортабелен, как «Титаники» класса А, где есть бассейны, сады и стоянки для личных вертолетов. Слава Мессу, па моем лайнере есть гараж для мобилей, и я могу на своем мобишке объехать весь Лондон, переезжая с причала на причал, добраться до Лондон-Центра, побродить там среди настоящих деревьев и пластиковых зданий исторического Лондона, зайти па Траурную набережную и постоять у камня с именем моей матери. Но в гидропорт на мобишке ехать слишком долго, поэтому разумней было терпеливо дожидаться таксолета. Стоя на верхней палубе «Титаника», я оглядывала Лондон с его многокилометровыми причалами, возле которых стояли тысячи «Титаников», мерцая рядами синеватых окошек квартир-кают: все лондонцы сидят сейчас в своих пусть и не слишком сухих и теплых, по надежно укрытых от непогоды каютах перед персониками и наслаждаются прекрасной погодой каждый в своей Реальности.
От нечего делать я стала прогуливаться под навесом, разглядывая приклеенные на столбах плакаты с надписью «Разыскиваются враги Мессии. Запомните их лица и немедленно сообщите надзору, если сумеете их обнаружить. Награда – благодарность Мессии и год бесплатного пользования Реальностью или эквивалент в планетах». Под надписью рядами шли голографии и фотографии врагов общества. Большинство лиц носило явно выраженный дегенеративный характер, почти у всех, как у мужчин, так и у женщин, были длинные волосы, что делало их похожими на реальных персонажей, а это всегда неприятно вне Реальности. Слава Мессу, я живых асов никогда не встречала.
Наконец на палубу опустился таксолет. Водитель мне попался разговорчивый. Как только я села в пассажирский салон, он немедленно сообщил мне, что сегодня волнами разбит один из Сохо-причалов, где люди живут в старых военных кораблях, и там сейчас идут спасательные работы. Через некоторое время он поведал мне еще одну городскую новость: и нижних, подводных, этажах Лондон-Центра появились свирепые крысы-мутанты, и было зафиксировано уже несколько нападений на людей, живущих под Центром. Я ничего ему не ответила, подумав, что наши спасательные службы, безусловно, спасут всех, кого можно спасти у причалов Сохо, а экологисты найдут средство справиться с крысами-мутантами.
Наконец мы прибыли в гидропорт. Таксолет обошелся мне в пять планет. Я со злостью прижала большой палец к расчетной панели и нетерпеливо постукивала ногой, пока автомат считывал мой код и производил расчеты. Я была рада покинуть тесный таксолет и его болтливого водителя: за одну поездку он дважды обратился ко мне и оба раза без особой надобности! Несмотря на стеклянную перегородку, разделявшую нас, это было неприятно: казалось, что он дышит на меня, когда оборачивается ко мне и открывает рот, чтобы рассказать свои чудовищные новости.
Уже начиналось время отпусков, и авиатакси были нарасхват. Я почти целый день просидела в холодном зале ожидания, пока подошла очередь тех, кто летел в Баварию. Зато в авиатакси мне повезло: со мной вместе летели только трое пассажиров, так что мы смогли сесть через несколько рядов друг от друга. Стюардесса оказалась ненавязчивой, и за весь рейс до Нью-Мюнхена она только раз прошлась по салону, незаметно оглядев пассажиров и не сказав ни единого слова.
Полет был недолог, он продолжался ровно столько, сколько шло вечернее выступление Месса и всепланетные новости. В салоне был большой экран, и приятно было видеть дорогое лицо Мессии таким крупным планом. Планета процветала, несмотря на стихийные бедствия и эпидемии – последствия Катастрофы. Экологисты очищали планету от сорных растений на суше и в воде, от животных – мутантов и одичавших домашних животных. Борьба с асоциальными элементами шла повсеместно и подходила к концу. На заседании Мирового правительства обсуждалась возможность освободительного похода на Россию и было зачитано письмо европейских беженцев из Петербурга, умолявших Мессию спасти их и их детей от православия. Бедные, бедные русские! Что будет, если их Царь не пожалеет свой народ и не выйдет на переговоры с Мессом, уже не раз предлагавшим России отказаться от религиозных и политических заблуждений и войти в единое мировое сообщество, разделить общую судьбу человечества. Надо будет поговорить об этом с: бабушкой.
Показали и лондонские новости. Волны разбили не один, а три причала в Сохо; множество старых, насквозь проржавевших военных судов, приспособленных под жилье после Третьей мировой войны, оторвалось от развалившихся причалов; они начали ударяться друг о друга, многие из них получили пробоины и затонули. Вид людей, плававших в воде, покрытой мусором и скарбом, между сталкивающимися судами, был ужасен. Но Служба спасения, как всегда, была на высоте, спасали главным образом женщин и детей. Очень трогателен был последний эпизод хроники: крепкий воин в красном комбинезоне экологиста держал водной руке маленькую девочку, а в другой – промокшую белую собачонку. Обе жались к нему и повизгивали, а спасатель сурово и ласково поглядывал то на одну, то на другую.
Перед Общим Гимном, как обычно, наш Мессия исцелил десять неизлечимых больных, избранных по жребию. Очень сильное впечатление на меня произвело возвращение верхних конечностей безрукому мальчику. Правитель обнял его за оголенные плечи и буквально вытянул из них две тонкие, еще слабые на вид, руки. Мальчишка пошевелил пальцами, поднял руки к глазам, растерянно разглядывая их, потом громко закричал от счастья и обнял Месса за ноги – он был ему чуть выше колен. Великий Мессия наклонился, поднял мальчишку па руки и… поцеловал его! Никто из людей не мог бы совершить ни первого, ни второго чуда. Думаю, не только я, но и все планетяне после этой демонстрации сверхчеловеческой природы Месса пели Общий Гимн: особым воодушевлением. Я оглянулась: другие пассажиры тоже пели Гимн стоя, один из них, кажется, даже плакал.
Экран погас, объявили посадку. Я взглянула в иллюминатор и увидела огромное солнце, тоже шедшее на посадку между снежными вершинами Альп, торчавшими из туманной дымки. Вдали виднелись курящиеся верхушки двух альпийских вулканов. Потом самолет пошел в туман, потому что и здесь, в Баварии, был такой же обычный пасмурный день, как и в Лондоне.
Перед Катастрофой столицей Баварии был старый Мюнхен, но он теперь покоился под водами Дунайского моря. Новая столица была перенесена в Альпы, на берега горного озера Зильвенштайн, в которое впадает река Изар. Прежде эта река вытекала из озера и добегала с гор до самого Мюнхена, чем очень гордятся жители Нью-Мюнхена: «Мы как жили в Мюнхене на берегу Изара, так и теперь живем!». Новая столица была спроектирована и построена бывшими баварцами разумно, функционально и красиво: одинаковые тысячеквартирные дома огромным амфитеатром располагались на каменных террасах вокруг светлого горного озера. Жители Нью-Мюнхена и его окрестностей имели в достатке чистую питьевую воду прямо в центре своей столицы, между тем как большинство обитателей планеты пользовалось восстановленной или привозной водой.
В Нью-Мюнхене были хорошие, но очень дорогие гостиницы: туристы ценили этот город и толпами приезжали сюда, чтобы полюбоваться чистыми водами озера и лежавшими ниже бесчисленными островками Альп, иногда поросшими лесом, чаще голыми или покрытыми снегом до самого лета. Правда, теперь, с постепенным нарастанием парникового эффекта, снега на вершинах гор оставалось все меньше и меньше, а к концу июня чистый альпийский снег уже весь стекал ручьями в зловонную воду Дунайского моря.
Гостиница разорила меня еще на десять планет, но ехать ночью по аквастраде я не решилась. Получив ключ от номера, я поднялась в него, приняла душ, довела с помощью таблеток свое давление до нормы и легла спать. Слава Мессу, я тотчас уснула, у меня даже не было соблазна выйти в Реальность перед сном, хотя мой маленький дорожный персоник был, конечно, со мной – я его всегда держу в дорожной сумке.
Утром я проснулась задолго до новостей и немного повалялась в широкой гостиничной кровати. Дома у меня есть кровать – узкая подвесная корабельная койка, прикрепленная к стене, но я почти никогда в ней не сплю, предпочитая свое откидывающееся кресло перед персоником. Потом я посмотрела новости, спела Гимн и роскошно позавтракала отварной форелью, благо в меню было указано, что эта рыба является достопримечательностью Нью-Мюнхена и выловлена в Изаре. Потом я спустилась к портье и заказала мобиль напрокат.
Уже в девять утра я вышла на улицу и уселась в кабину мобиля. Немного попетляв по городу под проливным дождем, я по указателям выехала на кольцевую аквастраду, а затем взяла направление на Баварский Лес.
Когда едешь по главным линиям аквастрады, то не видишь ничего, кроме других мобилей на своей и на встречной полосе и сетки железного ограждения по бокам и над головой. Совсем по-другому чувствуешь себя на боковых ветках, где движение, как правило, небольшое, сплошная сетка отсутствует и аквастрады имеют только низкое боковое ограждение: тогда впечатление такое, будто едешь низко над водой по нескончаемому мосту. Участки аквастрады упираются в острова и островки оставшиеся от суши. Некоторые плотно застроены, другие еще остаются пустынными, зарастающими дьяволохом, который постепенно вытесняет прежнюю растительность. Еще бы ему не вытеснять: ведь он растет, питаясь разлагающимися останками затопленной органики. Как выяснили ученые, дьявол ох основным корнем держится за почву, а боковые корни-насосы, длиной иногда с километр, протягивает под землей в направлении воды, спускает их на дно водоемов и там добывает питательные вещества для жизни. Мерзкое растение! Некоторые ученые утверждают, что дьявол ох постепенно очищает водоемы, но другие предупреждают, что со временем, когда иссякнет органика в подводном иле, растение-мутант научится добывать себе пищу непосредственно на суше, для чего ему придется научиться убивать людей и животных. Спаси нас от этого, Месс!
Дунайское море в этом году поднялось еще на несколько десятков сантиметров, но с того счастливого дня, когда мировое сообщество передало власть Мессии, новые затопления суши уже не приносят стольких бед. Жителей прибрежных районов своевременно переселяют, причем не просто помогают им перебраться повыше, как это было в разгар Катастрофы, а перевозят военными самолетами в отдаленные районы планеты, где специально для них строятся благоустроенные дома, вмещающие, но несколько тысяч человек. Пока не все, конечно, получают отдельные комнаты для жилья, но зато сразу же по прибытии каждого переселенца обеспечивают персоником, а также предоставляют работу по строительству новых домов и аквастрад. Они все счастливы и благодарны Мессии, я это сама видела в новостях.
Сеть аквастрад из-за наступления воды на сушу постоянно изменяется и перестраивается, поскольку прежние острова, служившие главными опорами для старых дорог, уходят под воду; приходится возводить множество новых бетонных и металлических опор, поддерживающих полотно аквастрад, а некоторые участки снимают за ненадобностью: исчезли населенные пункты, которые они прежде соединяли.
Я пристроила свой персоник на переднем стекле и внимательно следила за местной картой аквастрад, но все равно то и дело оказывалась на «оборвышах»: ветка аквастрады приводила меня на островок, откуда она уже никуда не вела, а упиралась в шлагбаум с надписью «Дальше дороги нет. Вернитесь на основную аквастраду». Я возвращалась и продолжала путь по другой ветке.
Но настоящую опасность представляют собой «гнилые аквастрады», которых в этом году появилось еще больше. Это участки аквастрад, у которых основания бетонных опор подмыло водой и под тяжестью железобетонного полотна опоры разошлись в стороны. В этих местах аквастрада висит низко над водой, а мутная зелено-желтая вода кое-где заливает само полотно. Мне приходилось выбирать одно из двух: либо ехать прямо по воде, надеясь, что она не зальет мобиль выше половины колес, что грозило остановкой двигателя, либо задом возвращаться к ближайшему повороту на другую ветку. Хуже всего, что в первом случае невозможно было определить, а цела ли дорога под покровом воды, нет ли на ней провалов и больших трещин? Как правило, выбор делал за меня стоп-сторож: его датчики определяли опасность, оценивали ее, и в случае серьезной угрозы стоп-сторож просто останавливал мобиль. Но и он мог ошибиться, поэтому я старалась вовремя издали заметить знак, предупреждающий о том, что впереди «гнилая аквастрада», и свернуть на другую ветку, не приближаясь к опасному месту. Конечно, все это не ускоряло моей езды.
По дороге я пережила приключение, которое решила потом обработать и продать в Банк-Реаль для использования в кошмарниках. Я была уже недалеко от Баварского Леса, когда мне страшно захотелось пить. В баре мобиля оказался только фруктово-рыбный энерген и апельсиновый сок, от которого у меня аллергия, а до бабушки было еще ехать и ехать. По карте я определила, что где-то рядом есть развилка дорог, а при ней – дорожная гостиница с рестораном и баром. Доехав до обозначенного места, я оказалась на небольшом плоском островке, где, кроме гостиницы, не было никаких других строений, и почти весь остальной остров был покрыт зарослями дьяволоха выше человеческого роста. Уже начало темнеть, и эти заросли были окутаны пугающим мраком; крупные пурпурно-черные верхушки качались на ветру, стукались друг о друга и скрежетали колючками. На стоянке возле гостиницы не стояло ни одного мобиля, в окнах не было света, и только вход и окна ресторана на первом этаже были ярко освещены. Я вышла из мобиля и пошла к дверям. И тут из кустов навстречу мне вышел человек, От неожиданности я замерла на месте.
– Не бойтесь меня, – сказал он сиплым голосом. – Я не сделаю вам ничего плохого, я только прошу о помощи.
Он вышел на свет и дал себя разглядеть. Я увидела высокого старика, чудовищно неопрятного, бородатого, и шляпе с обвисши-
ми нолями и с палкой и руке. Рядом с ним шла большая серая собака такая косматая и грязная, что свалявшаяся длинная шерсть на ней казалась каким-то собачьим рубищем. Оба остановились шагах в десяти от меня, но даже на таком расстоянии я почувствовала исходившую от них вонь, заглушавшую горько-сладкий запах дьяволоха.
– Сядь, Принц! Видишь, дама тебя боится, – сказал старик, и жалкое страшилище послушно уселось у его ног.
– Что вам надо от меня?
– Ничего кроме еды. Мы с Принцем уже два дня ничего не ели. Он стар и не может поймать даже хромого мышонка. Я могу терпеть, а собаку жаль…
– Но вот же перед вами ресторан! Почему вы не возьмете еду для себя и собаки? Если у вас нет денег на вашем счету, вам отпустят еду за счет Мессии.
– Нас тут не станут кормить, и лучше не спрашивайте почему. Просто возьмите для нас с Принцем пару булочек с мясом или колбасой… И бутылку вина для меня.
Сумерки. Пустынная ветка аквастрады, голый остров, поросший дьяволохом, и в гостинице явно нет ни души.
– Хорошо, я возьму для вас еду за мой счет. Идемте в ресторан, вы сами выберете что хотите.
– Мы не можем войти внутрь.
О, Месс! Конечно, не могут! Удивительно, что камера Надзора, которая есть у входа в каждое общественное здание, до сих пор не засекла их. Я посмотрела на двери гостиницы и поняла, почему: кронштейн, на котором висела камера, был обвит вьюнком-быстряком. Мне подумалось, что хитрый старик нарочно бросает у входа обрывки плетей быстряка, а этому вьюнку-мутанту достаточно двух дней, чтобы пустить корни и взобраться по любой стене на высоту нескольких этажей. Потом он расцветает огромными белыми колокольчиками, дает семена, выстреливает их на несколько десятков метров вокруг себя и отмирает, Нехитрое дело – завесить наблюдательную камеру Надзора, если под рукой есть семена или черенки быстряка! Я поняла, что судьба устроила мне встречу с одним из асоциальных элементов – асов. А в новостях недавно сказали, что на территории бывшей Баварии с асами покончено, я еще тогда очень за бабушку обрадовалась…
Чтобы войти в ресторан, я должна повернуться спиной к старику, но вдруг он и его собака только того и ждут, чтобы накинуться на меня? Я повернулась и, чувствуя спиной их выжидающие взгляды, пошла к дверям. Ни в одном кошмарнике и вообще никогда в реальной жизни я не испытывала такого противного, липкого и холодного страха.
Я вошла в ресторан, подошла к стойке с пультом и дрожащей рукой набрала коды хлеба, сосисок и вина, едва не забыв, что хотела взять для себя яблочный сок. Пока пульт считывал мой персональный код, меня охватила тревога. Я подумала, что в зале ресторана тоже есть камеры Надзора, – вдруг они зафиксировали через окно мой разговор со стариком, а потом отметят, как я буду передавать ему еду? Может быть, оплачивая хлеб, мясо и вино для аса, я нарушаю закон?
Выйдя с подносом наружу, я почти бегом достигла своего мобиля и, встав за его прикрытием, крикнула:
– Идите скорей сюда, заберите вашу еду! Старик доковылял до меня и протянул руки, чтобы взять у меня поднос. Протягивая ему еду, я машинально взглянула на его руки и чуть не выронила поднос на асфальт. Выходя из мобиля, я оставила его салон освещенным, и при этом свете я отчетливо увидела, что на больших пальцах аса как на правой, так и на левой руке нет персонального кода! Сунув ему поднос, я нырнула на сиденье и захлопнула дверцу. Свой яблочный сок я все-таки оставила на подносе и всю оставшуюся дорогу мучилась от жажды.
До Баварского Леса, представлявшего собой целую гряду небольших островков, я добралась уже глубокой ночью. Я съехала с главной аквастрады на боковую ветку, потом проехала несколько островов, соединенных мостами. Большая их часть была покрыта лесом и дьяволохом, а селений на них было немного, поэтому дороги здесь почти не освещались. Зато бабушкин остров еще издалека так и сиял: горели фонари на мосту и на подъездной дороге к усадьбе, а в доме, стоявшем в центре острова на холме, были освещены оба этажа – это бабушка издали показывала мне, что она меня ждет!
Мост, соединявший бабушкин остров и ее частную дорогу с государственной, тоже принадлежал бабушке; он начинался от двух высоких кирпичных столбов на берегу с чугунными воротами между ними, обычно запертыми, но сейчас распахнутыми настежь. Я въехала на мост, вышла из мобиля, заперла ворота оставленным в замке большим ключом и почувствовала себя в безопасности.
Сразу за мостом начинался бабушкин парк, за последние годы превратившийся в настоящий лес, густой, но не особенно страшный, поскольку в нем совершенно не было дьяволоха. В свое время бабушка потратила много сил, очищая берег своего острова от этого проклятого растения, и оно не стало пытаться выжить там, где каждый его росток поджидали мотыга и хлорат: бабушка каждую весну нанимала несколько крепких крестьянских парией специально для очистки острова.
Дорога шла через лес на вершину холма, прямо к усадьбе, окруженной высокой металлической оградой, на вид изящной и легко преодолимой, но я знала, что при необходимости через нее можно пропустить ток. С тайными хитростями был и дом, построенный моим дедом специально для того, чтобы в нем можно было пережить тяжелые времена. Снаружи это был обычный богатый двухэтажный загородный дом с застекленной верандой и большими окнами, но мне было известно, что все стекла в доме пуленепробиваемые, а в спальне бабушки имеется специальный пульт, с помощью которого можно в несколько мгновений закрыть окна и двери стальными щитами, спрятанными в стенах дома. Но сейчас дом приветливо сиял мне навстречу всеми своими окнами, и никто бы не мог догадаться, что этот дом – маленькая, хорошо защищенная крепость.
Я подъехала к воротам, на этот раз закрытым, и вызвала бабушку через персоник.
– Бабушка! – сказала я по-русски, поскольку в разговорах со мной бабушка предпочитала язык своей родины. – Ау! Я уже здесь, у ворот!
– Выйди из машины и подойди к воротам, – сказала бабушка в ответ. Она любила архаизмы и мобили называла «машинами». Я вышла из машины, захватив переговорную трубку такфсоника.
– Теперь смотри внимательно, ты видишь на воротах чугунные венки из роз?
– Конечно, вижу. Они всегда тут были.
– Но теперь есть маленькое нововведение. Отсчитай на правой створке ворот пятый венок сверху. Коли ты просунешь сквозь него руку, то нащупаешь тонкий шнур.
– Я его нашла.
– Теперь дерни за веревочку – дверь и откроется.
Я потянула за шнур, раздалось жужжание, и створки ворот раздвинулись в стороны. Я вздохнула и покачала головой: прежде бабушка всегда встречала меня у самых ворот, если не на мосту.
В обшитом светлым деревом холле было светло, тепло и тихо.
– Бабушка! Уа! Ты где?
Сверху послышался металлический стук. Я подняла голову. На лестничную площадку второго этажа, опираясь на костыль и приволакивая правую ногу, охваченную фиксирующим аппаратом из стальных трубок, вышла бабушка.
– Ну вот и ты, детка! Поднимайся скорей сюда!
Я поднялась и остановилась перед бабушкой. Как всегда при встрече, она сделала движение, как будто хотела меня обнять, но не удержала равновесия, выпустила костыль и взмахнула рукой, едва не коснувшись меня. Я слегка отодвинулась. Бабушка ухватилась за перила и все-таки, слава Мессу, удержала равновесие… Я подняла костыль и прислонила к перилам почти возле самой ее руки, чтобы ей легче было дотянуться.
– Спасибо, Санечка! Видишь, какая я стала неуклюжая. Я стараюсь без особой надобности не спускаться вниз, так и живу наверху, как в голубятне. Какой у тебя усталый вид! Доехала благополучно?
– Да, вполне. Большое тебе спасибо за деньги, теперь я свободна до конца лета и смогу за тобой поухаживать.
– Вот и прекрасно! Ты очень устала с дороги? Хочешь сразу лечь спать или поговорим немного?
– Конечно, поговорим, бабушка!
– В таком случае, отнеси сумку в свою комнату, умойся и приходи ко мне в спальню, я напою тебя настоящим чаем.
Приезжая в гости к бабушке, я всегда занимала одни и те же комнаты на втором этаже, и в них стараниями бабушки все было устроено в соответствии с моими привычками: жилая комната с персоником последней модели – экран на всю стену, очень дорогое и очень удобное кресло-кровать перед ним, едальный столик с пультом доставки по высшему классу. Из этой комнаты дверь пела прямо в комнату личной гигиены. Рядом была еще одна комната, которая тоже считалась моей, но туда я никогда не заглядывала. Это была бывшая моя детская, где бабушка с непонятным упорством сохраняла все без изменений с тех самых пор, как мать меня оттуда выкрала: там стояли мои нети, которых я не помнила и которые были мне не нужны.
Я приняла душ. Одним из достоинств бабушкиной усадьбы было изобилие чистой воды – она даже не была подсоединена к общей водопроводной сети, и бабушка на этом изрядно экономила. Вода в дом, в оранжерею и в курятник доставлялась по трубам прямо из озера с помощью насоса. Ее даже не надо было очищать. Это было такое ни с чем не сравнимое удовольствие – пользоваться водяным, а не аэрозольным душем!
Шкаф доставки одежды и обуви, по-молодежному «одежник», был настроен на мои размеры, поэтому я сразу же получила свежий костюм, а старый, совершенно износившийся за этот долгий день, скомкала и засунула о дверцу утилизатора. Надо заметить, что бабушкино гнездо, несмотря на всю архаичность интерьера, в смысле коммуникаций было сооружено на самом высоком уровне что, конечно, обошлось моему деду в кругленькую сумму. Но бабушка уверяла меня, что в любой момент может безболезненно отключиться как от общей электросети, так и от линии доставки еды и одежды. Может быть, но не хотелось бы проверять…
Переодевшись, я отправилась в бабушкину спальню. Комната, в которой она теперь проводила большую часть времени, вполне соответствовала ее характеру. Какой-то допотопный персоник, приобретенный только потому, что бабушке была необходима связь с внешним миром, был задвинут в дальний угол и прикрыт белой накидкой с вышитыми на ней фиалками. Зато в другом углу стояла вещь, которую теперь не увидишь даже в Реальности, – резной киот с иконами бабушкиных богов. На столике под ним лежали старинные книги и постоянно горел светильничек, называемый «лампадкой». Спала бабушка на деревянной кровати с постелью из природных тканей; она как-то сказала мне, что ее подголовники, называемые подушками, набиты опереньем птиц, но я думаю, что это все-таки была шутка. Бея стена над ее кроватью была завешена фотографиями, среди которых было только несколько голографии, а некоторые были даже черно-белыми, какие теперь можно встретить только в Реальности, посвященной ХIХ-ХХ векам. На них были изображены ее родственники, друзья, какие-то знаменитости прошлого, а еще единственная внучка Кассандра в раннем детстве. Я не любила смотреть на мои детские фотографии, ведь я совсем не знала изображенной на них упитанной, почти всегда смеющейся девчонки.
Напротив бабушкиной кровати стояли в ряд три больших шкафа с допотопными книгами и фильмами, слава Мессу, помещавшимися за стеклянными дверцами; могу себе представить, сколько пыли и микроорганизмов скопилось на них за все эти годы! Одиночество и возраст бабушки в какой-то степени оправдывали ее страсть к книгам, но еще в школе нам объясняли, почему библиофилия – один из тяжелейших видов наркомании: пристрастившись к чтению натуральных книг, человек получает наркозависимость от них настолько сильную, что уже ни чтение книг» Реальности, ни доступность печатных текстов из Всепланетной библиотеки па экране персоника не могут им заменить шелеста пыльных страниц. Но у бабушки на этот счет было свое мнение, как всегда. Впрочем, я знала, она уже в ближайшие дни будет пересказывать мне книги, которые специально для этого перечитывала в мое отсутствие, а может быть, еще и почитает мне что-нибудь вслух. Это мне даже нравится, потому что я люблю бабушкин голос.
Между двух высоких окон, завешенных совершенно нелепыми кружевными занавесками, пропускавшими и воздух, и свет, стоял небольшой круглый стол и два кресла. На этом столике всегда стоял серебряный поднос с фарфоровой посудой и допотопным электрическим устройством для кипячения воды – все это служило для бабушкиного ритуала чаепития.
Из-за болезни и малоподвижности бабушки в комнате кое-что изменилось: появился едальный столик, прежде помещавшийся внизу, в так называемой «кухне», где бабушка чаще всего сама готовит себе еду из собственных продуктов. Бабушка и в этом чудит: у нее есть куры и рыбы, а некоторые овощи и фрукты она выращивает сама в огороде, в саду и в маленькой оранжерее. Кое-что ей дарят крестьяне из небольшой деревушки, расположенной неподалеку, в получасе езды от ее острова. Я догадываюсь, что не за красивые глаза в хозяйстве у бабушки сохранялось много нужного крестьянам, например, сельскохозяйственные орудия, удобрения – и все отличного качества. Продавать продукты на сторону крестьяне не имеют права, они должны все сдавать государству, но делать подарки могут – вот они их и делают. А бабушка и ответ одаривает их тем, в чем они нуждаются. Еще бабушка «собирает дань со своего леса», как она выражается, под деревьями в лесу, я это видела, когда прогуливалась с ней по лесным дорожкам, росли кусты со съедобными ягодами, а еще «грибы» – разнообразные вкусные и забавные на вид земляные плоды, из которых она тоже готовит еду. Но это небезопасный промысел: бабушка говорит, что не все грибы съедобные, попадаются и ядовитые, и надо хорошо в них разбираться, чтобы не отравиться. И лесу и на полянах она также собирает разные травы, а некоторые выращивает прямо на огороде. Они потом сушатся и служат ей для заварки чая.
Процедура приготовления чая даже красива, если не думать о микробах, но я всегда надеюсь, что обработанные кипятком травы уже не так опасны, а потому и сейчас мужественно приняла предложенную бабушкой тонкую и очень горячую па ощупь чашку с золотисто-красной дымящейся жидкостью и стала пить чай.
– Я вызвала тебя, Санечка, вовсе не для того, чтобы ты ухаживала за мной и развлекала во время болезни. Я не столь привередлива, как ты знаешь, и давно научилась сама управляться со своей дряхлостью. Но мне совершенно необходимо избавиться от посещений медицинской сестры с ее уколами.
– Ты, бабушка, боишься уколов? Не верю!
– Конечно, не боюсь. Но избавиться от них надо. Ты ведь проходила в школе курс первой помощи и умеешь делать уколы.
– Умею. Ты хочешь, чтобы я сама их тебе делала?
– Вот еще! Мне нужно только, чтобы Медицинский центр согласился освободить меня от посещений сестры, доверив эти уколы тебе. Ты можешь сообщить им номер твоего свидетельства об окончании курса?
– Нет ничего проще. Я сообщу им свой код, а дальше они все сами выяснят из моего персонального досье.
– Таким образом мы решим первую половину моей проблемы – избавимся от визитов сестры.
– А в чем заключается вторая половина проблемы?
– Вторая сложнее. Мне надо на неделю покинуть усадьбу и сделать это так, чтобы об этом никто не знал, кроме тебя.
– Разве ты опасаешься Надзора.
– Надзор надзирать за мной не имеет права, я за это слишком дорого заплатила. Но я очень подозреваю, что за мной все-таки приглядывают– с помощью других учреждений. В данном случае это может быть Медицинский центр.
– Разве это возможно?
– К сожалению. Такие задания Надзора многие планетяне выполняют со сладострастным гражданским упоением.
– О, Месс!
– Представь себе. А я не люблю, когда за мной подглядывают из-за угла.
– Вау, я поняла, бабушка! Ты хочешь тайно покинуть дом, оставив меня в залог!
– Да, именно так.
– Как ты романтична, бабушка!
– Напротив, я абсолютно реалистична.
– ?!
– Реалистична в моем смысле.
– Ну да, конечно. Так чем же я смогу тебе помочь?
– Я завтра утром отправлюсь в свою поездку, а ты останешься здесь, сообщишь в Медицинский центр об этих проклятых уколах, а если вдруг кто-то из врачей захочет связаться со мной, ты скажешь, что я прекрасно себя чувствую, но как раз в данный момент сплю, и ты не хочешь меня будить.
– Все понятно. А куда же ты хочешь сбежать из-под опеки Медицинского центра, моя резвая бабушка? Или это секрет?
– Секрет.
– Вау! Как интересно! Бабушка поморщилась: ей не поправилась моя манера выражать восторг.
– Санька, да перестань ты мяукать, как кошка! Что это за бесконечные «мяу»?
– Да не «мяу», а «вау», бабушка!
– И что это значит?
– Да ничего…Просто так принято теперь.
– А я столько раз тебе говорила…
– Помню, помню! Все эти «вау», «уа» и прочий словесный мусор свидетельствуют о некотором отставании в умственном развитии современной молодежи, и потому твоя внучка не должна следовать этой моде…
– Эта, как ты изволила выразиться, мода носит признак некоторой дебильности.
– Хорошо, пускай дебильности. Я постараюсь не огорчать тебя и буду следить за своей речью. Ты летишь самолетом или отправишься на мобиле?
– Ни то, ни другое. Я еду па своем джипе.
– Это на той старой железяке, что ходит на нефтяных батареях?
– Все ты путаешь, Санька. Автомобили раньше ходили не на батареях, а использовали как горючее бензин – производное нефти. Но мой джип уже несколько лет как переоборудован и ходит теперь на батарейках «Тэсла», как и ваши мобили. Это обошлось мне в несколько тысяч планет.
– Зачем же было тратить такие сумасшедшие деньги и перестраивать эту древность, бабушка? Не проще ли было продать твой джип в Музей старых технологий, и на полученные деньги купить несколько мобилен? Или один, но зато очень хороший и прочный, – я знаю, ты любишь долговечные вещи.
– Саня! Сколько лет служит самый дорогой и прочный мобиль?
– Это зависит от того, как часто на нем ездят. Таксомобили, хотя они все хороших марок, служат недолго – месяца два-три. Но классный мобиль, если им пользоваться для личных поездок, может прослужить два-три года.
– Я тоже так полагаю. Ну так вот, мой старый джип служит мне уже без малого пятнадцать лет, а купил мне его в подарок еще твой дедушка и как раз в том самом Музее старых технологий, куда ты советуешь его сдать. И было ему тогда, джипу, а не дедушке, около тридцати лет. Итого получается…
– Бабушка! Так долго даже люди не живут!
– Если не веришь, могу предъявить документы и на джип, и на себя.
– Я имела в виду обычных людей, а не такое сокровище, как ты, бабушка! Ты у меня раритет, и жить тебе, как всякой исторической ценности, положено вечно.
– Хорошо, ради тебя я постараюсь пожить подольше, хотя моя жизнь, как и моя старость, принадлежит не мне, а Господу…
– Бабушка! Только не говори мне хотя бы сегодня ничего о своем Боге, который у тебя вместо Надзора, пожалуйста! Ты же знаешь, что у меня от этих разговоров начинает болеть голова.
– Знаю, милая, знаю. Прости меня, – сказала бабушка.
Я постаралась перевести разговор:
– Бабушка, а в твоем перестроенном джипе есть стоп-сторож? Дороги стали очень опасными, везде между островами полно «гнилых аквастрад».
– Эти хваленые аквастрады вообще очень хлипкие сооружения. Впрочем, они и рассчитаны были всего на несколько лет, да прогнозы ученых об отступлении мирового океана не оправдались.
– Ну, Месс что-нибудь придумает, он не допустит гибели планеты.
– Он придумает, а как же!
Я внимательно поглядела на бабушку: мне послышалась ирония в ее голосе, но лицо ее было непроницаемо.
– Да и с нынешними водителями без стоп-сторожа нельзя на километр от дома отъехать, если не хочешь угодить в аварию; все вы норовите и во время поездок продолжать гулять в своих снах. Ты тоже грезила по дороге?
– Только о том, чтобы поскорее добраться до Баварского Леса.
Я не хотела рассказывать бабушке о настоящей причине моего невыхода в Реальность в эти два дня: она бы скорее обрадовалась, чем огорчилась за меня.
– Бабушка, во всех современных мобилях имеется автоводитель и стоп-сторож: можно задать конечный пункт и спокойно уйти в Реальность, а мобиль сам тебя привезет куда надо. Но, конечно, только на основных аквастрадах. После Нью-Мюнхена я должна была в основном полагаться на себя.
– Похвально! Мне тоже придется ехать по скверным аквастрадам и даже сворачивать на старые грунтовые дороги.
– Они еще сохранились?
– В горах сколько угодно! А мне как раз предстоит ехать через горы.
– Ты имеешь в виду Центральные Альпы, где сохранился горный массив?
– Много будешь знать…
– Скоро состарюсь и стану такая же миленькая старушенька, как моя бабушка!
– Такой ты не станешь. Каждому поколению – своя старость.
– Если я не стану такой, как ты, то я совсем не хочу стариться. Когда мне стукнет тридцать, я поступлю, как поступает большинство разумных людей в нашем мире…
– Замолчи!
– Молчу.
Бабушка то ли из-за моей матери, то ли просто в силу своего возраста ненавидела всякие разговоры об эвтаназии. Я могла бы ей сказать, что генетический анализ показал, что жизненной энергии мне отпущено природой не больше, чем на тридцать – тридцать пять лег, да и то в последние годы мне угрожает куча болезней, так что особого выбора у меня не будет: кто же позволит калеке увернуться от эвтаназии, если только этот калека не миллионер?
– Боже, как я ненавижу этот мир! – вздохнула бабушка.
– Бабушка! Да ты же его совсем не знаешь! Ты живешь на своем островке как средневековая отшельница, ты даже новостей почти не смотришь…
– Ошибаешься. Вот новости я как раз смотрю, и на это есть две причины. Первая заключается в том, что пока я плачу за свой персоник, а это у меня самая крупная статья расходов, я должна как-то его использовать. Мне персоник в основном всего лишь заменяет телефон – ты знаешь, что в прошлом существовало такое средство общения. Вторая причина, по которой я действительно иногда просматриваю новости, заключается в том, что мне важно знать, с какой скоростью мир катится к пропасти. Да, ты права, я наблюдаю современный мир со стороны, но со стороны-то как раз иногда и виднее. Не забывай, Санечка, как долго я живу на свете и в каких разных мирах мне пришлось жить.
Я жила в России при трех совершенно разных режимах, ездила потом по всему миру, пережила объединение Европы, Катастрофу и Третью мировую войну, а вот теперь приход к власти так называемого Мессии. Кроме того, не забудь, что я читаю книги.
– Бабушка, но мы ведь тоже читаем книги, когда находимся в Реальности, а еще любой специалист может получить допуск в свой отдел Всемирной библиотеки и вызывать на экран персоника нужную ему книгу!
– То-то ты много читаешь по персонику…
– Это правда. Я больше люблю слушать, когда ты пересказываешь мне книги или читаешь вслух.
– Кстати, напомни мне как-нибудь показать тебе, что остается от книг, когда их адаптируют для вашей Реальности, а также и для Всепланетной библиотеки. Ты увидишь кое-что неожиданное. Мы можем заняться этим, когда я вернусь из поездки. А если хочешь, можешь проделать этот эксперимент и сама: достань какую-нибудь хорошую книгу из моей библиотеки и вызови ее копию из Всепланетной библиотеки на экран. С настоящей книгой в руках ты сразу поймешь, как вас оболванивают.
– Ни за что я не стану трогать голыми руками эти бумажные вместилища микроорганизмов!
– Конечно, стоит мне уехать, как ты усядешься в свое зубоврачебное кресло и уткнешься в свою рыцарскую Реальность. Хоть бы в лес без меня сходила погулять!
– Шутишь, бабушка?
– Ничуть. Ты же сама говорила, что любишь одна ходить в лес в своей Реальности, а тут у тебя будет возможность гулять по настоящему лесу.
– Твоя Красная Шапочка в лес не пойдет – там могут быть волки.
– Нет на моем острове волков.
– Тогда змеи.
– И ни одной змеи нет.
– Хищные птицы…
– Из всех хищников в моем лесу попадаются только комары да и то лишь возле пруда.
– А в пруду – рыбы!
– Ты разве не любишь рыбу?
– Твою рыбу люблю, но только есть, а не смотреть на нее.
– Господи! И это говорит ребенок, зачатый не в пробирке!
– Бабушка! А ты вправду ничего не знаешь о том, где и от кого я была зачата?
– Нет, Санька, не знаю. Это был какой-нибудь дружок-актер или поклонник твоей матери. Но не беспокойся, ты гораздо больше похожа на нас с дедом, чем на мать или еще на кого-нибудь.
– Вот и прекрасно!
– Я того же мнения. А теперь иди-ка спать, дорогая. Завтра я хочу с утра уладить здесь все дела и выехать пораньше.
Я попрощалась с бабушкой. Когда я выходила из ее комнаты, она, как всегда, тайком перекрестила меня. Я внутренне передернулась, но внешне никак не среагировала: пускай себе машет ручкой, если ей это доставляет удовольствие. Она терпит мою Реальность, ну а я могу потерпеть ее религиозность. Любить друг друга нам пока не мешает ни то, ни другое…
Кстати, о Реальности. Войдя в свою комнату, я села к персонику, вызвала детский отдел Банк-Реаля и заказала сюжет про Красную Шапочку. Героиня – капризная девочка, которая не хочет носить обычный зеленый костюм планетянки и просит свою маму пришить к нему хотя бы красный капюшон. Мама у нее тоже не больно умна: она не только выполняет каприз дочери и пришивает к ее костюму самодельный красный капюшон, но еще и кормит ее нестандартной едой – печет сама кексы и булочки. За нелепый наряд другие дети дразнят девочку Красной Шапочкой. Однажды бабушка Красной Шапочки по персонику сообщает им о своей болезни. Мать посылает девочку к больной бабушке, вручив ей контейнер с каким-то особенным кексом, и предупреждает, чтобы она не ездила через лес и не заговаривала по дороге с людьми, у которых на руке нет персонального кода. Девочке кажется, что ее мобиль сможет проехать по старой аквастраде через лес, что сократит ей дорогу. В лесу живет страшный ас-оборотень, похожий на волка или на большую лохматую собаку с длинными зубами. Когда девочка останавливается на стоянке, чтобы выпить воды, он издали видит ее красный капюшон и выходит к ней из кустов, приняв облик доброго старичка. Он заговаривает с ней и просит дать ему кусочек кекса. Красная Шапочка не замечает, что у него на руке нет персонального кода, дает ему еду и рассказывает, где живет ее бабушка. Как только она уезжает со стоянки, ас снопа превращается в монстра, бежит через лес к дому бабушки и пожирает ее. Потом ас-оборотень принимает облик бабушки, встречает Красную Шапочку в этом виде и заглатывает ее тоже. Мимо дома случайно проходит молодой и отважный экологист. Зайдя в дом, он видит аса-оборотня и сразу же замечает, что у того нет персонального кода. Он расстреливает аса и освобождает бабушку с внучкой. Очень поучительная сказочка, жаль, что я ее не знала, когда встретила старика с собакой. Я сняла обруч и легла спать, чтобы завтра встать пораньше и проводить бабушку в се поездку.
Но назавтра бабушка не смогла выехать на своем джипе. Ехать на нем пришлось мне.

 

Глава 4

Утром я пошла в гараж, чтобы вывести бабушкин джип. Это была даже не машина, а самая настоящая махина. Мне приходилось работать с интерьерами двадцатого века и создавать такие автомобили для приключенческих Реальностей, но в Реальности все эти механизмы прошлого воспринимаются не так грубо, как в действительности. Я даже несколько оробела, когда подошла к этому металлическому чудовищу. От него мерзко пахло железом и резиной.
Я открыла дверцу кабины и ахнула: впереди, прямо перед местом водителя, торчало нелепое черное колесо – рулевое управление! Для меня оно было так же невозможно в обычной жизни, как штурвал пиратской бригантины на борту современного «Титаника». Слава Мессу, позади руля все-таки была встроена нормальная панель управления с кнопкой автоводителя и окошком стон-сторожа.
Протиснувшись на сиденье, я просунула руки в отверстия руля, положила их на панель управления, освоилась немного и включила двигатель. Мне каким-то образом удалось вывести джип, не врезавшись в ворота гаража. Бабушка наблюдала за мной уже стоя на дорожке возле гаража. Рядом с ее костылем стояла дорожная сумка.
– Загляни в салон, нет ли там чего лишнего? У меня будет большой груз.
– Здесь полно каких-то коробок. Вытащить их?
– Оставь. Они-то мне как раз пригодятся. Я вылезла из джипа и еще раз с сомнением оглядела его кабину.
– Знаешь, бабушка, мне кажется, твое путешествие придется отложить до полного выздоровления: ты не влезешь со своей ногой в кабину.
– Глупости! Я не могу больше откладывать свою поездку, придется как-нибудь втиснуть эту «птичью клетку».
Но как бабушка ни ворочала свою ногу, «птичья клетка» в кабину джипа не влезала. Однако бабушка сдаваться сразу просто не умела.
– Придется снимать! – заявила она решительно.
– Что снимать – рулевое колесо?
– Да нет! Вот эту мерзопакость! – она приподняла больную ногу и даже попыталась ею топнуть.
– Бабушка! Да ты с ума сошла! Ты представляешь, что случится в дороге с твоей ногой, если ты снимешь фиксатор? Нет, нет и нет! О том, чтобы снять его не может быть и речи, я тебе этого не позволю! Ты просто отложишь свою поездку, вот и все.
– Исключено. У меня назначена очень важная встреча. Меня уже давно ждут, а я все не еду.
– Так сообщи туда, что задерживаешься еще на некоторое время!
– Я не могу связаться с этими людьми. Это все очень, очень непросто, детка!
Я никогда еще не видела бабушку такой огорченной.
– Бабушка, а нельзя вызвать механика и снять этот нелепый корабельный штурвал?
– Нельзя его снимать, я им пользуюсь на трудных дорогах. Похоже, что выхода нет.
– Бабушка! Выход есть, вернее выезд, – я поеду вместо тебя.
Бабушка внимательно на меня посмотрела, потом кивнула головой и сказала:
– Когда-нибудь это должно было произойти. Мне и вправду некому поручить свое дело, кроме тебя, Санька! Как это кстати, что мы еще не успели связаться с Медицинским центром и отменить уколы. Хорошо, ты поедешь вместо меня, но тебе придется выполнить три условия. Первое – ты оставляешь дома свой персоник.
– Бабушка, это нечестно!
– С персоником в машине я тебя с острова не выпущу. Можешь ты обойтись несколько дней без выхода в свою дурацкую Реальность?
– Весь мир теперь живет в Реальности, бабушка!
– Весь мир – дурак, и довольно об этом. Второе условие – ты не останавливаешься по пути в гостиницах, а ночуешь либо на заброшенных стоянках, их будет много на дороге, по которой ты поедешь, либо на старых ветках шоссе, по которым никто не ездит.
– Бабушка, меня могут принять за аса, если увидят!
– Кто тебя примет за аса, не выдумывай! Знаешь ли ты, чем асы отличаются от обычных людей?
– Знаю. Они плохо пахнут. Бабушка нахмурилась:
– Позволь спросить, откуда у тебя такая информация?
– От собственного носа.
– Разве ты встречала когда-нибудь живого аса?
– Да, и совсем недавно, когда ехала к тебе.
– Ну-ка, рассказывай! Я рассказала бабушке о встрече со стариком и собакой.
– От них обоих жутко воняло, так что я теперь определенно знаю, что отличает асов от нормальных людей.
– Это поверхностный признак. Я встречала в своей жизни крупных политиков и финансистов, которые просто смердели, но никто этого не замечал. Что еще необычного было в этом старике, поважнее запаха?
– Что еще?… Ну он был одет в лохмотья… А, знаю! У него не было персонального кода, и поэтому он не мог купить еду для себя и собаки. Вот мне и пришлось для них это сделать.
– Значит, ты их пожалела?
– Может быть, не знаю. Разве это противозаконно?
– В общем, да. Как и многие другие нормальные человеческие чувства в наше время. Несмотря на это, должна сказать, что вполне одобряю твое поведение и рада, что тебе не чуждо сострадание к бедным.
– По совести говоря, бабушка, я не только из сострадания купила им еду, сколько от растерянности и страха. Сострадание пришло потом, когда я думала о них в дороге и ужасалась их положению. Я очень люблю, бабушка, когда ты меня хвалишь, но я не хочу, чтобы ты хвалила меня напрасно.
– Санька! Иногда я просто поражаюсь тому, как ты похожа на своего деда! Ну вот, а теперь тебе представится возможность ощутить себя хотя бы отчасти в положении аса: в дороге тебе нельзя будет пользоваться твоим персональным кодом. Это третье мое условие. Согласна?
– Я на все согласна, лишь бы ты с твоей больной ногой оставалась дома.
Вот так и случилось, что бабушка осталась на своем острове долечивать ногу уколами, а я покатила по ее делам на ее устрашающей машине. Она снабдила меня саморазогревающимися контейнерами с едой, большим термосом с кофе, а мне удалось вытянуть из одежника три лишних комплекта одежды, объявив полученные костюмы бракованными. У бабушки нашлось еще два собственных комплекта, на три номера больше моего. Этих пяти костюмов мне должно было хватить на неделю, поскольку в дороге я одежниками пользоваться не смогу: они есть на стоянках, по за них надо тут же расплачиваться по персональному коду.
Управлять джипом оказалось довольно просто. Огромный механизм, раз в пять больше моего мобиля, в общем-то оказался послушным. Пока обнаружилась лишь одна проблема – дорожная скука. Без персоника я была в пути совершенно отрезана от мира. Впрочем, мне и самой пока не хотелось возвращаться в старый замок. Обида пройдет, а друзья никуда не денутся: деньги в уплату за Реальность продолжают поступать с моего счета, когда захочу – тогда и вернусь к ним. А пока мне ничего другого не оставалось, как следить за дорогой и пейзажем.
Лесистые острова Баварского Леса были совершенно одинаковы, и если бы не бабушкина подробная карта, через пару часов можно было бы заподозрить, что я переезжаю с одного острова на другой уже по второму или третьему кругу. Потом мелкие острова кончились, я выехала на берег Альпийского массива и аквастрада перешла в обычное шоссе, идущее по берегу Дунайского моря.
Глядеть на море не хотелось. Оно было мелким, и повсюду из густой желтоватой воды торчали шпили затопленных церквей, верхушки покосившихся высоковольтных мачт, а там, где прежде располагались города, над водой торчали редкие пеньки высотных зданий и покосившиеся телевизионные вышки. Большая часть деревень и городов находилась под водой и была густо оплетена ядовитым водяным плющом, но в темных подводных силуэтах можно было угадать крыши домов и даже целые улицы. Это глупо, но сознание того, что под водой находятся миллионы непогребенных утопленников, навевало на меня глубокую тоску. Я видела в новостях кадры подводной съемки, сделанной вскоре после Катастрофы: руины домов в мутной воде, уцелевшие дома, такие красивые на первый взгляд даже в воде, а потом съемки внутри зданий, в квартирах, и крупным планом – тела утопленников, обглоданные рыбами. Сейчас в Дунайском море добывается огромное количество рыбы, она во много раз дешевле хлеба и овощей, но я никогда не заказываю рыбу из Центра питания. Специалисты уверяют, что от тех утопленников остались только кости, что нынешняя рыба уже давно не питается мертвецами, но мне как-то не хочется ее есть. Я пью иногда фруктово-рыбный энерген, но только потому, что в нем нет ни фруктов, ни рыбы, – только пищевая синтетика и витаминные добавки. Но в гостях у бабушки я, конечно, ем рыбу, которую она сама ловит в пруду и очень вкусно готовит. Есть чудаки, которые купаются в земных водоемах, в реках и озерах, но я никогда не слыхала о таких, которые купались бы в Дунайском или Европейском море.
Берег был зеленым на всем протяжении, но эта зелень не радовала глаз – здесь царствовал дьяволох. Шоссе ограничивало его наступление на сушу, но местами он подбирался к самому шоссе и пытался прорваться, используя швы между бетонными плитами. Между зарослями дьяволоха кое-где виднелись остатки разрушенных строений, заросшие вьюнком-быстряком. Там, где под воду ушла столица бывшем Австрии – Вена, роскошный имперский город, сохранившийся нынче только в Реальности, я задумалась, глядя на верхушки соборов, превратившиеся в гнездовья водяных птиц, и нечаянно вылетела на заброшенную асфальтовую дорогу, по которой когда-то ездили в четыре ряда автомобили, а теперь оказалась я одна в бабушкином джипе. Я сама себе показалась призраком прошлого и заметалась по черной асфальтовой полосе, петлявшей, крутившейся как лента Мебиуса. Эта страда имела десятки съездов, обозначенных проржавевшими указателями. Надписи были не только на немецком, но и на английском языке, как тогда назывался планетный, но они ничего не значили теперь: все ответвления главной дороги выходили на берег и обрывались над морем. С большим трудом я выбралась снова на свое шоссе, потеряв почти час времени.
Изредка на моем пути попадались стоянки с закусочными и гигиеническими кабинами. Я останавливалась, чтобы выйти из джипа и размять ноги, освежиться и выпить кофе. Но кофе я пила не за стойкой бара, а из термоса, ведь бабушка категорически запретила мне что-либо покупать, используя персональный код. Заезжая на стоянки, я сначала внимательно осматривалась, а уже потом покидала кабину" я опасалась неприятных Встреч.
На дороге я почти все время была одна, поскольку через Альпы в бывшую Италию был еще один путь, более удобный, но, следуя бабушкиным указаниям, я должна была использовать только местные дороги, поэтому почти все светлое время суток у меня ушло на то, чтобы добраться до Центральных Альп. Тут я должна была остановиться на ночлег и потому, что устала, и потому, что старые дороги по ночам не освещались.
Бабушка запретила мне ночевать на стоянках, да я и сама не решилась бы на это, поскольку не могла остановиться в гостинице: глупо было бы торчать в джипе на освещенной стоянке всю ночь, рискуя привлечь к себе внимание Надзора или бдительных проезжих, поэтому пришлось искать место для ночлега прямо в лесу. Я съехала на какую-то совсем узкую лесную дорогу и встала на ее обочине, не просматривавшейся со стороны страды. Я выключила двигатель, и поначалу мне показалось, что вокруг царит мертвая тишина. Я перелезла между сиденьями в салон и устроила себе постель на матраце, лежавшем в узком проходе между коробками. Бабушка дала мне с собой совершенно новый спальный мешок из ткани, подбитой чем-то мягким и теплым – воистину неисчерпаемы были дедовские запасы! Проверив, заперты ли дверцы, я влезла в этот мешок, погасила в машине свет, как велела бабушка, и попыталась уснуть. Но сразу же стало ясно, что без снотворного это не получится. Меня сразу же обнаружили дикие животные, и вокруг поднялась кутерьма. Кто-то ходил рядом с джипом, пыхтел и шуршал сухими листьями, кто-то сокрушенно охал в глубине леса, а какая-то тварь осторожно, но настойчиво скреблась в заднее стекло. И над всем этим шумел, шумел, беспрерывно шумел высокий лес. Под этот шум я и уснула, проглотив вместо обычной одной две таблетки снотворного.
Ночью меня не ограбили и не съели, я даже как будто выспалась. Но проснулась я не поэтому, а от какой-то внезапно охватившей меня тревоги. И тут же я услышала непонятные крики, какие-то хлопки и свист. Прислушавшись, я поняла, что совсем рядом со мной кричат дикие птицы. То ли они нарочно слетелись к моему джипу, чуя в нем добычу, то ли это я ночью угодила в место их скопления, и они только что меня обнаружили. Я приподнялась, осторожно раздвинула пустые коробки и выглянула в окно. На лесной дороге было темно, но впереди, в просвете между деревьями, разгоралось багровое зарево. «Лесной пожар!» – поняла я в ужасе. Видимо, птицы слетелись сюда, спасаясь от надвигающегося огня. Одна из них, громадная и черная, уселась на дереве прямо против меня и вопила: «Крах! Крах! Крах!». Другие вторили ей пронзительным писком и свистом. Наиболее агрессивные ходили по крыше джипа, стуча когтями по железу. Выдержат ли стекла, если они начнут разбивать их своими клювами, чтобы добраться до меня? Я осторожно выбралась из мешка и, стараясь не шуметь, пригнув голову, перебралась на переднее сиденье. Лихорадочно нажимая кнопки управления, я включила двигатель и постаралась как можно скорее развернуть джип и покинуть опасное место. Крики птиц сделались еще истошней, еще агрессивней, но я взяла себя в руки и мне удалось выбраться на шоссе, не врезавшись и деревья.
Выехав на основную дорогу, я заметила, что страшное зарево осталось позади меня, теперь оно разлилось на полнеба, отражаясь на снегу горных вершин. Неужели это опять какое-то извержение? Не может быть, ведь Мессия определенно заявил, что больше землетрясений в Европе не будет. Но через полчаса небо стало светлеть, а огненное зарево исчезло.
Дорога поднималась все выше, и я скоро почувствовала холод, проникавший сквозь металл машины. Я вспомнила, что еще ничего сегодня не пила и не ела и затормозила на первой же стоянке. Я воспользовалась только гигиен-кабиной, чтобы умыться и почистить зубы, но душ принимать не стала: я не люблю мыться там, где до меня мылись другие. Я сняла с себя вчерашний костюм, который тут же расползся на дурно пахнувшие влажные лохмотья, швырнула их в утилизатор и вскрыла упаковку со свежим костюмом. Надев его, я почувствовала некоторое облегчение. Потом я позавтракала в джипе и снова отправилась в путь.
Мне еще никогда не приходилось ездить по сплошным горам, и я не представляла, насколько это утомительно. То поднимаясь вверх по спирали, то спускаясь вниз, дорога так и норовила выскочить и куда-то улизнуть из-под колес джипа; автоводитель, прекрасно справлявшийся на прямой эстраде, испытания горной дорогой не выдержал, и от него пришлось отказаться. Мои глаза и мозг устали от постоянного напряжения, пальцы начали судорожно и бестолково дергаться над кнопками управления, и уже через час я начала делать ошибки – стоп-сторож предупреждающе пищал и останавливал двигатель. Не езда, а сплошная нервотрепка! Когда же я останавливалась, чтобы немного расслабиться и дать отдых глазам, начинался острый приступ одиночества. Как жаль, что я не взяла с собой персоник! Невозможность посмотреть в положенное время новости угнетала: я почти физически чувствовала себя оторванной от мира, от Мессии, от бабушки! Временами мне начинало казаться, что эта ужасная дорога между серых и зеленых гор никогда не кончится. К чувству одиночества присовокуплялась клаустрофобия, и становилось уже совсем плохо. Тогда я выходила из кабины, топталась вокруг джипа, боясь сойти с дороги, потом снова садилась за пульт и ехала дальше.
В совершенно угнетенном состоянии, усталая донельзя, я добралась до темноты почти к самому перевалу и здесь, в некотором смысле обойдя бабушкин запрет, устроилась на ночевку на заброшенной древней стоянке. Здание гостиницы зияло пустыми окнами, и можно было быть уверенной, что никаких камер Надзора здесь не сохранилось, даже если они когда-нибудь и были тут установлены. Я поужинала, приняла снотворное и со страхом уснула.
Ночь прошла спокойно, и утром меня никто не будил – я проснулась от холода, царившего в салоне. Я выбралась из джипа и увидела, что вокруг все залито густым белесым туманом. Кое-как я привела себя в порядок, экономно расходуя воду. Как, однако, не рациональна и не гигиенична жизнь за пределами цивилизации! Когда я принимаю душ у себя дома, я использую за один сеанс четверть литра распыленной воды, и этого вполне хватает, чтобы чувствовать себя чистой; в дороге на умывание уходит литровая бутылка, но этим можно только слегка освежиться.
Я включила отопление и стала ждать, когда туман рассеется, чтобы можно было ехать дальше. Но прошел час, а туман и не думал уходить с моей дороги. Я сидела в тесной кабине, окруженная сырым и непроглядным воздушным молоком, и тосковала. В который уже раз я подумала, что если мне еще когда-нибудь придется ехать по бабушкиным поручениям, я настою на том, чтобы взять с собой персоник!
В конце концов мое терпение лопнуло, и я решительно вылезла из джипа. Пошарив глазами вокруг, я не нашла ни палки, ни сломанной ветром ветки – ничего, что могло бы мне помочь в том, что я задумала. Тогда, поразмыслив, я залезла обратно в джип и вытащила из салона две пустые коробки. Подхватив их, я пошла вперед по мокрой дороге, поминутно оглядываясь, чтобы не потерять из виду джип. Мне удалось пройти примерно шагов сто, прежде чем его очертания стали исчезать в тумане. Здесь я поставила коробки по сторонам дороги и вернулась к джипу за следующей парой. Второй отмеченный коробками отрезок дороги получился короче, поскольку сами коробки были значительно меньше машины. Отметив еще двумя коробками третий отрезок дороги, я вернулась к джипу, села за пульт и медленно проехала сквозь туман к последним отметкам. Тут мне пришлось снова вылезти на дорогу и бежать к первым коробкам, поскольку бабушка сказала, что коробки нужны для груза, за которым она меня посылает, я решила не рисковать и не использовать их все. Подтащив все шесть коробок к джипу, я начала всю работу сначала: прошла вперед, установила первую пару и так далее. Когда я совершила четыре таких поездки, я увидела, что уже могу различать дорогу и без моих отметок. То ли дорога, явно шедшая теперь вниз, вышла из густого тумана, то ли сам туман начал рассеиваться, не знаю, но я поняла, что перевал мы с джипом преодолели благополучно. Зато бабушкины коробки пострадали непоправимо: они размокли, и пришлось их бросить на обочине дороги. Я тоже размокла, вернее, мой пластиковый костюм, и его тоже пришлось снять и бросить. Я снова умылась, поскольку мне казалось, что от меня после моих пробежек с коробками воняло почти как от аса, и надела третий костюм из своих запасов. Теперь у меня оставалось только два бабушкиных, а я еще не добралась до цели своего путешествия, Я села в джип и поехала по горной дороге теперь уже вниз, и:гго было ничуть не легче, чем карабкаться вверх по ее петлям: туман стал прозрачней, дорогу я видела хорошо, но от оседающей влаги покрытие дороги стало мокрым и скользким.
К середине дня туман окончательно рассеялся, небо вдруг стало ярко-синим, какого я никогда не видела в нереальной жизни. Впереди горы стали снижаться и постепенно превратились в пологие холмы, а за ними до самого неба простиралась полоса еще более пронзительной синевы: я поняла, что вижу перед собой Миланский залив Средиземного океана.
Дорога, подошла к краю обрыва над долиной, уходившей к самому берегу. Я остановилась и вышла из джипа. Мои руки и лицо охватило теплым ветром, пахнувшим морской водой и дикими растениями, и это были очень приятные запахи, хотя и насквозь нереальные. Впрочем, может быть, мне это показалось, поскольку сама-то я отнюдь не благоухала…
Странное дело, Средиземное море во время Катастрофы разлилось почти вдвое и поглотило часть стран Средиземноморья, превратившись в океан, однако этот океан не производил такого гнетущего впечатления, как Дунайское и Европейское море. Может быть, дело было в солнце, сиявшем с этого абсолютно реального по цвету синего неба, ведь теперь так редко удается увидеть солнце. Или это ветер казавшийся таким чистым, несмотря на явно растительные запахи…
А может быть, дело в том, что в той стороне, куда я сейчас смотрю, далеко-далеко, на острове Иерусалим, в своем храме уже давно не спит наш Мессия, работает и думает о всем мире, о всех людях и обо мне. Я вдруг вспомнила, что ни вчера, ни сегодня не пела вместе со всеми наш замечательный Гимн, ведь я не смотрела передачи новостей, всегда заканчивающиеся Общим Гимном. Я выпрямилась, набрала побольше воздуха и громко запела:
Союз нерушимый народов свободных сплотил ты навеки. Мессия-отец!…
Еще никогда в своей жизни я не пела Общий Гимн с таким воодушевлением. Я допела его до конца и решила, что следующим моим путешествием, а вернее, паломничеством, будет полет в Иерусалим: сколько можно откладывать то, что обязан хотя бы раз в жизни совершить каждый житель планеты! Я так разволновалась, что пришлось разыскать в аптечке успокоительное, а потом подождать, пока оно начнет действовать.
До места я доехала в середине дня. Бабушка сказала: «Ты свернешь на дорогу, обсаженную пиниями и кипарисами. Это деревья, похожие на мой зонтик: пинии – на раскрытый, а кипарисы – на сложенный. Дорога приведет тебя к белой вилле, стоящей на скале над самым океаном». Дорогу и деревья, «бабушкины зонтики», я нашла без труда: от основной дороги туда вел съезд и на нем стоял указатель «Вилла Корти». Отсюда вниз спускалась белая известковая дорога. Похоже, что это была не просто старая, а древняя дорога: она была такой узкой, что если бы навстречу мне попался самый крошечный одноместный мобиль, мы не смогли бы разъехаться. Слева за невысокой оградой тянулся сад, а справа был крутой обрыв, за которым виден был океан. По вилла, к которой привела меня дорога, оказалась не виллой, а настоящим беломраморным дворцом, ослепительно сверкавшим на солнце. Ограды вокруг никакой не было, дорога, сузившись, подошла к просторной площадке для мобилей возле самого дворца. Одинокий мобиль стоял на ней – и какой мобиль! Огромный, красно-белый, с прозрачной купольной крышей и золотыми ручками на дверцах, это вам не какой-нибудь жалкий мобишка реалиста четвертой категории! Я даже постеснялась ставить запыленный бабушкин джип рядом с этим красавцем и припарковалась па другой стороне площадки. Отыскав в салоне пакет, который бабушка велела передать ди Корти, я направилась к ступеням, поднимавшимся на террасу, уставленную огромными керамическими горшками с деревцами в цвету. На террасу выходили большие белые двери, а рядом я увидела звонок. Я подошла к дверям и позвонила. Где-то внутри дворца прозвучала короткая приятная мелодия, двери отворились, и передо мной появился старик и нарядном костюме, обшитом серебряным галуном, Я догадалась, что это дворецкий.
– Что угодно сеньорите?
– Мне нужен сеньор Ромео ди Корти.
– Ромео ди Корти-старший или Ромео ди Корти-младший?
– Полагаю, старший.
– Пройдите в гостиную, сеньорита. Я доложу о вас. Но если сеньор изволит вас принять, все равно придется немного обождать: сеньор не совсем здоров. Как прикажете о вас доложить?
– Скажите, что я приехала по поручению госпожи Елизаветы.
Дворецкий провел меня в потрясающе красивый зал, и мне сразу показалось, что я нахожусь в Реальности времен средневековой Италии. Мраморные стены, потолок и даже проемы дверей и окон были украшены каменной резьбой и позолотой. Статуи и зеркала, тяжелые столы с мозаичными столешницами, мраморные скамьи вдоль стен, а на стенах большие картины в широких золотых рамах – с первого взгляда было очевидно, что это подлинно старинные вещи. Даже пол был выложен мраморной мозаикой. И все это великолепие сверкало такой чистотой, что хотелось каждую вещь, потрогать руками, включая блестящие белые занавеси на окнах, уложенные красивыми складками. Такие занавеси называются «ламбрекенами», мы это проходили в школе декораторов, но до сих пор мне приходилось встречать их только в эскизах интерьеров и в Реальности. Очень хотелось подойти и погладить рукой блестящие складки; интересно, это настоящий шелк или пластиковая имитация? От проверки меня удержало лишь то, что сама я была такая грязная – вдруг от моих рук на ткани останется пятно? О Месс, сейчас выйдет хозяин всего этого великолепия, а от меня воняет! И жалкий мой костюм уже успел порядочно измяться, а в нескольких местах даже лопнул…
Я достала из кармана пакетик с гигиенической салфеткой, вскрыла его и попыталась оттереть от грязи хотя бы лицо и руки. По чудесному залу поплыл резкий запах. Я скомкала салфетку и сунула ее обратно в карман.
– Это вы приехали от Елизаветы? – раздался дребезжащий старческий голос за моей спиной. Я обернулась и вскочила со скамьи: лысый старичок в красном халате совершенно неслышно вошел в зал через боковую дверь. Он был маленький, ссохшийся от старости и какой-то суетливый; спереди его халат был в сальных пятнах. Я сразу же успокоилась относительно своего вида и аромата: хозяин гостиной подходил к ее роскоши еще меньше, чем я.
– Вы привезли мне обещанное сеньорой Елизаветой?
– Да, привезла. Вот пакет для вас.
Он схватил протянутый пакет обеими руками, чуть-чуть не уронив его, прижал к груди и, оглядываясь, засеменил к той же двери, из-за которой так неслышно появился.
– Ступайте за мной! И поживей, прошу вас! Я и так вас слишком долго жду…
Я послушно отправилась за ним. Мы вышли в длинный светлый коридор с большими окнами по одной стороне, выходившими прямо на океан. Вдоль противоположной стены высокие, белые с золотом двери чередовались с бронзовыми светильниками и мраморными статуями. И конце коридор этот упирался в дверь, за которой была лестница. Мы поднялись по ней, миновали широкую площадку со скамьями для отдыха и растениями в резных мраморных ящиках похожих на саркофаги. Мы ее пересекли, поднялись еще на один этаж и вышли в коридор гораздо более скромный, чем нижний: окна в нем тоже глядели на океан, но были вдвое меньше, чем внизу, и уже не было ни светильников, ни статуй. Старик подошел к одной из дверей, вытащил ключ из кармана халата и бестолково начал тыкать им в замочную скважину допотопного дверного замка. В конце концов он попал куда надо, повернул ключ и отворил дверь.
– Проходите скорей! Какая вы нерасторопная!
Я вошла. Он быстро запер за нами дверь и облегченно вздохнул. Мы оказались в довольно большой комнате сплошь заставленной высокими книжными шкафами с застекленными дверцами. Ни в жизни, ни в Реальности никогда не приходилось мне видеть столько книг сразу. У бабушки их было во много раз меньше, а я-то считала, что у нес их больше чем надо.
– Садитесь куда-нибудь! Не торчите! – буркнул старикашка, а сам положил пакет на стол и начал бережно его разворачивать. Наконец в его руках оказалась большая толстая книга.
– Она! Это в самом деле она! – завопил он восторженной визгливо и тут же испуганно зажал себе рот обеими руками. – Библия с иллюстрациями Густава Дора Первоиздание!… Боже мой, а я сомневался, я думал, что их уже не осталось на земле! Понимаете ли вы, что вы мне привезли? Не-ет! Где вам понять, молодым дикарям…
Он прижимал книгу к своей засаленной груди, любовался ею, держа на вытянутых руках перед собой, а потом вдруг взял и поцеловал се! Я отвернулась, чтобы сдержать тошноту, представив, сколько рук прикасалось к этой драгоценной реликвии и сколько на ней микробов и пылевых клещей.
– Я вам дам за нее столько макарон, сколько вы сможете увезти! – торжественно провозгласил он, наконец успокоившись. Я молчала, пораженная: бабушка ни словом не обмолвилась ни о каких макаронах, она только сказала мне, что в обмен на книгу я получу груз, который надо погрузить в джип, оставив хозяину пустые картонные ящики. Подумать только – макароны! Неужели бабушка не знает, что из двадцати пяти меню стандартного сдальника десять содержат это «редкое» кушанье: стоило гонять меня в такую даль за макаронами! Ах, бабушка… Стареет она у меня, стареет…
Старик велел мне ожидать его в библиотеке, а сам вышел, не забыв запереть меня среди его драгоценных книг. Вернулся он довольно скоро, одетый в старомодный костюм из тянущейся ткани – трикотажа. Такие костюмы в прошлом называли «спортивными», хотя, по-моему, они были неудобными не только для занятий спортом, но для любых движений вообще, поскольку состояли из двух отдельных частей – брюк и фуфайки.
– Мы сейчас поедем за макаронами прямо в вашей машине, – сказал он. – Идемте!
Мы спустились вниз и вышли из дворца, никого не встретив по дороге. Подойдя к джипу, старик полез в кабину, бросив мне через плечо:
– Садитесь на пассажирское место. Я поведу машину сам, вы не знаете дороги!
Он взялся за рулевое колесо и подергал его.
– Вы что, ехали на электронике по горам? Сумасшедшие дети, они совсем не думают о смерти… Разве можно так рисковать?
Он что-то подкрутил, чем-то пощелкал, потом включил двигатель и начал выезжать, крутя руль обеими руками. Надо сказать, у него это получалось довольно лихо. Когда едешь на электронике, повороты требуют особого внимания и отнимают массу времени, ведь надо нажать несколько кнопок одну за другой, и только потом, получив задание, электроника срабатывает и заставляет мобиль двигаться в нужном направлении: именно поэтому большинство людей предпочитает езду с помощью авто водителя. Лихая езда старого сеньора ди Корти больше всего напоминала реальную скачку на лошади: его сухие, в коричневых пятнах руки свободно лежали на руле, легко, как бы играючи, вертели его, и джип, будто живое существо, тут же отзывался на каждое движение руля.
В десяти минутах езды от белого дворца мы въехали в огромный запущенный фруктовый сад, мимо которого я уже проезжала. Все деревья и нем цвели, и запах цветов густой волной вливался в открытые окна джипа.
– Слышите, сеньорита, как благоухают эти красавцы? Какой это был когда-то сад! Какие он приносил доходы! Но закройте-ка лучше окно с вашей стороны.
– Да, запах слишком ядреный, как сказала бы моя бабушка.
– А кто у сеньориты бабушка?
– Как это «кто»? Елизавета Саккос, конечно!
– О мама миа! Что же вы не сказали сразу? – он восторженно вскинул вверх обе руки, бросив руль и повернувшись ко мне. – В самом деле, как это я сам не догадался? Ведь вы так похожи! А как же вас зовут?
– Кассандра Саккос!
– Очень приятно!
Джин во время его пылких излияний шел сам по себе, никем и ничем не управляемый.
– Мне тоже. Только держите, пожалуйста, руль хотя бы одной рукой!
– О, не беспокойтесь, эта машина меня хорошо знает! – и он коснулся руля одним пальцем. – А окно все-таки закройте. В моем бедном саду после Катастрофы появились пчелы-убийцы, поэтому пришлось его забросить: никто теперь не хочет в нем работать даже за фрукты и макароны.
Я судорожно завертела ручку окна. Про пчел-убийц я узнала из новостей: люди быстро умирали после их укуса, но перед этим страшно мучились и раздувались, превращаясь в огромные человекообразные подушки.
Старик между тем все оглядывался и оглядывался на меня. И что это он меня рассматривает, как будто я красотка на экране персоника? Потом он вздохнул и проникновенно произнес:
– В ваши годы Елизавета Саккос была очень красива, очень. А как умна, а какое сердце! Я ее любил почти так же, как мою макаронную фабрику.
– А когда вы познакомились с моей бабушкой?
– Еще до Катастрофы, лет тридцать тому назад.
Тридцать лет тому назад бабушка была вдвое старше, чем я сейчас, она уже тогда была старой и навряд ли в нее влюблялись мужчины. Впрочем, кто их поймет, этих стариков-чудаков.
– Вот мы и подъезжаем!
Сад кончился, и впереди я увидела руины заводских строений, обнесенные оградой из металлической сетки почти сплошь поросшей вьющимися растениями. Мы въехали на территорию фабрики, минуя бетонные столбы, на которых некогда висели железные ворота, ржавевшие теперь в траве возле дороги, и заколесили между полуразрушенных зданий с окнами без стекол, с проемами без дверей и провисшими железными крышами.
– Вот это и есть моя макаронная фабрика! – гордо сказал ди Корти. – Ее построил еще мой прапрадед.
– Бывшая фабрика? – уточнила я.
– О нет, моя дорогая сеньорита, о нет! Все мои предки тянули макароны, тяну их и я. И никто не заставит меня бросить семейное дело только потому, что мир сошел с ума! Но, слава Богу и в этом безумном мире есть еще люди, которые ценят настоящую еду, приготовленную нормальным способом. Такие, например, как ваша замечательная бабушка. А ведь она даже не итальянка, как прочие мои клиенты! Конечно, есть риск в том, чтобы снабжать людей едой помимо Центра питания, но мы-то с вами знаем, как делаются такие дела…
Я, честное слово, не знала, но согласно кивала головой в ответ на все, что говорил этот безумный макаронник. В конце концов для меня важно было одно: это именно тот ди Корти, к которому меня послала бабушка. Ошибки быть не могло: он ждал от нее именно ту книгу, которую я привезла, ему был знаком бабушкин джип, и он когда-то был влюблен в Елизавету Саккос. Теперь нужно было получить от него макароны и доставить их бабушке, а там она может их съесть, продать или посадить на грядках в огороде – мне решительно все равно.
Мы проехали через всю замусоренную территорию бывшего макаронного гиганта до стены высоких мрачных деревьев. Под ними я разглядела неширокий быстрый ручей, текущий со стороны гор. На берегу ручья под деревьями притаилось небольшое строение из дикого камня, крытое разноцветной от старости черепицей и похожее па таинственную заброшенную мельницу. Ди Корти остановил машину возле этой симпатичной развалины и торжественно произнес:
– Отсюда когда-то все начиналось, а теперь здесь и заканчивается. Эту макаронную фабрику собственноручно построил с сыновьями мой прапрадед. Каково, а?
– Очень красиво, – искренне сказала я. – Это похоже на старую мельницу.
– Вся в бабушку, такая же умница… хотя и не такая красавица! Здесь действительно была когда-то и мельница. В те годы, когда мой прапрадед начинал наше семейное дело, на фабрику привозили зерно, прямо здесь его и мололи. Тесто в те годы замешивали вручную, и это была самая трудная часть работы. Правильно замесить тесто для макарон – это настоящее искусство! Вы знаете, итальянцы всегда высоко ценили всякое искусство, именно поэтому им удалось то, до чего не смогли дойти другие народы. Подумайте сами, все народы знают хлеб, но макароны! Макароны изобрели мы, итальянцы! В Америке прошлого всех итальянских эмигрантов, не разбирая их профессии, почтительно называли «макаронниками». Это о чем-то говорит, не правда ли, сеньорита?
– Разумеется, сеньор ди Корти!
– Вы можете намекнуть мне на китайскую лапшу. Знаю, пробовал. Это всего лишь сухой клейстер для бумаги, и его хорошо использовать для реставрации старых книг. Кроме того, ведь речь идет об использовании пшеницы, а не риса. Макароны должны быть только из пшеничной муки! И это когда-то понимали все: у нас в прошлом был огромный экспорт по всему миру. А здесь, в Италии, ни свадьба, ни похороны не обходились без макарон и ого блюда. Потом на смену рукам пришли машины, потом – электроника, а качество макарон все падало и падало… А теперь мир покатился известно куда, и только немногие люди, вроде нашей замечательной бабушки, сохранили верность настоящим макаронам. И пока они есть, фабрика ди Корти будет работать! Вот только муку доставать все труднее и труднее. На этих отвратительных заводах питания весь процесс дьявольски механизирован: в один конец трубы засыпают зерно, а из другого получают пластиковые упаковки с вареными макаронами. Ну какой там у них может быть вкус… Но сегодня, сеньорита, вы будете есть на ужин настоящие макароны фабрики ди Корти!
Он подогнал джип к дверям своей фабрики и заглушил двигатель. Мы пошли внутрь. Признаться, я была разочарована, увидев только гудящий закрытый агрегат, перед пультом которого сидел в обычном персональном кресле черноволосый юноша. На голове у него был обруч, и следил он не за пультом макаронного агрегата, аза перестрелкой американце» с индейцами на экране: его персоник стоял прямо на макаронном пульте.
Ди Корти подошел к бедному конбою и с душераздирающим воплем сдернул обруч с его головы. На экране все замелькало, заскрежетало, захлопало, элегантная ружейная перестрелка превратилась в пулеметную пальбу – потом экран потух. Юноша, оглушенный, посидел с минуту7 в полной прострации, потом отер со лба выступивший пот и обернулся к ди Корти.
– Хозяин! Вы когда-нибудь угробите меня вашими штучками! Я не переношу, когда меня так резко вырывают из Реальности!
Ди Корти сказал длинную фразу по-итальянски и замахал руками как мельница. Работник ответил не менее выразительной тирадой, размахивая руками еще шире – они у него были длиннее. Потом они заорали друг на друга одновременно и стали похожи па два сцепившихся винтами вертолета. Потом оба взглянули па меня и перешли на планетный.
– Я еще вас не познакомил? – обратился ко мне сеньор Корти. – Рекомендую: Леонардо Бенси, единственный и, к сожалению, незаменимый работник моей фабрики. А это – сеньорита Кассандра Саккос.
– Неужели сеньорита и впрямь так любит макароны? – спросил юноша, изумленно уставившись на меня огромными черными глазами. – По ее фигуре этого никак не заподозришь.
– Да! Да! Я же тебе итальянским языком говорю, – сказал ди Корти на планетном.
Я решила, что пора и мне принять участие в этой беседе.
– Я без макарон просто жить не могу. Болеть начинаю, если долго их не ем. – Для убедительности я взмахнула обеими руками, потом правую прижала к животу, а левую – к сердцу. – Моя любимая бабушка тоже их обожает. Она просила передать, что вскоре ей понадобится еще такая же партия. Мы с ней готовы за макароны отдать все – деньги, книги, честь и собственные души…
– Я беру только книгами, – буркнул ди Корти. Но он уже остывал, получив от меня поддержку– – Останавливай фабрику, Леонардо пойдем грузиться.
Леонардо не глядя ткнул в какую-то кнопку на пульте, макаронный агрегат с облегчением всхлипнул и затих.
На фабрике оказалось еще одно помещение – это был склад готовой продукции. На железных стеллажах стояли знакомые мне картонные коробки, только теперь каждую из них кокетливо обвивала крест-накрест широкая красная лента с жирной надписью белым «Корти – макароны». Коробки был и тяжелые, Леонардо носил к джипу сразу по две штуки, а мы с хозяином по одной. С; погрузкой мы провозились до темноты, долго устанавливая и переставляя коробки в салоне джипа, стараясь вместить побольше. Мое спальное место тоже заняли макаронами, но я решила с этим не спорить: в конце концов можно поспать одну-другую ночь и на передних сиденьях.
– Вы сейчас же поедете назад? – спросил ди Корти, когда мы закончили.
– Бабушка не разрешает мне ездить по горам ночью.
Старик, похоже, немного растерялся.
– Э… Видите ли, сеньорита… ваша бабушка всегда ночевала у меня, но я представлял ее семье как свою старую любовь.
– А вы не можете представить меня семье как свою новую любовь?
Старик окинул меня оценивающим взглядом и покрутил головой:
– Семья этого не поймет. Уау! Не будет мне сегодня ни душа, ни чистой постели, ни ламбрекенов…
– В таком случае, чао, сеньоры! Милле грация за макароны! – этими словами был исчерпан почти весь мой итальянский словарный запас, но он произвел нужное впечатление.
– Стойте! – заорал ди Корти, видя, что я открываю дверцу кабины. – Леонардо, осел ты этакий! Да будь же кавалером, разве ты не итальянец? Пригласи сеньориту переночевать у тебя!
– Я бы с радостью, но как я могу оставить фабрику?
– Хитрец! Лентяй! Ты и так работаешь всего по часу в день, ровно в двое меньше, чем работал бы на Мессию! Да и добрую половину этого времени ты проводишь, гоняясь за индейцами. Ладно, на завтра я объявляю тебе выходной.
– Завтра у меня и так выходной, с вашего позволения, завтра – восьмерик, хозяин. А послезавтра, в одинник, я хотела навестить свою тетушку, у нее день рождения – надо снести ей пачку макарон, она будет рада.
– Негодяй! Ты хочешь остановить фабрику па два дня?!
– На три. Вы же знаете, как далеко живет моя тетушка.
– Нет!!!
– Да!!!!!! А иначе я объявлю забастовку на всю следующую неделю.
– Трижды и четырежды прохвост! Забирай сеньориту и проваливай на три дня!
– Благодарю, хозяин. Я знал, что вы всегда меня поймете. Поехали, сеньорита!
– Э! Сначала отвези меня на виллу! Не на джипе же мне ехать. Я не хочу, чтобы он лишний раз мелькал у меня перед домом.
– Макаронщик. Грузчик. Да еще и личный шофер! – Леонардо скрестил руки на груди и печально уставился на запыленные балки потолка.
– Хорошо-хорошо, не будем спорить! Можешь гулять четыре дня.
На этот раз они вели свою перебранку на планетном, и я ею просто наслаждалась: в ней было столько экспрессии и жизни, как будто она происходила в Реальности. И откуда у них берется столько энергии? Неужели это от макарон?
Мы втроем уселись в старенький мобиль юного макаронщика и отвезли ди Корти на виллу, а сами отправились домой к Леонардо. Он жил в маленьком, явно старинном итальянском городке на берегу океана, сохранившемся с докатастрофическнх времен. Городок назывался Мерано. Там, конечно, тоже были тысячеквартирные типовые дома, построенные но проекту, одобренному Мессом, но холостяцкая квартирка Леонардо располагалась в небольшом двухэтажном доме напротив парка, снаружи старом и даже обветшалом на вид, а внутри перестроенном соответственно требованиям цивилизации. Значит, подпольная фабрика макарон все-таки приносила хороший доход: немногие сейчас могут позволить себе снимать квартиру из двух комнат и кухни, ну и гигиен-комнаты, конечно. Там я провела почти добрый час, переоделась в бабушкин костюм, висевший на мне как на вешалке, проверила здоровье. Как ни странно, все показатели были в норме – это после стольких-то приключении и волнений! А ведь макарон я еще не ела…
Мне понравилась кухня Леонардо, в которой, кроме едального столика, стояла не деревянная, как у бабушки, а гигиеничная пластиковая кухонная мебель. Мы действительно ели паужин макароны, которые Леонардо приготовил собственноручно, нацепив специально для этой процедуры поверх зеленого комбинезона миленький фартучек с оборочками.
– Моя подружка недавно меня оставила. Это было для меня большое горе. А потом я обнаружил, что она оставила на кухне свой фартучек и утешился, – болтал он, колдуя над плитой.
Я успела изрядно оголодать в дороге, а потому ждала макарон с нетерпением. И нетерпение мое было вознаграждено: это были потрясающие макароны с божественным томатным соусом! Я так Леонардо и объявила. Он скромно расцвел:
– Вы поработали па свежем воздухе, отсюда и аппетит. Если бы вы попробовали макароны, которые готовит хозяин! Он иногда заезжает ко мне, и мы устраиваем холостяцкую пирушку. Но сын держит его под контролем, и ему так редко удается улизнуть.
После ужина мы прошли к персонику Леонардо в его спальню. У нет оказался второй обруч, он дал его мне и впустил в свою Реальность, усадив в обыкновенное кресло, которое притащил из гостиной. В этой симпатичной Реальности я попала в плен к индейцам Мексики, и они спрятали меня в пирамиде под охраной жрецов-зомби. По сюжету Леонардо я должна была там сидеть, красуясь и тоскуя, распевать от страха лирические итальянские песни и с нетерпением ждать, когда Леонардо перестреляет всех индейцев, потом жрецов и освободит меня. Но я предложила свой вариант: я не трачу время на печаль и песни, а ловко обманываю жрецов, выдав себя за белую богиню, обшариваю пирамиду, узнаю все ее тайны и нахожу спрятанный в ней клад. Потом я выбираюсь из нее самостоятельно и бегу навстречу Леонардо. Мы встречаемся в джунглях, вместе отбиваемся от индейцев и диких зверей. Леонардо с этим сценарием согласился, но внес свои коррективы: сцены приключенческие перемежались любовными и сопровождались его великолепным исполнением итальянских песен. В любовных сценах он был очарователен. В жизни он был вполне заурядным худощавым юношей со смуглым лицом и коротко остриженными черными волосами, приметными в его лице были только непропорционально большие глаза да длинный смешливый рот. В Реальность он вышел белокурым гигантом с голубыми глазами, длинными вьющимися волосами и короткой бородкой. Он был самоуверен, галантен и нежен, только все никак не мог понять, почему в лирических сценах я не разрешаю ему идти до конца.
Победив индейцев, мы тайно вернулись к пирамиде, обошли все запрятанные в ней ловушки и унесли золото жрецов в замок Леонардо, похожий на виллу ди Корти, только еще роскошней. В замке было полно гостей, в большом зале играл оркестр и танцевали пары. Мы с Леонардо долго кружились в вальсе под музыку Штрауса. Так что день этот все-таки закончился ламбрекенами.
Мы сняли обручи, вернулись па кухню и доели остатки наших макарон, запивая их красным вином, а потом Леонардо устроился спать на диване в гостиной, а мне уступил свою деревянную кровать в спальне. Я чудно выспалась без всякого снотворного, что случается не так уж часто. Несомненно, эта поездка была мне на пользу!
Утром Леонардо проводил меня на своем мобиле до самого пере вала. По дороге мы несколько раз останавливались, и он учил меня обращаться с рулем. На серпантине горной дороги это оказалось и в самом деле удобней и безопасней, чем ехать на электронике, – лучше чувствуешь и дорогу, и машину.
Прощаясь на перевале, Леонардо сказал мне:
– В следующий раз, Сандра, приезжай прямо па фабрику к пяти часам или ко мне. если не застанешь меня на работе. Учти, что Ромео ди Корти-младший не любит тех, кто любит макароны, и лучше тебе с ним не встречаться: он запросто может устроить какую-нибудь пакость. Старик сделал когда-то глупость и передал ему капитал и все имущество, кроме сада и макаронной фабрики. Сыночек спит и видит избавиться от того и другого, но для ди Корти-старшего смысл жизни заключается в производстве макарон. По возрасту и состоянию здоровья старик созрел для эвтаназии, но добровольно он на нее не пойдет, он ведь еще и тайный католик. Сын отправлять его на принудительную эвтаназию не хочет, но отравляет ему жизнь как может. Для этого он и старается отвадить последних покупателей макарон, и ему это удается.
– Зачем он это делает?
– Я думаю, только из страха, потому что вообще-то он любит отца. Но ди Корти-младший входит в третий, а может быть, уже и во второй круг приближенных Мессии, в Семью, как это называется. Макароны ему еще простил и бы, хотя фабрика уже давно существует нелегально, но вот продажа макарон не через планетную сеть – это довольно рискованный бизнес. Словом, сыночку хобби отца может повредить вето карьере. Он шпионит за стариком, но сам же его и покрывает. А вот с покупателями макарон он обычно не церемонится, так что будь осторожна. Приезжай, привози книги для старика, а макароны я для тебя приготовлю заранее. И ночевать ты теперь всегда будешь у меня: мне хочется познакомиться в следующий раз с твоей Реальностью. Уверен, она не хуже моей! У тебя дар реалистки, ты знаешь об этом?
– Догадываюсь. Я думаю, что приеду еще. До скорой встречи!
– Чао, кара Сандра!
Я знала, что «кара» значит по-итальянски «дорогая». И тут я вспомнила словечко, которым решила удивить напоследок своего нового друга:
– Чао, мио Леонардо!
Это значило: пока, мой Леонардо. Ну прямо как в Реальности!

 

Глава 5

Обратная дорога заняла у меня гораздо меньше времени, чем дорога туда: я обошлась всего одной ночевкой. Без приключений. Только вот спать на передних сиденьях оказалось совершенно невозможно, пришлось ночью вытаскивать часть коробок на дорогу и запихивать их под джип на случай дождя, а н джипе расстелить матрац и спальный мешок. Бабушка меня встретила, сияя от радости.
– Как скоро ты обернулась! Ах, Санечка, ты даже не представляешь, что ты для меня сделала, как выручила меня!
– Очень даже могу, я снабдила по крайней мере на год любимую бабушку любимыми ею макаронами.
– Любимыми макаронами? Да я их терпеть не могу!
– Вот те раз! Для кого же я старалась?
– Для людей, которые сами не могут купить себе макарон, но отчаянно в них нуждаются. Если бы я была здорова, я бы сама их теперь им отвезла, но придется просить, чтобы за ними кого-нибудь прислали.
– Бабушка, я могу их отвезти куда надо.
– Нет, детка, об этом не может быть и речи. Это слишком рискованно.
– Что ты, бабушка! Я многому научилась в этой поездке, даже управлять твоим джипом с помощью рулевого колеса. Почему ты считаешь, что я не могу доставить этот смешной груз куда надо?
– Потому. Давай рассказывай, как прошла поездка. Вообще-то, я и сама вижу, что совсем неплохо: макароны ты привезла и потратила на дорогу почти вдвое меньше времени, чем это уходит у меня. И сама ты посвежела и даже немного загорела. Сейчас я поставлю чайник, и за чаем ты мне все подробно расскажешь.
Вскоре мы уже сидели за ее чайным столиком и я вела рассказ, а бабушка переживала, ахала и охала, а в некоторых местах смеялась до слез, слушая мою повесть. Больше всего ее насмешила история с утренним пожаром в лесу и нападением диких птиц на мой джип.
– Глупышка! Неужели ты забыла, что такое утренняя заря и как поют птицы на рассвете? Это они ликовали, встречая солнце!
– Хорошенькое ликованье – когтями но железной крыше! Я едва от них унесла йоги…
– Ничего бы они тебе не сделали. Ты можешь завтра на рассвете выйти в сад и услышать то же самое. Только зарю ты навряд ли увидишь, ведь тут у нас так редко бывают солнечные восходы.
– Я еще не сошла с ума, чтобы бегать утром по саду. Но я могу это проверить в Реальности: выйду на рассвете из нашего замка и посмотрю, как будут вести себя птицы.
– Могу тебе сказать заранее, так как это запрограммировано режиссерами вашей так называемой Реальности.
На это мне ответить было нечего, поскольку и вправду весь мир Реальности существует только благодаря колоссальному количеству программ, составленных реалистами, в число которых вхожу и я скромный декоратор четвертой категории.
Меня удивила реакция бабушки на мой рассказ о том, как я гостила у Леонардо.
– До чего дошел этот мир, если итальянец проводит весь вечер с красивой девушкой, тупо уставившись в экран! Даже старик ди Корти не позволил бы себе такого!
– Уа, бабушка, ты попалась! Он на что-то такое между вами намекал. Он сказал, что его семья считает тебя его бывшей возлюбленной.
– А, вот в чем дело! Старый чудак действительно представил меня в этом качестве дворецкому, зная, что тот обо всем доносит настоящему хозяину, ли Корти-младшему. С тех пор дурак дворецкий всегда устраивает меня в «синей комнате» для гостей, в которой останавливались настоящие любовницы старика, когда он еще не был стариком; из этой комнаты потайная лестница ведет прямо в его апартаменты, но могу тебе поклясться, что мы с ним ею ни разу не воспользовались! А комната прелестная – вся синяя и золотая, с большой ванной…
– Нот как тебя, бабушка, принимают на вилле Корти; комната с золотом, с ванной и даже с потайной лестницей! А твою бедную внучку дальше гостиной и захламленной книгами библиотеки никуда не пустили. Меня принимали более чем скромно – меня постарались поскорее выставить.
– Ты знаешь, Ромео поступил очень предусмотрительно, отправив тебя к Леонардо: его сын и в самом деле человек опасный. Проще говоря, он – человек Месса.
– Разве не все мы люди Месса?
– Ну что касается меня, то я определенно нет, а вот ты… Но оставим это! Однако Леонардо здорово меня разочаровал.
– Что же, по-твоему, он должен был делать? Жениться на мне?
– Ухаживать за красавицей, развлекать се, говорить комплименты, раз уж она попала к нему в дом, а не пялиться па экран.
– Бабушка! Но ведь красавицей я была как раз на экране, а не в кресле рядом с ним! И он развлекал меня и говорил мне комплименты, пел и даже обнимал, если хочешь знать.
– На экране персоника, в какой-нибудь глупенькой Реальности.
– Конечно! Он же не сексуальный маньяк, чтобы приставать к девушке в жизни.
– О, Господи! Мне вас не понять!
– О, Месс! Я тоже тебя не всегда понимаю, милая бабушка.
Но я видела, что она мною очень довольна, а ее ворчанье и покалывания – это так, по укоренившейся традиции. Хотя она, конечно, и в самом деле хотела бы меня видеть с прической на голове, лучше всего из длинных волос, в цветной одежде и, может быть, даже с краской на лице: на фотографиях в ее многочисленных альбомах именно так выглядели красавицы в дни ее молодости. Но она забыла, с каким недоумением и осуждением смотрели люди на ее дочь-актрису, не боявшуюся публично демонстрировать психопатическую озабоченность своей внешностью и туалетами. Кстати, об одежде…
– Бабушка, ты знаешь, отчего я больше всего страдала в дороге?
– Понятия не имею, дорогая, но хотела бы узнать.
– От недостатка свежей одежды. Если мне еще придется ехать куда-нибудь при таких же условиях, мне надо брать по два костюма па каждый день: оказывается, я потею, а когда потею – воняю.
– Одежда – это не проблема.
– Очень даже большая проблема. Если я буду слишком часто браковать присланные костюмы и требовать замены, меня очень быстро уличат в обмане. Это тебе можно вольничать с одеждой, а мне присылают стандартную норму – семь костюмов в неделю.
– А нельзя дома носить один костюм по два дня и таким образом сделать запас на дорогу?
– Еще и дома не мыться и не переодеваться! Ты хочешь разводить на мне грибы, чтобы не ходить за ними в лес?
– Можно принять душ, а потом снова надеть тот же костюм.
– Совершенно невозможно! Сразу видно, что ты не носишь стандартных костюмов.
– Почему же не ношу? Я надеваю эту гадость, когда еду к врачу или по официальным делам, чтобы не объяснять каждый раз свои права. Но за макаронами я езжу в шелковом костюме имитирующем пластиковый. Хочешь взглянуть?
– Конечно, а вдруг он мне понравится? Бабушка прошла в комнату смежную со спальней, в которой у нее стояли большие зеркальные шкафы с одеждой и которая звалась «гардеробной». Я пошла за ней. Она открыла один из шкафов и сняла с полки свернутый зеленый костюм.
– Бабушка! Но это же стандартный костюм!
– А вот и нет. Потрогай!
Она развернула костюм. На вид он был как обычный: свободный комбинезон с накладными карманами на груди и на штанах, с откидным капюшоном и поясом, который можно было завязывать узлом спереди или сзади или совсем не завязывать. Этот рациональный и удобный костюм носят все планетяне (за исключением русских, конечно, но Месс: кто знает, что они носят и как их вообще носит земля). Бабушкин костюм блестел так же, как блестят пластиковые костюмы, и по цвету он ничем от них не отличался, но когда я протянула руку и прикоснулась к нему, я сразу поняла, в чем тут разница: костюм был из натуральной ткани, а не из пластика, и чем-то напомнил мне роскошные занавеси на вилле ди Корти. Ламбрекены.
– Это шелк, бабушка?
– О! А ты, видно, и впрямь неплохой декоратор, если сумела сразу определить. Да, это шелк, причем очень хороший, китайский.
– И это можно носить прямо на теле?!
– Конечно. Я же это делаю. Шелк не только красив и прочен, он легко стирается, почти не мнется, и, главное, он гораздо полезнее для тела, чем этот пластик, из которого отливают стандартную одежду. Но только он надевается не па голое тело, как ваши пластиковые упаковки, а па белье. Ты еще помнишь, как ты носила белье в детстве, Санечка?
– Очень смутно. Это ведь было так давно…
– Даже у твоей матери память была лучше. Надо бы тебе ее специально потренировать – стихи наизусть заучивать, например, или начать учить какой-нибудь иностранный язык.
– Бабушка! Ну какие сейчас могут быть иностранные языки, что ты!
– Мы же вот говорим с тобой по-русски.
– Ах, ну это просто домашний язык.
Меня всегда ужасно огорчало, когда бабушка начинала сетовать па мою плохую память. Я не могла сказать бабушке, что воспоминания детства были удалены из моего сознания для моей же пользы. Бабушка так не считала, она думала, что они с дедом сделали все, чтобы дать мне счастливое детство. Я знала, какова был а бы реакция, если бы она узнала о том. что я прошла адаптацию; она, с ее пеленой религиозностью и дикими представлениями о каких-то грехах, непременно во всем случившемся со мной в детстве обвинила бы себя, начала бы терзаться мыслями о том, что надо было дать моей матери денег на ее нелепые театрально-киношные проекты, но сохранить внучку. Она ведь не знала мою мать так, как узнала ее я! Никаких дедовых миллионов не хватило бы на затеи Софии Саккос, поскольку все они были обречены на провал. Ну оказалась бы я в адаптационной школе на три или на пять лет позже, что это дало бы мне, кроме лишних терзаний? Чем старше адаптируемый, тем тяжелее он переносит процедуру очищения памяти, некоторые даже умирают или сходят с ума. А так все получилось прекрасно: я и к современной жизни приспособилась, и бабушку, н конечном счете, не потеряла. Поэтому я улыбнулась и спросила:
– Бабушка! А можно мне примерить этот костюм? Мне интересно, как я буду себя чувствовать в одежде из природной ткани.
– Бога ради! Может быть, ты вспомнишь, как носила в детстве разноцветные платьица и костюмчики из натуральных материалов. Тогда у тебя была такая упругая, здоровая кожа…
– У меня и сейчас абсолютно здоровая кожа, я ведь каждый день смотрю на индикатор здоровья, когда принимаю душ.
– А ты посмотри в зеркало на свое тело, когда ты без одежды.
– Уау! Стану я глазеть на голую женщину! Я не извращенка.
– Конечно, не станешь. У вас вместо зеркал – персоники, ваши кривые зеркала, в которых вы видите и показываете другим не себя, а мечты о себе.
– Бабушка, ну как же ты не понимаешь! В Реальности, которую человек для себя избирает и изменяет по своему желанию, он как раз и выявляет свою сущность, свое подлинное «я». Вот поэтому мы не придаем значения ни одежде, ни своей внешности на грубом уровне действительности.
– И поэтому ходите вес одинаковые, как оловянные солдатики, в зеленой защитной униформе, остриженные наголо и почти лишенные вторичных половых признаков. Ты только взгляни в глаза современных людей, особенно городских! Они обращены либо внутрь себя, либо на экран персоника. Они не смотрят ни на окружающий мир, ни на себе подобных, и потому в них отражается только глубочайшая внутренняя пустота. Впрочем, в твоих глазах ума и жизни все-таки побольше, чем у других. Гены, детка, непобедимые гены! Не знаю и не хочу знать, кто был твой отец, по твой дед был очень сильной и богатой личностью.
– Я знаю, он был сказочно богат до Катастрофы, но при чем тут гены?
– Я говорю о другом его богатстве. Верой и добротой Илиас Саккос был еще богаче, чем деньгами, именно поэтому его деньги творили добро. За исключением тех, которыми я выкупила у Месса свою независимость, но и эти деньги, даст Бог, в конечном счете, послужат Богу.
– Каким образом деньги, отданные Мессии, могут послужить твоему Богу?
– Хотя бы тем, что моя свобода, выкупленная па них, служит Иисусу Христу, настоящему Мессии.
– Милая бабушка, в этом я ничего не понимаю, а потому и рассуждать об этом не хочу. Так что ты там говорила о белье! Сколько же всего должны были себе шить бедные женщины в прошлом!
– Бедные не шили – они все покупали в готовом виде. Шили себе одежду, а тем более белье только очень богатые женщины, но, конечно, не сами, а у хороших портных. Я и сейчас донашиваю то, что было когда-то куплено и сшито за большие, очень большие деньги если ты вздумаешь когда-нибудь вернуться к нормальной одежде, моих запасок хватит и на твой век.
– Дед тебя баловал, бабушка?
– Очень!
– А меня?
– Еще больше. Ты разве не помнишь, как ты его звала «добрый дедушка Фей»?
– Помню. А почему я его так звала?
– Потому, что он тебя баловал и осыпал подарками, как добрая фея Золушку. А он тебя звал «моя Сандрильона».
– Золушка и Сандрильона – это ведь одно и то же, это на планетном будет Синдерелла?
– Не на планетном, а на английском. Но вернемся к нашим баранам, а вернее, к их шерсти, а также к шелкам и хлопку. Не хочешь поносить что-нибудь из нормальной одежды?
– Но я ношу абсолютно и идеально нормальную одежду! Бабушка, стандартный костюм планетянина разрабатывался целый год комиссией из ста специалистов, неужели ты думаешь, у пего есть недостатки?
– Да. И первым из них – он уродлив на вид.
– Может и так, но это как раз не имеет значения. Любая современная женщина может одеваться не хуже, чем ты одевалась в прошлом и без всякого мужа-миллиардера: выйдя в Реальность можно мгновенно принять любом облик и нарядиться в какой угодно наряд. А вам приходилось одежду выбирать, заказывать, а потом еще следить за ней… С ума сойти, сколько хлопот!
– Представь себе, Санька, большинство из нас от этих хлопот получал о огромное удовольствие. Я вот только гладить не любила.
– Гладить? – Я провела руками по своим бокам. – А это еще зачем?
– Гладить одежду надо было не руками, а утюгом, и не на себе, а на специальной доске. Боюсь, тебе этого тоже не избежать, если ты захочешь пользоваться в дороге моими костюмами. После стирки их надо обязательно прогладить утюгом.
– Что такое стирка, я видела в Реальности. И этого никак не избежать?
– Ты избежишь. Стирать шелковые вещи я буду сама, тебе я шелк никак не доверю. Разве что белье…
Бабушка открыла другой шкаф, за дверями которого оказались полки, доверху набитые стопками изделий из ткани в основном светлых тонов – розовых, персиковых, голубых, но больше всего было белого белья. Впрочем, па одной из полок лежали исключительно черные вещи. Порывшись на полках, она извлекла несколько вещиц.
– Вот это майка. Сюда просунешь голову, сюда – руки, а потом натянешь на тело. Это трусики, их надевают через ноги. Одевайся здесь, а я выйду, чтобы не смущать тебя.
Оставшись в гардеробной одна, я сбросила костюм, неуверенно взяла в руки майку и тут, нечаянно повернувшись к большому зеркалу па дверце шкафа, вдруг увидел а свое отражение. О мой Месс! Это какое-то кривое зеркало! Никак не может быть, чтобы это страшилище была я! Ничтожные обвисшие груди, торчащие ребра, впалый живот, руки-прутья и ноги-палки… И все это какого-то трупного, серого цвета! Я вскрикнула и закрыла глаза. Затем открыла их и машинально сосредоточилась, чтобы откорректировать свой облик на экране зеркала. Но обруча у меня на голове не было, а зеркало на мои мысленные усилия никак не реагировало: мой вид был все так же безобразен и жалок. Я закричала:
– Бабушка, бабушка, поди скорей сюда!
Перепуганная бабушка, стуча своей железной ногой, приковыляла в гардеробную. Она увидела меня без одежды, но никак на это не среагировала.
– Что случилось, детка? Я продолжала тупо глядеть на свое отражение, и по моему лицу потекли слезы.
– Бабушка, бабушка, почему у меня такие тонкие ноги и руки?
– Ах, вон что! Потому что ты мало двигаешься. Это атрофия мышц.
– Бабушка, бабушка, а почему у меня такая серая и вялая кожа?
– Потому что ты не даешь ей ни воздуха, ни солнца, ни чистой воды. Это у тебя анемия.
– А почему я такая тощая?
– Плохо ешь и всегда плохо ела, Санечка. Надо есть не гнусную кормежку из пластиковых коробок, а нормальную пищу, приготовленную из натуральных продуктов на живом огне.
– Бабушка! Я не хочу, я не могу быть такой противной! Это мерзость – быть такой!
Скажи, ведь это не навсегда, это можно как-нибудь исправить?
– В первую очередь надо одеться, чтобы не простудиться. Твое тело еще не приспособилось к свежему воздуху.
Я быстро, стараясь не глядеть в сторону зеркала, надела белье, а затем шелковый зеленый костюм. В зеркало я больше не смотрелась, но бабушка сказала, что в пяти шагах не разобрать, настоящий это костюм или натуральный. Потом она повела меня поить чаем и утешать.
– С тобой ничего страшного не произошло, все это вполне поправимо. Все вы такие. Вы ведете нездоровую жизнь, а потому и выглядите как дистрофики. Но взгляни на свое лицо, не бойся, вот тебе маленькое зеркало. Да взгляни же! Видишь, лицо у тебя гораздо моложе и здоровее остального тела. А знаешь, почему? Потому что ты его не упаковываешь в пластик. Да еще твоя поездка в горы и пребывание, пусть и недолгое, на солнце пошли ему на пользу – оно загорело и порозовело. Сколько часов ты провела вне машины, как ты думаешь?
– Часов пять, я думаю. Переход через Альпы в тумане, погрузка макарон, ну и по мелочи…
– А теперь скажи мне по честному, за год обычной жизни ты проводишь столько времени на воздухе?
– Конечно, нет! Если мне нужно куда-нибудь поехать, я спускаюсь в гараж и сажусь в свой мобиль. Иногда, если на каком-то официальном «Титанике» нет гаража, я паркуюсь прямо на причале, но все равно под открытым небом я нахожусь минут пять-десять, не больше.
– Вот тебе и разгадка серой кожи.
– Но как же так! Я два раза в день становлюсь на площадку диагностика в комнате гигиены и смотрю на индикатор здоровья. Он сразу выдает сигнал, если у меня что-то не в порядке, и номер лекарства, которое надо найти в аптечке и принять. У меня набор из девяти лекарственных средств, который я получила из Медицинского центра, я ведь обследуюсь раз в год. И обычно диагностик показывает, что у меня все в порядке, разве что иногда бывает пониженное давление или нехватка витаминов и микроэлементов. Я сейчас же принимаю все что нужно и через несколько минут вижу на индикаторе, что все уже в норме.
– Тут, моя милая девочка, встает вопрос, а какова теперь эта норма? Пятьдесят лет назад ваша норма считалась бы признаком какого-то злокачественного заболевания, например синдрома хронической усталости, СПИДа или рака.
– Это ужасно звучит.
– Ужасно было, что ты сама себя не видела. Но теперь, когда глазки у тебя открылись, все можно изменить к лучшему. И главное здесь не внешность, а здоровье.
– А с чего надо начинать, чтобы стать другой?
– С твердого решения добиться этого. Вот ты простояла несколько минут перед зеркалом совсем голенькая и ведь не умерла от этого?
– Чуть не умерла!
– От шока, а не от простуды. Вот и начни с малого: попробуй хотя бы по пять ми-пут в день ходить по своей комнате в трусах и майке, выпусти свое тело из этого отвратительного пластикового мешка. Хочешь, я подберу тебе одежду, чтобы ты здесь, у меня в гостях, могла ходить по-человечески?
– Я думаю, стоит попробовать…
– А сперва хорошо бы тебе начать выходить на воздух каждый день, постепенно увеличивая время пребывания на свежем воздухе. Начни гулять по лесу, лежать на траве, купаться в озере…
– Бабушка, там же рыбы!
– Ну и что? Рыбы тебя не съедят, это ты их ешь. Можешь помогать мне в огороде и в саду.
– Ох, бабушка! И тогда я стану красивой, как в Реальности?
– Я полагаю, да. Ведь я и твоя мать, мы обе, в твоем возрасте были красивыми и здоровыми… А чего это ты ежишься и чешешься?
– Воздух проходит сквозь одежду и царапает меня.
– Чушь! Просто твоя кожа не привыкла к нормальной одежде. Ничего, привыкнет.
– А еще мне холодно. Ноги совсем замерзли.
– Ах, да! Я забыла предложить тебе колготки.
Колготки – это такой полукомбинезончик для ног и выше, немного тесный, но растягивающийся прямо на теле. В колготках стало гораздо теплее. По настоянию бабушки я целый час проходила в этой странной одежде, привыкая к ней.
На другой день после обеда, когда воздух прогрелся, я вышла из дома в бабушкином шелковом халате и немного погуляла в таком виде по саду, ('легка кружилась голова, я немного мерзла, но в общем мне это даже понравилось. Правда я все время радовалась, что бабушкин остров такой уединенный и никто меня не видит. Купаться в озере я, конечно, не стала, но отважилась ополоснуть в нем руки и лицо, внимательно следя за рыбами: их было много, и они подплывали совсем близко к берегу; принимая меня за бабушку – она их подкармливает вареной картошкой и кашей.
А еще через два дня была проверка моего нового костюма. Мы были заранее предупреждены о визите медицинской сестры и основательно к нему подготовились. Бабушка лежала в сноси постели, демонстрируя слабость и неподвижность. В присутствии медсестры я самостоятельно сделала ей укол, и та сказала, что у меня это получается вполне профессионально: теперь она спокойна за свою самую старую пациентку и без особого вызова навещать ее больше не будет. Спросила, чем я ее кормлю и как развлекаю. Пришлось соврать, что я заказываю для бабушки диетические пакеты с едой, а развлекается она сама с помощью персоника.
– Ей нельзя будет еще месяца два вставать с постели, а потом мы начнем заново учить ее ходить, если, конечно, не случится осложнений и не встанет вопрос об эвтаназии.
– Какая может быть эвтаназия! У моей бабушки первая степень Почетной старости, она имеет все льготы и в том числе право на долгожительство.
Тут приветливая сестра нахмурилась и процедила недовольно:
– Мне это известно. Но почетная старость не исключает права на добровольный уход из жизни в случае тяжелой инвалидности, и моя обязанность предупредить вас о такой возможности.
– Большое спасибо, вы уже предупредили, – прошипела я в ответ.
Но бабушка! Бабушка прошелестела слабеньким голоском:
– Благодарю вас, сестра… Мы с внучкой непременно обсудим эту прекрасную возможность моего безболезненного ухода из жизни, как только возникнет необходимость. А сейчас я очень устала и хотела бы уснуть…
Сестра удалилась. Проводив ее и убедившись, что она покинула наш остров, я вернулась к бабушке. Она уже скакала по комнате, позвякивая своей железной ногой.
– Она даже внимания не обратила на твой костюм, Санька!
– Сука она! Вампирка и дракониха!
– Ты чего на нее взъелась? Из-за предложения об эвтаназии? Глупенькая, это же ее обязанность. И не она установила этот закон, его еще в начале тысячелетия начали принимать одна страна за другой. Тогда многие врачи и медицинские сестры скоренько на этом разбогатели.
–  Эвтаназия была такой дорогой?
– Нет. Под видом эвтаназии они устраняли за деньги неугодных кому-то людей, стоило тем попасть в больницу хотя бы с воспалением аппендикса. Надеюсь, что эта медсестра действует бескорыстно, но допускаю, что ей подсказали сделать мне предложение об эвтаназии.
– Бабушка! Ты никогда не умрешь!
– Таким способом – нет. Самоубийство – это великий грех перед Богом, непростительный грех. А вообще, я, конечно, умру, как и положено всем людям.
– Бабушка!
– Но возможно, что ни мне, ни тебе умирать, вообще не придется. Все идет к тому.
– Не понимаю…
– Может быть, мы не умрем, но изменимся.
– Как это?
– Как предсказано в Писании. Но это слишком сложно для тебя, ведь ты в Бога не веруешь. Давай-ка лучше делать гимнастику. Ну-ка, руки в стороны, руки вверх, хлопок над головой! Раз, два, три, четыре!
И бабушка принялась муштровать меня, заставляя наращивать мускулы. Она взялась за меня со всей свойственной ей решительностью, и у меня почти не оставалось свободного времени, чтобы погрустить о своих покинутых реальных друзьях.
Утром я вставала теперь рано, как бабушка, вместе с солнцем. Я накидывала на голое тело старый бабушкин халат, обрезанный до колен, хватала ведерко и босиком по еще холодным плиткам садовой дорожки бежала к озеру. На берегу я сбрасывала халат и заходила в воду по самые щиколотки, набирала ведерком воду и трижды обливалась с головой. Каждый день, набирая первое ведро воды, я думала: «Нет-нет! Сегодня я не смогу! Только не сегодня!», но я оглядывалась на дом и видела в распахнутом окне второго этажа бабушкино лицо и поднятую руку. Я знала, что она ждет, чтобы перекрестить меня, когда я, наконец, решусь и выплесну на себя эту ледяную воду. Зачем она это делает, я не понимала, но, видя в окне ее улыбающееся лицо, я преодолевала малодушие, поднимала ведро над головой обеими руками и… Уау! От холода у меня перехватывало дыхание, хотелось кричать от отчаянья и обиды – за что такие муки, к чему такие подвиги?! Но я не давала себе передышки и сразу же обливалась второй и третий раз. Отбросив в сторону пустое ведро, я хватала полотенце и бешено растирала им все тело. И мне становилось… жарко! Кожа пылала, а изнутри будто вырывалась какая-то сила и наполняла все тело радостью и желанием двигаться. Я надевала халат и бежала по дорожке вокруг озера. Потом, подхватив ведро, я бежала в дом, где бабушка ждала меня с завтраком. Я терпеливо ждала, пока она прочитает молитву, а потом набрасывалась на еду. Если раньше бабушка как-то считалась с моими привычками в отношении еды и разрешала мне заказывать стандартные упаковки, то теперь она настояла, чтобы я ела все то же, что и она. Еда была крайне примитивная, без пищевых добавок, и в первые дни у меня даже болел от нее живот, но через неделю я к ней привыкла и уже без отвращения съедала тарелку кати, которую бабушка готовила на маленькой плитке прямо в своей спальне. Потом я съедала вареное яйцо с куском черного хлеба и выпивала стакан сока. Вместо привычного энергетика бабушка давала мне кофе со сгущенным молоком. Сама она пила очень крепкий черный кофе, по мне его не разрешала даже попробовать, уверяя, что мое ослабленное сердце такого испытания не выдержит.
Вы думаете, после завтрака она давала мне отдохнуть? О, нет! «Сыта сама – накорми животных!» Я шла кормить кур в вольере и рыб в озере. Рыб кормить было просто: стоя па берегу, я ложкой брала из миски кашу, оставшуюся от завтрака, и кидала ее прямо в воду, а рыбы сплывались со всех сторон и жадно ее поедали. С курами было сложней. Сначала я долго боялась входить в вольер: стоило мне войти к курам, как они бросались ко мне и, казалось, пытались расклевать меня вместе с зерном, которое я им бросала из ведра. К курам я продолжала испытывать брезгливость, особенно когда собирала в гнездах из соломы еще теплые яйца. За то время, пока бабушка была на острове одна, они нанесли кучу яиц в свои гнезда и уселись высиживать новых кур – цыплят. Бабушка велела мне убрать яйца из всех гнезд, кроме двух, а все остальные отнести в лес и оставить там: «Нам с тобой есть их уже нельзя, а в лесу найдутся любители». В двух гнездах я оставила по двадцать одному яйцу и больше к ним не подходила: будущие куры-матери уселись на них и норовили клюнуть меня, если я подходила слишком близко. Остальные несли ежедневно по яйцу, и эти яйца следовало собирать, относить в дом и укладывать в холодильник. После кормления животных я долго отмывала руки дезинфицирующим раствором, хотя бабушка и посмеивалась надо мной: «Ты же работаешь в перчатках!». Но тут уж она ничего не могла со мной поделать.
После кормления животных я шла в сад, где у меня было выбрано укромное местечко, расстилала прямо на траве большой кусок пластика, па него клала одеяло, а сверху чистую простыню, потом раздевалась и ложилась загорать, тревожно следя за тем, чтобы на меня не села какая-нибудь муха. Такое случалось, и тогда я бежала в дом и принимала душ. Не водяной душ, а более надежный – аэрозольный, с добавкой дезинфекции.
Потом я шла в кухню и готовила обед для себя и для бабушки. Это было очень, очень трудно! Если бы она не руководила каждым моим шагом, сидя тут же в кресле-каталке и держа в руках поваренную книгу, мы бы с ней отравились блюдами моего приготовления. Но постепенно я дошла до того, что научилась даже печь нам на завтрак «русские оладьи», а на обед готовить «русские щи». И только от макарон бабушка решительно отказывалась, хотя я уверяла ее, что запомнила, как их готовил Леонардо.
Понемногу бабушка учила меня работать в огороде, но это было так сложно, что я предпочитала не вникать в тонкости, а просто исполнять то, что она мне поручала, – вес равно не понять, если не иметь специального образования. Если бы выбор был за мной, я бы предпочла получать питание по индексу, а не мучиться с выращиванием овощей на грядках. Но бабушка уверяла меня, что ничто так не сохраняет здоровье, как работа на земле, и как было ей не поверить, ведь она сама была тому лучшее доказательство! И я копала грядки, сажала овощи, полола и работала в теплице до седьмого пота!
Была у меня еще одна небольшая нагрузка. Иногда бабушка предупреждала меня, что мы ждем гостей. Приезжали какие-то люди, разговаривали с бабушкой наедине, а потом я шла с ними в гараж, открывала салоп джипа и выдавала им одну или несколько коробок макарон. Эти же люди увозили от нас яйца, рыбу, овощи и банки с вареньем – много всего. Чем они расплачивались с бабушкой, я не знаю. Со мной они не разговаривали. Я догадывалась, что это члены какого-то тайного общества любителей натуральных продуктов, а потому бабушку ни о чем не спрашивала: сочтет нужным – сама расскажет.
Каждый день перед сном я заходила в бабушкину гардеробную, раздевалась и смотрела на себя в зеркало, проверяя, насколько я похорошела за этот день. Иногда мне казалось, что ничего не меняется и я остаюсь все той же анемичной девицей, но когда я взяла один из стандартных костюмов, которые продолжали исправно поступать ко мне каждую неделю, и попыталась его надеть, он лопнул по всем швам. Это была победа! Я тут же заказала себе другой размер, на два номера больше, с запасом, а все костюмы, которые стали мне малы, побросала в утилизатор.
– Бабушка, – спросила я как-то за вечерним чаем, – у тебя сохранились твои вечерние туалеты?
– Конечно!
– И у тебя найдется что-нибудь на мою фигуру?
– Определенно найдется. Мы займемся этим завтра и наверняка подберем что-нибудь подходящее. Жаль, что у тебя еще не отросли волосы, я бы хотела сделать тебе красивую прическу. Но у меня есть парики…
– Нет, никаких париков! Я хочу быть естественной.
Я стеснялась сказать бабушке правду о том, для чего мне нужен был наряд, похожий на те, что я носила в своей рыцарской Реальности. А правда была в том, что теперь, когда я почувствовала себя здоровее и ближе к природе, меня стали угнетать воспоминания о моей реальной женской холодности. Еще до перехода в рыцарскую Реальность я это заметила и считала, что виной всему сексуальная распущенность тех миров, в которых я пыталась жить. Большинство Реальностей были именно такими – призванными удовлетворять сексуальные фантазии участников. Но позже, уже на последнем курсе в колледже, один из преподавателей объяснил мне, что эти фантазии свойственны человеку только в зачаточном состоянии, и чтобы иметь высокий спрос на такого рода продукцию, их надо развивать у потребителя с детства. Я уже много раз говорила, что у меня было неправильное детство, и похоже, что в мое подсознание просто не был вовремя заложен достаточно высокий сексуальный интерес. Я и свою Реальность в конце концов выбрала за то, что отношения между мужчинами и женщинами носили в ней романтический характер, допускавший возможность платонических отношений между мужчиной и женщиной. Но кроме меня все остальные обитатели нашего замка все-таки занимались любовью, выбирая и меняя партнеров по вкусу. И только я была девственницей не только в жизни, как большинство девушек моего возраста, но и в Реальности. Меня тревожила недавно пришедшая» мою голову мысль о том, что моя сексуальная заторможенность была вызвана подсознательным знанием о своей природной непривлекательности. Мне очень хотелось теперь, когда я так изменилась, проверить это и, если представится возможность, распроститься, наконец, с постылой девственностью. В Реальности, конечно. Для этого мне и нужен был вечерний туалет моей бабушки. Весь следующий день бабушка почти не покидала гардеробную. Когда я зашла к ней и увидела ее посреди вороха разнообразных тряпок, меня чуть удар не хватил.
– О нет! Я в этом никогда не разберусь! – закричала я с порога.
– А тебе и не нужно самой разбираться, я уже выбрала подходящий туалет. Как тебе понравится вот это?
Бабушка протянула мне нечто вроде огромного золотого чулка с тесемками на одном конце.
– Это – платье? – с сомнением спросила я.
– Да, и от знаменитого модельера. Оно совсем простое и будет великолепно сидеть на любой хорошей фигуре. Лучше его надевать снизу. Вот так, правильно. теперь поправь тесемки на плечах и завяжи их. Чувствуешь, как это платье облегает фигуру и поддерживает грудь? Нет, еще рано смотреть в зеркало! К этому платью я, помнится, надевала ожерелье из малахита, но я его обменяла на макароны.
– У ди Корти?
– Нет, у одного владельца итальянского ресторана, собиравшегося жениться; его невеста была рыжей, как слиток золота, и оно ей очень подошло. Но я сейчас разыщу что-нибудь подходящее.
Бабушка проковыляла, отбрасывая железной ногой валявшиеся на полу роскошные платья, в свою спальню и вернулась через минуту, держа в руках шкатулку из красного дерева. Она подняла ее крышку, и я ахнула – вся она была доверху полна драгоценностей. Я подошла, потрогала рукой лежавшее сверху ожерелье из мрачно посверкивающих черных камней, и тотчас отдернула руку.
– Бабушка, они такие холодные! Такое я ни за что на себя не надену.
– И не надо. Это черные австралийские опалы; во-первых, они вовсе не подойдут к твоему платью, а во-вторых – приносят несчастье. Твой дед подарил мне их перед самой Катастрофой, поэтому они и лежат сверху. Тебе нужно что-то другое.
– Ты перестала носить драгоценности, когда стала вдовой?
– Да. Илиас любил, когда на мне что-нибудь сверкало, но сама я была к этим побрякушкам равнодушна. После его смерти я никогда не носила ничего, кроме моего крестильного крестика и обручального кольца. А ты, кстати, так и не вспомнила, куда делся твой крестик?
Я поспешила увести разговор в другую сторону:
– Бабушка, а ты сама веришь в то, что черные опалы приносят беду?
– Один замечательный английский писатель на вопрос, верит ли он в приметы, ответил; «Когда черная кошка переходит мне дорогу, я всегда ей уступаю, а вдруг она верит в приметы?» Взгляни-ка вот на эти бусы! Они теплы на ощупь и очень подходят к твоему платью. Это янтарь.
Я взяла в руки нить полупрозрачных золотых шариков, теплых и легких, посередине был нанизан ромбик, в котором что-то чернело. Я пригляделась – это была маленькая пчелка.
– Янтарь – окаменевшая смола древних деревьев. А эта неосторожная молодая пчелка приняла каплю смолы за каплю меда, хотела ею насладиться-и влипла на тысячи лет.
– Какая страшная участь! Бедная пчела. Как сказала бы одна моя знакомая старая леди, ее судьба напоминает молодежь, прилипшую к мнимой сладости фальшивой Реальности. Нет, этот пчелиный саркофаг я тоже не хочу носить.
– Тогда взгляни на эти простенькие бусики, не правда ли, в них что-то есть?
Длинные бусы были собраны из шариков холодных на ощупь, но теплых на вид, они были похожи на оранжевые ягодки. Я подержала их в руках, согрела и решила, что смогу теперь надеть их на шею.
– Да. Это то, что надо, – сказала бабушка. –  Можешь полюбоваться собой в зеркале.
Я встала напротив зеркала и окинула себя взглядом.
– Бабушка, неужели это я?!
– Нет. Это я в молодости. Господи, Санька, ну до чего же ты на меня похожа!
– Бабушка, что ты говоришь? Ты ведь была красавица.
– А ты кто, по-твоему?
Она была, пожалуй, права; если представить, что передо мной не зеркало, а экран персоника, то эта стройная девушка с темно-синими глазами, с короткими русыми волосами и немного упрямым крупным ртом, эта девушка вполне прилично выглядела бы даже в Реальности. И ведь это я, полностью я! Во мне сейчас нет ничего придуманного, на мне нет даже косметики, с помощью которой моя мать так отчаянно защищалась от старости. Как это прекрасно – быть молодой, красивой и знать, что Красива на самом деле! Я смотрела на свое отражение до тех пор, пока у меня не защипало в глазах и слезы не потекли по моим щекам.
– Бабушка! Ты меня совершенно преобразила. Мне даже хочется расцеловать тебя!
– Так за чем же дело стало? – и бабушка шутя протянула ко мне руки, как будто я и впрямь собиралась се целовать. Я засмеялась и вытерла слезы.
– Бабушка! Одной своей шуткой ты способна не только спящую красавицу разбудить, но и мертвого оживить. Целоваться в жизни! А как называются эти красивые камешки? – я погладила бусы в три ряда лежавшие на моей груди.
– Это карнеол из Циллерталя. По-русски этот камень называется сердолик.
– Красивое название. «Сердолик» мне нравится больше, чем «карнеол». А что такое Циллерталь?
– Так называлась долина реки Циллер в Тироле, где добывали самоцветы. Там я вылечила твоего деда от рака легких.
– Ты?! По ведь ты не врач, бабушка!
– Меня научила любовь.
– Ты мне когда-нибудь об этом расскажешь?
– Расскажу, только не сейчас. Сегодня я немного устала от всех этих красивых тряпок, ведь с каждой связано какое-то воспоминание. Да ведь и у тебя на сегодняшний вечер были какие-то свои планы, не так ли?
– Так, бабушка. Ты считаешь, я в самом деле хорошо выгляжу?
– Определенно – да! А что ты задумала, если не секрет?
– Я хочу в этом виде выйти в свою Реальность.
– Вот как? Ну что ж, в добрый путь, счастливых сновидений.
– И тебе спокойной ночи, бабушка.
Я прошла к себе, уселась перед персоником, надела обруч, набрала код рыцарской Реальности и вызвала программу «Дополнения». В ней я напечатала необычный заказ: «Выхожу в обозначенную Реальность в своем подлинном виде» и стала ждать. На экране долго ничего не появлялось, а потом возникла надпись: «Заказанный облик не возможен к исполнению. Клиенту необходимо получить консультацию у психоаналитика». Этого мне только не хватало! Чтобы сбить с толку Надзор, я тут же превратила себя в привычную стройную белокурую красавицу с короной на голове и буквально шмыгнула в свою Реальность. Я огляделась в пустом дворе и направилась к дверям донжона.
В пиршественном зале никого не было и, похоже, не было уже давно: все было покрыто пылью, разбежались собаки, пахло чем-то затхлым. Зал заполнили сумерки, на дворе вечерело. Взмахом руки я зажгла оплывшие свечи в кованых шандалах. Стало светлей, и я увидела на столе обрывок пергамента, подошла и взяла его в руки. Почерком Мэлрока на нем были написаны стихи:
В старом замке у камина
Собрались мои друзья,
Но одной принцессы милой
Увидать средь них нельзя.
Я не пью, не ем, тоскую.
О, скажите мне, в какую
Даль она ушла! Уа!

Ну и чушь… Ах, Мэлрок! Все-таки поэт из него был никакой. Я взяла в руки лежавшую на скамье лютню, настроила и спела эти стишки на мелодию наших позывных. Сначала на мой призыв никто не откликнулся. Я поняла, что мои бывшие друзья без меня разбежались по другим Реальностям. Жаль… А впрочем, так им и надо! За моей спиной пронесся сквозняк и раздался шорох гобеленов. Я оглянулась и увидела, как из стены, прямо из камня, откинув гобелен, как портьеру на двери, выходит Мерлин.
– Приветствую тебя, Кассандра. Ты пришла проститься со старым замком?
– Здравствуй, Мерлин. Да, пожалуй, я уже больше сюда не вернусь.
– Оттого, что разбежались все рыцари и принцессы? Но у тебя здесь остаются друзья и кроме них.
– Это кто же?
– Индрик, Фафнир и твой покорный слуга. Мы ведь не выдуманные – мы сказочные. А родились мы из настоящих старых книг. Некоторые из них тебе читала в детстве твоя бабушка.
– Милый Мерлин, а ведь я и не помню тех книг, что бабушка читала мне о вас.
– Ты не помнишь, но помнит твоя душа.
– Я бы хотела, чтобы вас увидела моя бабушка. Она бы вас оценила и полюбила!
– Я в этом уверен. Мудрой Илизавете Саккос понравился бы даже Фафнир.
– Откуда тебе известно имя моей бабушки, волшебник?
– Я же волшебник.
– А в других Реальностях тоже есть такие как вы?
– Да, там тоже есть существа, давно живущие самостоятельной жизнью. И далеко не все они родились из сказок и книг, те которых породило человеческое подсознание. Но это тоже не фантомы, а персоны. Часто они безобразны настолько, что их создатели, встретив их в жизни, а не на экране, не вынесли бы одного их вида. Но они есть, и они ждут своего часа. Когда-нибудь все они выйдут на свободу.
– Как это странно… и страшно.
– Это еще и опасно. О, человек неразумный! Как часто он творит монстров, думая, что создает игрушки для своей забавы, а потом удивляется, что игрушки выходят из повиновения и грозят ему гибелью. То, что вы называете Реальностью, реально гораздо более, чем вы предполагаете. Эта Реальность тайно, постепенно, но неуклонно выходит из-под вашей власти. Впрочем, так оно и было задумано.
– Кем?
– Спроси об этом твою бабушку. Она знает.
– Но бабушка никогда в жизни не выходила в Реальность!
– Не выходит потому, что знает правду: не человек управляет Реальностью, а она управляет им.
Я стояла перед ним, пораженная его словами, не зная, что сказать в ответ.
– А где же мой Индрик и Фафнир? Я могу повидаться с ними? – спросила я, помолчав.
– Они давно скучают по тебе.
Мерлин подошел к окну, распахнул его и оглушительно засвистел. Почти тотчас в ответ откуда-то издали прозвучал чистый голос Индрика.
– Выйдем во двор замка, они вскоре прибудут.
Мы вышли, и действительно очень скоро к нам с усыпанного крупными звездами неба опустился старый дракошка. Я обняла его за огромную черепашью шею, на которой по-прежнему висела толстая золотая цепь, потрепала его огромное, все в старых шрамах ухо. Фафнир буркнул: «Телячьи нежности!» – но складки и морщины на его огромной морде выражали что-то вроде умиления.
В ворота скользнула легкая белая тень. Это был Индрик, и я бросилась к нему:
– Здравствуй, мой милый! Здравствуй, мой белоснежный! Скучал без меня?
Индрик изогнул лебединую шею и осторожно потерся рогом о мое плечо.
– Очень скучал, госпожа моя! Я присела на коновязь.
– Дорогие мои! Я, наверно, больше сюда не приду: у меня начинается какая-то совсем другая жизнь.
– Мы это знаем, – вздохнул Фафнир и кивнул на Мерлина. – Вот он сказал, что ты скоро уйдешь на подвиг.
Я улыбнулась, ну уж и подвиг – возить макароны! Если бы Мерлин знал…
– Спой мне что-нибудь на прощанье, милый Фафнир!
– Милый Фафнир! Гх-р-ры!… Вот уж не ожидал, что человеческая самка оценит мое скрытое очарование. Может, мне и в самом деле начать охоту па девушек? Шутка. Ну ладно, спою тебе на прощанье, ведь ты от нас уходишь. Мерлин, поможешь?
В руках Мерлина появилась гитара, и Фафнир запел под его аккомпанемент:
Жила принцесса в замке,
А с ней старик король.
Ей захотелось замуж,
Король сказал: «Изволь!»
Семь королей к принцессе
с семи сторон пришли
И семь корон принцессе
На выбор принесли.
Отвергнуты все троны,
А с ними короли.
Отвергнуты короны —
Видать, не подошли.
А девушка на ушко
Шепнула королю:
«Позволь мне выбрать мужем
Того, кого люблю».
Не стал неволить папа
Единственную дочь,
И короли, заплакали,
Ушли из замки прочь.
У короля в усадьбе
Звенят колокола.
Семь королей на свадьбу
Глядят из-за угла.

И семь мечей застыло
У церкви за углом,
И семь смертей грозило
Невесте с женихом,
Вдруг видят – Ах, как странно! —
Идет она пешком,
А с нею юный странник
С дубовым посошком.
Беспечен он и весел,
А на боку – сума.
Принцесса… А принцесса
Была любовь сама!
И тут свои короны
Сорвали короли
И перед ней в поклоне
Склонились до земли…

– Спасибо, милый Фафнир. Я буду помнить твою песенку.
Мы помолчали, я и три моих сказочных друга. Потом я сказала:
– Ну что ж, пора нам прощаться…
– Подожди, Кассандра! Ты носишь имя древней пророчицы, но ведь и я могу предсказывать. Хочу тебе сделать подарок. Задай мне любой вопрос о будущем, и я отвечу тебе на него. Но только один вопрос! Поэтому хорошо подумай, прежде чем задать его. Но мне не надо было долго думать.
– Скажи мне, добрый Мерлин, ждет ли меня в настоящей жизни любовь?
– Да. Тебя ждет большая любовь. Жаль, что вопрос был очень общим. Я не могу дополнить свой ответ по существу, но дам описание, которое может подтолкнуть тебя к разгадке. Ты будешь купаться в своей любви, как чайка над озером купается в солнечном свете на рассвете дня. Больше я ничего не скажу. Теперь прощай.
– Прощайте, дорогие друзья! Прощайте и помните обо мне!
Индрик запел свою дивную песню, и под ее виолончельные звуки я медленно стянула с головы корону…
Я сидела перед персоником, вертя в руках пластмассовый обруч. В ушах у меня все еще звучали и затихающая Иидрикова песня без слов, и чудесное предсказание Мерлина, и баллада о принцессе-страннице. Это был мой лучший выход в Реальность, самый «реальный», говоря бабушкиным языком. Но я уже поняла, что в Реальность я никогда больше выходить не стану. И не потому, что моя бабушка прожила прекрасную и полную приключений жизнь без всякой Реальности, и не потому, что кормить живых куриц интересней и опасней, чем пленять драконов. Я и сама не понимала, что произошло со мной, но мысль о курах потянула за собой другую, которая, если бы я вздумала поделиться ею с бабушкой, звучала бы примерно так: я вылупилась из Реальности, с благодарностью отбросила осколки скорлупы и теперь буду жить на воле. Я сняла свое золотое платье, надела халат и отправилась в курятник: к этому времени у нас появились цыплята, и надо было их покормить перед сном.

 

Глава 6

– Бабушка, расскажи мне, как ты вылечила дедушку от рака? – попросила я в один из ближайших вечеров, когда мы с бабушкой пили чай в ее комнате. – Ты обещала.
– Да, я не забыла. Ну, слушай. Как ты знаешь, мы с твоим будущим дедом познакомились в Париже и полюбили друг друга. Мы сняли квартирку с мастерской на бульваре Пастера и поселились вместе. Мы были небогаты и перебивались с хлеба на кока-колу, но жили весело. Я работала в русской эмигрантской газете и получала гроши, а Илиас за такие же гроши оформлял греческий журнал. Мне было тогда тридцать лет, а он был на два года старше. У нас никогда не заходил разговор о браке, да и вообще о каком-то общем будущем; мы просто жили рядом, как две птицы сидят на одной ветке. Мне хотелось перебраться в Германию и работать на русском радио – была такая радиостанция в Мюнхене, она называлась «Свобода», и у меня там были друзья. Какие планы были тогда у Илиаса, я и теперь не знаю. Я тогда не подозревала, что он был сыном одного из самых крупных греческих богачей; я только знала, что он поссорился с отцом и не поддерживает отношений с семьей. В Германию он со мной ехать категорически отказывался, потому что любил Париж. Подозреваю, что меня он тогда не слишком сильно любил. Но через полгода все перевернулось в нашей жизни. Илиас заболел гриппом, потом грипп перешел, как мы тогда думали, в бронхит; прошел месяц, другой, а он все кашлял и кашлял. Я буквально силой отвела его к врачу, и через неделю мы уже точно знали, что у него запущенный рак легких с метастазами по всему организму. Врачи определили, что жить ему осталось не больше года. Он совершенно упал духом и приготовился к смерти. Его положили в больницу, начали облучать, но надежды на благополучный исход не давали. И вот тогда я решила, что не позволю ему умереть. Чтобы разговаривать о нем с врачами на правах супруги и принимать решения, я предложила ему зарегистрировать наш брак. «Я плохой, но все-таки христианин, – сказал Илиас. – Если ты не боишься связать судьбу с умирающим, то пусть это будет церковный брак». Нас обвенчали прямо в больнице, а уже потом мы зарегистрировали наш брак в мэрии. На венчание мы, естественно, никого специально не приглашали, но в это время в Париж из Мюнхена приехала моя подруга Альбина – девица весьма авантюрного склада. Ты должна ее помнить: она часто навещала нас, пока не уехала насовсем в Петербург. Мы с ней подружились еще в России и продолжали Дружить в эмиграции. Она жила в Мюнхене и работала на радиостанции «Свобода», куда сманивала и меня. Вот она и была нашей свидетельницей на этой грустной свадьбе, а другим свидетелем был лечащий врач Илиаса.
После венчания мы с Альбиной из больницы пошли в какой-то кабачок, чтобы выпить за мое горькое счастье.
– Зачем ты это сделала? Чего ты хотела добиться этой нелепой свадьбой? – спросила меня Альбина.
– Дать ему умереть счастливым насколько это возможно.
– Ты думаешь, что умереть женатым – значит умереть счастливым?
– Что же я могу ему еще дать, кроме своей любви? Если бы у меня были деньги…
– Ты, конечно, нашла бы лучших врачей, самые дорогие, самые новые лекарства и спасла бы своего мужа. Так?
– Нет, не так. Я увезла бы его куда-нибудь далеко-далеко от Парижа, от цивилизации. Например, в горы. Мы жили бы в хижине на берегу горной реки или озера, дышали бы чистым воздухом и молились Богу Я лечила бы его травами и ледниковой водой.
– Разве можно вылечить от рака водой и сеном?
– Не знаю, еще не пробовала. Но я прочла в одной мудрой книге, что если поститься, пить настои трав, растущих очень высоко в горах, пить ледниковую воду, купаться в ней и дышать воздухом с ледника, то можно полностью очистить организм от шлаков и токсинов, а хорошо очищенный организм способен сам справиться с любой болезнью. В это я верю. А еще я думаю об исцелении от суеты парижской жизни, от напряжения, вызванного погоней за успехом и признанием толпы. Уж если приходится умирать, то надо спокойно подготовиться к смерти. В Париже трудно молиться.
Альбина кивнула и надолго замолчала, а потом вдруг сказала:
– Я знаю такое место. Оно расположено на полпути к небесам. Это горная долина в Австрийских Альпах, в Тироле. Если твой Илиас после облучения встанет на ноги и сможет вынести дорогу, я отвезу пас чуда. 'Гам есть горное озеро, ледники и водопады – все, что ты заказала. Не знаю, можно ли там излечиться, но к смерти подготовиться – лучше места не найдешь! Там вы будете наедине с природой и Богом. Ну, еще там живет один тролль, однако он не опасен. Он будет коптить для вас рыбу. Ищи деньги, подруга!
У меня появилась надежда. Пока Илиас лежал в больнице, я занимала деньги везде, где мне их готовы были дать.
– Бабушка! А в те времена люди охотно одалживали друг другу деньги? – перебила я ее рассказ, вспомнив, как сама недавно пыталась взять в долг денег на дорогу в Баварский Лес.
–  Богатые – не очень, разве что под большие проценты. Но ведь мы не были богаты в то время, и такими же были все наши друзья. Есть такая русская шутка: Не имей сто рублей, а имей сто друзей и займи у всех по пятерке. Я так и сделала, и к выходу Илиаса из больницы у меня набралась сумма, достаточная для того, чтобы провести в горах два-три месяца. Я купила травник и несколько книг по альтернативной медицине. Альбина приехала за нами, мы погрузили все необходимое в ее джип, примерно такой же, как теперь у нас с тобой, устроили Илиаса со всеми возможными удобствами, поставив в салоне большое больничное кресло-кровать на колесах, и двинулись в Тироль.
Я хорошо помню, что тогда было лето и по всей Европе стояла страшная жара. Нам нужно было проехать половину Франции, две трети Германии и еще кусочек Австрии. Путь в долину Циллерталь занял у нас примерно трое суток.
– Так мало, бабушка?!
– Естественно, сейчас даже на джипе пришлось бы ехать не меньше недели, не говоря уже о теперешних мобилях: за безопасную езду нынешние водители заплатили скоростью и маневренностью. Но, возможно, так и лучше, учитывая их зомбированные мозги и неповоротливую психику.
Долина Циллерталь представляла собой сказочное местечко. Игрушечный, почти сплошь деревянный городок, только церковь и несколько магазинов были каменными, но даже каменные дома там были украшены деревянными балконами с геранью. Город располагался вдоль быстрой горной речки Циллер. По долине пролегала старинная железная дорога, по которой ходил, пыхтя и дымя, настоящий паровозик с тремя вагончиками. Его топили углем, и уголь этот добывался неподалеку в горах.
– Вот бы прокатиться, бабушка!
– Теперь уже не прокатиться. Во время Катастрофы долина Циллерталь была затоплена даже раньше, чем места, расположенные ниже в горах.
– Почему так?
– Мы еще до этого дойдем, потерпи немного. Ну вот, въехали мы в городок, и я была им очарована и разочарована сразу – это было совсем не то, о чем я мечтала. Городок был очень хорош, но туристов в нем было больше, чем жителей. «Потерпи немного!» – сказала Альбина, видя мое разочарование. Мы пообедали форелью в ресторане под названием «У Старого Кролля», йотом зашли в обувной магазин Кролля и купили горные ботинки для меня и для Илиаса, а под конец зашли в бюро информации для туристов, где Альбина спросила, есть ли свободные домики в пансионе Кролля наверху? Ей сказали, что есть. «Что это за Кролль, которому тут принадлежит почти все? – спросила я. – Может быть, вывески зашифрованы и читать нужно не «Кролль», а «Тролль»? Альбина и ответ сказала, что когда я увижу хозяина пансиона наверху, я пойму, что моя догадка близка к истине.
По дороге, которая шла вдоль реки, мы проехали городок насквозь и стали подниматься еще выше в горы. Дорога шла по самому берегу, теснимая стенами ущелья г в которое понемногу превращалась долина. И вот ущелье сузилось настолько, что места для дороги уже не хватало: она уперлась в скалу, в которой мы увидели большие железные ворота из двух половин – сейчас распахнутых. «Осенью движение здесь прекращается и ворота закрывают на замок», – сказала Альбина. «Кто закрывает?» – спросил Илиас. «Какой-нибудь из Кроллей, конечно! – ответила она. – А теперь прощайтесь с суетой и с волненьями, прощайтесь с цивилизацией, которую мы оставляем внизу. Мы въезжаем в железные ворота, отсекающие мирскую суету, как вы хотели. И таких ворот здесь семь. Можете считать». Мы въехали и темный очень низкий туннель, и п конце его оказалась еще одна пара железных ворот. За воротами скалы были мрачнее, среди них росли жесткие пучки утесника и плотные темные кочки кедрового стланика. Вскоре показался еще один туннель с железными воротами. После него скалы подошли еще ближе к дороге, и теперь они были покрыты кроваво-красным лишайником, будто обрызганы кровью. Мне захотелось повернуть назад и не въезжать в железные ворота. Я оглянулась на Илиаса – он пристально глядел на скалы и что-то шептал. «Мы можем здесь где-нибудь развернуться, чтобы ехать назад?» – спросила я шепотом Альбину. Та покачала головой: «Теперь это можно будет сделать только наверху». Мы проехали третий туннель и шестую пару железных дверей, и я обомлела. Прямо перед нами ущелье перегораживала высочайшая бетонная стена, а над ней было голубое небо, серо-синие горы и ослепительно сверкавшие на солнце ледники. «В этой стене находится седьмая дверь?» – в ужасе спросила я. «Что ты, это плотина водохранилища, и никаких дверей в ней нет. Мы сейчас поднимемся еще выше, и вы все увидите!»
Мы поднялись по очень крутой дороге к самому верху плотины. Здесь мы должны были остановиться, потому что дальше дорога шла по плотине, а въезд на нее был перегорожен опущенным шлагбаумом. Возле стояла будочка, а в ней сидел румяный подросток. Альбина вышла из машины и объяснила, что мы хотим остановиться в пансионе Кролля. «Пожалуйста, – ответил парнишка. – Но пока вы не заплатили за пансион, вы должны платить за проезд по плотине: вдруг вам у нас не понравится, а бесплатный проезд только для постояльцев. Дедушку вы сейчас найдете у коптильни на берегу, с ним и договаривайтесь». Заплатив молодому Кроллю пошлину, мы въехали на плотину. Посередине мы остановились и вышли из машины. Мы увидели озеро, окруженное горами и ледниками, прозрачное, как огромный круглый синий леденец, и холодное даже на вид. Со всех сторон к нему от ледников, торопясь и срываясь бесчисленными водопадами, бежали ручьи. Узкая кайма коренастых сосен была зажата между скалами и каменистым берегом озера. Справа на берегу, на значительном расстоянии друг от друга, стояло несколько летних домиков из темного бруса под черными шиферными крышами. На крышах, придерживая их от ветра, лежали валуны. Там же, у самой воды, стояла каменная коптильня с навесом. Туда мы и направились. У коптильни нас встретил сам старый Кролль, большеголовый, бородатый и горбатый – все как положено. Он выслушал наши пожелания, не отводя глаз от вертела, на котором коптились крупные форели, и сказал, что последний в ряду домиков свободен до конца сентября. «Ключ висит на гвозде возле двери. Идите. Смотрите. Решайте». Домик был прост и уютен, в нем не было ничего лишнего: вход с просторной террасы вел прямо в гостиную с камином, за которой находилась спальня. Мебель везде была грубая, под стать коричневым стенам: тяжелые приземистые столы, стулья и кресла, какие-то недвижимые кровати; в спальне шкаф, в гостиной буфет – все простодушного крестьянского стиля.
Мой муж сел в деревянное кресло-качалку на террасе и стал смотреть на озеро. «Тебе нехорошо, Илиас?» – спросила я. «Мне очень хорошо. Ты выбрала правильное место для моего перехода в иной мир». Я беспомощно отошла от него. Я не;шала, что мне делать: распаковывать вещи или готовиться к отьезду назад. Илиас это почувствовал и сказал: «Девчонки! Идите к Троллю и договаривайтесь с ним: мы останемся здесь до самого конца». «Понятно, до конца сентября», – сказала Альбина и потащила меня с террасы.
Господин Кролль взял с нас деньги и выписал какую-то сомнительную квитанцию, запачкав ее рыбьим жиром и сажей. «Белье и одеяла вы найдете в шкафу, посуду в буфете, а дрова для камина за домом. Хотите рыбы?» Мы взяли у него три рыбины и пошли в дом. Альбина привезла с собой бутылку французского вина. Мы выпили вино и съели рыбу, а потом проводили Альбину до шлагбаума. Маленький Кролль, выяснив, что остаемся только мы, а машина едет вниз, пошлину нам вернуть решительно отказался.
Эти три форели были последней нашей едой на полтора ближайших месяца. Илиас решил лечиться строжайшим постом, а я стала голодать за компанию – так я ему сказала. На самом деле я дала обет поста, прося у Бога для моего мужа если не исцеления, то спокойной и безболезненной кончины.
Без всякой надежды на результат я начала лечить Илиаса «по собственной методе». Честно говоря, методы никакой не было, просто я штудировала одну за другой главы из травника, потом шла на берег и выискивала растения, которые могли как-то помочь при его состоянии. Иногда я брала ту целебную траву, что попадалась на глаза, лишь бы она не могла ему навредить. Набрав добрую охапку травы, я ее заваривала и целый день поила этим чаем Илиаса. Заодно и сама пила. А утро у нас начиналось с водолечения. Я выбрала подходящий водопад, падавший с небольшой высоты и многоструйный, как хороший душ. С, великим трудом я подтащила к нему несколько плоских камней и выложила под ним площадку, на которую Илиасу было удобно вставать. Рядом я укрепила между камней две коряги с сучьями – вешалки для одежды и полотенец, и мы начали купанья под ледниковым водопадом. Конечно, купанье – это слишком сильно сказано, потому что под ледяными струями выстоять больше пяти секунд не было никакой возможности. Илиас набирал побольше воздуха в легкие, решительно шагал под водопад и стоял под ним сколько мог выдержать. Потом он выскакивал из-под водопада и старался поскорей отдышаться, а я растирала его полотенцем. Потом мы шли домой, читали вместе утренние молитвы, а потом уже «приступали к трапезе», как он шутил, то есть пили мои будто бы чрезвычайно целебные травки. А впрочем, кто их знает; по травникам они все и вправду значились лечебными, а кроме того, ведь собирала-то я их возле нижней кромки ледника, и значит, росли они на границе жизни и смерти. Я считала, что в них должна быть заключена особенная жизненная сила.
Днем мы гуляли, читали Библию и писания греческих святых отцов: эти книги Илюша привез с собой и переводил мне их с греческого на французский. Перед обеденным чаем и на ночь снова купанья в водопаде. Разговаривали мы друг с другом очень мало – берегли силы, да и о чем нам было говорить?
Через три недели поста Илюша так ослаб, что я предложила вернуться в цивилизацию и обратиться к врачам, но он сказал: «Поживем тут еще немного. Если мне будет совсем худо, я прекращу пост. А вот ты могла бы уже сейчас начать есть, ты ужасно похудела». Но вот как раз я не могла прервать своего поста, я же дала обет. Кроме того, мне казалось, что у меня сил хватает на все только потому, что я не трачу их на приготовление и усвоение еды.
А сил у меня уходило много. Илюша уже не мог ходить к водопаду, он вообще не спускался с террасы и проводил почти весь день сидя в качалке и глядя на озеро. Он не мог удержать в слабеющих руках даже молитвенника. Я кое-как выучилась читать по-гречески, почти ничего поначалу не понимая, а он слушал меня, поправлял и переводил. Но кроме многочасового чтения и молитв, которые теперь тоже читала я одна, мне надо было каждый день с утра ходить к водопаду и приносить оттуда воду: Илюша был уверен, что без обливаний ледниковой водой он теперь не может жить. На кухне был термос, другой мы привезли с собой, а еще два я просто похитила из двух освободившихся рядом домиков. Господин Кролль, которого мы между собой, разумеется, именовали Троллем, принес мне три пластиковых ведра. И вот я каждый день с рассветом шла к водопаду и возвращалась, неся в руках два ведра, а в рюкзаке за спиной – четыре литровых термоса ледниковой воды. Я стащила с террасы па дорожку перед домом одну из скамеек; я ставила на нее два ведра с водой и третье – пустое, в которое потом выливала воду из термосов. Теперь обряд ледникового омовения происходил так: «Во имя Отца, – стоя на скамье, я поднимала первое ведро и опрокидывала его на голову мужа, – и Сына – второе ведро, – и Святаго Духа! Аминь!» – третье ведро, и я спрыгивала со скамьи, чтобы начать его растирать полотенцем. И вот так дважды в день. Илюша уверял меня и Кролля, со спокойным вниманием наблюдавшего нашу странную жизнь, что такое окачивание смывает с него болезнь и грехи. «Тут нет ничего удивительного, я ведь знаю, что ты молишься обо мне, когда ходишь за водой, и вода становится вдвойне целебной». Он угадал – так оно и было. Набрав воды, я всегда останавливалась над озером и просила у Господа сил на этот день. Потом я стояла на берегу и смотрела, как чайки купаются в солнечном свете при рождении дня, и Бог был со мной повсюду…
– Бабушка! –  воскликнула я, пораженная ее словами. – Это были те самые слова, которыми закончил свое пророчество Мерлин: «Ты будешь купаться в любви, как чайки купаются над озером в солнечном свете…»
– Что, милая?
Но мне не хотелось прерывать ее повесть.
– Ничего… Просто ты не говорила, что на озере жили чайки.
– Да, там было множество чаек. Я любовалась ими, а потом надевала рюкзак с четырьмя термосами, брала в руки по ведру и шла в дом. Днем мне надо было собирать и заваривать травы и дом содержать в порядке, а ночами просыпаться и слушать, как спит и дышит Илюша.
– Бабушка, а ты не боялась, что дед умрет не от рака, а от голода?
– Нет, этого я не боялась. Я была как натянутая струна между Илюшей и Богом, я вся была настроена на упованье: если Господь захочет, Илюша будет здоров, а если нет – значит лучше ему умереть здесь. Но страхи, конечно, были, да еще какие! На шестой неделе поста его вдруг начал мучить сильный кашель и, извини за подробности, он стал выплевывать какую-то черную и зловонную мокроту. Я очень испугалась и спросила его, не хочет ли он спуститься с гор и вернуться в Париж? А он вместо ответа спросил: «Я становлюсь тебе противен? Ты больше не можешь выносить этот смрад? Потерпи, осталось уже немного». Я ужасно на него обиделась и… Ты не поверишь, я и сама себе потом не верила, но я размахнулась и дала ему оплеуху за эти слова. Потом села перед ним на пол и разревелась, приговаривая: «Да как же ты посмел такое сказать! Именно сейчас! Ведь ты же выплевываешь из себя гниль, дохлятину, потому что твой рак подох! Понимаешь – сдох! А кто сказал, что дохлые раки хорошо пахнут?» Он засмеялся и сказал: «Кто я такой, чтобы Господь являл на мне Свои чудеса и милости? Да и зачем я Ему здесь, на земле? Чтобы нарисовать еще сотню картинок? Я не жду чуда. Я только хочу до конца моих дней оставаться на этом пустынном берегу, ведь я здесь только с теми, кого люблю больше всех – с Богом и с тобой». И тут я спросила его: «Илюша! А если бы чудо случилось, ты бы вернулся в Париж, в нашу мансарду?» –  «Конечно, нет! Прежняя моя жизнь привела к раку, так неужели я стал бы повторять ее, чтобы получить через несколько лет новый рак? Если бы Господь меня помиловал, подарил мне еще одну жизнь, я бы распоряжался ею как принадлежащей Богу». – «Ты ушел бы в монастырь?» Он засмеялся: «В монастырь женатых не берут, моя красавица. Так просто ты от меня не отделалась бы! Нет, я просил бы Господа дать мне мудрость и силы оставшуюся жизнь служить Ему, а как – уж это Ему виднее. Он и указал бы путь. Может быть, священство?» «Священство исключается, – вздохнула я, –  ведь я уже была один раз замужем, еще в России. Придется тебе подыскать что-нибудь другое. Подумай об этом, поскольку чудо уже происходит – ты выздоравливаешь».
– Бабушка! Ты ведь это говорила, сама не веря в чудо исцеления? Это была психотерапия, как я понимаю?
– Ну и поздравляю тебя, если ты понимаешь. Я вот до сих пор не знаю, почему я тогда вела себя так, а не этак, почему говорила то, а не это. Меня просто несло но течению, и я во всем себе доверяла. Но только потому, что себя-то я полностью доверила Богу. Каждое мое слово, каждое движение мысли были пропитаны упованием на Господа. Не забудь, что я при этом держала строгий пост и непрерывно молилась!
– Ты думаешь, это имело большое значение? Мне кажется, разумнее было бы экономить свои силы.
– Глупышка! Вот как раз пост с молитвой эти силы мне и давали.
– Не пойму я, бабушка, тебе было легко или трудно?
– То и другое вместе. Когда делаешь что-то во имя любви к человеку или к Богу, это всегда так. Монахи, например, трудятся больше всех в этом мире, живут очень трудно и скудно, а нет людей радостней и спокойней, чем монахи и монахини. Вот поди и разбери, трудно им или легко?
– Не надо о монахах, при чем тут монахи? Рассказывай про себя и про моего деда! Что было дальше?
– Дальше? Как ни странно, я оказалась права: это был очистительный кризис, а затем произошло и само исцеление – не ремиссия, а полное исцеление. Это обнаружилось так забавно…
– Забавно?!
– Да. Однажды я, измученная дневными заботами, с вечера крепко уснула, но вдруг в начале ночи проснулась как по треноге и обнаружила, что моего мужа со мною рядом нет. Я сначала ничего дурного не заподозрила, решив, что он вышел в туалет. Но прошло с полчаса, а он не появился. Тогда я встала, накинула халат и пошла поглядеть, где он и что с ним, может быть, ему не спалось и он пошел в гостиную читать – гак бывало. Значит, надо пойти и заварить для него успокаивающий чай из валерианы и пустырника. Выхожу в гостиную – никого, в туалете – никого, на террасе-тоже никого. А дело шло уже к концу сентября, и на озере оставались только мы да старый Кролль. Вот тут я здорово испугалась. У меня в голове завертелись мысли одна страшнее другой: он мог уйти из дома в приступе внезапной депрессии и утопиться в озере; или он пошел на плотину, загляделся на воду ночного озера, и у него закружилась голова, и он свалился в воду; а вдруг ему просто не спалось, и он вышел прогуляться, упал и сломал ногу, и теперь лежит без помощи где-нибудь на пустом берегу и умирает от переохлаждения. Ну, в общем, обычный женский вздор. Я оделась, схватила одеяло, чтобы укутать мужа, когда его найду и вышла на террасу. На берегу перед домом я Илиаса не нашла, но поодаль горел огонь: это господин Кролль коптил рыбу, торопясь управиться до отъезда. Я пошла к нему, чтобы спросить, не видал ли он Илиаса?
Еще издали я услышала их голоса: Илиас и Старый Кролль сидели у коптильни и негромко о чем-то разговаривали. Я подошла и обомлела. Между ними стояла бутылка вина, два бокала и две аккуратные кучки рыбьих костей – одна перед Кроллем, другая перед Илиасом. «Боже мой! Илиас, что ты делаешь?! Ты с ума сошел!» – закричала я, похолодев от ужаса. «Ничего особенного, не волнуйся. Я проснулся ночью от страшного голода и никак не мог уснуть. Будить тебя я не хотел, к тому же я знал, что в доме нет ничего съестного. К счастью, господин Кролль еще не спал. Я подошел к нему и попросил дать мне что-нибудь поесть… Ну и вот…» Старый Кролль встал со своего чурбана и сказал, протягивая мне бутылку: «Простите, фрау Саккос, у нас нет третьего стакана. Выпьем за то, что ваш муж теперь здоров. Это так!». Что мне оставалось делать ночью в горах, одной с этими двумя безумцами? Я взяла бутылку и допила ее. Потом взяла протянутый Кроллем кусок форели и начала есть – будь что будет! Может быть, завтра мы оба не проснемся. Доев рыбу и пожелав Кроллю спокойной ночи, я побрела к дому, а Илиас, посмеиваясь, послушно шел за мной. Мы вошли в дом, легли и мгновенно оба уснули.
– И что же было на другой день, бабушка?
– С Илиасом ничего. Утром он пошел к Кроллю, ведь они стали такими друзьями! – и тот дал ему коробку сухого картофельного пюре. Он его запарил в виде жидкой кашицы и целый день понемногу пил – это был не худший вариант выхода из многодневного поста. Пиво и форель его организм ему почему-то простил. От Кролля Илиас позвонил Альбине и попросил приехать за нами. Но нам пришлось задержаться еще на два дня, потому что у меня так скрутило живот, что я все эти дни не могла отойти от туалета больше чем на пять метров.
Потом мы, конечно, поехали вниз. С нами ехал старый Кролль, и одним большим ключом он запер за нами одну за другой все «семь дверей»: шлагбаум на плотине и шесть туннельных железных ворот. А внизу, в долине Циллерталь, старый Кролль нас удивил и растрогал. Он пригласил нас заехать в магазин «Самоцветы Кролля», к его брату, и там выбрал и подарил мне ожерелье из карнеола. «Карнеол не только обладает большой целебной силой, он считается еще и талисманом безмятежной солнечной любви. Вы достойны носить его, ведь вы совершили чудо во имя любви. Примите это ожерелье на память о Циллертале». Я не могла отказаться, разве можно отказываться от подарков тролля, когда находишься в горах?
– Какая потрясающая история, будто это все происходило в Реальности! А что было дальше? Вы поехали в Париж?
– Сначала да, в Париж. А там нас ожидало печальное известие из Афин: примерно в те самые дни, когда Илиас вел последнюю схватку со своим раком, от сердечной болезни скоропостижно скончался его отец, Георгос Саккос. По завещанию Илиас был единственным наследником его ужасающего состояния, но он должен был перенять все коммерческие дела отца. 'Гак я узнала, что, оказывается, вышла замуж за очень богатого человека, одного из самых богатых людей в мире. Но это уже не имело никакого значения после того, что мы прошли с ним над долиной Циллерталь. А вот самой долины Циллерталь теперь больше нет: во время Катастрофы, когда возникли вулканы в Альпах, землетрясение разрушило плотину, озеро хлынуло в долину и полностью ее затопило, смыв и железную дорогу, и сам городок. Так что сердоликовое ожерелье – это, может быть, единственное, что осталось от долины Циллерталь.
– Бабушка! И тебе не жалко дать мне поносить это ожерелье из Циллерталя – я правильно произнесла?
– Правильно. Именно тебе – не жалко. Я тебе его дарю. А теперь достань-ка мне вон ту оранжевую баночку с чаем, я разволновалась немного, придется мне выпить на ночь успокаивающий чай.
– Валериану с пустырником?
– У тебя начинает укрепляться память. Это меня очень радует, детка. Пора начинать учить тебя разбираться в травах. Если ты, конечно, этого хочешь.
– Хочу, бабушка, если этого хочешь ты.
Уходя из бабушкиной комнаты, я сделала жест, подсмотренный в какой-то сентиментальной реальности: обернулась в дверях и послала ей воздушный поцелуй – поцеловала кончики своих пальцев и помахала ими в воздухе.

 

Глава 7

Через пару месяцев я придумала, как мне все же проверить себя на предмет сексапильности и обаяния. Я заглянула в гараж и убедилась, что макароны подходят к концу.
– Бабушка! А ты знаешь, что у тебя осталось только два ящика макарон?
– Да, они кончаются. Так что же?
– Если хочешь, я могу съездить к ди Корти за новой партией. Могу выехать хоть завтра. Я поеду в зеленом шелковом костюме, но возьму с собой золотое платье и все остальное к нему. Можно?
– Как я понимаю, ты едешь не столько за макаронами к старому ди Корти, сколько к юному Леонардо за сатисфакцией?
– За чем, за чем?
– За тем самым. Ты хочешь проверить, как он воспримет тебя в новом облике.
– Нет, бабушка, я хочу проверить не Леонардо, а себя. Но это трудно объяснить, не спрашивай, пожалуйста. Это моя тайна.
У бабушки было столько своих тайн, что ей ничего не оставалось, как уважить мою. Она промолчала, но сочувственно посмотрела на меня, будто читала мои мысли и знала ответ на вопрос, который меня так волнует. А вопрос все усложнялся: если прежде меня тревожило, свидетельствует ли моя холодность о комплексе неполноценности и сексуальной заторможенности, то теперь я задумывалась о том, способна ли я любить, как моя бабушка. Но к ди Корти и Леонардо я ехала не в поисках любви, конечно, а за макаронами и чтобы проверить и получить подтверждение моего очарования; мне было очень интересно, оценят ли итальянцы, старый и молодой, происшедшие во мне перемены?
И вот я снова в путь, снова еду на своем джипе через Альпы, но как отличается вторая поездка от первой! Мне легко едется и свободно дышится, потому что одета я в бабушкин шелковый зеленый костюм. Окна джипа я держу все время открытыми, и ветер, врываясь в кабину, ерошит мои отрастающие волосы. Ночью я спокойно останавливаюсь в лесу, заехав в него поглубже по какой-нибудь лесной дороге. Я гоню без страха по пустому шоссе, и дорога на фабрику Корти занимает у меня чуть больше суток: джип, который я веду с помощью рулевого управления, слушается меня беспрекословно.
Только один раз я испытала нечто подобное страху уже в самом конце пути, когда ехала одна через фруктовый сад. Уже начали созревать плоды, и я соблазнилась спелыми абрикосами, сплошь усыпавшими небольшое коренастое деревце. Я решила сорвать несколько плодов, вышла из машины и подошла почти к самому дереву, и тут услышала, что дерево как-то странно гудит. Я пригляделась: на доброй половине оранжево-красных плодов сидели пчелы, вгрызаясь в их спелую сочащуюся мякоть. О Месс! Я совсем забыла о пчелах-убийцах! Я стала медленно отступать к машине, стараясь не потревожить неосторожным движением опасных насекомых. Мне удалось вернуться к джипу не замеченной ими, сесть за руль и захлопнуть за собой дверцу. Мне хотелось не медля ни секунды рвануть с места и мчаться подальше от коварных абрикосов, но я взяла себя в дрожащие руки и стала прислушиваться, а не гудит ли в машине какая-нибудь увязавшаяся за мною пчела? Ничего не обнаружив, я медленно поехала дальше через сад, горестно поглядывая на соблазнительные абрикосы, персики и какие-то особенно крупные желтые сливы. На фабрике Леонардо я не застала, пришлось мне ехать к нему домой. Дорогу в Мерано я помнила. Я спустилась к берегу и въехала в городок. На главной площади с очень красивым, но, конечно, давно пересохшим фонтаном я увидела лотки с настоящими фруктами и крупными надписями «Только для туристов!» Я могла бы подтвердить, что нахожусь в законном отпуске и путешествую, но для этого пришлось бы воспользоваться персональным кодом. А фрукты были такие красивые, такие реальные на вид!
Леонардо оказался дома. В сумраке прихожей он поздоровался со мной дружески приветливо и предложил пройти в квартиру и отдохнуть с дороги. Я сказали, что лучше сразу поехать па фабрику, загрузить макароны, а потом я хотела бы погулять по берегу океана. Он согласился и вышел со мной на улицу. Мы оказались на ярком солнце, и он начал как-то удивленно на меня поглядывать, а потом вдруг сказал:
– Ты какая-то другая, Сандра. Ты не заболела?
Я не ответила, только улыбнулась и помотала головой. Он отвернулся от меня и что-то запел по-итальянски. «Погоди, дружок, ~ подумала я злорадно, – вот я надену свое золотое платье, тогда ты еще не так заноешь!».
Мы приехали на фабрику, и здесь Леонардо оставил меня, а сам поехал за хозяином. Старый ди Корти, увидев меня, закричал еще вылезая из мобиля;
– Вы привезли книги?
– Конечно. Три тома Британской энциклопедии.
– Я еще погляжу, какие это тома, может, как раз эти у меня есть… А что это с вами случилось? С чего это вы вдруг так похорошели? И фигура откуда-то появилась… Ничего с этими новыми женщинами не разберешь: то была похожа на зеленый фонарный столб, то вдруг превращается в красавицу. Волос только маловато – терпеть не могу лысых женщин! Но вы поступаете разумно, начав их отращивать. Это я имею право быть лысым, а не молодые сеньориты. В следующий раз приезжайте с отросшими как следует волосами и с новыми томами Британской энциклопедии. Скажите сеньоре Елизавете, что она могла бы прислать всю Энциклопедию разом, а потом за это брать макароны в течение года.
Как и в прошлый раз, загрузив джип, мы оставили его прямо в складском помещении. Леонардо повез хозяина на виллу, а я вынула из сумки свое золотое платье, такие же золотые сандалии к нему и переоделась. Потом я достала коробочку с ожерельем. Сердолики были холодны на ощупь, и я поежилась, когда они прикоснулись к моей обнаженной горячей коже. Зеркала у меня не было, но я догадалась выйти из склада и поглядеть на свое отражение в окне фабрики. Я была великолепна па фоне безоблачного неба, освещенная ярким солнцем, платье мое так и сверкало, а сердоликовые бусины таинственно просвечивали на солнце.
Явился Леонардо и увидел меня в ослепительном блеске. Он остолбенел, а потом сказал, но вовсе не те слова, которых я ждала и жаждала.
– Ты чего это вырядилась, как девушка из Реальности? Ты же, кажется, хотела поехать прогуляться к морю?
– Разве я не могу поехать в этом платье?
– Конечно, нет! Даже если у тебя есть разрешение на вольный костюм, я все равно не хочу, чтобы мои знакомые и соседи видели меня с какой-то богачкой из Семьи. Хозяин дома враз увеличит мне квартплату, если увидит, что я завел себе такую блестящую девицу. Если хочешь, чтобы я показал тебе наш Меряно и сводил на пляж, надень нормальный костюм, будь любезна.
Я молча пошла и переоделась на складе. Леонардо удовлетворенно кивнул, увидев меня в зеленом костюме, он не догадывался, что и теперь на мне была нестандартная одежда. И мы поехали вниз, в городок. На площади с фонтаном я сказала:
– Как жаль, что нельзя купить фруктов! Я еще никогда не пробовала ни персика, ни абрикоса, ни винограда. В саду моей бабушки растут яблони, сливы и вишни, много всяких ягод, но таких фруктов нет. Правда она иногда угощает меня консервированными фруктами, но так хочется попробовать настоящие!
Леонардо замялся.
– Здесь это все только для туристов. Городские власти Мерано держат под строгим контролем продажу фруктов. Крестьяне вырубили свои сады из-за пчел, сад ди Корти в запустении. Только оранжереи Мессии, обнесенные со всех сторон двойной сеткой, приносят доход от продажи фруктов, но даже городским властям от этих денег мало что остается – почти все уходит на личный счет Мессии. Но я обещаю тебе, что сегодня ты будешь есть фрукты за ужином.
Мы остановили мобиль на каменной набережной и спустились на пляж. Людей нигде не было, никто ведь не купается в открытой воде. Только чайки ходили по песку, что-то из пего выклевывая. Я решила, что еще не все потеряно, и предложила:
– А давай сбросим сапоги и походим по песку босиком!
Я вспомнила, что моя мать страшно любила сцены, где она бегает с партнерами по пляжу, и требовала от режиссеров, где только можно, включать такие сцены в сценарии. Она бегала и обнималась на пляже в семнадцать лет, она делала это в тридцать и продолжала бы делать и дальше если бы кино не прекратил о свое существование. При этом у нее была страшная аллергия па песок, пропитанный морской солью, и для ее излюбленных сцен морской песок покрывался слоем речного, который завозили грузовиками-самосвалами. Я запомнила некоторые ее движения и позы и хотела сейчас продемонстрировать их Леонардо.
– А ты когда-нибудь прогуливалась по песку босиком в середине лета? – спросил он.
– Нет, а что?
– Ну так попробуй.
Я сняла сапожки и осторожно встала обеими босыми ногами на песок. Мне показалось, что я ступила на раскаленную бабушкину сковороду. Но я все-таки сделала несколько шагов, стараясь двигаться по киношному и оглядываясь на Леонардо. Он глядел на меня и ухмылялся без тени галантности. Не было никакого резона топтаться босиком на горячей сковороде ради этого эмоционального тупицы. Я плюнула с досады па раскаленный песок, по-моему, он зашипел, надела сапоги и вернулась к Леонардо.
– Ну что, погрела пятки?
– А ты, оказывается, довольно противный тип, мио Леонардо!
– Стараюсь, –  ухмыльнулся он. Я вспомнила одно из словечек моей актрисы-мамы.
– А ты не мог бы постараться быть немного утонченней?
– Ты считаешь, мне это необходимо? Наверное, мой индикатор здоровья не в порядке: он не показывает, что я набрал лишний вес.
Я безнадежно вздохнула.
– Ладно. Поехали к тебе! Ты обещал фрукты!
– Тише ты! У нас в Мерано за фрукты штрафуют. Помалкивай, а то ничего не получишь.
Мы поехали к нему домой. Там я сразу же получила два абрикоса и персик. Они были немного помятые, но все равно это было так вкусно! Такого наслаждения я не испытывала в Реальности, лакомясь редкими тропическими фруктами: реальные фрукты дают изысканный набор вкусовых ощущений и аромат, но вот этот сок, которым буквально захлебываешься, который течет по рукам и подбородку, этот бархат кожицы персика и замша абрикоса – этого ни в одной Реальности нет! Надо сегодня же попробовать добиться такого же эффекта, когда мы сядем с Леонардо к его персонику.
– Моя дорогая и непредсказуемая гостья, у тебя есть еще какие-нибудь капризы?
– Нет! Ты меня ублажил. Хотя еще один персик я бы осилила.
– Обойдешься. Пошли в Реальность?
– Пошли. Только там непременно должны быть экзотические фрукты.
– Живот у тебя не заболит? Ладно, посмотрим, какие путешествия предлагает Банк-Реаль. Австралия… Антарктида… Аргентина… Атлантида… Бразилия… Венгрия г вампирами и без… путешествие в страну гуанчей – хочешь?
– Где это и когда?
– Канарские острова, средние века.
Гуанчи оказались пастушеским племенем, коварно нападавшим на простодушных пиратов, желавших всего лишь провести отпуск на цветущих Канарских островах, отдыхая от суровых боевых будней. Леонардо хотел, чтобы я была его подругой, а он – капитаном пиратского брига. Но я построила себе собственный бриг и назвала его «Мисс Роджер». Стоит ли говорить, что я сумела показать этим белокурым и голубоглазым гуаичам, да и самому Леонардо в придачу, как отчаянно умеют драться британские девушки, если им хочется высадиться на берег, чтобы подкрепиться свежими фруктами. Сцены морских сражений у меня постоянно перемежались сценами фруктовых пиров. Используя весь свой опыт декоратора, я изо всех сил пыталась добиться истинности наслаждения от поедания фруктов в Реальности. По-моему, я слегка перестаралась, потому что у меня все-таки заболел живот, к тому же не в Реальности, а па самом деле. Пришлось кое-как закончить эту заварушку с гуанчами и снять обруч.
– Ты сегодня не на уровне, – проворчал Леонардо. – Макароны будешь?
– С томатным соусом?
– Конечно.
– Тогда буду.
За ужином я получила еще один персик и спросила:
– Леонардо! А где ты берешь фрукты?
– На дереве.
– ?
– Фрукты растут на фруктовых деревьях, знаешь ли.
– Я догадываюсь. Как догадываюсь и о том, что стоят эти деревья в заброшенном саду сеньора ди Корти.
– Сообразительная ты девушка, кара Сандра, – одобрительно кивнул Леонардо.
– Я только не понимаю, как ты ухитряешься их срывать, ведь сад оккупирован пчелами-убийцами!
– Тебе я могу открыть секрет, ты им все равно не воспользуешься. Нужно собирать фрукты под дождем, когда пчелы скрываются в дуплах. Но на всякий случай я надеваю перчатки из толстой резины, потому что иногда пчелы прячутся прямо внутри выгрызенных фруктов, если нечаянно сорвешь такой плод – пчела попытается укусить за руку. Фрукты можно добывать и ночью, ведь по ночам пчелы-убийцы спят, но это опасней.
– А ты возьмешь меня с собой на охоту за персиками, если я как-нибудь приеду в дождливый день?
– Только в Реальности! В жизни я не стану подвергать опасности жизнь девушки из-за ее легкомысленной любви к персикам.
Уговорить Леонардо мне не удалось. Но утром мы все равно расстались друзьями, он даже проводил меня до перевала, как и в прошлый раз. Мы простились. Он уехал на своем мобиле, а я двинулась через перевал. Мне было грустно: я возвращалась с макаронами, но без иллюзий на свой счет и без фруктов.
Вдруг по крыше джина что-то резко забарабанило, и тут же ветровое стекло помутнело, в кабине стало темно. Дождь! Да какой – проливной ливень! Я немедленно развернулась и поехала назад.
Я въехала в сад ди Корти в тот момент, когда ливень, промочив все вокруг, уже кончался. Вытащив из сумки запасной пластиковый костюм, я оторвала от пего рукава и натянула их па руки вместо перчаток. Вытряхнув из сумки все, что там было, я смело пошла к деревьям. За какие-нибудь десять минут я наполнила свою сумку почти наполовину, но тут выглянуло солнце, и я побежала к машине. Я поехала назад чрезвычайно довольная собой. А какой божественный аромат поднимался из моей сумки и распространялся в машине!
Беда случилась, когда я уже почти выехала из сада. Видно, я все-таки сорвала плод, в котором пряталась от дождя пчела-убийца. Я услышала зловещее гуденье и сразу же остановила машину. Я успела выскочить из машины, бросив дверцу открытой, чтобы дать убийце возможность улететь восвояси. Но я не знала характера этих пчел. Она тут же вылетела из джипа и полетела прямо на меня. Я повернулась и помчалась к дороге на виллу, бросив машину в саду, думая только о спасении. Пчела скоро меня догнала и стала кружиться возле самого лица. Я замахала рукой и ударила ее. Она отлетела, не успев меня ужалить, а я помчалась дальше со всей скоростью, на какую только была способна. Я выбежала на белую известняковую дорогу, под деревья-зонтики, когда пчела настигла меня ~ я почувствовала резкий укол в левое бедро сзади. Все. Бежать дальше уже не имело смысла. Ногу тут же свело, и я остановилась в растерянности. Что же мне теперь делать? Спокойно и с достоинством ждать смерти или все-таки попытаться спастись? Конечно, последнее. Но как? Я встала на ноги и попыталась идти. Если я доберусь до виллы, я смогу попросить ди Корти срочно вызвать врача. Я поднялась и поковыляла, волоча ногу и не особенно надеясь, что сумею дойти. Так и случилось: через несколько минут я поняла, что дальше идти не имеет смысла – все равно до виллы я не дойду. Оставалось надеяться, что кто-нибудь проедет по дороге и подберет меня. Я увидела большой плоский камень па краю дороги, в тени большой пинии, добралась до него и уселась ждать помощи или смерти.
Видно, бабушка крепко молилась за меня своему Богу: вскоре я услышала гуденье, а затем в зонтичной аллее показался огромный красно-белый мобиль, который я уже видела в свой первый приезд на виллу Корти. За пультом сидел черноволосый молодой человек; я догадалась, что это сеньор Ромео ди Корти-младший, встречи с которым я должна была всячески избегать. Поравнявшись со мной, он открыл окно с моей стороны и крикнул:
– Э! Сеньорита! Что вы тут делаете? Это частное владение!
– Что я тут делаю? Я умираю, вот что!
– Другого места вы для этого найти не могли? Сейчас многие умирают на дорогах, но это, между прочим, частная дорога.
– Так я что, не имею права на ней умереть?
– Не имеете. Повторяю, это частное владение и частная дорога.
– В таком случае меня на вашей частной дороге ужалила ваша частная пчела-убийца, и вы просто обязаны оказать мне помощь!
– Вот как! Придется посмотреть, что с вами такое, – он вышел из мобиля и подошел ко мне. На нем был странный костюм, как будто он сбежал из Реальности конца прошлого тысячелетия: белые брюки и красная рубашка. У него были длинные до плеч волосы, от него на несколько метров распространялся запах дорогих мужских духов. Вот уж кто был достаточно утонченным, причем вне какой бы то ни было Реальности! – Ну, показывайте, куда вас ужалила пчела-убийца?
– В ногу. Вот тут где-то… – я поднялась с камня и дотронулась до левого бедра, которое распухло так, что штанина на нем была теперь туго натянута.
– Да, похоже на укус пчелы-убийцы. Я сейчас отвезу вас в больницу, и там вам введут сыворотку. Очень многих это спасает, если время не упущено. Но сначала надо освободить ногу.
Он быстро пошел к мобилю, порылся там и вернулся с небольшим ножом в руке.
– Повернитесь ко мне спиной!
– Что вы собираетесь делать?
– Разрежу ваш костюм и освобожу ногу.
– Это совершенно невозможно!
– Это совершенно необходимо. Такой убогий костюмчик, неужели вам жаль его. В больнице получите другой, только и всего.
– Я не хочу, чтобы вы до меня дотрагивались!
– Да вы идиотка! Скажите спасибо, что это я готов до вас дотронуться. Вы понимаете, что можете умереть? Сам по себе этот прискорбный факт меня не волнует, но вы вознамерились сделать это на моей земле, а вот этого я допустить не могу… Повернитесь, говорю вам!
Я понимала, что не должна позволять ему дотрагиваться до меня, но у него был такой уверенный голос, а мне так не хотелось умирать… И я послушно повернулась к нему спиной. Раздался треск разрезаемой ткани и удивленный возглас молодого человека:
– Ого! Да это шелк, а не пластик! Вот почему вы не хотели, чтобы я до вас дотронулся. Я вас принял за простую планетянку, а вы, как я понимаю, экологистка. Приношу искренние извинения. Но я искуплю свою вину: сейчас я найду место укуса и попробую высосать яд.
– Что? Нет! – Я ужаснулась, «высосать» – это значит, он хочет прикоснуться к моему телу своим голым ртом?! Нет, уж лучше умереть прямо тут, на дороге…
– Не дергайтесь и не бойтесь за меня: мы все здесь делаем прививки против укусов пчел-убийц, так что мне ничего не грозит… Что такое? О, поздравляю вас! Вас ужалила вовсе не пчела-убийца, а самая обыкновенная пчела. Вот ее жало. Пчелы-убийцы не оставляют жала, они подобно осам могут жалить много раз. Минутку терпения, сейчас я его вытяну из ранки. Ну вот и все. Вы спасены, сеньорита! – и он ШЛЕПНУЛ МЕНЯ ПО ЗАДУ!…
Я развернулась и уставилась на него.
– Ну что вы на меня так смотрите своими прекрасными глазищами? Думаете, я нарушил субординацию? Уверен, что вы по званию не старше сержанта, а я капитан. Так что за шлепок не прошу прощенья, а прощу принять его как взыскание от старшего по чину – хотя бы за то, что проводите операцию на частной территории без уведомления хозяев. Кстати, я хотел бы знать, что интересует экологистов в моем поместье? По вашему акценту я догадываюсь, что ты не из римского отряда. Интересно, что мне не сообщили об операции, которая проводится на моей земле, но об этом мы поговорим попозже и в другом месте. И не с вами. К вам лично у меня претензий нет, ведь вы только выполняете задание. С риском для жизни, между прочим. Как и понимаю, нам даже не сделали прививки против укусов пчел-убийц, а в римском отряде все о них знают. Сейчас я отвезу вас к себе, вызову врача, чтобы вам сделали укол от укуса простой пчелы. У вас очень сильная аллергическая реакция.
– А вы абсолютно уверены, что это была простая пчела?
– Да, уверен. Их тут полно осталось от прежних времен. Пчелы-убийцы их не трогают до поздней осени, а к зиме убивают и забирают их мед, оставляя два-три роя на развод. Идти сможете, сержант? Ведь я угадал – вы сержант?
– Угадали, – сказала я, а что мне еще оставалось делать? Пусть он угадывает про меня все что хочет, лишь бы не увидел в саду мой джип и не догадался о макаронах.
Я попробовала шагнуть, но моя левая нога совершенно меня не слушалась, и я закачалась.
– Не беда, сержант! Я отнесу вас в мобиль. Он поднял меня на руки, и я потеряла сознание.
Когда я снова пришла в себя и открыла глаза, то мерное, что я увидела, были синие ламбрекены. Я поняла, что нахожусь на вилле Корти. Скосив глаза, я увидела у окна широкую спину, обтянутую красной шелковой рубашкой: ди Корти-младший спокойно стоял и смотрел в окно.
Я огляделась, стараясь двигать только глазами, но не головой. Я лежала на постели, укрытая синим покрывалом с золотисто-желтым узором. Под головой у меня была подушка, светлее покрывала, но тоже синяя. Вообще все в этой комнате было синее и золотое. Уж не бабушкина ли это «синяя комната для гостей»? Я неосторожно повернула голову, и ди Корти-младший обернулся на шорох.
– Очнулись, сержант? Как вы себя чувствуете?
– Кажется, неплохо,
– Может быть, теперь вы расскажете мне, какие дела нашлись у юной экологистки в моем поместье?
О Месс! С тех пор, как я не выхожу в Реальность, моя жизнь сама по себе становится реальней реального. Он принимает меня за сержанта экологического отряда. Это, конечно, приятно: экологисты – храбрые люди и полезные члены общества. Они очищают планету от дъяволоха, от «водяной чумы» и других вредных растений, а так же уничтожают чрезмерно расплодившихся диких зверей, животных-мутантов и одичавших домашних животных. Надо полагать, они ведут борьбу и с пчелами-убийцами. Но этот вариант навряд ли пройдет, поскольку у меня нет прививки против их укусов. Выход один – напустить на себя таинственность.
– В свое время вы об этом, несомненно, узнаете, капитан. В ином месте и не от меня. А скоро придет врач?
– Он уже был. Сделал вам противоаллергический укол, ввел успокоительное и велел не тревожить. Вы проспали несколько часов. Врач обещал, что к номеру вы проснетесь совершенно здоровой. Проверим? Попробуйте встать, сержант!
Я откинула синее с золотом покрывало и ахнула: я была без костюма, в одном бабушкином белье – в шелковой черной сорочке с широкими кружевами и таких же трусиках. Я смутилась и подобрала под себя голые ноги.
– А где мой костюм?
– Я отдал его зашить и выстирать. Скоро он просохнет, и вы сможете его надеть. Интересно, а зачем это вы надели вечернее платье под маскировочный костюм?
Так. Становится еще интересней: он принял бабушкино нижнее белье за вечерний наряд. Прекрасно, в таком случае я могу встать! Я свесила ноги с кровати и осторожно встала.
– Ну как, сержант?
– Немного кружится голова, а так ничего…
– Голова у вас может кружиться как от уколов, так и от голода. Когда я пас подобрал, было раннее утро, а сейчас уже почти вечер. Приказать, чтобы вам подали ужин сюда или выйдете к столу?
За ужином я наверняка увижу ди Корти-старшего. Это опасно или полезно? Скорее второе – кто-то ведь должен помочь мне выбраться из дворца.
– Думаю, капитан, что я уже могу встать.
– Прекрасно! У меня сегодня гости, так что ваше вечернее платье очень кстати. Ужин начнете я через полчаса. Хотите перед этим принять душ?
– Очень хочу.
– Это понятно. Вон комната, которая у нас по традиции отводится дамам, вон та дверь ведет в ванную – там вы найдете полотенца, купальный халат и косметику. Через полчаса я за вами зайду. Приступайте, сержант!
– Слушаюсь, капитан!
– При гостях нам лучше обращаться друг к другу по имени. Вы, как я подозреваю, мое имя знаете?
– Конечно. Вы Ромео ди Корти-младший.
– Можете называть меня просто Ромео.
Мне вспомнилась трагедия англичанина Шекспира, которую мне пересказывала бабушка.
– А вы можете называть меня Джульетой.
– Это совпадение или конспирация. Будь вы итальянкой, я звал бы вас Джульеттой, но ведь вы не итальянка по происхождению?
– Нет. Я просто планетянка.
– Ну-ну! Я буду звать вас Юлией. Это звучит общепланетно, но по существу это та же Джульетта.
– Я согласна, капитан.
– Ромео, с вашего позволения.
– Я согласна, Ромео.
Он поклонился и вышел.
В прекрасной ванной комнате, отделанной мрамором, с огромной ванной, зеркалами и двумя шкафами был такой же душ, как у бабушки, – водяной. У моей бабушки есть собственное озеро, а вот интересно, откуда поступает вода па виллу? Надеюсь, не из Средиземного океана? Я решила хозяйскую воду не экономить, поскольку нахожусь здесь не по своей воле, и наслаждалась душем добрых десять минут. Потом я открыла шкаф и увидела в нем несколько пушистых синих халатов. У бабушки такие тоже были входу и назывались «купальными». Я надела халат и принялась за косметику. Как это было принято в интерьерах прошлого тысячелетия, она располагалась на туалетном столике с зеркалом. Я уселась перед ним и задумалась. Как же мне теперь разобраться в этих бесчисленных баночках, тюбиках, коробочках и бутылочках, ведь я не читаю по-итальянски. Но тревога моя оказалась напрасной: все надписи были на планетном. Интересно! Я прекрасно знаю, что косметикой вне Реальности пользоваться не рекомендуется и считается, что никто ее в наше время не производит. Кое у кого остались запасы с прошлого, они продаются и покупаются за бешеные деньги и так же тайно, как настоящие макароны: валютой служат в основном золото и драгоценные камни. Но все эти вещи, стоящие передо мной на мраморном столике, производят впечатление совершенно новых, сделанных совсем недавно, а главное, эти надписи на планетном! Выходит, кто-то для кого-то производит косметику и по сей день. Ладно, потом разберемся, а сейчас нужно вспомнить, что выделывали над собой моя прекрасная мама, когда садилась за такой же столик перед таким же тройным зеркалом. Ужасно неприятно пачкать свое настоящее лицо красками. Но как бы там ни было, когда через полчаса Ромео ди Корти-младший вошел в синюю комнату, предварительно вежливо постучав, я поняла, что справилась – эффект превзошел все мои ожидания. Он был потрясен и так и заявил:
– Юлия, я потрясен! Что вы красавица, я заметил еще на дороге. Но вы не просто красивы – вы ослепительны! Вашу руку!
Впервые в моей жизни кто-то разделял мнение бабушки о моей внешности. Ах, играть так играть! Я любезно улыбнулась и, содрогнувшись внутренне, подала ди Корти руку. Он взял ее своей большой теплой рукой и вдруг наклонился, как будто хотел укусить ее. Но он сделал хуже – он поцеловал мою руку! Я опешила. А Ромео как ни в чем не бывало распахнул передо мной дверь со словами:
– Прошу вас, дорогая! – и он повел меня под руку длинным широким коридором мимо белых с золотом дверей, статуй, картин и драпировок.
Мы спустились вниз по парадной лестнице и оказались в той самой белой гостиной, где я впервые увидела настоящие ламбрекены. Мне показалось, что ди Корти ввел меня не в гостиную, а в свою Реальность. Я увидела мужчин и женщин совсем не похожих на обычных планетян. Мужчин было трое, и все они были в белых костюмах, но рубашки и галстуки на них были цветные, причем у всех разных цветов. Женщин было четыре, и они были в вечерних платьях, оставлявших обнаженными руки, плечи и даже спины. У них были прически из длинных волос, а может быть, это были парики, и лица их были раскрашены гораздо ярче, чем у меня.
– Друзья, позвольте вам представить мою коллегу, сержанта Юлию. Вас всех я ей представлю в течение вечера, а пока прощу всех к столу.
Ди Корти повел меня к дверям, а гости последовали за нами. Мы вошли в следующий зал, середину которого занимал длинный стол, уставленный сверкающей посудой и цветами. Огромные хрустальные вазы с горами фруктов стоял и между букетами цветов, затмевая их яркостью красок и свежестью. Когда я смогла отвести глаза от фруктового изобилия, я увидела, что но ту сторону стола отворилась дверь, и в нее собственной персоной вошел Ромео ди Корти-старший. Он тоже был в белом костюме, а на галстуке у него сверкал огромный бриллиант. Небрежно кивнув гостям, он быстро подошел к сыну, протянул ему коробку, перевязанную немного помятой голубой лентой, и сказал:
– Поздравляю с днем рожденья, Ромео!
Гости захлопали в ладоши и тоже начали поздравлять Ромео-младшего. Потом все стоя выпили по бокалу какого-то шипучего напитка, которыми всех обнес лакей в черном костюме. После этого первым сел за стол ди Корти-старший, за ним стали рассаживаться и гости. Меня Ромео-младший усадил рядом с собой.
Приборы были серебряные, тарелки фарфоровые, а бокалы для вина и напитков хрустальные, но благодаря бабушке я умела всем этим пользоваться, так что могла сосредоточиться на еде, не волнуясь о том, какое впечатление произвожу на гостей и хозяев. Ромео-старший на меня ни разу не взглянул, он вообще никуда не смотрел, кроме своей тарелки. Обслуживал нас, как в лучших Реальностях Лондона и Парижа прошлого, настоящий лакей: он развозил кушанья на блестящем металлическом столике с колесами, а мы сами себе накладывали кто чего хотел. Я хотела всего. Так меня еще не кормили! Сначала были разнообразнейшие закуски, потом настоящее жареное мясо с овощами. Конечно, овощами бабушка меня баловала, а вот мяса, кроме куриного, я не ела с тех пор, как жила с матерью у ее богатых покровителей. Потом была еще рыба, какая-то очень крупная, похожая па морскую, но разве кто-нибудь сейчас ест морскую рыбу? Все было очень вкусно, так вкусно, что я целиком ушла в наслаждение едой, совершенно не прислушиваясь к тому, о чем переговаривались гости. Запивали все это вином, которое тоже разливал по бокалам лакей – сначала красное, а потом белое. Вина я даже не попробовала, но зато выпила почти всю бутылку минеральной воды, стоявшую напротив моего прибора. Кстати, бутылка оказалась стеклянной, а не пластиковой, что ясней ясного говорило о том, что и минеральная вода была не из общей системы питания. Пить вино я не решилась после сегодняшнего приключения, зато фруктам воздала полную честь! Я перепробовала все: и еще незнакомый мне виноград, синий и белый, и апельсины, которые надо было сперва очищать специальным ножичком от душистой толстой кожуры, и похожие па них маленькие мандарины, которые легко очищались и без ножа, а на вкус были еще нежнее. Потом все ели арбуз и дыню, которые лакей подал уже нарезанными. Конечно, я опять перебрала и, когда все встали из-за стола, я шепнула Ромео: «Мне необходимо ненадолго подняться в свою комнату». Он велел лакею проводить меня в «синюю комнату для гостей». Я сидела на прекрасном фарфоровом унитазе в ванной комнате, когда услышала тихий скрип со стороны шкафа для купальных халатов. Дверца приоткрылась, из нее высунулся длинный нос Ромео ди Корти-старшего!
– Не вставайте, не вставайте, сеньорита! Я па минутку, я хочу только спросить, как это случилось, что вас привез в дом мой сын? Меня это страшно беспокоит.
– Он нашел меня на дороге неподалеку от виллы.
– Вы были в своей машине с моими макаронами?!
– Нет-нет, успокойтесь. Машина осталась в саду, ее за деревьями не видно. Я сидела на камне возле вашей дороги в ожидании смерти, а ваш сын проезжал мимо, остановился н спас меня. Может быть, вы хотя бы повернетесь ко мне спиной?
– Пожалуйста. А с чего это вам вдруг вздумалось умирать на дороге?
– Меня укусила пчела, когда я воровала фрукты в вашем саду.
– Пчела-убийца? Тогда почему вы до сих пор живы?
– Это была обыкновенная пчела. Но от ее укуса v меня онемела нога, я не могла двигаться, и Ромео привез меня сюда, а потом вызвал врача. Не вздумайте поворачиваться – я встаю!
Я закончила свое дело, спустила воду и подошла к ди Корти. Я заглянула в шкаф: в его ладней стенке была еще одна дверца, а за ней виднелись уходящие вверх ступени. Здорово!
– Я могу отсюда выбраться по этому ходу?
– Сейчас – нет. Позднее, когда все напьются и отправятся к бассейну, скажите Ромео, что у вас разболелась голова и поднимайтесь сюда. Я вызову Леонардо, он придет за нами и выведет вас к машине. Отчаянная вы голова! А как это вы решились выйти к столу в комбинации вашей бабушки? Впрочем, что я спрашиваю, и так все ясно: эти молодые придурки приняли ее за вечернее платье.
Нехорошие мысли зашевелились в моей голове.
– А откуда вы знаете, что это комбинация моей бабушки?
– Размер не тот. Ваш должен быть но крайней мере на три номера меньше. Но качество говорит само за себя, такие вещи и в прошлом были доступны только очень богатым дамам, а теперь ей и вовсе нет цены. На ней настоящее машинное кружево, а сейчас можно найти только кружева ручной работы. Прежде было наоборот, ценилась именно ручная работа. О, как мы заболтались! Идите к гостям. Ни о чем не беспокойтесь, Леонардо вас проводит. Только держите, пожалуйста, язык за зубами. И не забудьте про Британскую энциклопедию! – Он сделал шаг в глубину фальшивого шкафа, скрипнул дверцей и исчез.
Я спустилась вниз. В столовой уже никого не было, только двое слуг убирали посуду со стола. Один из них проводил меня на открытую террасу, куда теперь перебрались все гости.
Светильники, выстроившиеся по краю террасы, освещали плетеные кресла, диваны и столики, звучала музыка, одна пара танцевала, другие гости разговаривали. На одном из столов стоял поднос с бокалами и множество бутылок, на другом лежали нарядные коробки и пакеты – подарки для Ромео. Почти у каждого гостя в руке был бокал с каким-нибудь напитком.
Я выбрала пустой диван, села и стала ждать, что будет дальше. Ромео, разговаривавший с коротышкой-толстячком, увидел меня и сразу же подошел.
– Дорогая Юлия! Знаете, что подарил мне мой старик па день рождения? Старинный фотографический аппарат! Сейчас я сниму вас на память.
Он подошел к столику, на котором стояла картонная коробка с подарком отца, а рядом валялась голубая ленточка. Он вынул из коробки фотокамеру и навел ее па меня. Камера была, кстати говоря, не очень старинная, всего лишь конца прошлого тысячелетия. Такими пользовались, если хотели сразу получить готовый снимок.
– Внимание!
Я приняла позу и постаралась придать своему лицу всю возможную безмятежность.
– Снимаю!
Сбоку камеры выскочил картонный квадратик. Ромео положил его вместе с камерой на столик и стал наблюдать процесс появления фотографии. Некоторые гости подошли к нему и тоже стали смотреть…
– Готово!
Ромео подошел ко мне и протянул снимок. О, Месс, как я себе понравилась! Фотография – это не Реальность, это гораздо ближе к жизни; я ведь себя не придумала – я себя сделала! Гости подтвердили, что снимок удался.
– Хотите потанцевать, Юлия, или что-нибудь выпьете?
Танцевать – еще чего! Я взглянула па танцующую пару и содрогнулась: они танцевали держа друг друга за руки!
– Я лучите чего-нибудь выпью. Только, пожалуйста, без алкоголя.
– Запрещено или вообще не пьете?
– Запрещено, – сказала я, чтобы уберечься от дальнейших предложений.
– Как вы дисциплинированны, сержант! Я принесу вам сок. Какой хотите – апельсиновый, яблочный, банановый?
– Банановый, если можно.
Он сходил к столу и вернулся с большим бокалом, полным молочно-желтого напитка. У него оказался изумительный вкус – нежный и пряный одновременно. Я наслаждалась каждым маленьким глотком, растягивая удовольствие.
– Если вы не хотите танцевать, давайте просто поговорим. Вы можете мне сказать, откуда вы приехали?
– Из Лондона, – сказала я, чтобы избежать путаницы при дальнейших расспросах.
– О! Британцы – серьезные экологисты, это известно всей планете.
К нам подошла темноволосая девушка в платье, на вид сплетенном из узких белых веревочек, с бокалом в руке.
– Надеюсь, вы не секретничаете? Я вам не помешаю? – Не дожидаясь ответа, она присела на диван рядом с Ромео.
– Ну что ты, Клаудиа! Кому ты можешь помешать? Мы тут говорим об экологии.
– Ненавижу разговоры о страшном.
–  В экологии нет ничего страшного, это без нее мир стал бы ужасным. Кто бы защищал таких милых и беззащитных девушек, как ты, если бы у нас не было Экологической службы? – с улыбкой проговорил Ромео. – Я прав, Юлия?
– Безусловно.
Танец кончился, и танцевавшая пара тоже подошла к нам. Наряд девушки состоял из двух длинных кусков ткани, связанных узлами на плечах и в поясе, перехваченном стальной цепочкой; впереди было красное полотнище, а сзади – коричневое. Цвета планетного знамени. Красиво, скромно и патриотично.
– И все-таки я считаю экологистов жестокими, – не сдавалась Клаудиа.
– Ты просто ревнуешь меня к Юлии, детка, – сказал Ромео и поцеловал ее обнаженное плечо. Слава Мессу, что не мое, но я все равно поежилась.
– Экологисты не жестоки – это наш мир жесток, – сказал танцевавший с «патриоткой» молодой человек.
Остальные гости тоже подошли к нам и, придвинув легкие стулья, расселись вокруг нашего дивана. Я почувствовала общее внимание к моей скромной особе, и оно делало меня неуверенной: я боялась допустить какую-нибудь оплошность.
– Скажите, Юлия, а это правда, что женщины-экологисты носят оружие и владеют им не хуже мужчин? – спросил молодой человек с рыжей гривой волос.
– Некоторые носят и владеют.
– И вы тоже?
– Случается.
– И вам приходилось стрелять и убивать?
– Конечно. Что же еще прикажете делать с мутантами? Зоопарки для них строить?
Все как-то странно замолчали. Внезапно наступившую тишину нарушил толстячок, куривший сигару. Он ободряюще мне улыбнулся и сказал:
– Все экологисты немного циники, служба у них такая. Но мы должны быть благодарны Юлии и ее соратникам – они защищают пас, наше благополучие и наш образ жизни.
Я поблагодарила его улыбкой.
Тут впервые заговорила высокая белокурая красавица в платье очень похожем на мое золотое, только из серебряной ткани.
– И все-таки вы, экологисты, жестокий народ. Я понимаю, что очищать планету от асов необходимо, но зачем же называть их мутантами? Я думаю, они такие же люди, как и все остальные планетяне. только несчастные.
– Такие же?! Ты, может быть, скажешь. Анна, что они вообще такие же, как мы? – возмутилась «патриотка".
– Нет, асы другие. Я думаю, они просто психически больные. Их надо не уничтожать, а изолировать и лечить.
– Но с теми асами, кого еще можно вылечить, так и поступают. Изолируют, а уж тем более отстреливают лишь тех, кто не поддается социальной адаптации. – назидательно сказал «танцор». – Я правильно объяснил ситуацию, прекрасная и храбрая Юлия?
– Да, конечно, – сказала я, ровно ничего не поняв сама. Я всегда считала, и так нам объясняли еще в колледже, что экологисты очищают планету от зловредных растений и животных – при чем же тут асы? Но сейчас задавать вопросы мне определенно не следовало. Оставался единственный способ прекратить опасный разговор, и я к нему прибегла: – Я не люблю серьезных тем, когда нахожусь на отдыхе, я бы лучше потанцевала…
И туг я заметила, что все мужчины как-то сразу смешались и стали отходить от нас. На диване остались только Клаудиа, Ромео и я.
– Я тоже хочу танцевать, Ромео! – сказала Клаудиа и, встав с дивана, протянула к нему руку. Ромео сделал извиняющийся кивок в мою сторону и повел Клаудиу в танце. Вот так дела! Они восхищаются моей специальностью, но они все испытывают ко мне что-то вроде страха смешанного с брезгливостью. Это что-то непонятное… Конечно, это очень хорошо, что мне не надо танцевать, но все-таки немного обидно. А главное, непонятно.
Танец окончился, Ромео оставил партнершу и подошел ко мне.
– Следующий танец – с вами, Юлия!". Снова зазвучала музыка, он протянул ко мне руку, и мне ничего не оставалось, как взять ее и подняться с дивана. Ромео положил другую руку мне на талию сзади и притянул мое тело совсем близко к своему. Я ощутила целую волну запахов, исходивших от него: резкий запах мужской косметики мешался с запахом табачного дыма и даже приглушенным, но все равно острым запахом тела и пота. Вытерпев пару минут, я остановилась и решительно отстранилась.
– Простите меня, Ромео, но у меня внезапно закружилась голова. Я не могу танцевать, видимо, моя аллергия дает о себе знать. Я вообще не могу больше оставаться здесь, с вашими гостями. Вы не возражаете, если я поднимусь в свою комнату и лягу спать? У меня был очень тяжелый день, да еще этот пчелиный укус…
– Ну что ж, ничего не поделаешь. Я провожу вас, идемте. Мне хотелось еще с вами поговорить, но сейчас это все равно невозможно. Давайте сделаем так: сейчас я вас провожу в вашу комнату, вы ляжете в постель и постараетесь уснуть. Я побуду с гостями еще час-другой, а потом приду к вам, и мы продолжим нашу беседу наедине. Согласны?
– Я ваша гостья, и я младше по званию, что мне остается, как ни подчиниться?
– Обожаю экологисток! Они отважны, понятливы и так послушны… Хотите проститься с гостями?
– Нет, я бы хотела уйти незаметно.
– Тогда самое время это сделать сейчас, пока все танцуют и заняты друг другом.
Ромео проводил меня до дверей синей комнаты и на пороге попытался меня поцеловать.
– Потом, потом! – в ужасе воскликнула я, ныряя за дверь.
– Потом так потом! – смеясь произнес Ромео уже за дверью, и я услышала, как он уходит по коридору, что-то негромко напевая.
Что же мне теперь делать? Ждать? А если он поднимется в мою комнату раньше, чем за мной придет Леонардо? Но тут же я успокоилась – на кровати лежал мой зеленый костюм, зашитый, выстиранный и отглаженный. Решение было просто и доступно: надеть костюм, подняться на третий этаж к старому ди Корти и уносить отсюда ноги, то есть колеса. И не беда, если даже мне придется идти к моему джипу одной, оставаться тут куда страшнее!
Ромео ди Корти-старший не спал. Он сидел в кресле, одетый в тот самый засаленный халат, в котором я его увидела и первый раз, и читал книгу. Увидев меня выходящей из шкафа, он спокойно отложил ее и спросил:
– Почему так рано? Леонардо придет только после полуночи, а сейчас нет еще десяти. Садитесь и рассказывайте, что там у вас опять приключилось?
Пришлось сесть и рассказать. Реакция была странной.
– Ромео – настоящий сын своего отца, я тоже в его годы старался не пропустить ни одной девушки. Так он что же, не произвел на вас совсем никакого впечатления?
– Произвел. Впечатление похотливого и самовлюбленного самца.
Старик ехидно захихикал:
– О, как жаль, что я никогда не решусь передать ему ваши слова! Ну, ладно… Я сейчас позвоню Леонардо и скажу, чтобы он выезжал за вами немедленно.
– Ни за что на свете не стану терять время! Я сама доберусь до машины, только выведите меня из дома.
– Вы не боитесь ни темноты, ни пчел-убийц?
– Есть вещи, которых я боюсь еще больше.
– Уж не моего ли сыночка?
– Да.
– Правильно боитесь. Я сам его боюсь. И его, и его гостей, и всю Семью целиком, и вообще всего этого нового мира. Я провожу вас до ворот и выпущу: ворота заперты, и надо знать код, чтобы открыть их.
– Ваш сын не предпримет каких-нибудь неожиданных действий, когда обнаружит мое отсутствие?
– А мы оставим ему записку. Давайте спустимся снова в вашу комнату. Сейчас это не опасно, вечеринка в самом разгаре. Слышите?
Шум музыки доносился и сюда, и мне показалось, что она стала громче и агрессивней – сплошное «тум-тум-тум», как будто это гудели зловещие африканские барабаны в какой-нибудь приключенческой Реальности.
В ванной старик огляделся, взял со столика трубочку краски для губ и что-то размашисто написал ею на зеркале по-итальянски.
– Что вы такое написали?
– Что вы ушли выполнять задание и просите вас не искать. И подпись – «Майор Юлия». Это его остановит.
Мы благополучно поднялись из комнаты старика, прошли через пустой коридор и спустились по узкой лестнице для слуг в подвальные помещения; там мы прошли через огромную пустую кухню, снова поднялись по ступенькам и вышли в маленький хозяйственный дворик. Он был отделен от сада стриженой буковой стеной с прорезанными в ней окошками-медальонами. Заглянув в одно из них, я увидела парадную часть сада: там горели фонари, грохотала музыка, а со стороны бассейна раздавался женский визг. Вечеринка была в разгаре, но мы прошли к воротам узкой дорожкой между оградой и кустами высоких роз, и нас никто не заметил.
У ворот старик сказал мне громким шепотом:
–  Передайте сеньоре Саккос, что у нее храбрая, красивая, хотя и не очень умная внучка. Как жаль, что вы идете одна, я хотел дать вам с собой корзинку фруктов для вашей бабушки.
– Вау! Давайте вернемся за ней.
– Я же сказал – и не очень умная! Вы думаете, вам всегда будет так везти? Рисковать из-за фруктов, какой вздор! Немедленно отправляйтесь к своему джипу и не забудьте сказать бабушке про Британскую энциклопедию: за ее полный выпуск я отдам годовой выпуск макарон!
Хорошо, что небо было чистым, усыпанным звездами, и большая белая луна светила на дорогу. Но все равно было страшно идти одной по этой таинственной ночной дороге: при свете луны деревья бросали па белые известковые плиты совершенно черные тени; кипарисы выглядели мрачными и тощими великанами в рясах с островерхими капюшонами; мохнатые лапы пиний, низко нависая надо мной, были готовы вцепиться мне в волосы. Если бы сейчас со мной был мой Иидрик! Я вполголоса затянула его песню без слов, и стало не так жутко. Вот уже видна узкая грунтовая дорога, ведущая в сад. Я свернула на нее и теперь шла, освещенная прямым лунным светом. Показались первые фруктовые деревья, в дуплах которых спят пчелы-убийцы! А если они проснутся от шума? А вдруг моего джипа уже нет на месте?
Но джип был там и стоял с распахнутой дверцей, как я его и оставила. О Месс! Ведь за целый день в него могла забраться уйма пчел, привлеченных запахом спелых фруктов в моей сумке! Но делать было нечего. Я влезла в кабину и включила двигатель.
Ночью ехать по горной дороге было опасно, по я кое-как вела машину, пока светили луна. Потом дорога поднялась выше, и луна скрылась за вершинами гор. Но я заметила, что какой-то свет продолжал освещать деревья по сторонам дороги и светил он явно сзади. Я посмотрела в боковое зеркало: кто-то преследовал меня на мобиле! Это, конечно, Ромео, а у меня полная машина макарон! Что же мне делать, чтобы не подвести старого ди Корти? Я не знаю, какая скорость у такого классного мобиля, но определенно не выше, чему моего джипа. Оторваться от него я почти наверняка сумею, но он может связаться с Надзором, а от Надзора не уйдешь. Единственный выход – уйти как можно дальше вперед, увеличить разрыв, а потом спрятаться вместе с машиной. Взяв самую большую скорость, на какую только смогла решиться в темноте на горной дороге, я действительно здорово оторвалась от преследующего меня мобиля. На поворотах машину так заносило, что я слышала скрежет кустарника под колесами. А потом я увидала поворот на заросшую лесную дорогу и на всей скорости, сминая тяжелой машиной кусты и тонкие деревца, въехала на нее и остановилась. Я вылезла из кабины и вернулась к основной дороге, оглянулась и убедилась, что джип с нее заметить невозможно. Я стояла за кустами и ждала. Прошло несколько минут, и вот свет мобиля стал ярче, гуденье слышнее, и вот он сам промчался мимо меня. Но это был не красно-белый красавец ди Корти-младшего, а маленький спортивный мобишка Леонардо! Я бросилась обратно на лесную дорогу, села за руль, развернулась, переваливаясь с боку на бок и ломая все вокруг, как старинный танк, выехала па дорогу. Теперь надо было догонять Леонардо. Еще издали я стала сигналить ему, и он остановился, увидев в зеркале мой джип.
– Эй! Мио Леонардо! Ты что так долго не тормозил? – закричала я, вылезая из кабины.
– Кара Сандра! Я понял, что это ты только тогда, когда ты совсем села мне на хвост. Как ты оказалась позади меня? Я думал, это Ромео и чуть не свалился в пропасть, выжимая предельную скорость из моей старушки. Я сжег все покрышки, так что новые за твой счет, дорогая! Но как я рад тебя видеть!
Леонардо подбежал ко мне, схватил меня за плечи, на секунду прижал к себе и тут же отпустил. И мне это почему-то не было противно.
– А зачем ты меня преследовал, Леонардо?
– Да как тебе сказать… Давай присядем и придем в себя от нашей погони друг за дружкой. Это тебе не в Реальности гонки устраивать!
Мы забрались в джип. Я достала бабушкин термос и предложила Леонардо стаканчик кофе.
– Так почему же ты поехал за мной?
– С одной стороны, я был очень огорчен, что тебе пришлось удирать, не дождавшись меня. С другой – было приятно услышать, что нашлась девчонка, натянувшая нос нашему неотразимому Ромео. Все парни в нашем городке ненавидят его, потому что ни одна девушка не может устоять против его чар: аристократ, красив, богат да еще и член Семьи. Какой замечательный кофе! Это ты варила? А где ты взяла его, ведь это же натуральный кофе!
– Это из бабушкиных запасов. Она же его и сварила. Я такой вкусный варить не умею.
– Обязательно научись, и я влюблюсь в тебя окончательно.
– А разве ты уже начал?
– А ты что, не заметила? Конечно, мне совсем не нравится, когда ты пытаешься превратить жизнь в Реальность; вчера ты была жутко смешная, когда вырядилась в золотое платье и гремела своими оранжевыми бусами. У нас в городке многие девушки так играют, подражая богатым туристам и членам Семьи. То и дело слышишь о том, что хорошая девчонка, с которой ты учился в одной школе, попалась Надзору не в форме и была за это наказана. Ты знаешь, на нашем побережье живут многие из Семьи, наши девушки и парни им подражают, и в этом, поверь, нет ничего хорошего. А ты мне гораздо больше нравишься в роли лихой макаронной контрабандистки. Я еще не встречал такой смелой и предприимчивой девушки. Это же надо, первый раз в жизни попробовала хорошие фрукты и тут же решила запастись ими для любимой бабушки, не испугалась пчел-убийц! Если бы я был богат, я бы поставил тебе памятник на главной площади нашего городка, рядом с фонтаном, и назвал бы его…
– Красная Шапочка, несущая больной бабушке корзиночку с фруктами.
– Что-нибудь в этом роде!
Мы шутили, пили кофе, и мне было с ним хорошо и свободно. Мне даже не мешало, что длинноногий Леонардо иногда задевал меня своими коленками. Я решила его расспросить кое о чем.
– Леонардо, я за сегодняшний день несколько раз слышала упоминания о какой-то могущественной семье. Вот и ты тоже сказал, что его влияние портит девушек вашею городка. О какой семье идет речь, Леонардо? О семье ди Корти?
– О нет, бери повыше! Семьей называют круг приближенных к Мессии политиков, бизнесменов, военных и аристократов, ну и членов их семей тоже. Ты разве прежде не слышала про Семью? Это страшная сила! Они живут так, как будто в мире не было Катастрофы, они все имеют и делают что хотят. А Ромео плюс ко всему еще и капитан экологистов.
– А Ромео ди Корти-старший – он… тоже?
– Мой старикан? Формально он принадлежит к Семье, но, по-моему, не придает этому никакого значения. Он имеет право ходить в одежде свободных людей, по не будь он членом Семьи, он все равно дома не вылезал бы из своего старого халата. Для него важны только книги и макароны. Мне кажется, что он не просто тайно недолюбливает компанию своего сына, но при случае не прочь принести посильный вред новому режиму.
– А ты, Леонардо?
– К Семье я не принадлежу, как ты понимаешь.
– Но ты их тоже не любишь?
– Кого? Ромео? Терпеть не могу.
– Нет, я имею в виду вообще всех членов Семьи.
– Так… Разговор пошел о политике. Дорогая Сандра, политика не для красивых женщин! Запомни это, если хочешь когда-нибудь понравиться итальянцу.
– Двум итальянцам, внимание которых чего-то стоит, я и так нравлюсь.
– Это кто ж такие, позволь поинтересоваться?
– Ты и Ромео ди Корти. Старший, конечно. На прочих ди Корти, которых я встречала, мне, честно говоря, наплевать. Я спросила тебя, любишь ли ты членов Семьи, потому что хочу знать всю правду.
– Обо мне? Я весьма польщен, Сандра.
– Да не о тебе, с тобой и так все ясно! Я хочу знать правду о Семье. Я вообще с некоторых пор поняла, что не знаю всей правды о мире, в котором живу.
– А с чего ты взяла, что я ее знаю? Я просто живу в своем городе и в своей Реальности, пою песенки и произвожу макароны.
– И ты счастлив?
– Вполне! А сейчас и ты будешь счастлива. Закрой глаза и не открывай, пока я тебе не разрешу.
Я послушно закрыла глаза. Почему-то мелькнула мысль, что сейчас Леонардо меня поцелует. Но он вышел из джипа и побежал вперед к своему мобилю. Через минуту он вернулся, что-то поставил на сиденье рядом со мной и сказал:
– Это подарок тебе и твоей бабушке от меня и ди Корт-старшего. Раз, два, три – Сандра, посмотри!
Рядом со мной стояла большая корзина полная фруктов.
– Что это, мио Леонардо?!
– А ты разве не видишь? Фрукты. Если девушка рискует жизнью из-за фруктов, значит, она достойна самых лучших. Так сказал Ромео ди Корти-старший, а ведь он почти никогда не ошибается. Это он отправил меня с фруктами тебе вдогонку. Сказать тебе, как они называются?
– Леонардо, я знаю, ведь я декоратор-реалист. Вот это ананас, это бананы, а нот это, сверху, виноград… Я знаю названия всех фруктов мира и знаю, как они выглядят. Но я никогда не притрагивалась к ним вне Реальности.
– Смотри, не съешь все по дороге, Красная Шапочка, оставь что-нибудь бедной больной бабушке! И не забудь передать ей от меня привет.
Как и в прошлый раз, Леонардо проводил меня до самого перевала, и мыс ним тепло простились, я даже решилась хлопнуть его на прощанье по плечу. Потом я ехала еще полночи, чтобы оказаться уже наверняка в полной безопасности. Перед рассветом я снова нашла лесную дорогу, въехала на нее и остановилась, чтобы хоть немного поспать.
Я вытащила свою дорожную сумку с фруктами, поставила на обочину и осторожно раскрыла ее: если в ней остались пчелы, они утром вылетят на свободу. Корзину я оставила стоять па сиденье. Потом я вынула спальный мешок и расстелила его прямо на земле, пусть лучше меня ночью съедят жуки и муравьи, чем утром искусают в собственной машине пчелы-убийцы!
Утром я опасливо подошла к джипу, дверцы которого на ночь оставила распахнутыми. Никакого жужжанья. Подобрала несколько камешков и издали стала швырять их в сумку с фруктами. Оттуда тоже никто не вылетел. Тогда я решилась и, подойдя к ней, осторожно раскрыла и заглянула внутрь. Мои фрукты на вид были еще годны к употреблению. Хотя ни в какое сравнение с подаренными ди Кортии Леонардо они, конечно, не шли, но зато я их раздобыла сама!

 

Глава 8

– Больше ты за макаронами не поедешь. Тебя вообще опасно выпускать одну дальше ворот, – заявила бабушка, выслушан мой подробный отчет. Я не спорила, положившись на время, разве бабушка сможет долго на меня сердиться? Но она сердито молчала день, другой – почти целую неделю.
Даже подарок от ди Корти не привел ее в восторг; не сказав ни слова, она убрала корзину с чудесными плодами в свой огромный холодильник, и мы еще долго ими наслаждались – тоже молча. А мои фрукты в дороге изрядно помялись, и бабушка их сварила с сахаром. Теперь вечерами мы пили чай с абрикосово-персиковым джемом в полной укоризны тишине. Мое молчание означало: «Вот видишь, как вкусно! Я для тебя старалась, а ты сердишься…» Бабушка в ответ молчала: «Джем получился прекрасный, но какой ценой он добыт!»
Бабушка на меня сердилась, пчела меня укусила, любви у меня ни с кем не случилось, от ди Корти-младшего я едва спаслась и, несмотря на все эти неприятности, я великолепно себя чувствовала. После завтраки я кормила кур и рыб, а потом уходила гулять. Я подолгу бродила одна по острову, загорала на полянке среди кустов смородины, где никто, даже бабушка, не мог меня увидеть. Я перебирала в памяти вес случившееся со мной за последние месяцы и почему-то всем была очень довольна, даже укусом пчелы – ведь это была обыкновенная пчелка, а могла быть пчела-убийца!
Между тем бабушка поправлялась и большую часть дня теперь проводила на веранде с книгой, ловя редкие солнечные минуты. Она уже могла самостоятельно спускаться по ступеням в сад и тоже иногда прогуливалась в одиночестве. Мы ходили по разным дорожкам сада, стараясь не встречаться на прогулках. Ох, и упрямые же были мы обе! Впрочем, у меня-то было оправдание – гены…
А лето уже кончалось. На березах пожелтели первые листья, смородина и крыжовник переспели и стали осыпаться на землю. Начали поспевать яблоки. Я с грустью думала о том, что мне скоро придется возвращаться в Лондон и приступать к работе. Что я буду делать в Реальности после того, как столько увидела и пережила в подлинной жизни? Я даже по-своему молилась: «О Месс! Хотя бы еще один живой, полный людей и событий день, еще одно, пусть самое маленькое приключение! И Месс мне его обеспечил…»
Бабушка вдруг оживилась, повеселела и однажды вечером сказала мне:
– Все, хватит нам дуться друг на друга. Я хочу, чтобы ты помогла мне управиться с заготовками на зиму. Надо срочно собрать ягоды, а мне сейчас не с руки приглашать женщин из деревни, я жду гостей.
Прежде бабушка всегда нанимала для такой работы женщин из баварской деревни, лежавшей в получасе езды на мобиле. Они убирали овощи с огорода, собирали ягоды и яблоки в саду, а затем укладывали их на храпение. В такие дни бабушкина кухня превращалась в настоящую маленькую фабрику по переработке овощей и плодов; женщины под присмотром бабушки перебирали ягоды, укладывали их в пластиковые контейнеры и ставили их в огромный морозильный шкаф; они чистили и мелко резали овощи и тоже складывали их в морозильные камеры для дальнейшего использования. За работой крестьянки болтали между собой и с бабушкой и даже пели. Прежде в такие дни я старалась не спускаться вниз из своих комнат, чтобы не соприкасаться со всей этой суетой, но сейчас я бы, пожалуй, познакомилась с ними поближе…
Расплачивалась бабушка с деревенскими в основном солью. Через общую распределительную сеть соли крестьяне получали на человека столько же, сколько горожане, а уходило у них в хозяйстве гораздо больше, поэтому многие бабушкины соседки стремились поработать у нее за соль. Неужели она в этом году отказывается от их помощи из экономии, несмотря на свою больную ногу. Уж не я ли тому виной, ведь она опять продлила мой отпуск…
– Бабушка! Да мы с тобой и вдвоем справимся: я буду собирать ягоды, а ты – укладывать их в контейнеры. Вот только потом я должна буду вернуться в Лондон и навряд ли смогу помочь тебе с уборкой овощей и картофеля.
– Ты готова помочь с ягодами? Отлично! А на уборку овощей я потом как всегда приглашу женщин из деревни.
На другой день мы занялись ягодами. Бабушка тоже выбралась в сад и обирала кусты смородины, сидя в легком переносном кресле. Конечно, она сначала собирала ягоды быстрее меня, по потом, когда я перестала обращать внимание на всяких там жучков-паучков и перестала бояться, что из-под каждого куста на меня выпрыгнет лягушка или нападет змея, дело у меня пошло веселей. Кончилось тем, что бабушка должна была полностью заняться укладкой ягод на кухне, а на второй день к вечеру я так завалила ее ягодами, что мне пришлось тоже надеть передник и встать к кухонному столу.
За укладкой смородины и крыжовника на зиму у нас состоялся интересный разговор.
– У меня скоро будет гостья, – сказала бабушка, – и я хочу тебя подготовить к ее приезду. Она пробудет здесь несколько дней. Это русская монахиня.
– Монахиня? Разве в наше время бывают монахини?
– Да, на земле, слава Богу, еще есть монастыри и монахи, и добавила нечто таинственное, в своем духе: – А если бы их не было, то и Земли уже не было бы тоже.
– Почему же о них ничего не слышно? Я ни разу в новостях не видела ни одной монахини.
– Потому что сегодняшний мир воздвиг вокруг еще сохранившихся монастырей своего рода Стену отчуждения: монахи не являются полноправными гражданами планеты, они не могут ничего ни продавать, ни покупать, не могут пользоваться государственной электроэнергией и транспортом и лечиться у врачей.
– Так они вроде асов?
– Бот именно. Когда принятие персонального кода было объявлено обязательным для всех граждан планеты, они отказались принести присягу и поставить код на свои руки.
– Почему?
– Монахи считают, что персональный код – это печать Антихриста, пришедшего под видом Мессии погубить весь род человеческий.
– Какая глупость! Они молятся за весь мир и при этом не понимают, что Мессия пришел спасти мир?
– Они знают, что Мессия уже приходил именно с этой целью две тысячи с лишним лет тому назад, и имя ему Иисус Христос, – тут бабушка перекрестилась, а я как всегда внутренне содрогнулась от возмущения. До меня никак не доходило, как она, с ее умом, образованием и жизненным опытом, может носить в себе такие дикие предрассудки – веру и Бога и в какого-то Христа? Но я хорошо знала, что спорить с ней на эту тему было совершенно бесполезно.
– Неужели все христиане оказались такими фанатиками, бабушка, что отказались от нормальной жизни в пользу своего Бога?
– Многие не выдержали давления властей и приняли печать, чтобы не остаться без жилья, работы и хлеба. Даже некоторые священнослужители, в том числе архиереи, пошли па сделку с Антихристом, наивно полагая таким образом сохранить Церковь. Но монахи почти все отказались от персонального кода. Конечно, они не делали никаких политических заявлений, не выступали в средствах массовой информации, ведь они монахи. Они просто не являлись на пункты регистрации. Если ты помнишь, наш Месс не так уж уверенно чувствовал себя в начале борьбы за мировую власть. Уже была создана Единая мировая религия, но и другие церкви пока не были запрещены. Напротив, сразу после Катастрофы число христиан на земле резко возросло, и, чтобы не вызвать их осуждения и не потерять голоса на выборах, Лжемессия приказал оставить не принявших печать христиан и монахов в покос. Но постепенно большинство христиан вынудили согласиться на персональное кодирование, а непреклонных и монахов полностью блокировали. Монахи и монахини теперь официально объявлены асами, только не бродячими, а оседлыми. Из больших городов монастыри были изгнаны в дикие места якобы из-за нехватки жилья для пострадавших от Катастрофы. На них натравливали обезумевших от лишений и бед несчастных людей, множество монахов и священников были убиты при церковных погромах. В конце концов монахи должны были передать безвозмездно всю спою недвижимость правительству и уйти из своих монастырей буквально с котомками за спиной. Но мать Евдокия, которая приедет к нам погостить, монахиня из счастливой обители: ее монастырь находится в таком глухом уголке, что до них пока не добрались. Они уже больше ста лет живут в тихом местечке Франции, и никто, кроме православных, о них не знает.
– Как же они там существуют, если они отделены от мирового сообщества?
– У монахинь есть свое хозяйство: большой сад, огород – они выращивают овощи, держат пчел. Им помогают православные люди, снабжая их другими продуктами.
– И макаронами?
– Да.
– Уау! Теперь я все поняла!
– Сколько раз я тебя просила, Санечка, не издавать этих бессмысленных младенческих восклицаний! Впрочем, ладно… Теперь ты знаешь, детка, почему я просила тебя быть осторожной в этих поездках.
– И почему тебе так не понравились мои последние приключения. Да, теперь мне кое-что стало ясно.
– И ты не сердишься на меня?
– За что я должна на тебя сердиться, бабушка?
– За то, что я позволила тебе так рисковать собой. Ведь я отправляла тебя за макаронами, не сказав, что потом они будут переправлены монахам-асам.
– Бабушка! А я-то считала тебя самым справедливым человеком!
– А я несправедливо поступила с тобой, отправив тебя на дело, о котором ты не имела понятия?
– Нет, ты несправедлива сейчас, несправедлива к себе, когда говоришь, что ты меня «отправляла» за макаронами. В первую поездку я просто обязана была поехать вместо тебя: вспомни про свою «птичью клетку»! А во второй раз, честно говоря, я сама хотела ехать, чтобы проверить на Леонардо, на единственном молодом человеке, которого знала лично, а не в Реальности, свое женское очарование. И ведь проверила! Ты не можешь себе представить, бабушка, как я была закомплексована до встречи с Ромео и Леонардо. И еще, оказывается, приключения в жизни мне правятся больше, чем в реальности. У меня появилось такое чувство, бабушка, что я только теперь просыпаюсь от спячки и начинаю жить по-настоящему. И если причиной тому макароны, то отныне они объявляются любимым кушаньем Кассандры Саккос! Короче говоря, я не разделяю твоих убеждений, но хочу разделить твои заботы, дорогая ты моя, необыкновенная моя бабушка!
– Спасибо тебе, Санька… Ты даже не представляешь, какой камень ты сейчас сняла с моего сердца.
– Честно говоря, бабушка, я все время считала, что это какая-то макаронная контрабанда. Я ведь знаю, что существует черный рынок продуктов, косметики, нестандартной одежды и прочих вещей, которые не производятся пашей экономикой, и я думала, что ты… ну как бы…
– Спекулирую макаронами?
– Да, вот именно. И я думала, что это для того, чтобы сохранить побольше денег на своем счету; я знаю, что твои деньги – твоя свобода. А теперь я думаю, что ты очень храбрая. Когда я, помнишь, покупала еду для аса с собакой, у меня поджилки тряслись, а вдруг Надзор это заметит, и меня арестуют? А тут целый монастырь…
– Вообще-то, честно говоря, это не единственный монастырь, которому я помогаю.
– Ох, бабушка, бабушка!… Скажи мне, эти монахини действительно так бедны, что им без твоей постоянной помощи никак не обойтись? Нельзя им просто один раз пожертвовать какие-то ценности, что-то из твоих драгоценностей, например, и пускай они сами потом обменивают их на еду.
– Им нужны макароны, а не деньги. Не думай, что Мировое правительство не знает о существовании черного рынка и не контролирует его. Одним разрешено им пользоваться, а другим за то же самое грозит немедленный арест.
–  Разрешено членам Семьи?
– Им в первую очередь. Семье разрешено практически все. Коли члены Семьи не будут иметь таких привилегий, которые позволяют им жить особой жизнью и чувствовать себя на голову выше прочих сограждан, они не станут так преданно служить своему Мессии. Привилегии – основа существования любой элиты.
– А почему монахини так любят макароны?
– Ну, дорогая, это уже совсем другая история. Вот приедет мать Евдокия, ты у нее и спроси. Она как раз за макаронами к нам и едет.
– Подумать только, я увижу настоящую монахиню!
– А тебе интересно с ней познакомиться?
– Конечно! Во-первых, я хочу видеть твоих друзей, а во-вторых, у меня тут чисто профессиональный интерес: вдруг когда-нибудь мне понадобится воспроизвести для Реальности облик настоящей монахини. Это же такая экзотика!
– Ну-ну, – сказала бабушка. – А ведь каких-нибудь сто лег назад это вовсе не было экзотикой: в те времена не было русской семьи без монаха или священника в роду…
– Ну, уж в царской-то семье, наверно, не было!
– Родная сестра последней царицы была настоятельницей монастыря, Марфо-Мариинской женской обители. И до нее в царском роду были монахи и монахини.
– А в нашем роду?
– С обеих сторон. На Афоне, до самого его конца, жил родной дядя твоего деда, иеромонах Евстахий, а моя бабушка была игуменьей в новгородской обители. Ее звали матушка София, она погибла мученической смертью в тридцатых годах прошлого столетия.
– Не в ее ли честь вы гак назвали мою мать?
– Ты угадала. Но, к сожалению, твою мать это не спасло. Много у пашей семьи молитвенником на небесах, но много и грешников, умерших без покаяния, и теперь их всех надо отмаливать. А молиться-то некому, кроме монахов да меня, старой…
Бабушка задумалась, склонив голову и опустив руки. Я тоже молчала, не зная, чем ее отвлечь и утешить. Наконец вспомнила безотказное средство.
– Бабушка! Я целый день провела на воздухе и так проголодалась!
– Ох, детка моя, что ж ты раньше не сказала?
Бабушкину меланхолию как рукой сняло, и мы стали вместе варить на ужин… нет, не макароны, а гречневую кашу, которую бабушка считала для меня очень полезной.
Мать Евдокия приехала ночью, когда я спала. Утром я спустилась в кухню и увидела за столом напротив бабушки довольно молодую женщину в длинном черном платье с широким кожаным поясом и в какой-то белой накидке па голове, оставлявшей на виду одно лицо. Я остановилась в дверях, не зная, остаться мне или лучше уйти. Но потом увидела на столе третью чашку и прошла к столу.
– А это, как я понимаю, ваша Санечка, – сказала монахиня звонким, каким-то детским голоском. – Доброе утро, Кассандра!
– Доброе утро, – буркнула я, садясь на свое место.
– Елизавета Николаевна всегда рассказывала про свою внучку, когда приезжала в монастырь. Сестры мне позавидуют, когда я скажу им, что повидала легендарную Санечку!
– Так про меня еще и все ваши монахини знают?
– Не только знают, но и молятся за вас.
– Бесконечно им благодарна. Тем более что я их об этом никогда не просила.
Мать Евдокия внимательно на меня посмотрела, улыбнулась краешками туб и ничего больше не сказала.
– Пей кофе, Саня. Хочешь хлеба с медом? Мать Евдокия привезла нам в подарок монастырского меда.
Я поняла, что бабушка огорчена моим недружелюбием и решила исправиться.
– У вас есть пчелы в монастыре? – спросила я мать Евдокию. – Я слышала, что там, где есть обычные пчелы, обязательно появляются и пчелы-убийцы.
– Нам они, слава Богу, пока не докучают, – и она повернулась к бабушке, продолжая прерванный разговор. – А еще, Елизавета Николаевна, мать Фаина просила поблагодарить вас за теплый платок, теперь она не мерзнет за свечным ящиком.
– Как она? Не болеет?
– Вы же знаете, Елизавета Николаевна, что после потопа в обители никто не болеет. Мать Ангелина даже пережинает по атому поводу и жалуется матушке: – Вот теперь я после такого-то перерыва снова могу исполнять послушание медицинской сестры, а никому теперь это не нужно».
– И все-таки трудно будет вашим старушкам, если придется покидать обитель и куда-то переселяться. Здоровая старость все равно старость, по себе знаю.
– Все в воле Божией. Но пока, слава Богу, живем в своих стенах. Да, еще вам поклон от матери Полины. Она спрашивает, нет ли у вас случайно каких-нибудь известий о ее сыне?
– Нет, к сожалению. Последние слухи об Андрее дошли до меня через митрополита Марка, по я матери Полине уже сообщала, что сын ее теперь иеромонах. Знаю только, что никаких гонений на Православие в России нет.
– Слава Богу!
– Зато в Европе упорно ходят слухи о том, что в Россию готовится вторжение под видом освобождения европейских и американских беженцев. Вот уж для кого вторжение в Россию будет еще одной Катастрофой, тем более, что это будет сделано будто бы для их спасения из плена «православных дикарей".
– Неужели Антихрист так и дойдет до Серафимовой канавки[2] ?
– Где-то же он должен остановиться…
Монастырский мед был очень вкусен с белым хлебом, но я положила обратно на тарелку недоеденный кусок. Мать Евдокия до крайности раздражала меня своим детски-безмятежным голоском и этими бесконечными «Слава Богу». Теперь еще какие-то «канавки», которые должны остановить Антихриста, нелепые слухи о готовящемся вторжении в Россию… И неужели ей невдомек, что я знаю от бабушки, кого монахи называют Антихристом и какой смысл они вкладывают в это слово? Мне стало тошно, и я поняла – еще пять минут завтрака в обстановке этого елейного мракобесия, и я взорвусь, затопаю ногами, закричу и вообще устрою скандал. После чего мне останется одно – сесть в свой мобиль и катить в Лондон.
– Спасибо, бабушка, я сыта. Пойду в сад собирать черную смородину, там еще два куста осталось.
Не взглянув больше на монахиню, я собрала свою посуду, отнесла ее к раковине, сполоснула под краном и поставила в посудомоечную машину У меня дрожали руки, и посуда звякала.
Собирать смородину было рано: на ягодах еще не высохла роса. Я побежала по тропинке к лесу. Я чувствовала, что должна бежать, двигаться, чтобы освободиться от раздражения. Да какое там раздражение, меня просто колотило от ярости и гнева, даже в глазах потемнело. О Месс! Что же это такое со мной? С ума я что ли схожу? Со мной никогда такого не бывало, чтобы я теряла голову от злости. Я бежала по тропинке к лесу, будто за мной гнался какой-то монстр.
Когда у меня сбилось дыхание и закололо в левом боку, я остановилась и ничком бросилась прямо в мокрую траву. Мне казалось, что постепенно эта необъяснимая ярость уходит из меня в землю. Через некоторое время я села, собрала с травы руками росу и охладила ею лицо. Потом встала и пошла назад, к дому.
Что же это такое было со мной сейчас? Ну хорошо, мать Евдокия постоянно твердит «Слава Богу!», «Слава Богу!», ну так и что с этого? Бабушка тоже видит на всех столбах и стенах плакаты с надписями «Слава Мессу!», ее же это не бесит? У матери Евдокии лицо взрослой женщины, умные глаза, будто она видит меня насквозь, но при этом голос, как у маленькой девочки, ну а мне что за дело? Почему мне чудится в этом какая-то фальшь? Может быть, у нее так устроены голосовые связки. Что такое особенное ома говорила? Она ведь почти и не обращалась ко мне. Какая-то там мать Фаина в бабушкином платке, мать Полипа с таким же чокнутым сыном в России – мне-то что? Или я просто ревную бабушку, слыша, что в монастыре этом ее знают и любят, а она отвечает монахиням взаимностью? Какое мне до них дело, а им до меня? Но как они смеют обо мне молиться?! К моему сознанию опять стала подбираться эта тяжелая горячая волна гнева. Нет! Где же мой внутренний «стоп-сторож»?
– Нельзя унижаться до ревности к каким-то асам, – говорила я себе. Но мутная волна продолжала затоплять мой разум, захотелось немедленно бежать к дому, порваться в кухню и выкрикнуть в лицо этим двум фанатичкам нею правду! Но и бежать не было сил… Да что же это такое происходит со мной, ведь я не могу с собой справиться!
Я перевернулась на спину и стала глядеть и небо. Оно было затянуто обычной дымкой, но над самой моей головой сквозь нее угадывалась чистая голубизна высоты. Бабушка говорит, что выше парниковой дымки и над Баварским Лесом всегда такое же чистое синее небо, какое бывает над Средиземным океаном, только нам с земли его не видно. Я лежала, неотрывно глядя в небо, и мне казалось, что небесный туман рассеивается и надо мной появляется круглое голубое окно. Небо, помоги хоть ты мне! Небесная голубизна вливалась в меня через глаза и разгоняла мутную волну гнева. Я лежала, раскинув руки, и твердила: «Небо, помоги! Небо, помоги! Небо, очисти меня, пожалуйста!»
Релаксация и эта психотерапия, видно, помогли, потому что некоторое время спустя я поднялась с земли совершенно успокоенная. Только голова кружилась. И тут я обнаружила, что рядом со мной валяется корзинка для ягод. Ну что ж, можно походить по лесу и поискать грибы. Бабушка умеет готовить из них очень вкусное жаркое, а еще сушит на зиму. Сейчас она не может ходить в лес. так я это сделаю за нее.
Я бродила но лесу около часа и нечаянно набрала полную корзину грибов, а главное, окончательно успокоилась. Когда я зашла на кухню, чтобы оставить, там грибы и взять пустую корзину для ягод, я обнаружила, что бабушка и мать Евдокия сидят все в тех же позах за столом, между ними стоит дымящийся кофейник, а они продолжают беседу.
– Бабушка! Погляди-ка, что я тебе принесла! – и я поставила корзину прямо на стол возле кофейника.
– Сколько грибов! – воскликнула мать Евдокия. – И белые есть… А у нас в парке растут только опята.
– Зато сколько их у нас! – засмеялась бабушка. – Я помню, как носила на кухню по десять ведер в день, и вы уже начинали на меня сердиться, мать Евдокия, что я отвлекаю сестер от молитвы своими грибами.
– Да, тогда можно было не дорожить каждым грибочком. Теперь ведь от монастырского парка остался только клочок былого великолепия: все кругом затоплено. И ваш домик ушел под воду…
Вау, у бабушки, оказывается, был какой-то домик в монастыре! Этого я не знала… Острая ревность опять кольнула меня в сердце, но я произнесла мысленно спасительную формулу «Небо, помоги!» и тут же успокоилась.
– А грибы по-прежнему обрабатывает мать Алония?
– Конечно. На ней все маринады и консервы. Помните, как вы ее прозвали «монастырским консерватором»?
– А она пресерьезнейшим образом отвечала, что настоящий монах по духу всегда консерватор.
Обе засмеялись.
Сколько же у них общих воспоминаний! Видно, помощь монахиням для бабушки не просто благотворительность: тут связь более глубокая, чем простое снисхождение к обездоленным асам.
– Я вижу, ваших воспоминаний хватит вам до обеда, – сказала я, выложив на стол последние грибы. – Я вас оставляю и ухожу в сад, надо все-таки добрать эту несчастную смородину. Только не забудь, бабушка, спой афоризм про кофе.
– «До полудня кофе – допинг, а после полудня-яд!» Как же, как же, знаем, – улыбнулась мать Евдокия.
– Только еще один вопрос, бабушка. А кто у нас сегодня готовит обед?
– Грибы я никому не уступлю! – объявила мать Евдокия.
– Разберитесь между собой без меня, – сказала я, подхватывая пустую корзинку, – Я все равно не умею их готовить, так что – чао!
Прошло еще два дня. Бабушка с матерью Евдокией были неразлучны. По утрам и вечерам они в бабушкиной комнате бормотали свои молитвы и музицировали: исполняли на два голоса какие-то заунывные песнопения, а потом целый день проводили в нескончаемых разговорах. Па третий день я нечаянно подслушала один из них, оказавшийся важным и для меня.
Я покончила с хозяйственными заботами незадолго до обеда и улеглась загорать на одеяле за каменной беседкой в саду, где меня нельзя было увидеть из окон дома. Слегка сдвинувшись на собственном здоровье, я теперь старалась поймать каждый луч солнца, пробившийся сквозь обычную дымку, а загорала я теперь вообще без одежды. Я лежала, пригрелась и уснула, а потом меня разбудили голоса, доносившиеся из беседки. Я совсем не собиралась подслушивать, да и не думала, что услышу что-то для себя важное; я была уверена, что мать Евдокия с бабушкой все еще предаются общим воспоминаниям или рассуждают на метафизические темы. Но оказалось, что говорили они о делах сегодняшних, и делах серьезных, а когда я это поняла, объявляться было уже совсем глупо. И я стала слушать.
– Вы так и не научились водить обыкновенную машину? – спрашивала бабушка.
– Нет. Когда еще было можно, я несколько раз пыталась сдать на права, но всякий раз с треском проваливалась. Я и на мобиле-то езжу с большим трудом, почти все время пользуюсь автоводителем.
– Что же матушка Руфина не благословила ехать кого-то другого?
– А некого было благословлять. Сестра Дарья на тракторе в такую даль не доберется, а машину она не водит; сестра Агния прекрасно водит машину, но ей надо заготовить несколько тысяч свечей к празднику, ведь из всех общин к нам идут заказы па свечи. Мать Анна когда-то водила машину, но она с: помощницами день-деньской в иконописной: столько икон уничтожено, сожжено по приказу Антихриста, а люди-то молятся, где им искать иконы как не в монастыре? Теперь даже катакомбные протестанты стали приходить к нам за иконами – такое время!
– Выходит, что никто не может даже на несколько дней оставить обитель, кроме матери казначеи!
– Получается так. Кто, слава Богу, что меня на клиросе теперь есть кому заменить.
– А кто за вас остался регентом? – живо спросила бабушка.
– Мать Наталья Воронежская.
– А сестра Васса?
– Учится.
– Получается у нее?
– Слава Богу.
– Как мне хочется всех их увидеть… Проклятая моя нога, как же ты меня подвела! А ведь я уже два года не была у вас в обители, всегда кто-то от вас приезжает за макаронами.
– Ничего, поправится ваша нога, вы и без макарон приезжайте. Вы же знаете, как мы вас любим.
«Как бы вы там мою бабушку не любили, когда она так рискует собой ради вас», – подумала я уже без всякой ревности.
– Так что, дорогая Елизавета Николаевна, – продолжала мать Евдокия, – придется мне перевезти макароны за несколько раз.
– И тем самым в несколько раз увеличить опасность быть обнаруженной?
– Что делить! Положусь на волю Божью.
– И волю Божию нельзя искушать бесконечно.
– Наша правда, но ведь и выхода у меня нет. В монастыре макарон почти не осталось, а впереди Преображение, за ним Успение; со всех сторон тайно съедутся наши паломники. Для многих это будет последняя возможность побывать на литургии, получить отпущение грехов, причаститься Святых Таинств. Ряды православных редеют, па каждом празднике мы узнаем, что кого-то взяли, кто-то пропал без вести, а кто-то принял печать. Как можно в такое время оставить обитель без макарон! Мы так надеялись, что есть кто-нибудь, кто сможет вместо вас отвезти макароны на джипе…
– Может быть, мне все же испытать еще раз мою ногу? Она уже гораздо лучше себя ведет…
Ну, уж это нет! Я вскочила, завернулась в одеяло и предстала перед собеседницами в ослепительно дурацком виде – с голыми руками и ногами. Но мне это было все равно.
– Эй вы, заговорщицы! А обо мне вы позабыли? Я что, уже совсем не в счет? Отвезу я вам ваши макароны куда надо.
– Санька! – всплеснула руками бабушка. – Ты подслушивала? Как не стыдно!
– Я не подслушивала! Это ВЫ пришли сюда, когда я мирно дремала на солнышке, и разбудили меня, сироту, своими разговорами. Это НАМ как не стыдно, ведь это ВЫ забыли про меня. Не выйдет! Я теперь такой крупный специалист по перевозке макарон туда-сюда и во все стороны, что вам без меня обойтись просто никак невозможно.
Я села перед ними на траву, поплотнее укутавшись в одеяло, и принялась объяснять им, почему именно им не обойтись без меня: я научилась водить джип по любым дорогам, пользоваться рулевым управлением и могу даже ездить ночью; я никого не боюсь, я могу выдать себя за экологистку или за члена Семьи, ведь у меня есть персональный код.
– Последний аргумент самый слабый из всех, – сказала мать Евдокия, – а все остальное прозвучало вполне убедительно, если это на самом деле так.
– К сожалению, это действительно так: моя озорница ничего не боится. Даже пчел-убийц!
– Боюсь, бабушка, ужасно боюсь, я даже простых пчел боюсь! Но потерять тебя я боюсь еще больше. Я знаю, как избежать укусов пчел-убийц, – надо идти в места их обитания ночью или в дождь, когда они не летают, и я знаю как беречь любимую бабушку – надо просто по возможности делать за нее ее работ)'.
– А карты вы умеете читать, Кассандра? – спросила мать Евдокия.
– Меня все зовут Сандрой, а бабушка – Саней. Может, выбрать, что вам больше подходит. А карты я читаю любые, кроме гадальных.
– А в двигателе мобиля вы случайно не разбираетесь?
– Нет. Но зато я могу вас взять на буксир, если ваш мобиль откажет. Специально захвачу с собой буксировочный трос.
– Ну как. Елизавета Николаевна, отпустите со мной внучку?
– А вы знаете, мать Евдокия, отпущу. Не с легким сердцем, но отпущу. Другого выхода у пас и вправду пет. Кроме того, меня радует, что девочка моя увидит настоящую духовную жизнь, может быть. Бога вспомнит.
– Это уж пускай Ом обо мне вспоминает! Мать Евдокия опустила глаза и тихо, будто про себя, сказала:
– Бог никогда никого не забывает, это мы Его забываем.
– Мы с Ним можем договориться: я Его вспомню, если Он о себе напомнит! – засмеялась я.
– Дал бы Бог, – вздохнула бабушка.
Дальше я перестала углубляться в тему Бога и наших с Ним якобы сложных взаимоотношений, чтобы не поколебать их решения, а вскочила, подхватила свою одежду и помчалась к дому, чрезвычайно довольная и собой, и поворотом событий. Приключение назревало! Да здравствуют макароны!
Подготовку к моей поной поездке бабушка начала с того, что внесла на мой счет деньги и продлила мне отпуск до конца года – на всякий случай. Собирались мы так основательно, что я мысленно стала готовить себя к приключениям необычайным, – начать с того, что бабушка вынесла нам из своей необъятной гардеробной шубы, зимние сапоги, свитера и большие шерстяные платки.
– Это вам понадобится, когда будете ехать через горы. Шубы из искусственного меха, их можно стирать даже в стиральной машине, а вот платки, если они запачкаются по дороге, не вздумайте сами стирать, попросите матушку Руфину – это настоящие оренбургские платки из России.
Потом она велела мне принести из подвала несколько банок варенья из садовых ягод, а потом добавила к ним еще одну – варенье из лесной малины.
– Это для матери Ольги, – пояснила она матери Евдокии. – Малина прошлогодняя, но для лечения простуды она годится. В этом году я в лес не ходила – нога не пустила.
Бабушка наполнила горячим кофе и чаем из каких-то особенно пахучих трав несколько термосов и велела наполнить чистой водой несколько больших пластиковых контейнеров.
В большую корзину были уложены рыбные консервы, хлеб и сыр, принесенный крестьянами из деревни. У матери Евдокии, видимо, что-то не в порядке было со здоровьем – бабушка шепнула мне, что она не может есть ни рыбы, ни сыра, ни яиц, а потому специально для нее она наварила целую кучу овощей и уложила несколько банок консервированных бобов.
Еще бабушка набрала в саду корзину первых спелых яблок и отдала их матери Евдокии со словами:
– Это для матери Ольги, навряд ли у них есть яблоки на преображение.
– Спаси Господи, – ответила та.
Еще она дала нам железную коробку-аптечку с бинтами, ватой, пластырями и лекарствами, подробно объяснив, что для чего может пригодиться, словом, готовилась целая экспедиция!
Вечером накануне отъезда бабушка позвала меня в свою спальню, и у нас с ней состоялся странный разговор.
– Я надеюсь, что все у нас будет в порядке, и я благополучно дождусь твоего возвращения, но я очень старый человек, Санечка, и всякое может случиться. Поэтому я хочу сейчас дать тебе некоторые разъяснения на случай моей смерти.
– Бабушка, ты что, умирать собралась. Все, иду разгружать джип! Я никуда не еду!
– Не паникуй, пожалуйста. Господь может признать меня в любой день, как и всякого смертного человека. Я не делаю на этот счет никаких прогнозов, но это может случиться в любой день.
– Бабушка, я все понимаю: ты не Месс и ты не бессмертна. Но если ты будешь себя беречь, то твой Бог не призовет тебя раньше времени.
– Я не вступаю с Богом в торги по поводу его имущества.
– Какого имущества, бабушка?
– Моей души.
– Разве она принадлежит не тебе, а твоему Богу?
– Конечно. Моя земная жизнь дана мне лишь во временное пользование. Когда Господь захочет ее забрать у меня, мое дело – вернуть Ему мою душу в наиболее приличном состоянии. А вот о земном имуществе я должна побеспокоиться сама и хочу это сделать заблаговременно. Слушай меня внимательно, детка. Я почти уверена, что в случае моей смерти Месс наложит руки на мой капитал и тебе ничего не достанется.
– Мне ничего и не надо.
– Я так и думала. Но кое-что я хочу тебе оставить, хотя бы просто па память обо мне. Я постаралась составить мое завещание так, чтобы усадьба досталась тебе, но я неуверенна, что тебя не ограбят. Поэтому я собрала для тебя маленький клад, кое какие драгоценности. Ди Корти всегда это купит у тебя.
– И заплатит макаронами.
– Если ты потребуешь, он заплатит золотом. В случае моей смерти ты приедешь сюда, но если в усадьбу нельзя будет заехать, не горюй. В правом столбе въездных ворот внизу есть один кирпич, отличающийся по цвет)' от остальных, – ты надавишь на него, и тебе откроется тайник – там и будет лежать мое наследство.
– Бабушка, я ничего не хочу об этом слышать!
– Но ты все-таки запомни: в правом столбе в самом низу, у самой земли, кирпич более темного цвета, чем остальные.
– Ну хорошо, я запомнила. Только давай больше об этом не говорить.
И больше мы об этом не говорили.

 

Глава 9

А водителем монашка оказалась никудышным. Пока она шла впереди, мы раза три-четыре сбивались с дороги и попадали на «оборвыши», а один рази вовсе застряли на «гнилой аквастраде». В конце концов я не выдержала, просигналила ей и заставила остановиться в очередном тупике «оборвыша».
– Священнейшая моя мать Евдокия, – начала я, выйдя из джипа и уперев руки в боки, – знаете, что я вам скажу? Если мы так будем тащиться и плутать всю дорогу, то мы не скоро доберемся до нашей обители.
– А я и не говорила, что мы скоро до нее доедем, – лучезарно улыбнулась мать Евдокия.
– Сколько у вас уходит обычно на дорогу от бабушки до вашего монастыря?
–  Неделя, если без приключений.
– Я очень надеюсь на приключения. Но доберемся мы дня за три-четыре – я уже поняла, что вас задерживало в пути.
– Что же?
– Абсолютная неспособность к вождению.
– Да, вы правы, водитель я плохой. Только другого-то у пас нет…
– Как это нет? А я? Мы с вами сделаем вот что. Возьмите самое необходимое и перебирайтесь ко мне на пассажирское сиденье, а ваш мобиль мы прицепим сзади на буксир. Вы будете делиться со мной вашими интересными соображениями о дороге, а я буду проверять их с картой в руках на практике – так, я думаю, мы в значительной степени увеличим скорость приближения к святой обители.
– Вы думаете? Тише едешь – дальше будешь…
– От того места, в которое едешь.
– Что ж, можно попробовать…
Мать Евдокия достала из кабины мобиля полотняный мешочек, в котором держала свои личные вещи, и безропотно полезла в кабину джипа, не слишком изящно подобрав подол длинной рясы. Я подцепила тросом ее мобишку, и дальше мы поехали уже с нормальной скоростью.
Я следила за картой и дорого»! а мать Евдокия, убедившись, что мы действительно передвигаемся теперь гораздо быстрее, достала из своего мешочка рукоделие и занялась им уже больше не интересуясь дорогой. Плела она что-то вроде бус из тонкого шелкового шнура, сплетая на пальцах петельки и протаскивая их одну через другую с помощью толстой иглы. Я покосилась на ее работу и спросила:
– Что это за бусы вы плетете, мать Евдокия? Разве монашки носят украшения?
– Это не бусы, а монашеские четки. Мы по ним молимся.
– Ведете учет молитвам?
– Можно и так сказать.
– Не проще ли купить калькулятор?
– Традиция…
– А, ну если традиция, тогда конечно…
Я почти сразу же заметила, что, вопреки моим ожиданиям, присутствие матери Евдокии в кабине меня не раздражает. От нее, конечно, пахло, как пахнет от всех людей, но ведь и запахи бывают разные, как и люди. От бабушки, например, пахло шелком, чистой водой, хорошим мылом и ее травками всегда немножко разными. От матери Евдокии пахло приемлемо. Главное, это не был густой запах человеческого тела, который я так не люблю, хотя мать Евдокия уже много дней была в дороге. Конечно, в гостях у бабушки она отмылась и выстирала свою одежду, но оставалась ведь обувь, этот нелепый ее солдатский ремень, дорожный мешочек, и тем не менее пахло от нее приятно: сухим запахом ветхой натуральной ткани, пчелиным воском и чуть-чуть какими-то очень тонкими растительными духами. Я не удержалась и сказала;
– Если бы кто-нибудь мне сказал, что монашки употребляют косметику, я бы не поверила.
– Что это вы такое говорите, Сандра! – засмеялась мать Евдокия. – Какая, прости Господи, косметика? С чего это вы взяли?
– Не отпирайтесь, я выяснила ваш тайный грех! Вы употребляете духи, и они у вас в мешке – оттуда запах всего сильнее.
– В мешке?… – Мать Евдокия недоуменно поглядела на лежавший у нее на коленях полотняный мешочек, откуда тянулся шелковый шнур ее рукоделия. – Ах вот оно что!
Она вынула из мешка небольшую сумочку и, порывшись, достала из нее серебряный медальон старинной работы и приоткрыла его. Благоухание затопило нею кабину.
– Вы этот запах имели в виду?
– Именно этот. Что это за духи? У них есть название?
– Это совсем не духи. Это миро от Иверской чудотворной иконы Божией Матери.
– Что такое миро?
– А этого никто не знает. Просто была такая икона, которая мироточила вот этим чудотворным целебным миром.
– Что значит «мироточила»?
– Это значит, что в ответ на молитвы верующих на иконе появлялись капли небесной росы. Иногда их было так много, что они стекали струйками. Мы собирали их на ватку и хранили.
– Вы что, хотите сказать, что сами видели, как появляется это самое миро?
– Видела и не раз. Хранитель иконы мученик Иосиф Муньос часто бывал в нашей обители и привозил икону.
– Почему «мученик»?
– Его убили еще в конце того тысячелетия.
– Кто убил?
– Слуги сатаны, конечно. Уже тогда по всему миру темные силы готовили приход Антихриста. А икона пропала и объявилась только перед восшествием на престол нового российского государя, причем объявилась в России.
– Любопытно! Вот бы сделать химический анализ этого мира, чтобы выяснить его подлинное происхождение.
– Уже делали и не раз!
– Ну, и каков же был результат?
– Миро имеет явно растительное происхождение сходное с душистыми маслами, добываемыми из цветов.
– Вот видите! Я так и думала.
– Но есть одна деталь. Когда решили выяснить у химиков-ботаников, из каких именно растений извлечено это масло, выяснилось, что таких цветов на земле нет.
– А где же они выросли? На Марсе?
– В раю, надо полагать.
– Мать Евдокия, вы что, на самом деле верите в эти сказки?
– Трудно не верить в то, что видела своими глазами.
– И чудеса от этой иконы вы тоже сами наблюдали?
– Сандра, милая, я их столько видела, что даже не смогу все припомнить! Вы лучше свою бабушку как-нибудь расспросите.
– Вы что, хотите сказать, что моя бабушка тоже верит в это?
– Несомненно, верит, но дело не в этом; с нею тоже было чудо – масло от Иверской иконы се исцелило.
– Когда?!
– Задолго до вашего рождения. Мне помнится, тогда еще и вашей матери не было на свете.
– Подождите, мать Евдокия, а вам самой-то сколько лет?
– Шестьдесят с небольшим.
– Что-о? Вот бы никогда не подумала. Да вам на вид ровно вдвое меньше!
– Простите, что ввела в заблуждение, я не хотела, –  усмехнулась мать Евдокия. – А чудо с нашей бабушкой было самое простенькое и вместе с тем самое обычное – исцеление. Она несколько лет страдала каким-то тяжелым кожным заболеванием, и ни за какие деньги, а уж денег у них с Ильей Георгиевичем хватало, никакие врачи не могли ее вылечить. Они в это время часто приезжали к нам в обитель, а когда брат Иосиф привозил к нам икону, они бросали все дела и обязательно прилетали к нам в монастырь, чтобы поклониться ей. У Ильи Георгиевича был свой самолет, а неподалеку от обители был небольшой спортивный аэродром. С братом Иосифом оба очень дружили, но почему-то им не приходило в голову попросить у него мира от иконы именно в качестве лекарства. Однажды летом, когда стояла жуткая жара, Елизавета Николаевна работала в цветнике, а мы с братом Иосифом неподалеку сидели па скамейке в тени и разговаривали. Она проходила мимо с охапкой цветов для церкви, вдруг споткнулась и выронила цветы, а когда стала их поднимать, нечаянно зацепила розовыми шипами подол юбки. И тут мы с братом Иосифом увидели, что ноги у Елизаветы Николаевны покрыты чешуйчатыми красными пятнами. Брат Иосиф сказал только одно слово: «Искушение!» – а дня через два принес ей большой пакет ваты, пропитанный собранным от иконы миром. Бабушка ваша стала мазать им больные места, и меньше чем через неделю ее кожа совершенно очистилась. Мы все за нее очень порадовались, а удивились только тому, что она раньше не догадалась обратиться к брату Иосифу «за лекарством».
– Бабушка мне никогда этого не рассказывала…
– А вы ее спрашивали?
– О чудесах? Нет, как-то не приходилось.
– Я замечала, что неверие в чудеса больше всех декларируют те, кто упорно не желает проверить их; они боятся приблизиться к чуду и пытаются разоблачить его издали. Вот, например, Небесный Огонь, который сходит на Гроб Господень в Великую субботу. Кажется, что проще – садись на самолет, лети в Иерусалим и проверяй. Нет. Потому что если не предстанут в этот день против Гроба Господня, им останется сказать одно из двух: либо «Я там был и видел чудо», либо «Я там был, и чуда не было». Вместо того они отворачиваются, закрывают глаза и твердят, что чуда нет, потому что не может быть никогда. Совершенно чужой и чуждый мне человек, мать Евдокия дорогой расспрашивала меня о моих делах так, как будто они и в самом деле были ей интересны. От скуки, надо полагать.
– Вы ведь живете постоянно в Лондоне, Сандра?
– Да.
– А почему не с бабушкой? Ведь она старенькая и вы так любите друг дружку.
– Я должна зарабатывать себе на жизнь. В Баварском Лесу я не найду себе оплачиваемой работы.
– А какая у вас профессия, можно спросить?
– Я реалист-декоратор.
– Ч то это такое? Расскажите поподробней, Я рассказала. Мать Евдокия внимательно меня слушала, не прерывая своего узелкового рукоделья, а потом вдруг спросила:
– А вам никогда не приходилось создавать интерьер монастыря?
– Нет, не случалось. Но я изучала архитектуру, историка костюма и мебели, просто историю, так что, наверное, как-нибудь справилась бы. От декоратора массовых Реальностей много и не требуется.
– А как бы вы его изобразили?
– Сначала я бы спросила, какой именно монастырь желает видеть заказчик: католический, православный, буддистский?
– Православный, конечно.
– Ну, я начала бы с выбора эпохи. Про современные монастыри я ничего не знаю, даже не предполагала до недавнего времени, что они вообще сохранились.
– Возьмем хотя бы конец девятнадцатого века.
– Страна?
– Россия.
– Отлично. Я изобразила бы остров в холодном северном море, на нем вековой дремучий лес, а в нем квадратный участок земли, обнесенный высокой каменной стеной. Железные ворога, а н них смотровое– окно с решеткой. В центре участка я бы построила церковь. Конец девятнадцатого? Храм будет с разноцветными куполами, крытыми майоликой и золотом, а внутри – росписи в стиле Васнецова. Возьмем за образец Храм Спаса на Крови в Петербурге, хотя он закончен уже в начале двадцатого века.
– О! А почему именно этот храм?
– Бабушка говорит, что в этом храме есть фрески, выложенные из мозаики нашим предком, мастером Фроловских мозаичных мастерских…
– Сандра!
– Что-нибудь не так?
– Все так, но вы меня поражаете. Откуда такие познания?
– Из лесу вестимо! Из Баварского Леса, от бабушки. Неужели вы думаете, в колледже декораторов Реальности можно этому обучиться? Там нас больше гоняли по маркам автомобилей и парижским модам.
Итак, я продолжаю… Стены сплошь из мозаики, а на них – портреты святых.
– Иконы, вы хотите сказать?
– Я всегда считала, что иконы – это и есть портреты святых. Разве это не одно и то же?
– Конечно, нет. Я могу вам прямо сейчас показать, в чем тут разница.
Мать Евдокия порылась в своем мешочке, достала кожаный бумажник, а из него – маленькую иконку и фотографию в прозрачном пластиковом футляре.
– Вот это икона святого мученика Иосифа Монреальского, а это – его фотография. Видите разницу?
Разница была очевидна хотя бы потому, что на фотографии живой мученик застенчиво улыбался, а представить себе улыбающегося святого на иконе у меня воображения не хватало. На иконе вокруг его головы было сияние, и все же это было лицо того же самого человека.
– Я не совсем могу объяснить разницу, но теперь я ее понимаю. А откуда у вас фотография святого?
– Сам подарил, – улыбнулась мать Евдокия. – Ну, так продолжайте, какие же иконы вы изобразили бы в храме?
– Этот ваш знакомый святой какой-то слишком добрый даже па иконе. Я говорю это не только потому, что он исцелил мою бабушку. Я представляю себе святых с жесткими проницательными глазами, которые смотрели бы со всех стен, строго следя за каждым движением монахинь, своего рода камеры Надзора.
– Ух, как страшно… Дальше?
– Вокруг храма я расположила бы в форме каре низкие каменные бараки с решетками на окнах. По звону колокола монахини выходят рядами из дверей бараков и уныло шествуют в церковь на службу, опустив головы и держа руки за спиной.
– Не слишком ли мрачно?
– Я так это себе представляю. Монахини одеты в черное, даже апостольники у них черные, а не белые, как у вас.
– Тут вы угадали, Сандра. Белые апостольники мы надеваем только летом. А вот монахинь, идущих на службу колоннами и с руками за спиной, мне как-то описывали. Правда это было очень давно.
– Значит, и это я угадала?
– В каком-то смысле. Однажды к нам приехала молоденькая девочка из Германии – это было еще до потопа. Такая рыженькая хохотушка, певунья, спортсменка-баскетболистка. Она любила кино, а в кино уже тогда именно так изображали мрачную монашескую жизнь. Вот она и приехала поглядеть, так ли это на самом деле, и стайной мыслью спасти кого-нибудь из молодых монахинь – увезти из обители.
– Ну и что же?
– Поглядела, пригляделась да и осталась с нами. Теперь она сестра Дарья. Я вас с нею познакомлю, когда приедем. Да вы ее и сами узнаете: они у нас принимает паломников, следит за порядком во дворе обители, кормит кошек и поет на клиросе – ее трудно не заметить. Ну а какой сюжет развивался бы в этом вашем суровом интерьере?
– Вообще-то я сочиняю только декорации, а сюжеты строят реалисты-режиссеры. Но и могу попробовать.
– Попробуйте!
– Вы выступаете в роли заказчицы? Я спрашиваю, потому что есть три рода сюжетов – мужские, женские и смешанные.
– Хорошо, пусть я буду вашей заказчицей. Итак?
– Итак, героиня – монахиня. Ее пожизненно заточили в монастырь за непослушание отцу. Она страдает и знает, что ей оттуда не выйти на свободу. Однажды она возвращается после церковной службы в свою камеру…
– Комната монахини называется кельей.
– Да, я вспомнила – келья. Так вот, она входит в свою келью, садится в кресло и плачет. И тут ее кто-то вызывает по персонику. Она надеется, что это отец, решивший ее простить, но это ошибочный вызов: на экране прекрасный юноша, русский граф, который хотел вызвать свою невесту, но перепугал код.
– Дальше все ясно! – засмеялась мать Евдокия. – Прекрасный граф освобождает юную монахиню, и она, счастливая, уходит с ним в обнимку на свободу.
– Ну, примерно так. Впрочем, умный заказчик сам дальше развивает предложенный сюжет. А вот как бы вы сами его продолжили?
– Освобожденная монахиня бросается покупать себе наряды в модных магазинах, с упоением танцует на балах, с восторгом слушает комплименты своего рыцаря-освободителя. А потом постепенно наряды и веселье ей надоедают, разговоры окружающих кажутся скучными и ничтожными, а любовь жениха – эгоистичной и мелкой. Она понимает, что настоящая жизнь осталась в монастыре, и возвращается туда уже добровольно. Монахини и подруги-послушницы встречают ее с радостью и любовью, теперь она спокойна и счастлива – она нашла свой путь.
– Какой странный получился сюжет. не думаю, чтобы Банк-Реаль хорошо за него заплатил – он не будет иметь успеха у потребителя.
– А мы и не станем его предлагать, пусть Банк-Реаль на нас не рассчитывает… Вообще-то, в жизни такой сюжет встречается. Обычно, если молоденькая девушка готовится поступить в монастырь, на нее насылаются искушения – вдруг откуда-то появляются красивые ухажеры, женихи… Но если в пей крепко решение уйти от мира, она все эти соблазны отвергает и даже благодарит Бога за их попущение; она убеждается, что уходит от мирских радостей по доброй воле, а не потому что судьба ее обделила.
– Значит, это полезно для будущей монахини – сознательно отказаться от спелого винограда, а не твердить, как та лисица, что виноград зелен?
– Вы знаете басни Лафонтена?
– Это русская басня, мать Евдокия, ее написал Иван Крылов. Бабушка знает много его басен и любит приводить к случаю.
– Простите меня, по вообще-то басню про лису и виноград написал Эзоп, потом Лафонтен перевел ее с греческого на французский, а Иван Крылов уже с французского перевел на русский.
– Я этого не знала… Мать Евдокия, вы так образованны, у вас такие разнообразные интересы, неужели вам самой не наскучила монашеская жизнь? Она ведь такая однообразная и бедная.
– Бедная? Да что вы. Сандра! Духовная жизнь так богата и столько вмещает в себя, что никакой жизни не хватит, чтобы ее понять, углубиться в нее.
– А что, собственно, есть духовная жизнь?
– И как на нее настроиться?
– Нет, настраиваться на нее я отнюдь не собираюсь.
– Мне просто пришло на ум название книги «Что есть духовная жизнь и как на нее настроиться»[3] .
– О Месс, можно ли читать книги с таким скучным названием?
– Можно и нужно.
– Ну уж я-то воздержусь… Впрочем, сама я книг не читаю, мне только бабушка кое-что пересказывает и читает вслух. Мать Евдокия, а вам самой никогда не хотелось заглянуть в Реальность?
– Нет. Я люблю настоящую жизнь.
– Вы монахиня и любите жизнь?
– Конечно. Не мирскую жизнь, а просто жизнь.
– Но игра в Реальность – искусство, а искусство разве не часть жизни?
– Вопрос в том, какое это искусство. Я воспринимаю только то искусство, которое говорит о Боге. Вы встречали такое и Реальности?
– Конечно. Есть множество сюжетов, в которых действует Мессия-бог: он спасает героев, направляет их поступки, одобряет и награждает правильные действия, порицает и наказывает дурные. Но если вам нравятся другие боги, то к вашим услугам целый пантеон: боги Древней Греции и Рима, Ассирии и Египта, Индии и Африки…
– Речь не идет об Антихристе или языческих богах. Хотя искусство древних, еще не познавших Единого Бога, часто посвящалось языческим богам-демонам, и в нем была своя особая красота – творческие люди через искусство искали Истину и во тьме многобожия. Но с тех пор, как Господь явил Себя людям, искусство либо ведет к Богу, либо уводит от Него в другую сторону – к сатане. Это опасное занятие, недаром корень его – «искус»[4] , искушение.
– Вы так говорите, как будто прошли через это искушение.
– Прошла. Когда я была молода, в мире еще не царила Реальность, а были книги, музыка, театр и кино, изобразительные искусства. Я была искусствоведом и работала в Метрополитен-музее, крупнейшем музее Америки. Кроме того, я получила музыкальное образование и у меня была огромная любовь к литературе-словом, было из чего выбирать. Но уже тогда я поняла, что мне скучно любое творение человеческое, даже самое гениальное, если оно не служит богопознанию.
– Но это же скучно – все только о Боге и о Боге!
– Книга или картина необязательно должны впрямую говорить о Нем. Есть особое благоухание христианства, и оно ощущается далее тогда, когда слово Бог не у поминается напрямую; скажем, в тексте книги нет даже слова «Бог», но вся книга пронизана Его присутствием. Но если высказанное или невысказанное понятие о Боге отсутствует полностью, тогда произведение искусства наполняется сатанинским смрадом – мир духовный не терпит пустоты. Между прочим, так это и в людях: человек может не осознавать себя верующим, но духовность присутствует в нем неощутимо для его разума, и она открывается другим людям, верующим, через особое духовное благоухание исходящее от его души. В конце концов Господь открывает таким людям глаза, и они с радостью понимают, что всегда были христианами, хотя и не догадывались об этом. Они находят своего Отца. Это очень счастливый миг в жизни человека.
– Вам не кажется, что это немного похоже па сказку из детской Реальности? Королевского сына крадут и отдают на воспитание чужеземцам. Он растет среди них, но остается чужим, и они для него чужие. Он сирота до тех пор, пока случай не открывает ему, кто его отец.
– Примерно так это происходит и в жизни.
– Так что же было с вами? Вы могли выбрать искусство, а избрали монастырь?
– Я попробовала одно, другое и убедилась, что в служении Богу через искусство очень трудно полностью отрешиться от служения себе: человек слаб, и, когда он пытается выразить свои мысли о Боге, он все равно как бы ненароком выражает и себя самого, свое Я, свое Эго, полное грехов и грешков, страстей и страстишек. Наше Эго – это такая пронырливая козявка! В конце концов мое Я настолько мне обрыдло, что я решила спасаться от него в монашестве.
– И вам удалось полностью отказаться от своего «я»7?
– Далеко нет, куда там! Полностью это удавалось только святым, но даже им приходилось до конца быть настороже. Эго похоже на вирус: кажется, человек вылечился, а вирус загнан в уголок, но стоит возникнуть благоприятным условиям, как наше неуемное Эго тут как тут и разрастается, как плесень в тепле.
– А оно, это самое Эго, не может разве довольствоваться каким-нибудь скромным уголком и вашем сознании? Пусть бы жили себе на равных и ваш Бог, и ваше собственное Я. Вот я бы никогда не смогла отказаться от себя, такой единственной, неповторимой и любимой, с которой я так давно и так близко знакома, ради неведомого Бога!
– Самоограничение не в природе Эго. Как вирус, как раковая опухоль, Эго стремится к бурному и неограниченному росту. Если ему дать волю, оно заполняет всю душу человека, каждую клетку его физического организма и в конце концов, как и раковая опухоль, губит и человека, и самое себя.
– Как же с ним справиться?
– Человеку это невозможно, а Богу возможно все. Молиться надо.
– Странное у вас мировоззрение, мать Евдокия! А вот наша Реальность служит именно для того, чтобы человеческое Эго ничем себя не ограничивало в проявлении и могло бы полностью выразить себя хотя бы на экране. У нас есть, например, возможность изжить в Реальности любые свои комплексы, создать мир, в котором побеждают именно мои идеи и ничьи другие. Мой собственный мир, мною сотворенный и мне подвластный, – это так прекрасно!
– Скажите, Сандра, а какое состояние наиболее характерно для вас между уходами в Реальность?
– Вы меня подловили, мать Евдокия! Я вам честно скажу, что вне Реальности меня просто одолевает скука. Теперь-то мне некогда унывать, теперь мне стало любопытно жить, а до этих поездок с макаронами я часто впадала в полное уныние и только в гостях у бабушки избавлялась от него. Я думаю, вне Реальности уныние нападало на меня именно из-за несовершенства вне реального мира.
– Уныние. Я так и думала. Уныние, дорогая Сандра, святые отцы называли «печалью дьявола».
– Странные вы люди, христиане, верите в Бога, а сами на каждом шагу поминаете то Антихриста, то дьявола.
– Когда идет война, приходится думать о враге чаще, чем хочется.
– Что вы такое говорите, мать Евдокия! Третья мировая война уже давно кончилась, а новой войны наш Мессия не допустит. Что же касается уныния… Знаете, это, может быть, происходит со мной еще оттого, что я не такая как все: до излечения в адаптационной школе я была очень запущенным и трудным ребенком, и возможно, что это до сих пор дает о себе знать на уровне моего подсознания…
Почти все время, что мы ехали по островам Баварии, мы провели вот и таких примерно беседах. Странное дело, мы были с матерью Евдокией такие разные, что, казалось бы, и говорили на разных языках, но мне с ней было интересно: пусть она была совсем чужая мне по взглядам, но она была какая-то очень цельная, настоящая. Почти как моя бабушка.
К вечеру первого дня мы нашли укромный старый съезд, сделали несколько поворотов среди елового леса, нашли подходящую полянку и остановились на ночлег. Я достала из большой корзины, набитой едой и сверху завязанной клетчатой красной скатертью от пыли, термос с чаем и готовые бутерброды, выложила на пластиковую тарелку вареные овощи для матери Евдокии, расстелила скатерть на траве и разложила на ней наш ужин. Мать Евдокия прочла вслух молитву перед едой и перекрестила все, что лежало па скатерти. Я привыкла к тому, что бабушка тоже крестит еду, но мать Евдокия, конечно, могла бы и спросить, нравится ли мне, что она размахивает голыми руками над сдой. Но я решила не придираться – нам ведь еще вместе ехать и ехать. Я с аппетитом съела пару бутербродов, а потом принялась и за овощи матери Евдокии; она ограничилась куском хлеба и двумя вареными картофелинами. Мы поели, выпили по кружке чая и разошлись спать по своим машинам. Ночь была теплая, мы оставили окна приоткрытыми. Я несколько раз просыпалась и слышала со стороны мобишки тихое пение, видно, матери Евдокии не спалось и она коротала бессонницу в молитве.
На второй день кончились бесконечные аквастрады, мы ехали уже по берегу Швейцарских Альп. Альпийский массив уцелел после Катастрофы, но превратился в длинный гористый остров, отделяющий Европейское море от Средиземного океана. Центральная его часть и южный берег были густо застроены и заселены, там было множество новых городов и прекрасных шестиполосных дорог. Особенно тесно было застроено побережье: здесь был лучший в Европе климат, часто светило солнце, а потому люди стремились сюда. Конечно, не у всех хватало средств, чтобы жить постоянно в этом благодатном крае, но провести здесь неделю-другую мог всякий планетянин, имеющий работу первой или даже второй категории. Зато северные склоны Альпийских гор, полого опускавшиеся в гнилые воды Европейского моря, были довольно безлюдны.
Там было множество топей, а в море – опасных мелей, и потому невозможно было судоходство. В первый период после Катастрофы по берегу были проложены руками военных неплохие автострады, поскольку именно сюда вывозили спасенных от наводнения и почти весь берег был тогда занят временными палаточными лагерями беженцев. Лагеря эти были обнесены колючей проволокой, а кое-где и бетонными стенами, и очень строго охранялись. Это была суровая, по необходимая мера: измученные, нетерпеливые беженцы пытались оттуда прорываться в перенаселенные города, производя беспорядки и совершая множество крупных и мелких преступлений – от кражи продуктов питания до убийства граждан, уже получивших жилье, с целью занять их квартиры и комнаты. Беженцы врывались в города и располагались со своим скарбом и детьми прямо на улицах, скрывались в подземных коммуникациях, в канализации, в гаражах для мобилей и даже на крышах зданий, откуда их снимали полицейские вертолеты. Наш дорогой Месс откровенно плакал перед всем миром, когда говорил о страданиях беженцев; он постоянно о них думал и делал все возможное, чтобы облегчить их судьбу. И мы знаем, что положение в лагерях очень скоро изменилось к лучшему: люди имели крышу над головой, пищу и получали медицинское обслуживание. Но самое главное, они все были снабжены персониками за счет личных средств Мессии и могли, выходя бесплатно в Реальность, совершенно забыть о своих житейских невзгодах. Работали они только на санитарной очистке собственных лагерей, а потому могли проводить в Реальности почти все свое время. И все это оплачивал Мессия! Всем необходимым беженцев снабжали с помощью вертолетов армии и полиции, ими же их эвакуировали весной и осенью на время паводков, а потом возвращали обратно в просохшие лагеря. Грабежи и нападения на города прекратились. А совсем недавно я услышала в новостях сообщение о том, что последний городок беженцев ликвидирован, а его обитатели переселены в новые города на постоянное место жительства.
Сухопутных дорог и аквастрад здесь не было, но при большой нужде проехать было можно: и зарослях дьяволоха, покрывавших почти весь этот унылый берег, сохранились остатки допотопных асфальтовых и бетонных автострад. У матери Евдокии был с собой старинный дорожный атлас Европы, в который от руки были внесены изменения. По нему мы и пробирались через эти унылые земли. Впрочем, на атлас нельзя было полагаться даже с учетом после катастрофических изменений, поскольку изменения продолжали происходить: море наступало, подмывая берег; побеги дьяволоха, набравшись сил в темноте под асфальтом и бетоном, взрывали целые участки дорог, превращая их в тупики. Но дороги, которые когда-то шли из Швейцарии на север, в Германию и Францию, теперь вели только под воду. Зато охать но этим одичавшим местам было безопасно в смысле Надзора с воздуха, надо было только придерживаться южной, подветренной стороны дорог: гибкие стволы дьяволоха под ветром постоянно дующим через горы со стороны Средиземного океана, переплетясь верхушками, образовали над автострадой сплошной нависающий козырек – под этим прикрытием мы и ехали. Вот только езда эта была скучной и утомительной: слева буро-зеленая колючая стена, справа такие же островки дьяволоха, перемежающиеся болотами, песчаными проплешинами и голыми скалами, а за ними – неподвижная гладь Европейского моря ржаво-оливкового цвета с зелеными полосами «водяной чумы» и радужными пятнами много лет назад разлившейся нефти. Если бы не разговоры с матерью Евдокией, я бы давно уснула за рулем.
Где-то к полудню справа, недалеко от дороги, появилась бетонная стена.
– Мать Евдокия, вы ведь здесь недавно проезжали, что это за стена?
– Я по другой дороге ехала, ближе к Альпам. Здесь я проезжала года два назад, но тогда тут не было стены, а стоял палаточный городок беженцев. После него должен быть поворот налево.
По верху стены кольцами вилась колючая проволока, кое-где перепутанная побегами вьюнка-быстряка с огромными белыми колокольчиками.
– Наверное, идет какое-нибудь строительство, – предположила я. – Надо поскорей проехать это место, на стройках обязательно стоят камеры Надзора.
Но вокруг не видно было ни людей, ни машин. Мы увидели только большую надпись: «Осторожно! К стене не подходить!». И воздухе над стеной стаями вились чайки. Через полкилометра дорога резко свернула влево, а стена ушла под воду подступившего совсем близко моря. Неподалеку, возле самой стены, там где она была ниже, торчал остов обгоревшего вездехода времен войны. Я остановилась напротив него и вышла из кабины. Мать Евдокия открыла окно со своей стороны.
– Ну, что там? – спросила она.
– Вокруг вес тихо, никого пет. Можно влезть на вездеход и заглянуть через стену, – предложила я.
– А зачем это? – спросила мать Евдокия.
– Просто так. Мне хочется размять ноги, да и любопытно посмотреть: я только в новостях видела лагеря беженцев.
– Не ходите, прошу нас, – сказала мать Евдокия тонким голоском испуганной девочки. – Я чувствую там что-то жуткое, прислушайтесь, как страшно кричат чайки!
– Да что вы, мать Евдокия! Вот уж не думала, что вас могут испугать птицы. Похоже, что тут уже давно никого нет. Но в самом деле интересно, почему там, за стеной, столько чаек? Я обязательно погляжу.
– Ну, как хотите, а я не пойду, посижу в машине.
Я вышла из кабины и пошла по вязкой земле прямо к вездеходу. Влезть на него было совсем не трудно, только руки сразу же запачкались гарью и ржавчиной. Но и вскарабкавшись на кабину вездехода, я не смогла заглянуть через стену, хотя вставала на цыпочки и даже подпрыгивала, рискуя провалиться сквозь проржавевшую крышу. Я спустилась вниз и вернулась к джипу.
– Ну и что же там такое? – спросила мать Евдокия, не поднимая головы от своего плетения.
– Еще не знаю. Сейчас я отцеплю трос и попробую забраться с его помощью.
Мать Евдокия хотела что-то сказать, может быть, посетовать на то, что из-за моего любопытства мы теряем время, но, взглянув на меня, раздумала и только молчала неодобрительно.
С крыши вездехода мне удалось зацепить крюком буксировочного троса железный штырь, к которому крепилась колючая проволока. Теперь мне надо было с помощью троса преодолеть каких-нибудь два метра высоты, и я довольно ловко это проделала. Взобравшись па стену, я выпрямилась, держась за железную палку, и посмотрела за стену.
Мать Евдокия была права: я увидела остатки палаточного города, почти целиком ушедшего под воду; только на узкой полосе земли, уже покрытой ползучими побегами дьяволоха, у той части стены, которая отделяла городок от дороги, стояли палатки. От самих палаток почти ничего не осталось – только клочья зеленого брезента на ржавых железных прутьях. Ветер гонял между ними мусор, закручивая его небольшими смерчиками. Тысячи чаек копались н грудах тряпья внутри бывших палаток, дрались из-за каких-то темных ошметков, взлетали и опять возвращались. Верхний край стены был довольно широк, и я пошла по нему, придерживаясь за проволоку, туда, где суетились чайки… Когда я вернулась к джипу, меня все еще продолжало выворачивать наизнанку, хотя весь сегодняшний рацион я выбросила из себя еще со стены. Как я отцепила трос и дотащила его до наших машин, я и сама не понимала.
– Полейте мне на руки, мать Евдокия! – просипела я сквозь очередной приступ тошноты.
Выдержке монахинь можно позавидовать: мать Евдокия ни о чем меня не спросила, пока доставала канистру с водой и мыло, поливала мне на руки и подавала бумажные салфетки.
– Скажите честно, от меня воняет? – спросила я, изведя всю канистру.
– Ничем от нас не воняет, Сандра, не выдумывайте – вы стояли высоко на стене.
– Да, но ветер дул в мою сторону!
– И ветер никак не мог дуть на вас со стороны моря, здесь всегда ветер с океана. Давайте-ка поскорей уедем отсюда.
Я отдышалась, снова прицепила мобиль, села за руль джипа и рванула с места, стараясь как можно скорее оказаться подальше от стены и от того что я увидела за стеной.
– Мать Евдокия! Вода к ним подступала, а стена не давала им выбраться. Они лезли на стену, громоздились друг на друга и в таком положении погибли. Огромные кучи! И руки все еще тянутся, тянутся вверх, а рты открыты… А другие просто лежат, скорчившись, в своих палатках, и маленькие трупики тоже… И чайки, тысячи чаек, которые до сих пор…
– Молчите, прошу вас, – тихо сказала монахиня.
Я взглянула на нее. Из-под ее закрытых глаз катились слезы, а губы что-то шептали. Наверно, она молилась за тех, кого я видела. Что ж, если ничего нельзя сделать, то и это неплохо…
Я вела машину в полной прострации, стараясь только не врезаться в стену колючек справа. Наверно, этот шок продолжался бы еще очень долго, если бы не опасная встреча, которая нас поджидала где-то в часе езды от бывшего палаточного города. За одним из поворотов дороги я увидела впереди несущийся на нас огромный красный мобиль полиции Надзора. Сообразив, что джип заслоняет мобишку, если смотреть на него спереди, я резко остановилась. Надзорный мобиль тоже затормозил метрах в пятидесяти перед нами. Из него вышел пожилой полицейский и направился к нам. Быстро расстегнув комбинезон па груди, я обнажила шею, закатала рукава и приветственно помахала ему из окна голой рукой. Он приблизился, и я разглядела нашивки сержанта.
– Уа, сержант! Вы из местного участка?
– Да. А вы…
– Так какого же черта вы не уберете старую развалину там, у стены? – я показала большим пальцем назад, в сторону палаточного городка. Уж теперь-то он точно разглядел мои голые руки и шею, скользнул взглядом по моим отросшим волосам: ни одна планетянка не станет носить волосы, нарушать принятую форму одежды и обнажаться, если у нее нет на это особых прав. – Ваш Надзор сообщил в Центр экологии, что асы повадились посещать этот ваш могильник. Ничего удивительного, у вас там для них чуть ли не лифт приготовлен. Почему экологическая служба должна за вас думать о таких пустяках?
– Вы имеете в виду, достопочтенная…
– Майор Юлия.
– … достопочтенная майор Юлия, обгоревший вездеход там, под стеной?
–  Сообразили наконец! Вечером я лично проверю с вертолета, будет л и он у бран, и если вы его не оттащите на свалку, сержант…
– Сержант Пукарес.
– Отвечать будете лично вы, сержант Пукарес! Все! Можете быть свободны.
Я рванула машину, оставив сержанта Пукареса утирать пот после разноса. Он так и стоял, глядя нам вслед, пока мы не скрылись за новым поворотом. Тут я взглянула на мать Евдокию: она по-прежнему плела свои узелки, только на ее голову и плечи была накинута бабушкина красная клетчатая салфетка, из под которой виднелись две тонкие, обнаженные до локтей руки. Уловив мой взгляд, она подняла голову:
– Я правильно поняла смысл маскировки?
– Гениально! Вас можно принять за кого угодно, только не за монахиню и не за простую планетянку. Голые руки, как известно, привилегия немногих, а клетчатый апостольник – это даже оригинально, простенько и со вкусом. А как это вы догадались закатать рукава?
– Я это сделала, глядя на вас. Сообразила: раз уж вы в первую очередь решили обнажить руки, значит, вы знаете, зачем это надо делать.
– С вами можно возить макароны, мать Евдокия, – заметила я покровительственно.
– Вы думаете? Вот и матушка игуменья, наверно, так считает, – кротко вздохнула мать Евдокия, – иначе она не благословляла бы меня па эти поездки по три-четыре раза в году.
Ловко она меня поддела! Но я не сдалась.
– Так почему же у вас ручки такие белые, мать Евдокия? Как это вы уберегли их от загара, обнажая перед каждым полицейским?
– Нехорошо смеяться над бедной монахиней! – совсем елейным голоском пропела мать Евдокия.
– Это нервный смех, – успокоила я ее. Тут мы обе начали хихикать, а потом разошлись вовсю и не могли остановиться минут пятнадцать. Но я думаю, смеялись мы потому, что нам обеим действительно требовалась разрядка.
– А знаете:, мать Евдокия, – сказала я, отсмеявшись и вытирая слезы, – в прежних автомобилях надо было управлять не только руками, но и ногами: в полу машины были две педали – для правой и для левой ноги. Это бабушка мне рассказывала.
– А почему вы об этом сейчас вспомнили, Сандра?
– Да потому, что у меня до сих пор дрожат ноги; представляете, что бы было, если бы пришлось ими работать?
– Значит, вы тоже испугались полицейского?
– Еще как! Но у меня, видимо, инстинкты не поспевают за действиями: сначала я реагирую на опасность, причем реагирую правильно, как будто мне кто-то диктует, как я должна поступить, а потом, когда опасность уже позади, я ее осмысливаю и вот тогда уже, так сказать в свободное время, пугаюсь до паники. Вот как сейчас.
– Со мной происходит то же самое. Пока вы разговаривали с полицейским, я вязала четки и читала Иисусову молитву, и все узелки получились ровными как один; зато все то, что я потом навязала, придется полностью распустить. У вас паника выходит через ноги, а у меня через руки – вот и вся разница.
– Интересно, какой психический закон нами управляет в этих случаях?
– По-вашему психический закон, а по-нашему – Ангел-Хранитель.
– Ну, нет! Я за свои поступки сама отвечаю! Нет у меня Ангела-Хранителя, кроме бабушки.
– Это вы хорошо сказали, Сандра, то есть про бабушку, хорошо. Я только одного не понимаю: вы согласны признать, что вами управляет какой-то абстрактный психический закон, и это вашей гордости не задевает, а вот мысль о помощи Ангела-Хранителя вызывает у вас бурный протест.
– Я не верю в ангелов!
– А в бесов верите?
– Тоже не верю. Кто их видел? Разве что в Реальности…
– Вы разве никогда не видели существа, которого сегодня мир величает Мессией?
– Мессия – бес?!
– Даже хуже. Это воплощение сатаны, верховного беса, это Антихрист. Ну вот, опять началось!
– Что вы такое несете, мать Евдокия? Как у вас поворачивается язык? Правитель, отдавший столько сил спасению человечества от последствий мировой войны и Катастрофы – и вдруг сатана, бес и вообще не человек!
– Сандра, то, что вы видели за стеной бывшего палаточного городка, – это тоже дело рук Лжемессии.
– Как вы можете говорить такое? Вы – глупая черная ворона с птичьими мозгами! Вы, наверно, с утра налакались елея в честь воскресенья и теперь несете что попало! – Я изо всей силы ударила кулаком по стоп-клавише – джип с визгом остановился. – Выходите из машины и убирайтесь ко всем своим ангелам с вашими макаронами!
Мать Евдокия молча взяла свой мешочек, вылезла, путаясь в подоле, из кабины и сразу же пошла вперед по дороге.
Я развернула джип и погнала его в обратную сторону. Меня трясло, кровь стучала двумя молотками по вискам, я просто задыхалась от ярости. Как хорошо, что я догадалась высадить ее из машины, ведь я могла бы наброситься на нее и избить, даже убить, быть может. Что бы я тогда сказала бабушке? О Месс! А что я теперь-то ей скажу? Фф-у-у!
Я опять остановила машину, вышла и встала посреди пустой дороги. Да что же это со мной творится? Откуда такая ярость? Ну хорошо, она так думает, да и пусть себе думает что хочет! Мессия так велик, Мессия так великодушен и великолепен, как могут задеть его славу жалкие слова ничтожной монашки? Но почему, почему не спасли тех людей? Почему они оказались между морем и непреодолимой стеной? Почему они лезли ни стену, пытались поднять на нее детей? Что их гнало – вода или голод? Месс не знал, не знал об этом ничего!
Нет, я должна немедленно успокоиться: что такое стало с моими нервами? Ведь я никогда не впадала в такую ярость… Да нет, она все время бесила меня, когда вела свои дурацкие разговоры с бабушкой. «Бесила» – это ведь от слова «бесы»? Еще есть выражение «Бес вселился». Надо полагать, из-за таких состояний древние и сочиняли легенды о бесах, чтобы оправдать свои гневные вспышки. Нет, я не стану сваливать на бедных бесов собственную невыдержанность и хамство, я сама должна немедленно успокоиться. Что мне помогло два дня назад? Психотерапия. Да. Я лежала в траве, смотрела в затянутое дым кой небо и представляла себе, что надо мной появился голубой просвет в виде круглого окна. И я просила: «Небо, помоги мне! Очисти меня!» Я могу это сделать и сейчас.
Я легла прямо на горячий бетон,, расслабилась и стала смотреть в небо. Через несколько минут мне удалось вообразить себе, что в серо-голубой дымке появляется круглый просвет, и тогда я начала твердить: «Небо, помоги мне! Небо, очисти меня от ярости! Я не хочу ненавидеть бедную монашку за се заблуждения, ведь на самом деле она мне нравится. Небо, успокой меня!» И это нехитрое упражнение опять сотворило со мной чудо: я совершенно успокоилась, как будто с меня сняли тесную, холодную и колючую одежду. Все, что у меня внутри было скрючено гневом, расправилось, распрямилось. Я поднялась на ноги, несколько раз глубоко вздохнула и весело сказала: «Вот и спасибо тебе, Небо!» Я пошла к джипу и похолодела, увидев сзади мобишку: я ведь про него забыла, совсем забыла! Если я не хотела ехать с матерью Евдокией, не проще ли было пересадить ее в мобиль, ну и пусть себе едет одна. Вот это уж полное затмение! Я села в джип, развернулась и помчалась догонять мать Евдокию,
Я увидела ее издали, и такой маленькой и одинокой показалась она мне, бредущая со своим белым мешочком в руке по этой пустынной дороге, в тени угрюмых стволов дьяволоха. Я обрадовалась, что она никуда не исчезла, хотя куда она могла исчезнуть? – и, перегнав ее, остановила джип и распахнула дверцу со стороны пассажирского сиденья.
Мать Евдокия размеренным шагом поравнялась с джипом, и я увидала, что она и па ходу продолжает вязать свои четки. Она прошла мимо меня, не повернув головы, и тем же неспешным шагом пошла дальше по дороге.
Я постояла немного, а потом снова поехала за ней.
– Мать Евдокия! Простите меня и садитесь в машину! Пожалуйста!
Она опять прошла мимо, не взглянув на меня даже искоса. Я уронила голову на руки, лежавшие на руле, и заплакала. Потом снова поехала за ней, но уже не стала перегонять, а потащилась за ней сзади, по крайней мере так я могу ее охранять.
Потом мать Евдокия остановилась и подняла руку, как это делают в Реальности XX века, когда хотят остановить попутный автомобиль. Я обрадовалась, быстро подъехала к ней и распахнула дверцу,
– До обители не подвезете? – спросила она своим тонким голоском.
– Нам по пути, садитесь!
Она закинула в кабину рюкзак и следом залезла сама. Уселась и, не дав мне успеть вымолвить слово, сказала:
– Простите меня, грешную! Я виновата, ввела вас в искушение.
– Это вы меня простите, мать Евдокия! Я сама не знаю, что на меня вдруг нашло.
– Да, вы этого не знаете и потому ни в чем не виноваты. А сейчас не будем больше это обсуждать, давайте лучше помолчим.
Наше взаимное молчание успокоило мою душу, как успокаивается вода в бабушкином пруду после того, как большая рыба, ударив хвостом по воде и подняв круги, уходит в глубину. Почти до самого вечера мы говорили только о дороге. Но за ужином, когда мы остановились на обочине под стеною дьяволоха и разложили на клетчатой скатерти свои припасы, мать Евдокия осторожно вернулась к моей дневной вспышке.
– Сандра, если хотите, я вам попробую объяснить, что произошло между нами днем. Но только при условии, что вы не станете волноваться.
– Говорите.
– Вы помните ваши последние слова?
– Какие именно?
– Желая меня задеть, вы сказали, что я с утра «налакалась елея в честь воскресенья».
– Да, кажется, я так и сказала. Глупость какая!
– Совсем не глупость. Сандра, а вы знаете, что такое елей?
– Что-нибудь вроде святой воды?
– Нет. Елей – это просто-напросто постное масло.
– Растительное масло?
– Да. А какой сегодня день недели?
– Восьмерик, день отдыха. Я, значит, в пылу назвала его «воскресеньем», как в Реальности, где счет дням недели идет иногда по старому календарю. Как, однако, работает мысль, подстегнутая гневом!
– Сегодня и по церковному календарю воскресенье, иногда это совпадает. А какая связь между елеем и воскресным днем, вы знаете?
– Нет.
– Очень простая. Сейчас идет строгий Успенский пост, а во время поста монахам елей разрешается только по особым дням, в частности, по воскресеньям. Вы разве знали, что я действительно сегодня могу потреблять елей?
– Откуда же мне было это знать?… Уау! Получается, что я сказала то, чего сама не знала и не понимала, но что должно было вас задеть?
– Получается так. Кто же подсказал нам эти слова?
– Не знаю… Не хотите ли вы сказать, что как Ангел-Хранитель подсказывает добрые слова и поступки, так и бес-искуситель подсказывает злые?
– А вы сами как думаете?
– Ну… Можно предположить, например, что вы с бабушкой что-то говорили о посте и елее, а я случайно услышала, не придав этому значения…
– Мы не говорили об этом с Елизаветой Николаевной. Для нее пост такое же привычное дело, как и для монахов.
Я задумалась. Как же это получается, что я произнесла слова, значения которых не понимаю, но произнесла их вовремя и к месту?
– Во время нашей стычки, мать Евдокия, я вспомнила то, чего не знала, по зато забыла то, о чем знала очень хорошо, – о вашем мобишке сзади. Рассуждая здраво, я должна была снять буксировочный трос и предложить вам ехать отдельно. Но у меня была полная уверенность в том, что если я вас высажу из своей машины, у вас не будет другого выхода, как только идти пешком. Безумие какое-то!
– Гнев всегда безумен.
– Не-ет! Я думаю, у меня что-то с психикой не в порядке.
– Не фантазируйте. Психика у вас нормальная, у вас в душе непорядок.
– Да ладно вам… А если не психика, то мораль хромает.
– И тут не угадали, и в моральном отношении вы заведомая вегетарианка.
– То есть?
– Не станете ближних угрызать ради своей пользы. А вот с душой дело обстоит хуже – душа ваша открыта для бесовских нападений, она у вас на семи ветрах сиротствует, бедная.
Мне пришла в голову мысль кое что о себе открыть матери Евдокии.
– Мать Евдокия, я хочу рассказать нам что-то по секрету от бабушки. Пожалуй, это единственное, что я скрываю от нее.
– Если это ваша тайна, надо ли мне ее знать?
– Может быть, вы поможете мне разобраться в одном важном для меня вопросе.
– Тогда слушаю.
– В детстве я прошла курс социальной реабилитации в специальной школе. Из моего сознания были вычищены многие детские воспоминания, вера в Бога, молитвы, русский и греческий языки и многое другое. Пожалуй, сохранилась только моя любовь к бабушке. Я думаю, ее можно было стереть только вместе с жизнью. Сохранились и некоторые разрозненные отрывочные воспоминания. Кое-что из прошлого я потом самостоятельно восстановила по рассказам бабушки, но полной, связной памяти о годах, проведенных с дедом и бабушкой, у меня нет. Бабушка этого не знает, она думает, что у меня скверная память и обвиняет в этом мое увлечение Реальностью,
– Почему вы скрываете это от Елизаветы Николаевны? Она могла бы помочь вам восстановить все утраченное, может быть, вплоть до веры в Бога, ведь вы верили в Бога в детстве?
– Да. Я это знаю, но я этого не помню. Напротив, всё, что касается веры, церкви и, простите, монахов, вызывает у меня раздражение, чтобы не сказать больше.
– Я это давно почувствовала.
– И было с: чего. А с бабушкой все гораздо сложнее, но это долго рассказывать.
– У нас предостаточно времени, нам еще ехать и ехать.
–  Хорошо, я расскажу вам всю свою жизнь и постараюсь покороче.
– О нет! – засмеялась мать Евдокия. – Зачем же это, вся жизнь и вдруг «покороче»? – Она достала из своего мешка маленькие квадратные часы, которые называла смешным словом «будильник», и посмотрела на цифры: – Давайте мы вот как сделаем. Сейчас мне надо читать мое вечернее молитвенное правило, а вам – ложиться спать, вы должны выспаться. А завтра, когда мы двинемся в путь, вы и начнете свой рассказ.
Так мы и сделали. Когда я засыпала, мать Евдокия еще мурлыкала свои молитвы, а утром я застала ее уже снова молящейся. Интересно, когда она спит?

 

Глава 10

С утра следующего дня мы начали подниматься в Пиренеи.
Мы ехали по старым горным дорогам уцелевшим от обвалов. Вокруг были только снежные вершины и голые скалы, желтые и серые. Кругом никакой растительности: ни травы, ни мха, ни лишайника. Изредка по дороге попадались каменные развалины бывших деревень, а возле них груды выбеленных снегом и ветром мертвых деревьев, валявшихся поодиночке и грудами, словно кости вымерших допотопных животных, – когда-то это были роскошные сады. Ехать было трудно: почти все время шел мелкий снег, затруднявший видимость. Не прекращающийся ни па мгновение резкий пронзительный ветер проникал в мельчайшие щели кабины, и машину никак не удавалось прогреть. Но этот же монотонный ветер сметал падающий снег без остатка, и потому на дорогах не было снежных завалов. А вот каменные обвалы заставляли нас иногда возвращаться назад в поисках объездной дороги, если нельзя было объехать их по обочине.
– Как же вы тут проезжали на своем мобишке? – спросила я мать Евдокию.
– На одном «Господи. помилуй», – ответила та. – временами приходилось выходить, и руками разбирать завалы. Иногда па это полдня уходило.
– До чего же монахи любят макароны! – покачала я головой.
Но в общем мы в этот день разговаривали мало – такой напряженной была дорога.
Даже свое рукоделие мать Евдокия спрятала в рюкзак и не выпускала из рук карту, подсказывая мне дорогу; штурман из нее получился гораздо лучший, чем водитель.
К середине дня напряжение мое достигло высшей точки, и я запросила отдыха. Мать Евдокия не спорила.
– Давайте постоим, вы поспите, а потом все-таки поедем дальше. Если впереди дорога будет не хуже, то вечером нас ждет полно ценный отдых и горячая еда.
– Кончатся наконец эти горы? – обрадовалась я.
–  Нет, они станут еще выше, но там есть деревушка, где спасается маленькая православная общинка. Это большие друзья нашей обители, у них мы остановимся и отдохнем.
– Это бывшие испанцы или французы?
– Нет, они русские. У них есть церковь, и мы, может быть, успеем на вечернюю службу.
– Благодетельница моя святейшая, ведь об этом я только и мечтала! А поспать в тепле мне там никак не удастся.
– Конечно! Они там хорошо устроились. Так хорошо, что, пожалуй, способны продержаться до самого конца, если их прежде не обнаружат.
– До конца чего?
– До конца света, конечно.
На это мне ответить было нечего. Я только хмыкнула и заглушила двигатель.
Из машины выходить мы не стали, чтобы не потерять накопленное тепло. Мать Евдокия достала термос с кофе, уже третий с начала пути и последний, бутерброды, и мы пообедали. Я хотела уснуть, но мне это не удалось.
– Мать Евдокия! Расскажите мне об этих людях, у которых мы остановимся. Кто они, как попали сюда, в горы, и от кого это они «спасаются»?
– С удовольствием расскажу, ведь я их всех очень люблю. В общине всего человек двадцать вместе с детьми, руководит ею мать Ольга.
– Она монахиня?
– Нет. Все зовут ее матерью Ольгой, потому что она там главная и у нее семеро детей. Один ее сын – православный священник, отец Антоний.
– А как она, русская, попала в Испанию?
– Очень просто: вышла замуж за испанца, работавшего в России, и он увез се в Барселону. Она родила семерых детей и всех воспитала в православии. Она помогла построить в Барселоне русскую церковь и была в ней старостой, пока церковь не ликвидировали. Ее старший сын Антон, как я уже говорила, стал священником, а старшая дочь – монахиней. Она живет в нашей обители, зовут ее сестра Васса. Еще задолго до Катастрофы Ольга уговорила мужа купить дом в горной деревушке, чтобы вывозить туда детей па каникулы. Во время землетрясения все дома деревни были разрушены, кроме Ольгиного дома. Когда Испания сдалась Мессу, муж Ольги принял присягу и печать. Она забрала детей и уехала в горы, оставив ему письмо, что уезжает на родину; она действительно сделала несколько попыток перебраться в Россию, но началась война и это стало окончательно невозможно. Возможно, муж разыскал бы ее и детей, но он ушел на войну и не вернулся.
– Неужели из-за простого персонального кода можно оставить мужа и лишить детей отца? Не понимаю!
– Их разделили Христос и Антихрист. Весь мир сейчас так делится да уже почти и разделен.
– Как прикажете вас понимать, мать Евдокия? Вот я, например, вполне лояльная планетянка и мессианка по убеждениям, у меня есть персональный код. а с ним и все гражданские права и обязанности. Бабушка мои верит в Христа, но она меня любит, доверяет мне, и между нами почти не бывает разногласий. Вы не хотите сказать, что она плохая христианка раз продолжает меня любить и вовсе не собирается со мной разделяться?
– Насколько мне известно, нас уже пытались разделить, но это не удалось. Елизавета Николаевна – прекрасная христианка. Это вы Сандра, плохая мессианка.
– Ну, знаете! – я в негодовании подскочила на сиденье и стукнулась головой о потолок кабины. У меня сразу же начала расти шишка, а гнев – затихать. Я только потерла рукой ушибленное место, а потом махнула ею:
– Да ну вас, мать Евдокия! Давайте оставим наши идейные разногласия до конца путешествии. Вот сдадим вашей игуменье макароны, тогда можно будет и поспорить.
– Вот и хорошо, вот и договорились, – пропела мать Евдокия со своей лукавой улыбочкой. – Принести вам холодный камешек на шишку положить?
– Нет, только не это! Еще и мозги морозить!…
– В таком случае не хотите ли поспать?
– Нет. Но и вести машину еще пока не могу. Я так посижу, отдохну.
– Тогда, может быть, вы мне расскажете о своем детстве, как обещали?
– Вам это и вправду интересно?
– Очень!
– Ну, слушайте.
Я рассказала обо всем, что помнила сама и что знала из рассказов бабушки: о нашей семье, о моем детстве и о школе социальной реабилитации, о моих взаимоотношениях с матерью и бабушкой.
К моему удивлению, мать Евдокия, слушавшая меня с искренним участием, вдруг так же искренне пожалела мою мать.
– Мне тоже ее жаль, – сказала я, – и всегда было жаль. Но она вела совершенно пустое и никчемное существование за что и поплатилась.
– Как вы, однако, жестоко се судите, – сказала она. – Это тем более странно, что вы коллеги.
– Коллеги?! Мать Евдокия, вы чего-то не поняли, моя мать была актрисой и снималась в кино, а я работаю для Реальности. Это не одно и то же.
– Разве? Конечно, кино и театр не могли настолько увлечь и поглотить душу человека, как это делает Реальность, но они часто стремились к тому же. Ваша бедная мама и потом, когда уже не было ни кино, ни театра, пыталась жить в придуманном ею самой мире, не смея обернуться лицом к настоящей жизни. Ее связь с жизнью была настолько непрочной, что при первом же испытании порвалась. Она не привыкла к боли и страданиям, поэтому у нее не хватило ни терпения, ни мужества жить дальше. Она, бедная, совершила тягчайший грех против Бога – швырнула Ему под ноги Его дар – жизнь.
– Вы говорите об эвтаназии?
– Да. Это страшное преступление.
– Но эвтаназия разрешена законом!
– Законы тоже бывают преступными и уж тем более грешными. Вы бы могли решиться на эвтаназию в случае серьезной болезни?
– Пока жива моя бабушка, пожалуй, нет: для нее это было бы слишком большим ударом. Но если бы я была одна, тогда конечно. Ради чего терпеть, если можно не терпеть?
– А вы знаете, почему современному человеку не дорога жизнь? Потому что он думает, что она принадлежит только ему самому.
– Моя бабушка говорит, что ее жизнь принадлежит не ей, а Богу. Вы тоже так думаете о своей жизни?
– Да, конечно.
– И вы тоже не решились бы ее прервать, если бы она стала невыносимой?
– Думаю, что мысль о самоубийстве мне просто не пришла бы в голову.
– Почему?
– Вот вы же говорите, что не лишили бы себя жизни, боясь причинить боль своей бабушке. Почему?
– Бабушка так любит меня, что живет отчасти и моей жизнью, и умереть – значило бы убить в ней эту часть жизни.
– Значит, это было бы преступлением по отношению к ней?
–  Несомненно.
– Так вот. Бог любит вас, свое создание, еще больше чем вас любит бабушка. Убивая себя, вы не только причините Ему боль, но и себя лишите навечно возможности общения с Ним.
– Почему? Ведь если верить вашим, простите, легендам, речь идет не о смертном теле, подвергшемся эвтаназии, а о бессмертной душе?
– Душа самоубийцы отрывает себя от Бога, отходит к дьяволу и погружается в состояние вечно длящейся смерти. Как Бог есть вечная жизнь, так и дьявол есть вечная смерть. Самоубийца не желает терпеть временных страданий и думает, что ставит точку. На самом деле из этой точки начинается прямая линия, уходящая в дурную бесконечность, и состоит она из бесконечного числа повторений той самой точки, на которой бедный слабый человек хотел остановиться. Самоубийца умирает вечно.
– Уау, как страшно! И, простите, как хорошо, что я во все это не верю. Скажите мне только одно: что я могла сделать, чтобы моя мать не решилась на эвтаназию?
– Не знаю. Что вы чувствовали, находясь рядом с ней во время ее болезни?
– По большей части раздражение. Меня все в ней раздражало: и то, что она наряжалась лежа н постели, и то, как она томно и таинственно молчала, чтобы посетители по звучанию ее голоса не догадались о насморке, и как не хотела принимать горькие лекарства: «Если бы ты знала, Сандра, как это невкусно!». Но я сидела возле нее и ухаживала за ней, я считала, что выполняю свой долг.
– Вот поэтому вы ее и не удержали. Слабого человека можно удержать только сильной любовью, а не исполнением долга.
– Я не умею любить никого, кроме бабушки. Я пыталась – не получается.
– А знаете, почему вы так искренне и глубоко любите вашу бабушку?
– Почему?
– Потому что только через нее сохраняется ваша связь с Богом. Ваша бессмертная души это чувствует и заставляет вас изо всех сил держаться за эту любовь.
– Нет уж, не ставьте, пожалуйста, никого между мной и бабушкой, даже вашего Бога! Бабушка – это моя святыня, говоря вашим языком. И если говорить о чудесах, в которые я в общем не верю, возвращение в мою жизнь бабушки – единственное чудо, которое со мной случилось. А теперь давайте поедем дальше, в машине становится все холоднее.
– Едем. И спасибо вам за исповедь.
– ?
– Исповедью мы называем искренний рассказ о себе, о состоянии своей души. Правда, настоящая исповедь всегда связана с покаянием…
– Но это уже высший пилотаж! Я так высоко не летаю, – засмеялась я. – Поехали, мать Евдокия!
Мы нее ехали и ехали, кружа по горным дорогам и объезжая каменные завалы. Через несколько часов мать Евдокия сказала:
– Теперь уже близко. Скоро мы увидим возле дороги живое дерево. Там мы оставим машины и пойдем пешком.
– Уау! Еще и пешком! А откуда тут взяться живому дереву?
До сих пор мы не видели даже травинки. По-моему, вся растительность здесь выжжена этим ледяным холодом, ведь мы, наверно, на страшной высоте находимся.
– Именно так. Но дуб, о котором я говорю, каким-то образом выжил. Вот он скоро появится, и вы сами убедитесь. От дуба идти уже недалеко, всего только обойти по тропинке высокую скалу и пройти ущельем в долину, а там и живет наша общинка.
Вскоре мы увидели возле дороги небольшое корявое деревцо, серое и голое.
– Это здесь, – сказала мать Евдокия. – Можете парковаться.
– А вы говорили, что дерево живое…
– Живое, живое! Посмотрите вон туда – видите зеленую ветку? О, даже желуди на ней есть!
– Угу. Три штуки, – я в самом деле увидела среди мертвых ветвей ветку с мелкими узорчатыми листьями пыльно-зеленого циста. – В бабушкином лесу совсем не такие дубы. Они во много раз выше, и листья у них почти с мою ладонь.
– Это каменный дуб, особая горная порода.
Мать Евдокия долго возилась в салопе джипа, что-то укладывая и свой и мой рюкзаки, потом вынесла их и сказала:
– Это мы понесем с собой, а за макаронами мужчины придут потом. Ну вот, теперь можно идти. С Богом!
Ее походный рюкзак был вдвое больше моего и на вид неподъемен, но я не стала настаивать на справедливом распределении груза: было так холодно, что не хотелось спорить. Оставив джип и мобишку под дубом, надев шубы и повязав сверху бабушкины оренбургские платки, мы вскинули на спины рюкзаки и двинулись в путь. По узкой, едва различимой тропке мы обогнули скалу, возле которой рос дуб, и оказались в узком и мрачном ущелье, все дно которого занимало сухое русло горной реки. По этому руслу нам и пришлось топать почти до темноты. Мать Евдокия шла впереди, согнувшись вдвое под тяжестью своего рюкзака, но я за нею едва поспевала, спотыкаясь и скользя на обледенелых валунах. В конце концов ущелье вывело нас в долину, где мы увидели маленькую, явно обитаемую, деревеньку из нескольких приземистых каменных домов и церковки, тоже каменной. Окошки церкви светились, а над крышами домов пушистыми витыми столбиками поднимались уютные серебряные дымки. Дошли!
Мать Евдокия – конечно же! – сразу повела меня в церковь. Мы открыли небольшую, но тяжелую дверь, изнутри завешенную одеялом, и вошли в полутемное помещение, освещенное только светом нескольких свечей. Я огляделась. Людей было немного – человек двадцать. Некоторые пели на возвышении справа, остальные стояли лицом к деревянной стене-перегородке, не доходившей до потолка, со множеством икон и какими-то игрушечными воротцами посередине. Они стояли молча и неподвижно, одновременно крестясь и кланяясь, когда пение сменялось монотонными восклицаниями человека в долгополой черной одежде. Дети постарше стояли вместе со взрослыми, а самые маленькие сидел и на деревянной скамье под стеной. Я не увидела ни одного человека в зеленом пластиковом костюме: женщины были в длинных юбках и в больших платках, мужчины – в брюках, в допотопных, не пластиковых, сапогах, и неуклюжих куртках. Дети одеты были в разноцветные теплые костюмчики, которые в старину назывались «лыжными», у девочек па головах были платочки, у мальчишек – вязаные шапочки. Я углядела свободное место на одной из скамеек и села рядом с детьми, а мать Евдокия прошла к хору и тоже стала петь. Однако и выносливы же эти монашки!
Ноги и спина гудели, служба оказалась скучной и непонятной, а в церкви было холодно, поэтому я запахнула поуютней бабушкину шубу, сунула руки в рукава и задремала. Очнулась я, когда мать Евдокия тронула меня за плечо:
– Идемте, Сандра,
Служба кончилась, люди выходили из церкви. Рядом с матерью Евдокией стояла крупная женщина с очень живыми черными глазами, в темной одежде и большом сером платке. Когда мы вышли из церкви, она откинула с головы платок, и под ним неожиданно оказалась огненно-красная пиратская бандана.
– Знакомьтесь: это мать Ольга, а это – Кассандра Саккос.
– Батюшки, внучка Елизаветы Николаевны?! Здравствуйте, дорогая! Очень, очень рада вас видеть. Как здоровье бабушки? Как ее нога?
– Спасибо, неплохо.
– Скажите ей, пусть будет теперь очень осторожна с левой ногой, чтобы второй тазобедренный сустав не повредить. Я вам дам для нее особую мазь из воска, оливкового масла и сосновой смолы; делайте ей повязки, и все очень быстро заживет. Ну, пошли в общинный дом, сейчас будем ужинать.
Мать Ольга мне понравилась: она даже вспомнила, какую именно ногу повредила бабушка. Ну и шустрая же вы старушка, Елизавета Николаевна, весь православный мир вас знает! Нас усадили за длинный стол в столовой «общинного дома» – самого большого дома этой маленькой деревин. Здесь собрались все ее жители: женщины, молодые и старые, подростки, дети разного возраста и несколько мужчин. Двое из них были в длинных черных одеждах, рясах, – совсем молодой, румяный и черноволосый, глазами – вылитая мать Ольга, отец Антоний и молодой человек постарше, дьякон отец Виталий, как мне шепнула мать Евдокия. В большом камине горел целый ствол дерева, и было очень тепло.
Перед едой все хором спели молитву, потом сели и чинно стали есть какую-то кашу, пресную и не особенно вкусную, почти без соли, по зато горячую. Я окончательно согрелась и ожила. После каши пили травяной чай и ели маленькие кусочки белого хлеба с вареньем из черной смородины. Бабушкиным – я его сразу узнала по вкусу.
После ужина все опять пропели молитву, потом скамейки перенесли поближе к камину, и все расселись на них, а две девочки принялись бесшумно и ловко убирать со стола посуду.
– Давайте споем что-нибудь вместе с нашими гостьями.
Опять запели хором какие-то молитвы, длинные и усыпляющие. Неожиданно мою дремоту разогнал негромкий и чистый звук флейты. Это заиграл отец Виталий.
– Что это он играет, не знаете? – спросила я шепотом мать Евдокию.
– Это очень древний композитор Генри Телеманн. Кстати, ваш соотечественник, англичанин. А пьеса называется «Замужняя красавица». По-моему, он играет ее в честь своей жены. Вон она сидит у камина, в сером платье.
Я поглядела в ту сторону. Юная женщина а сером платье сидела, спокойно сложив руки па коленях и задумчиво глядя на флейтиста большими серыми глазами. Мелодия была плавной, чистой и немного печальной. Я подумала, что в нашем рыцарском замке она имела бы успех. Я закрыла глаза и попробовала представить себе свою Реальность, лица Эрика, Ланса, Энеи, но они так и не выплыли из моей памяти. Мне стало грустно, что я их так легко позабыла. прощайте, милые дамы и рыцари, и простите, что мне теперь совершенно не до вас…
Потом замужняя красавица в сером платье взяла гитару, и они с отцом Виталием сыграли вместе несколько старинных пьес – изысканных и мелодичных.
– Когда-то Татьяна с Виталием были бродячими музыкантами. Они ездили по городам всей Европы и играли на улицах, – тихонько рассказывала мать Евдокия. – Так они помогали матери Ольге собирать деньги на строительство православной церкви в Барселоне, а когда собрали и построили, к власти как раз пришел Мессия. Церковь сожгли, а им пришлось бежать сюда.
– Они тоже отказались от принятия персонального кода?
– Здесь нет ни одного человека с печатью Антихриста. Татьяна, спойте для нас какую-нибудь из своих песен!
Татьяна кивнула и сказала:
– Я спою, если дети мне помогут. Какую песню споем, дети?
– Про лошадок, тетя Танечка, про лошадок! – закричали дети. Она немного подстроила гитару и запела негромким чистым голосом, а дети ей тихонько и слажено вторили. Они пели:
Вдоль заката проходили лошади
И губами трогали закат.
Были лошади людьми заброшены
Не за прегрешения – за так.
Без работы спины стали гладкими,
Позабыли про седло и кнут.
Только нет теперь уж их «лошадками»
Дети никогда не назовут,
И не выйдут ласковые женщины
Хлебом-солью встретить у ворот…
Тяжко им, неназванным, не встреченным,
И не в радость им солнцеворот.
Иногда они изойдут над кручами,
Где шуршит из-под копыт руда,
И стоят, и, спрятавшись за тучами,
Издали глядят на города,
На мертвые пустые города…

Когда кончили играть и петь, началась общая беседа. Мать Евдокию расспрашивали о том, что творится и мире, а она отвечала. Смысл их разговоров, как и следовало ожидать, сводился к тому, что люди живут все хуже, а конец света все ближе. Жаль, конечно, было этих людей, которые мучаются сами и мучают своих детей, веря нелепым пророчествам и прячась в горах от настоящей жизни, но, видя их спокойные и какие-то просветленные лица, я понимала, что они счастливы в своем безумии и что никто, конечно, не в силах разубедить этих симпатичных фанатиков. Пригревшись, я снова начала клевать носом. Бесконечная горная дорога поплыла у меня перед глазами, а вдоль нее стояли мертвые каменные дубы…
– А вы совсем спите… Устали? Я очнулась и подняла голову. Надо мной склонилась Татьяна.
– Вам пора на отдых.
– Да, хорошо бы… Скажите мне только, а каким образом в горах уцелел тот единственный дуб, от которого начинается тропа в вашу деревню?
– Это Мамврийский дуб, так его наши дети прознали. Они верят, что пока хотя бы одна ветка этого дуба остается зеленой, мир еще живет. Они носят ведрами воду из нашего источника и с молитвой поливают его.
«И дети у них сумашедшенькие…» – я откровенно зевнула.
– Вам спать пора, – улыбнулась Татьяна. – Мать Ольга, гостья наша устала. Куда ее проводить?
– Проводи наверх. Уложи ее вместе с младшими, там теплее. Спокойной вам ночи, Кассандра!
Татьяна взяла со стола свечу и повела меня на второй этаж дома. По дороге я попросила ее повторить мне слова песенки про лошадей, я решила запомнить ее для бабушки. Татьяна остановилась на площадке лестницы и вполголоса спела мне свою песню от начала до конца, а потом сказала:
– Запомнили? Спойте ее Елизавете Николаевне от меня в подарок. А я, когда теперь стану ее петь, буду говорить, что песня посвящается Елизавете Саккос.
Мне было приятно это слышать, я поблагодарила красавицу.
Татьяна открыла передо мной низкую дверь, и мы вошли в комнату, где стояли рядком несколько кроватей – оттуда доносилось мирное посапывание спящих ребятишек. Тут же оказалась свободная кровать, на которую меня Татьяна и уложила. Я тотчас провалилась в глубокий сладкий сон.
– Тетя, тетя! Вставайте, часы скоро кончатся!
Я высунула голову из-под теплого одеяла. Девочка лет пяти-шести стояла рядом и тревожно глядела на меня.
– Ты хочешь сказать, что уже поздно и пора вставать?
– Ну да. Часы скоро кончатся.
– Часы, детка, не могут «кончиться» – они могут только остановиться.
– Нет, тетя, часы скоро кончатся и начнется литургия. Идемте скорей в церковь! Ах, вот оно что! Бедные дети…
– А ты не знаешь, где мать Евдокия?
– Знаю. Она поет на клиросе. А вы разве в церковь не пойдете?
– Нет, детка, не пойду.
– Вы заболели?
«Увы, больные тут все, кроме меня», – подумала я, но вслух сказала:
– Да, девочка, у меня ужасно болит голова. Шла бы ты помолиться!
– Я пойду и скажу матери Ольге, что вы заболели. Она вам даст малинового варенья. Бабушка Лиза прислала нам банку малинового варенья, и теперь когда кто заболеет – будет есть малину!
– А здоровым не дадут?
– Нет. Бабушка Лиза уже старенькая, она не может собрать для пас много малины. А еще у нее нога болит. Она сломала тазобедренный сустав. Но она уже выздоравливает, потому что все паши дети за нее молятся.
– Ты замечательно разбираешься в медицине. Ты, наверно, врачом хочешь стать, когда вырастешь?
– Я подумаю. Я еще не решила, Она постояла, подумала, а потом добавила грустно:
– А варенья даже больным не хватает, так мать Ольга говорит.
– В следующий раз, когда я к вам приеду, я привезу тебе целую банку малинового варенья.
– Вот хорошо! Тогда его всем больным хватит, даже взрослым. Мама недавно кашляла, а варенья не было… Ладно, вы еще поспите, а я пойду в церковь и помолюсь за вас. Вас как зовут?
– Кассандра.
– Какое трудное у вас имя. Но я запомню: меня зовут Александра, а вас – Кассандра. А кто ваша святая?
– Знаешь что, Александра? Ты беги поскорей в церковь и помолись за меня хорошенько, а то часы вот-вот кончатся.
Девочка кивнула и вышла за дверь, потом я услышала, как по лестнице быстро протопали вниз маленькие ножки. Я снова укрылась одеялом и спала дальше без помех до тех пор, пока за мной не явилась мать Евдокия.
После завтрака, состоявшего из той же каши и чая, но уже без хлеба с вареньем, мы с матерью Евдокией простились с хозяевами и пустились в обратный путь к Мамврийскому дубу. Нас провожали отец Антоний и отец Виталий – оба в косматых меховых куртках поверх черных ряс. Мать Евдокия выдала им по две коробки макарон из нашего груза, они пожелали нам какого-то «ангела в дорогу», вскинули на плечи коробки и ушли за скалу. А мы поехали дальше.
Горы вскоре стали ниже, снег на вершинах исчез, а потом дорога пошла вниз и стало теплеть. Мы сняли свои шубы, тяжелые теплые сапоги, платки и уложили их в салоне джипа. Среди скал стали попадаться зеленые группки деревьев и кустов.
– Горы скоро кончатся. Мы уже на территории Франции.
– Вывшей Франции?
– Конечно. В этом мире все теперь бывшее, кроме христианства.
– Ну-ну… А до монастыря еще далеко?
– Далеко. Но, может быть, завтра к вечерне доберемся…
– И вы меня опять потащите в церковь? А без этого никак нельзя?
– Можно. Я вас представлю матушке игуменье, а потом отведу в келью и уложу спать.
– А душ?! – жалобно простонала я.
– Найдется и душ.
– Слава…! Я чуть не сказала «Слава Мессу», но не хотелось огорчать мою попутчицу, а сказать на ее манер «Слава Богу!» было бы притворством. Так моя «слава» и повисла в воздухе, а мать Евдокия сделала вид, что ничего не заметила.
– Мы вот-вот спустимся с гор на атлантическое побережье, на так называемую Французскую косу. Во время Катастрофы восточный край Франции почему-то вздыбился и образовалась длинная и узкая полоса суши, и вот по ней нам предстоит самый опасный участок пути – через болота и зыбучие пески. Опасность будет угрожать нам и снизу, и сверху: здесь часто летают патрульные вертолеты. Я знаю тут все дороги и особо опасные места, поэтому пересяду в мобиль и поеду впереди, а вы держитесь за мной как можно ближе и старайтесь в точности повторять движения моего мобиля. И давайте мы будем сообщаться сигналами: если я даю один гудок – это значит «опасность с воздуха», ставьте машину на край дороги, но ни в коем случае с неё не съезжайте: хорошая с. виду дорога может оказаться подмытой. Два гудка – «ехать медленно и осторожно», три гудка – «стоять на месте, не двигаться», а четыре гудка – «все в порядке, едем дальше». Если что-то не в порядке у вас – вы даете один длинный гудок. А сейчас мы должны замаскировать наши машины. Остановитесь-ка возле вон тех кустов!
Мы отцепили мобиль от джипа. Мать Евдокия вытащила из своего рюкзачка моток тонкого шнура и начала плести из него что-то вроде сетки сначала на крыше мобишки, а потом и джипа. Мне она велела ломать большие ветки кустарника и подтаскивать их к машинам. Работа эта отняла у нас много времени, но зато эффект был потрясающим! Я не поленилась и забралась на придорожную скалу, чтобы поглядеть сверху на нашу работу: на дороге вместо машин стояли два лохматых зеленых куста. Пользуясь остановкой, мы заодно пообедали, а потом двинулись дальше – мать Евдокия впереди на своей крохе, а я позади.
Кончились горы, и теперь мы ехали по заболоченному берегу Атлантики, где вместо дьяволоха рос обыкновенный тростник. Это было бы утешительным зрелищем, если бы среди серо-желтых песков и буро-зеленых камышовых зарослей не виднелись остатки поглощенных болотами и песками французских городов и деревень. Торчащие из камышей верхушки соборов и высотных домов были усеяны птицами. Больше всего там было чаек.
Два раза над нами пролетали вертолеты, но каждый раз мать Евдокия замечала их еще издали, подавала сигнал тревоги, и мы замирали на краю дороги как два куста – большой и поменьше. Оба раза вертолеты, не задерживаясь, пролетали дальше.
Дорога представляла собой извилистые, будто обгрызенные с боков остатки когда-то широкой автострады – на некоторых участках джип едва на ней умещался; я поняла, что пройдет еще немного времени – и песок и вода окончательно съедят дорогу. А если бы ветры занесли сюда семена дьяволоха, от нее бы уже давно ничего не осталось.
В одном месте я все же угодила в ловушку, причем по своей собственной вине. Мать Евдокия вильнула в сторону, объезжая небольшую горку песка, а я, понадеявшись на тяжесть и мощь джипа, рванула напрямик – и завязла передними колесами в песке. Мое счастье, что прежде чем выскочить из кабины и начать вытаскивать машину, я догадалась погудеть матери Евдокии. Увидев, что я попала в беду, она дала один гудок – «стоять и не двигаться» – а потом стала задом подъезжать к месту моей аварии. Поскольку джип так и не мог сдвинуться с места, я решила, что она сигналит мне, чтобы я сама не двигалась и осталась в кабине. И очень правильно сделала! Оказывается, это была неширокая, но, по-видимому, глубокая трещина в дорожном покрытии, занесенная зыбучим песком. Мать Евдокия объехала меня, подцепила джип тросом, и ее мобишка вытянул передние колеса своего «большого брата» обратно на асфальт. Я объехала коварную трещину, поблагодарила в раскрытое окно мать Евдокию, и мы поехали дальше.
Ехали мы так медленно и осторожно, как только могли. Иногда мать Евдокия останавливалась, выходила на дорогу и буквально ощупывала се ногами; убедившись в ее надежности, она снова садилась в мобиль и двигалась вперед, а я – за ней.
Когда чуть стемнело, она дала знак остановиться на плоской вершине довольно высокой скалы возле каких-то развалин.
– Дальше мы сегодня ехать не сможем, – сказала она. – Остановимся здесь.
– Почему? Дорогу еще видно.
– Дело не в этом. Просто не имеет смысла рисковать: уже начался прилив, а тут высокое место. Мы заночуем на этой скале, а утром, как только рассветет и начнется отлив, двинемся дальше.
Поставив машины рядом, мы вышли из них и уселись на краю площадки лицом к океану. Мать Евдокия разулась. Мы дышали свежим прохладным воздухом, немного пахнущим рыбой и водорослями, и отдыхали после напряженной езды.
– Кто-то тут мечтал о душе, – сказала мать Евдокия. – Хотите искупаться перед ужином?
– Где искупаться, в океане?!
– По-моему, теперь только в океане и можно купаться. Вы что, никогда не купались в открытой воде?
– Нет… Но сейчас неплохо было бы как следует вымыться.
– Так за чем же дело стало? Тут есть каменная терраса, на которую можно спуститься и стоя па ней поплескаться в воде. Я всегда туг купаюсь, когда проезжаю по этой дороге.
– Можно попробовать…
– Вообще-то, я здесь купалась еще до Катастрофы, – задумчиво сказала мать Евдокия, подставив океанскому ветру босые ступни и шевеля пальцами. – Это место называлось тогда Этрета. Когда я только приехала в монастырь из Америки, даже не была еще послушницей, я иногда ездила на прогулки с паломниками. Я тогда боялась, что когда стану монахиней, мне уже не придется больше путешествовать и я не увижу Франции. Бухта Этрета считалась красивейшим местечком побережья. Эта скала была тогда очень высокой и нависала над бухтой, а за нею прятался от ветра чудным маленький городок. Вот эти камни – развалины часовни, к ней поднималась дорога из городка, который ушел под воду. А какая красивая была бухта! Ее окружали скалы, с обеих сторон уходившие прямо в воду, и в них были естественные ворота, через которые во время отлива можно было пройти пешком по берегу, а во время прилива – проплыть на лодке. В каменной стене, окружавшей бухту, были пещеры, и мы с паломниками, конечно, забирались в них и бродили по ним со свечами и фонариками. В больших пещерах внизу жили летучие мыши, а в маленьких пещерках на террасе гнездились коршуны; эта терраса тогда находилась страшно высоко над берегом.
Помню, я смотрела снизу на этот карниз, с которого срывались и с криками кружились над нами огромные коршуны, и спрашивала: «А можно туда как-нибудь забраться? Оттуда должен быть замечательный вид на бухту и на океан». Мне отвечали, что это невозможно: скала отвесная, а спуститься сверху по веревке коршуны не дадут – заклюют. Землетрясения развалили скалу над террасой, и получился вполне удобный спуск. Возьмите полотенце, мыло и пойдемте вниз. Да снимите же ваш костюм – тут нас никто не увидит! Я тоже сниму свой подрясник.
Она скинула подрясник и остались н длинной белой рубахе. Вместо апостольника она туго обвязала голову белым платком, причем проделала это так быстро и ловко, что мне не удалось подглядеть, какие у нее волосы. Я разделась и осталась в трусах и маечке.
Мы спустились вниз по камням и оказались па залитой водой каменной площадке. У самой скалы мне было по колено, и тут я остановилась, а мать Евдокия зашла подальше, по самые плечи и нырнула с головой под воду. Я еще не успела за нее испугаться, как она снова показалась над водой и поплыла, как плавают люди в Реальности – загребая обеими руками и поднимая ногами фонтаны брызг. Я видела, что это доставляет ей удовольствие. Мне тоже захотелось испытать, что это такое – купаться в океане, и я осторожно пошла за нею на глубину. Сначала было страшновато. Я зашла в воду но пояс и остановилась: теперь волны, набегая одна за другой, захлестывали меня почти до плеч – и это оказал ось очень здорово! Я попробовала воду на вкус – она была страшно соленой. Набежала волна повыше других и намочила мне лицо и волосы, и это тоже было приятно.
А мать Евдокия так и скользила в воде передо мной то в одну сторону, то в другую, как большая белая рыба с широким хвостом. И как это ей не мешала ее рубаха? Я оттолкнулась от дна и, подражая ей, беспорядочно забила руками по воде. Плыть у меня не получалось, но на поверхности я каким-то образом держалась. Я барахталась, визжа от удовольствия, иногда уходя с головой под воду, и стоило мне разок не нащупать ногами каменного дна террасы, как я запаниковала и вернулась поближе к скале. Тут мне пришло в голову вымыть волосы. Это была сложнейшая процедура, которой бабушка обучила меня, когда мои волосы стали отрастать. Я взяла кусок мыла, оставленный вместе с полотенцами на камне над самой террасой, хорошо намылила волосы, а потом опустила голову в воду, чтобы смыть пену. Я покрутила головой в воде, чтобы лучше прополоскать волосы, и тут мне захотелось открыть глаза и поглядеть – а что там под водой? Я так и сделала. И увидела прямо перед собой темную нору, из которой на меня злобно и холодно глядели два выпуклых круглых глаза, а под ними ритмично приоткрывалась щель длинного рта с неровными острыми зубами. Я выбросила голову из воды и заорала:
– Мать Евдокия, назад! Здесь в пещере чудовище! Выбирайтесь скорей! – крича это, я уже карабкалась на скалу. Примостившись на камне возле наших полотенец, я нагнулась и поглядела вниз. Чудище выплыло на свет и оказалось огромной пятнистой рыбой-змеей с оттопыренным вверх спинным плавником. Она извивалась перед своей пещерой, недоумевая, куда вдруг исчезла добыча. А мать Евдокия еще только плыла к скале. Что делать, чтобы отвлечь мерзкую рыбину? Я завернула в камень полотенце и бросила его вниз. Чудовище резко бросилось к нему, ухватило зубами, дернуло, а потом отпустило – не заинтересовалось. А мать Евдокия еще только встала на дно и медленно, осторожно шла к скале.
Рыба-змеюка, играя кольцами длинного тела, стала разворачиваться в ее сторону. Я поняла, что только настоящая добыча может ее отвлечь. Бежать к джипу за бутербродами уже не было времени. Я сообразила, что ее может привлечь запах крови. Я схватила мыльницу и, зажмурившись, изо всех сил резанула ее краем по левой руке. На счастье, край оказался достаточно острым – из длинного разреза сразу выплеснулась кровь и растеклась по мокрой руке. Я схватила полотенце матери Евдокии, стерла им кровь, а потом завернула в него камень и завязала узел. Это заняло всего несколько мгновений, и приманка полетела в воду между чудовищем и монахиней. Тварь бросилась к ней, схватила зубами и начала заглатывать полотенце вместе с камнем и моей кровью – ну и подавись! Пока она терзала полотенце, тряся башкой и мерзко извиваясь сама вокруг себя, мать Евдокия влезла па скалу и уселась рядом со мной, стуча зубами. Она уставилась круглыми глазами вниз, в бурлящую воду.
– Холодно?
– Нет, страшно!
– А кто это?
– Мурена. Морской угорь. Только очень уж крупная.
– Надо запомнить, как она выглядит. Пригодится для Реальности, Пошли наверх, надо вытереться и согреться, я ведь оба наши полотенца мурене скормила…
– Зачем же?
– Отвлекала от вас.
Мы поднялись к машинам, быстренько вытерлись насухо, взяв другие полотенца из наших запасов, и оделись. Мать Евдокия принялась готовиться к ужину, а я достала наш)' аптечку и стала искать в ней бинт, чтобы перевязать руку. Вдруг, совершенно случайно поглядев в сторону террасы, я увидела, как по скале, извиваясь всем своим безобразным пятнистым телом и помогая себе толстыми плавниками, с широко распахнутой страшной пастью к нам поднимается мурена.
– Мать Евдокия! К нам мурена подбирается!
– Неостроумно, Сандра! – сказала мать Евдокия, не поднимая головы от бутербродов, которые она в этот момент чем-то намазывала. – Мурены – рыбы, они по камням не лазают и без воды жить не могут…
Она что-то там еще говорила, по-прежнему не желая отвлекаться от своего занятия, но уже не было времени что-то ей объяснять; я побежала к джипу, вскочила в кабину и тронулась с места. Шум двигателя привлек внимание мурены уже выбравшейся на край скалы. Тварь приподняла верхнюю часть змеиного туловища и водила безобразной головой, выясняя обстановку. С ее пасти свисали и падали на камни длинные сопли желтой слизи. Мы ринулись навстречу друг другу одновременно. Не доезжая до нее метров десять, я подалась назад, чтобы заманить ее за собой и вместе с тем отвести
джип подальше от края скалы. Решив, что добыча уходит, тварь быстро заскользила ко мне по ровной площадке скалы. Отъехав на порядочное расстояние от края, я остановилась и подпустила ее еще ближе, а потом бросила машину ей навстречу, слегка вильнув, чтобы наехать на нее сбоку. Оба передних колеса прошлись по ее туловищу с противным хлюпающим звуком. Я услышала истошный визг матери Евдокии и удары мощного хвоста по капоту. С полу раздавленным телом мурена вывернулась из-под джипа и снова яростно кинулась в атаку. Я дала задний ход и увидела расплющенное в двух местах тело неистово извивающееся и мотающее зубастой головой. Я опять бросила на нее тяжелую машину, и опять, и опять… Мне пришлось отъезжать и наезжать несколько раз, пока я не убедилась в неподвижности чудовища. Но и теперь куски его, почти отделенные друг от друга, содрогались, кончик хвоста мотался из стороны в сторону, а искореженная пасть кусала воздух окровавленными зубами.
Выйдя из кабины, я первым делом оглядела передние колеса – не прокушены ли они зубами? Ко мне подошла мать Евдокия с совершенно квадратными глазами.
– Господи, да что же это такое? – спросила она прерывающимся голосом.
– Это такая рыбка, мать Евдокия. Мурена называется. Она плавает себе в водичке и на суше совершенно не опасна.
– Да нет же, это какой-то монстр!
– Слава вашему Богу, теперь и вы разглядели! Я думаю, это мурена-мутант.
– Ой, на вас кровь! Она вас задела?
– Нет. Это я о скалу руку поцарапала.
– До того или после того?
– Не поняла вопроса.
– Вы поранили руку до того, как мы сошли в воду или после?
– Ну, скорее всего, когда я спускалась к воде.
– Вот в этом все и дело! Запомните, Сандра, никогда нельзя лезть в воду с открытой раной – запах крови быстро разносится в воде и привлекает морских хищников, – все еще стуча зубами, назидательно произнесла монахиня. – Если бы вы мне сказали про вашу царапину, я бы ни за что вас в воду не пустила. А теперь из-за вас придется нам всю ночь не спать: по следу одного чудовища могут придти и другие.
Вот так, я же и виновата оказалась! Проявила скромность и получила воздаяние. Чтобы всерьез не рассердиться на мать Евдокию, я решила довести ситуацию до абсурда и явила кротость поистине монашескую.
– Простите меня великодушно, мать Евдокия. Это я во всем виновата. Я больше так делать не буду.
– Бог простит. Зато вы сдали экзамен на экологистку – уничтожили животное-мутанта.
Вот тут уж я возмутилась по-настоящему!
– Мать Евдокия, прошу вас, никогда не называйте меня экологисткой!
– Почему, Сандра? Разве в этом есть что-то обидное? Экологисты делают полезное дело – уничтожают животных-мутантов, очищают землю от дьяволоха…
– И от асов тоже.
– При чем тут асы?
– Может быть, вы не в курсе, несмотря на всю вашу образованность и продвинутость, но основная задача экологистов – выслеживание и уничтожение асов. А защита природы – это так, прикрытие.
– Сандра! Вы это точно знаете?
– Абсолютно. Из первых рук, можно сказать. Я встречалась с экологистами и беседовала с ними.
– Господи! Если это действительно так, то теперь мне понятно, почему над нашим островом все время появляются вертолеты Экологической службы! Они нас пока не обнаружили, но мы-то их видели и не придавали этому значения, мы считали, что они охотятся за мутантами. А это они, значит, нас искали! Сандра, спасибо вам огромное, это очень важно – то, что вы мне сказали. Вы это должны непременно рассказать нашей матушке во всех подробностях.
– Ладно, давайте готовиться к ночлегу. Я не думаю, что другие мутанты па нас нападут. Они наверняка подстерегают свою добычу в воде, а эту лжемурену мы просто уж очень здорово допекли: сначала у нее под носом, чуть ли не в самом логове, развели в воде туалетное мыло, потом раздразнили запахом свежей крови, а после нахально увели добычу из-под самого носа. Ее можно понять. Но на всякий случай мы будем спать в джипе, задраив двери и окна. А что делать с этим? Столкнем в воду?
– Страшно прикасаться, вдруг эта тварь покрыта ядовитой слизью? А в воде ее останки могут потревожить других мурен, которые, может быть, тоже обитают теперь в бывших Коршуновых норах. Давайте оставим все как есть!
На том и порешили. Мы отвели машины на другую сторону площадки, я достала мешок с грязным бельем, выбрала полотенце похуже, вытащила канистру с водой и принялась очищать переднее стекло джипа, заляпанное зеленой слизью и багровой кровью мутанта. Мать Евдокия тем временем продолжала готовиться к ужину. Когда я закончила свою работу и вымыла руки, она прочла молитву, мы поели и уселись в кабину джипа, наглухо закрыв окна. Спать пришлось сидя, но, кажется, я уже ко всему притерпелась и потому уснула мгновенно, оставив мать Евдокию молиться и сторожить.
Ночью мне приснился сон, похожий на Реальность: будто мы с матерью Евдокией едем в нашем джипе по гладкой дороге темного асфальта с белыми полосами по краям. Обгоняя нас, проезжают разноцветные машины, и у каждой видно в окно круглое рулевое колесо, за которым сидит то девушка в ярком платье с длинными волосами, то мужчина в цветной майке или белой рубашке, а на задних сиденьях машин сидят веселые ребятишки в пестрых одежках, они нам улыбаются и машут руками; мы проезжаем городки, где под каждым окном в деревянном ящике растут цветы, а стены домов увиты плющом или виноградом, и вслед нам весело звонят колокола церквей; мы пролетаем насквозь деревушки, где каждый дом выглядывает из своего садика, как из корзинки, полной цветов и зелени; мы едем вдоль пляжа, где на солнце лежат почти раздетые загорелые люди, а по воде скользят лодки с белыми и цветными парусами. «Вот так здесь было совсем недавно, перед приходом Антихриста. Потеряв Бога, люди потеряли и все радости, какие были в их жизни», – говорит мне во сне мать Евдокия. Я проснулась и провела в темноте рукой по лицу – оно было мокрым от слез. Потом я снопа уснула и снов больше не видела.
А мать Евдокия, кажется, так и не спала. Разбудила она меня, когда еще было совсем темно. Я включила фары, чтобы не выходить из машины н темноту. При свете фар мы увидели на том месте, где вчера лежал дохлый монстр, только большое мокрое пятно. То ли кто то сожрал его останки, то ли он ожил и уполз. Мы не стали долго гадать, каким образом и куда он исчез, а поспешили выехать с места ночевки.
Когда немного рассвело, стало видно, что Французская коса сузилась еще больше. Мы ехали по выщербленной и местами размытой до гравийного основания старой асфальтовой дороге; слева весело бежали к берегу темно-синие, с белой кружевной каймой волны Атлантического океана, а справа мертво лежала маслянистая гладь Европейского моря. Разыгравшийся океанский ветер пытался смахнуть джип с узкой полосы асфальта, но еще трудней приходилось легонькому мобишке. Мне пришлось снова взять его на буксир, а матери Евдокии – пересесть ко мне в кабину.
– Скоро начнется самое интересное! – сказала она через некоторое время, пристально глядя вперед. – Вы ведь любите приключения, Сандра? Так вот, скоро мы с вами совершим «хождение», вернее, «проезд по водам». Видите впереди погнутый указатель, на котором написано «Жизор»?
– Вижу. Удивительно, как он сохранился, до сих пор нам не попадались старые дорожные указатели.
– Остановитесь напротив него. Это мы его нашли, установили здесь и постоянно укрепляем и подновляем.
– Зачем? Ведь он указывает не на дорогу, а на воду.
– Вот по воде мы и поедем, – лукавым голоском произнесла мать Евдокия, и я поняла, что тут кроется какая-то хитрость. Она поглядела па свой допотопный «будильник».
– Отлив еще продолжается. Вы поедете за мной, держась как можно ближе. Старайтесь идти так, чтобы колеса мобишки все время оставались как бы между колесами джипа. Учтите, если вы вильнете хотя бы па два-три метра – вы можете утонуть вместе с машиной.
Через полчаса уровень воды Европейского моря понизился еще на полметра, и мне стало ясно, в чем тут дело: прямо напротив указателя на таинственный Жизор под водой стала просматриваться широкая серая полоса.
– Это какая-то затонувшая дорога! – воскликнула я.
– Совершенно верно. Она идет по узкой насыпи, а справа и слева от нее довольно глубоко. По этой дороге мы и доедем до самой обители. Вперед, Сандра, у нас очень мало времени! Через два часа вода начнет подниматься, а здесь высокий прилив – больше двух метров. Мы должны ехать очень быстро и очень осторожно.
– Но это же совершенно невозможно! Нас попросту смоет!
– Все возможно с Божией помощью.
Я не стала напоминать ей, что мне ее Бог навряд ли станет помогать, ведь я Его об этом не просила.
Мать Евдокия перекрестила воду, потом мобишку и мой джип, заодно, не спросясь, и меня в нем, после чего села в кабину мобиля и подъехала к самому берегу, остановившись возле указателя – точно против того места, где начиналась подводная дорога.
– Вы готовы, Сандра? – спросила она, приоткрыв дверцу.
Я крикнула в открытое окно:
– Готова, мать Евдокия!
– С Богом!
Мобишка плавно скользнул с берега и помчался прямо по воде, подняв по сторонам два крыла сверкающих брызг. Я сразу же двинулась за ним, стараясь не думать о том, что еду прямо по воде.
Мне ехать было легче, чем идущей впереди монахине: как ни мал и легок был мобишка, но на несколько коротких мгновений он разгонял воду с бетонного покрытия, и благодаря этому я все время видела впереди серую дорогу и ее резкие черные границы по краям. Я была спокойна: справа и слева от джипа оставалось еще метра по три асфальта.
Так мы неслись друг за дружкой довольно долго, и постепенно напряжение меня оставило. Мать Евдокия держала постоянную скорость, дорожное покрытие под колесами было на удивление ровным, ничто, казалось, нам не угрожало. Время от времени я поглядывала в зеркало заднего обзора и замечала, как узкая песчаная коса, с которой мы свернули в воду Европейского моря, становится все уже и уже, а затем исчезает совсем.
Через некоторое время шелест воды, бегущей от колес, мягкое покачивание джипа начали действовать на меня усыпляюще. Поверхность воды слепила глаза, хотя солнца не было – только серая дымка над мутной водой. Вдруг мне стало совершенно ясно, что эта дорога никуда не ведет, кроме как под воду. Я увидела, что жужжащий черный жучок впереди начинает постепенно уходить в глубину: прежде его бока выступали гораздо выше над поверхностью воды! Я похолодела и в панике надавила на кнопку сигнала, чтобы предупредить мать Евдокию об опасности, и не отпускала кнопку до тех пор, пока до моего слуха и сознания не дошел ответный сигнал. Я прекратила сноп завывания и прислушалась. Мать Евдокия сигналила что-то совершенно определенное: четыре коротких сигнала – пауза, четыре коротких – пауза, четыре коротких – пауза, и так беспрерывно. Я шла за ней как во сне и все старалась понять, почему она так странно сигналит и почему не останавливается?
Потом одурь и паника оставили меня так же внезапно, как и возникли: я вспомнила, что четыре коротких сигнала означают «Все в порядке, продолжаем путь», и я, дождавшись паузы, тоже в ответ просигналила четыре раза. Так мы еще некоторое время перекликались, пока я совсем не успокоилась. Тогда я перестала сигналить, а следом за мной прекратила подавать сигналы и мать Евдокия. И мы продолжали" ехать дальше – «очень быстро и очень осторожно».
Потом впереди показалось какое-то облако или сгусток тумана, и я поняла, что мы идем прямо на него. Через некоторое время мы приблизились к нему, и мобишка, снова просигналив четыре раза, нырнул в облако, а за ним и я на своем джипе. Из тумана впереди раздались три гудка – «стоять на месте». Я остановилась, открыла дверцу и прислушалась. Тишина и туман. Я сидела, уронив руки па колени, и ждала.
– Ну, как вам понравилось «хождение по водам»? – из тумана появилось улыбающееся лицо матери Евдокии.
– Если вы замечаете, что меня до сих пор трясет, то, пожалуйста, не принимайте это за дрожь восторга. Из всех наших передряг это была самая ужасная. Это было даже хуже, чем схватка с лжемуреной; та по крайней мере быстро закончилась.
– Ну, теперь все позади. Здесь начинается монастырский парк. Осталось только проехать через стену тумана, и там мы уже дома. Мы сделаем так: вы постоите здесь, а я отгоню к монастырю мобиль и приду за вами пешком. Самой вам через этот туман не проехать – он слишком плотный. Я скоро вернусь, не скучайте!
– Подождите минуточку, мать Евдокия! Скажите мне только одно: бабушка тоже ездила с вами по этой дороге?
– И не только со мной, но и одна. Подводная дорога существует со времен Катастрофы, а Елизавета Николаевна последний раз была у нас два года назад.
Ошеломленная, я осталась сидеть в кабине джипа, а мать Евдокия растаяла в тумане. Ну, бабушка… Ну, Божий одуванчик…
Я вышла из кабины, чтобы немного размяться. Под моими ногами была обыкновенная асфальтовая дорога только мокрая и блестящая от оседающего тумана. Я прошла к обочине и осторожно сунула ногу за край дороги – а что там? А там была трясина, в которую я чуть было не провалилась. Я перешла на другую сторону дороги и обнаружила то же самое. Интересное местечко…
Вскоре из тумана появилась насквозь мокрая мать Евдокия, апостольник облеплял ее лицо как детский чепчик.
– Простите, Сандра! Я забыла вас предупредить, чтобы вы ни в коем случае не сходили с дороги: наш остров со всех сторон окружен топью. И на будущее учтите, что под завесу тумана нельзя и шагу ступать: где туман – там трясина, а дорога только одна – вот эта.
– Уже усвоила опытным путем.
– Ну, этого следовало ожидать! Вас, Сандра, ни на минуту нельзя оставлять одну. Я пойду вперед, а вы садитесь за руль и следуйте за мной. Окно не закрывайте, чтобы слышать меня. Я буду идти шагах в двадцати впереди вас и держаться самой середины дороги, а вы двигайтесь так, как будто хотите на меня наехать. Только не задавите, я еще перед матушкой не отчиталась!
«А грозная у них, должно быть, игуменья», – подумалось мне. Я поехала вслед за смутным черным силуэтом монахини. Боковым зрением я отметила, что справа и слева от дороги появились и проплыли мимо огромные черные деревья, кажется, мертвые, а между ними угадывались какие-то руины. Почти внезапно с левой стороны туман рассеялся, и я увидела длинную стену из дикого камня, увитую плющом. Над нею нависали ветви деревьев, полные разноцветных плодов и листьев. Чуть подальше впереди виднелись черепичные крыши, а над ними – светлое голубовато-дымчатое небо, Я ахнула, остановила джип и выскочила из кабины. Меня окатило волной чудесного воздуха, одновременно теплого и свежего, чистого и в то же время полного нежнейших запахов. А какой свет тут был кругом! Яркий, но не слепящий, чуть золотистый от дымки. Каменная стена, и деревья над стеной, и цветущие кусты шиповника вдоль дороги, и все в этом свете казалось прекрасным – каждый камешек на дороге и веточка плюща на стене. А мать Евдокия, облитая этим чудным светом, выглядела так, будто успела умыться и отдохнуть с дороги, – она стояла возле стены, и лицо ее и обрамлении мокрого и не особенно чистого апостольника сияло и казалось очень молодым. Туг же стоял чистенький мокрый мобишка, и над его просыхающей крышей струился парок.
– Ну, вот мы и добрились до дома, – сказала мать Евдокия. – С прибытием! Теперь идемте в обитель.
– А наши машины?
– Оставим на дороге, тут чужих нет. Возьмите с собой только сумку со своими вещами. Сестры потом разгрузят машины.
В стене были железные ворота с маленькой дверью и окошечком в ней, а рядом висел молоток на цепочке. Мать Евдокия взяла молоток и сначала просто постучала, а потом начала колотить им по железной двери во всю силу.
Отворилась дверца, и в зарешеченном окошке показалось лицо монашки в белом апостольнике, из-под которого выбивалась рыжая прядка.
– Благослови, сестра Дарья! Отворяй поскорей!
– Мать Евдокия! Благословите! – радостно воскликнула монашка и загремела железом по ту сторону ворот. Дверь отворилась, и мы вошли в обитель. Сестра Дарья кинулась к матери Евдокии, накрыв подолом огромного полосатого кота, крутившегося возле ее ног. Кот шарахнулся в сторону с укоризненным видом. Пока монахини трижды расцеловывались, я с удивлением глядела на открывшийся за железными воротами мир.
Больше всего монастырь похож был на разрушающуюся старинную загородную усадьбу, вокруг которой раскинулся столетний запущенный парк. Сразу слева от ворот, на невысоком пригорке, стояла каменная церковь с проломленной крышей, и в этом проломе, немного наискось, лежала упавшая колокольня. Черная графитовая черепица с нее почти осыпалась, и между коричневых балок виден был колокол, от которого прямо по стене церкви спускалась веревка. От ворот вниз уходила гравийная дорожка, и вела она к большому лугу или, скорее, газону, на краю которого возвышалась полуразрушенная кирпичная башня с остатками графитовой кровли. К ней и повели меня монахини.
Когда мы подошли ближе, я поняла, что это вовсе не башня, а уцелевшая часть разрушенного трехэтажного старинного особняка, почти дворца, с мансардными окнами на крыше. Эти руины были явно обитаемы, потому что в раскрытых окнах (на каждом этаже сохранилось по три окна), между горшков с цветами виднелись головы монахинь в белых апостольниках, выглянувших, как я догадалась, на поднятый нами грохот. Все они улыбались и махали нам руками, то есть не мне, а матери Евдокии, конечно.
Несмотря на явные следы разрушений, все в обители говорило о стремлении к порядку: гравийные дорожки были чистыми, кусты – аккуратно постриженными и цветы, которых вокруг было великое множество, имели ухоженный вид. Больше всего тут было роз: они вились по осыпающимся стенам, росли отдельными большими кустами и сплошными куртинами. Все цветы были хороши, но розы просто ошеломляли. Но краям аккуратно выкошенного лужка или газона стояли конусообразно подстриженные темно-зеленые кусты тиса. Вокруг газона шла широкая гравийная дорожка, а по ней прогуливались две необыкновенно стройные девушки в черных подрясниках и белых апостольниках: они шли медленно, величаво и просто, как две мирно беседующие юные королевы. Я невольно ими залюбовалась: надо же, какой у монахинь, оказывается, бывает аристократичный вид!
– Нравится вам наша обитель? – спросила меня сестра Дарья.
– Очень нравится, А какие огромные повсюду деревья!
– Если бы вы знали, как у пас красиво было прежде, до потопа! Нашу обитель паломники называли райским уголком, – со вздохом сказала она. – Но слава Богу и за то, что еще уцелело: можно жить, можно молиться, а сад и огород нас кормят. Жаль только, что очень скоро придется все это покинуть.
– Почему? – удивилась я.
– Время теснит.
– Сестра Дарья, а ты знаешь, кто эта девушка? – спросила мать Евдокия, не давая сестре Дарье углубиться в тему о последних временах. – Это внучка Елизаветы Николаевны.
– Кассандра! Так вот вы какая…
– А я тоже знаю, кто вы! Вы – сестра Дарья, бывшая спортсменка. Вы ухаживаете за паломниками, поете на клиросе, убираете двор и кормите кошек.
– И еще немножко молюсь.
– Сандра, я вас поручаю сестре Дарье: она проводит вас в келью, научит пользоваться душем, а потом отведет к матушке. Я вас там найду, – и мать Евдокия быстро пошла вперед, к «башне», а меня сестра Дарья повела вправо, к небольшой группе дворовых построек. Как специалист я еще издали определила, что это остатки старинных конюшен и каретных сараев максимум девятнадцатого века. Один домик, сплошь завитый диким виноградом и казавшийся издали совершенно не разрушенным, стоял чуть в стороне. К нему сестра Дарья и повела меня. Когда мы подошли ближе, я увидела, что он значительно более поздней постройки.
– Тут у нас гостиница для паломников, – сказала она. – Идите за мной! Да не вы – вы подождите на дворе! – Последняя фраза относилась к следовавшим за ней по пятам кошкам, которых теперь уже стало не то четыре, не то шесть. – Сейчас в обители паломников нет, так что вы получите отдельную комнату. Вы надолго к нам?
– Нет, мне скоро надо ехать назад.
– Неужели же на Успение не останетесь?
Я не знала, что такое «успение», но сказала, что тороплюсь вернуться к больной бабушке.
– Как жаль! А может, поживете у нас немного? Елизавета Николаевна такая самостоятельная, побудет немного без любимой внучки.
И все-то они про нас знают… Комнатка, куда она меня привела, оказалась крошечной, с небольшим окном. Я поставила на пол свою сумку и огляделась. У одной стены стояла кровать, возле другой – стол и два простых деревянных стула, и только узкий проход оставался посередине. Над столом была прибита полочка, на ней стоял подсвечник с огарком свечи, а над нею висели иконы. Слева от двери, за невысокой перегородкой виднелась белая раковина для умывания. Вполне аскетическое жилище. Келья, можно сказать.
Сестра Дарья подошла к окну, раздвинула в стороны пестрые занавески и толкнула раму. Комнатка сразу до отказа наполнилась свежим ветром и птичьим щебетом. Я подошла к ней и тоже выглянула в окно. Странный какой домик: мы вошли со двора, и это был первый этаж, а с этой стороны под окном блестела вода, и окно было довольно высоко над ней. Дальше за ровной гладью воды стеной стоял туман. Удивительное дело, ведь это была все та же вода Европейского моря, но тут она казалась гораздо чище, будто кто-то сдернул с ее поверхности жирную грязную пленку.
– Раньше здесь были парки река, а за рекой, там где сейчас один только туман, – поля и лес, а за лесом холмы.
– Все это ушло под воду?
– Да, всю округу затопило, только наш монастырь и уцелел. Это было чудо.
– Какое же в этом чудо? Просто вы, наверно, находились на самом высоком месте.
– А вот и нет! Монастырь наш всегда стоял в низине, а вокруг были холмы, маленькие городки, деревни, усадьбы. Ничего не осталось ~ все до самого города Жизора ушло под воду, да и от Жизора остался один только холм и старинная крепость тамплиеров. Когда начался потоп, мы думали, что нас первыми затопит, к смерти приготовились. Но еще больше мы ужаснулись тому, что потоп этот как бы опровергал Святое Писание, ведь в Библии сказано: Господь обещал Ною, что больше не станет насылать па людей потопа. Но Господь этого потопа не устраивал, Он только позволил людям пожинать плоды своих дел: люди бомбили землю, земля отвечала землетрясениями, а землетрясения вызвали потоп. Отец Александр сказал, что этот потоп – последнее предупреждение человечеству. Мы спасались на четвертом этаже, под самой крышей. Сорок дней мы там просидели в темноте, только одна негасимая лампадка у нас горела –  она и сейчас горит. Если пойдете в лес, то обязательно ее увидите, она в часовенке с иконой Божией Матери. Ой, заговорила я вас, попадет мне от матушки! Вам же отдыхать надо.
– Нет, нет! Расскажите с самого начала, как вы спасались от потопа, сестра Дарья!
– Сперва было просто жутко. Началось все ночью: загрохотало, завыло за окнами, во всей обители потухли свечи. Мы хотели спуститься вниз, в церковь, а там вода плещется и поднимается все выше и выше – уже лестницу заливает. Матушка велела всем нам взяться за руки, пересчитала нас и повела на четвертый этаж, а потом заперла за нами дверь на лестницу. Мы испугались еще и потому, что с нами не было дяди Леши, нашего смотрителя: он как раз в тот день уехал в Париж по делам –  тогда еще был Париж. А жена его, Лариса Петровна, с нами оставалась. Вот потому она и выглядит теперь втрое моложе своего мужа.
– Почему?
– Потом скажу. Нам было очень страшно, особенно в первые дни: ухватимся друг за дружку, слушаем, как ветер воет и громыхает гром, молимся, плачем. Уже после, когда от поста мы совсем присмирели, ни о чем не могли больше ни говорить, ни думать, и вся паша жизнь превратилась в одну сплошную молитву, тогда стало легче.
– А что же вы ели и пили? У вас какие-то запасы, наверно, были с собой?
– Мы почти ничего не успели захватить: вода сразу залила подвал с продуктами и первый этаж, где у нас была кухня. Взяли то, что было в кельях: немного хлеба и у кого что было из фруктов – тогда ведь было Преображение. Через несколько дней остались только сухие просфорки и святая вода. Обедницу отслужим, по малюсенькому сухарику просфорному съедим, запьем тремя глотками святой воды и все. Так все сорок дней и постились.
– И никто не заболел и не умер?
– Да что вы – наоборот! Все старые хвори куда-то испарились, шрамы и морщины разгладились, помолодели мы все. Как вы думаете, сколько мне лет?
– Двадцать пять – двадцать семь.
– А мне ровно вдвое больше! До потопа я уже седеть начала, и рыжина моя потускнела с годами. А когда мы вышли из затвора, я глянула в зеркало – тьфу, опять я стала огненно-рыжая, как лисица! Вообще, конечно, монахини из-за постов всегда моложе мирских выглядят, но чтобы так… А мать Наталья, библиотекарь, которая совсем слепенькая была и ходила с костылем, прозрела и стала бегать как молодая. Но самое большое чудо случилось с матерями Ангелиной и Параскевой: они обе уже несколько лет не вставали с постелей. На чердак мы их на руках снесли, а назад они обе по лесенке на своих ногах спустились. Бот радости было! Им обеим уже за сто лет перевалило. Теперь они на службы ходят и даже послушания исполняют: занимаются с молодыми послушницами и помогают резать овощи для кухни. А дядя Леша объявился через месяц. Это он нашел подводную дорогу к монастырю. Но он, бедный, остался таким же старым, каким был до потопа.
– А ваши кошки – они тоже с вами были?
– Нет, кошки на улице остались, они на деревьях спаслись. А другие звери на косу уплыли. Потом они вернулись к нам вплавь и еще других привели.
– А как вы узнали, что потоп кончился?
– Очень просто, у нас ведь окна были на крыше. Однажды утром служба кончается, а мы вдруг лица друг друга начинаем различать, до этого только лики икон видели при свете лампадки – такая тьма за окнами стояла. Чувствуем, что ветер стих и волны не шумят. А потом взошло солнце – вот радость была! Маленькая сестра Касса уговорила матушку разрешить ей на крышу через окошко вылезти – окна в келейках на потолке были. Матушка говорит: «Ну, будь нам голубкой Ноя. Погляди, что там в мире делается. Да не слети только с крыши-то!» Выбралась наша «голубка» на крышу, а мы ее за подол подрясника держим, чтоб не свалилась. Вдруг она как закричит: «Матушка! Сестры! А Господь-то нас помиловал! Бежим скорей на землю!». Но матушка бежать не позволила, а велела сначала отслужить благодарственный молебен Пресвятой Богородице – ведь это Ей наша обитель посвящена, и перед Ее святой иконой горела все сорок дней негасимая наша лампада. Мы отслужили молебен, пропели акафист, а потом чинно, с иконой Божией Матери впереди, спустились вниз и вышли из дома. А от нашего дома осталась только та часть, над которой мы на чердаке спасались! Спустились мы па землю и видим, что оказались на острове и остров наш укрыт от всего мира пеленой тумана, как покровом Пресвятой Богородицы. Вот так все это был о… Не холодно вам? Давайте-ка я закрою окно. И пойдемте, я покажу вам, где у нас душ и как им пользоваться.
Душ у монашек был аскетический: прямо к дому была пристроена деревянная будочка, а над ней на столбах прилажен большой бак для воды и лесенка к нему по шаткой лесенке надо было поднимать воду ведрами и заливать в бак. Нагревалась вода солнцем, когда было солнце. Сейчас она была чуть-чуть теплой, но меня это не смутило.
Через полчаса я лежала на немного провисшей старой кровати и отдыхала. Я лежала и вспоминала рассказ сестры Дарьи. Я пыталась представить себе темным чердак, огонек лампады, молящихся и плачущих от страха монахинь…
В дверь осторожно постучали, и за ней прозвучал голос сестры Дарьи, вздумавшей зачем-то молиться прямо перед моей дверью: «Молитвами святых отец наших, Господи Боже наш, помилуй нас!» Я несколько растерялась. Сестра Дарья повторила молитву, а потом открыла дверь и просунула голову:
– Сандра! Когда стучат с молитвой в вашу дверь, вы аминькните в ответ.
– Что-что я должна сделать?
– Сказать: «Аминь!» Такой порядок,
– Ну, аминь!
Тогда только сестра Дарья вошла, неся в руках синюю кружку с отбитой ручкой и несколько белых роз. За нею в комнату важно вступила старая рыжая кошка и уселась у порога, обернув лапы хвостом. Сестра Дарья налила в кружку воды из-под крана и поставила розы на стол.
– Это вам от сестры Иоанны, которая у нас ухаживает за розами.
– А с чего это она решила послать мне розы?
– По любви, конечно. Я ей сказала, что приехала внучка Елизаветы Николаевны.
– А! Так это розы не для меня, а для бабушки!
– И для вас тоже. Мы ведь знаем вас очень давно и много лет за вас молимся, а когда долго молишься за человека, обязательно начинаешь его любить. Такой порядок!
– Не хотите ли вы сказать, сестра Дарья, что все монахини в вашей обители питают ко мне великую любовь?
– Конечно. И не только к вам. А теперь пойдемте скорей, матушка вас ждет.
Я пригладила еще не совсем просохшие волосы, и она повела меня к игуменье.
Вблизи «башня» производила странное впечатление. Прямо на гравийную площадку перед нею выходила когда-то находившаяся внутри здания старинная дубовая лестница с чугунной оградой и медными перилами, начищенными до золотого блеска. Под лестницей была дверь, которая вела в уцелевшую часть первого этажа.
– Тут у нас всегда была маленькая церковь, вот она и сохранилась, – сказала сестра Дарья. Она повела меня на второй этаж. Здесь была довольно большая лестничная площадка почти сплошь заставленная большими старинными книжными шкафами.
– Это наша библиотека. Когда-то было еще две большие комнаты, но одна разрушена, а в другой теперь живут сестры. Наша мать Наталья плачет, что книги хранятся почти на открытом воздухе, но больше их негде держать. Слава Богу, что хоть под крышей и в шкафах, скоро и этого не будет.
На площадку выходило несколько дверей, к одной из них сестра Дарья и подвела меня.
– Это игуменская. Молитвами святых отец… – опять запела она.
– Аминь! – отозвались из-за двери, и мы вошли в игуменскую. Это была совсем небольшая, донельзя загроможденная комната с двумя большими окнами; было видно, что сюда сносили уцелевшие вещи из других помещений. В глаза мне сразу бросился мраморный камин, на котором стояли иконы и медные подсвечники с обгоревшими свечами. За такие подсвечники ди Корти-старший отдал бы вагон макарон. Посреди комнаты стоял не менее чем двухсотлетнего возраста, но отлично сохранившийся овальный ореховый стол, а вокруг – стулья с высокими спинками, обтянутые пересохшей и потертой тисненой кожей: у противоположной от входа стены громоздилась самая настоящая фисгармония, заваленная книгами и нотами. На стенах висели иконы и портреты старичков и старушек в монашеских одеждах. Под большой расшитой бисером и шелками иконой Божией Матери на цепочке висела лампадка. В нише стояла кровать, а над нею, в несколько рядов – снова иконы, иконы, и среди них много старинных, в золотых и серебряных окладах.
За столом сидели мать Евдокия и полная монахиня с круглым детским лицом и большим золотым крестом на груди.
– Это матушка, – шепнула мне сестра Дарья. – Подойдите под благословение!
Я не поняла, где находится это «благословение», под которое я должна подойти, и осталась стоять в дверях. Мать Евдокия подняла голову и выручила меня:
– А вот и вы! Матушка, это Кассандра, или Сандра, или Санечка, – прошу любить и жаловать. Сандра, познакомьтесь с нашей игуменьей, матушкой Руфиной. – Будем любить и жаловать Санечку! – сказала игуменья. – Как же вы похожи на бабушку, дорогая моя. Проходите, садитесь к столу, мы вас сейчас покормим чем Бог послал. Остра Дарьи, поди скажи на кухне, чтобы нашим путешественницам поскорей несли обед. И достань из буфета коробочку с настоящим чаем, отнесешь его на кухню – пусть сестры заварят ложечку для дорогой гостьи.
– Это тот чай, который архиерейский, матушка?
– Вот-вот, архиерейский. Не жадничай, останется и на приезд владыки. Ты знаешь ли, сестра Дарья, что нам привезла Санечка? Двадцать шесть коробок макарон!
– Ой, матушка, правда? Бегу на кухню! – Сестра Дарья развернулась на одной ноге и бросилась вон, но в дверях обернулась и радостно объявила: – Если б я знала, что они столько макарон привезли, я бы им сразу ворота открывать не стала. Я бы сначала к нашей колокольне сбегала и встретила их архиерейским звоном!
– С тебя станет, озорница! Ну, беги, беги…
Обед нам подали бедненький: какой-то жидкий овощной супчик и немного вареной картошки, посыпанной петрушкой и укропом. Но зато тарелки были фарфоровые, а ложки и вилки – серебряные. Тоже архиерейские, наверно. А вот хваленый чай был и вправду хорош – крепкий, душистый, он сразу взбодрил меня и снял усталость. И только выпив половину своей чашки, я обнаружила, что игуменья с матерью Евдокией наливают себе из другого чайника бледно-зеленый чай с запахом мяты. Вот так, значит, для меня архиерейский чай, а сами пьют какую-то травку!
Пока я сидела за столом и рассказывала игуменье, сак живет бабушка, нас посещали монашки. Сначала дверь игуменской с легким скрипом приоткрылась на щелочку, и оттуда высунулся маленький остренький носик.
– Что тебе, мать Тамара? – спросила игуменья, как мне показалось, даже не обернувшись.
– Да я так, матушка… Я только хотела взглянуть на внучку Елизаветы Николаевны.
– Ох, и любопытна же ты, мать Тамара! Девочка с дороги, устала, некогда ей с тобой знакомиться. Завтра увидишь и поговоришь.
– Простите, матушка! – пискнул любопытный носик и исчез. Но следом из-за двери опять прозвучало «Молитвами святых отец…»
– Аминь! – сказала игуменья, нахмурив тонкие бровки.
Дверь отворилась и вошла маленькая копия испанской матери Ольги, только не в красном пиратском платке, а в беленьком апостольнике.
– Простите, матушка, я хочу взять мои ноты… Я их оставила на фисгармонии.
– И не стыдно тебе, сестра Васса? Ноты она забыла… Да вы их после спевки никогда отсюда не уносите, завалили мне всю фисгармонию, мыши скоро заведутся. Уж сказала бы прямо, что хочешь узнать, не заезжала ли мать Евдокия к твоей маме? Заезжала. Там все в порядке, все здоровы, а тебе мама прислала посылочку. Но за свое нетерпение получишь ее только после ужина. Иди, готовься к службе.
Игуменья старалась говорить строгим голосом, но я уже поняла, что никто тут в ее строгость не верит и грозной игуменьи не боится. Даже когда она пыталась сердито нахмурить тонкие бровки, лицо ее оставалось все таким же ласковым и добродушным. Я сама дивилась своему впечатлению, но мне показалось, что эта их милая игуменья была едва ли не добрее моей бабушки.
Мать Евдокия стала рассказывать о том, как живет в горах община матери Ольги, а я начала клевать носом. Мать Руфина вскоре заметила, что я уже почти ничего не вижу и не слышу, и сказала:
– Иди-ка ты, мать Евдокия, приляг, отдохни немного перед всенощной, а я провожу Санечку в ее келью – она уже совсем спит.
И она проводила меня назад в маленький домик, довела прямо до комнаты, зашла и проверила, все ли у меня есть. У меня было все и даже кое-что сверх того: на столе, рядом с розами, стояла щербатая тарелка с ягодами – малиной, ежевикой и крыжовником.
– Какая умница сестра Дарья, догадалась вам принести гостинчик из нашего сада… Ах, нет, это не сестра Дарья, тут мать Лариса потрудилась! – матушка Руфи на вытащила из-под ягод за зеленый хвостик небольшую морковку. – Никто другой не придумал бы положить морковь вместе с ягодками, а она скажет: «У меня морковка тоже сладкая», и все тут. Мать Лариса у нас «зеленый мастер», на ней и сад, и огород держатся. Сама ягодки не съест, веточку петрушки для себя не сорвет, а вам вот принесла – и даже без благословения!
– Не ругайте ее за это, матушка! – попросила я.
– Обязательно поругаю. Как не поругать за самоуправство? Это она потому так расчувствовалась, что Елизавета Николаевна ее старая подружка, она ей помогала в послушании.
– Моя бабушка в послушании?! Км хотите сказать, матушка Руфина, что моя бабушка здесь кого-то слушалась?
– Конечно, всех сестер и матерей. Но вы учтите, Санечка, что «послушанием» в монастыре еще зовут работу, которую исполняют насельницы и паломники. Нам бабушка разве не рассказывала, что она работала в саду и на огороде, когда приезжала к нам?
– Нет…
– Ну, тогда и я не стану сейчас рассказывать, потому что вам спать пора, а после как-нибудь попросите бабушку рассказать о ее жизни в монастыре. После смерти Ильи Георгивича, когда вас забрала к себе ваша мама, она несколько лет жила с нами. Она даже домик себе у нас построила.
– А где он теперь?
– Он стоял в низинке, и его затопило водой.
– Как жаль!
– Ничего, для вашей бабушки у нас место всегда найдется. Ну, довольно разговоров. Христос с вами, деточка, спите спокойно!
Игуменья перекрестила меня – так уж полагалось у них, наверное, – и вышла. Я рухнула на постель и мгновенно заснула. Сквозь сон я слышала колокольный звон и приглушенное хоровое пение. Кажется, монахини пели всю ночь напролет.

 

Глава 11

Я проснулась от оглушительного щебета птиц и больше уснуть не могла. Зато монашки, подумалось мне, наверно, спят теперь без задних ног, ведь они всю ночь промолились. Я встала и пошла вдут, с наслаждением окатилась холодной, остывшей за ночь, водой, натянула последний чистый костюм, сверху – бабушкин свитер и вышла прогуляться по монастырским угодьям.
Я вышла на лужайку перед домом-башней и огляделась. За лужайкой начинался парк; сквозь ветви больших старых деревьев пробивались косые лучи встающего солнца; птицы пели со всех сторон и на разные голоса.
Справа тянулся невысокий каменный парапет, а за ним в туман уходила неподвижная водная гладь. В одном месте парапет прерывался двумя столбами с каменными вазами наверху полными ярко-алых цветов, кажется, герани; отсюда прямо в воду уходили каменные ступени. Я подошла и заглянула вниз. Вода была чиста и прозрачна, и я увидела, что от нижней ступеньки лестницы по дну вьется дорожка, вымощенная светлыми плитками, и ведет она к стоящему под водой небольшому каменному дому с красной черепичной крышей. «Бабушкин домик», – подумала я и пошла к нему вдоль парапета. Моя тень упала на воду: большая рыба с черной спиной и красными плавниками, неподвижно стоявшая в воде, стронулась с места и тоже двинулась к бабушкиному домику, опережая мою тень. Она медленно вплыла в лишенное стекол окно и скрылась в таинственной уютной темноте. Я вздохнула и пошла дальше, к парку.
Как раз напротив «башни», там, где сходились окаймлявшие луг дорожки, был широкий мост с каменными перилами, а под ним – ров, заполненный водой. За мостом я увидела небольшую полянку, на которой паслись два маленьких пятнистых оленя. Когда я подошла почти к самому рву, они меня заметили, но не умчались сразу прочь, а взглянули на меня раз-другой прекрасными восточными глазами, прислушались, обменялись взглядами и только после этого неспешно перешли полянку и скрылись за деревьями.
В той стороне, куда они ушли, я заметила красный огонек под деревьями, будто уголек забытого в лесу костра. Я пошла туда и увидела деревянную часовенку, а в ее глубине – икону Божией Матери с горящей красной лампадкой перед нею. Часовенка стояла по пояс в цветах, и вес цветы были голубые и белые.
Здесь дорога расходилась на три: основная шла прямо, одна уходила вниз, и на ней в просвете между деревьями посверкивала вода, а левая дорога пела к еще одной каменной стене с деревянными воротами. Ворота были распахнуты, и за ними виднелись ряды фруктовых деревьев, а и междурядьях – длинные овощные грядки. В конце сада, на пригорке, стояли освещенные солнцем руины какой-то старинной постройки: кусок кирпичной стены с большим полуовальным окном, а над ним часть крыши с остатками ажурной каменной оградки. Вплотную к стене стоял огромный темно-зеленый кедр: он подпирал спиной покосившуюся часть стены и, казалось, удерживал ее от обвала. Издали мне послышалось, что кедр звучал. Я остановилась и прислушалась: голос кедра был похож на скрипку. Заинтригованная, я прошла между деревьями, подошла к нему и приложила ухо к стволу: скрипка тихонько пела внутри кедра что-то нежное и печальное. Но, случайно заглянув в окно, я разгадала тайну поющего кедра; за окном была комната с бревенчатой противоположной стеной и несколькими столбами подпиравшими крышу. Посреди комнаты, лицом к окну, стояли мольберты, а на них – доски с незаконченными иконами. Еще там был длинный стол заваленный бумагами и заставленный какими-то коробками и коробочками, линейками и банками с кистями. А возле окна, спиной ко мне, перед пюпитром с нотами стояла монахиня и играла на скрипке. Голос скрипки звучал приглушенно. Я постояла, послушала и пошла в сад. Большие фруктовые деревья стояли настолько перегруженные плодами, что многие ветви были подперты шестами. Я подумала, что хорошо бы съесть на завтрак яблоко. Их тут так много, что вряд ли и нанесу большой урон обители. Я решительно двинулась к ближайшей яблоне, но стоило мне протянуть руку и коснуться большого желтого яблока, как я услышала за спиной скрипучий старческий голос;
– Остановись, Кассандра! Это кто ж тебя благословил яблоки рвать, а? Нехорошо, дорогая, не положено так в обители. Поди-ка сюда, я тебя лучше морковочкой угощу.
Между грядками стояла маленькая старая монахиня с большой тяпкой в руке, укоризненно смотрела на меня н качала головой. Одета она была удручающе бедно. В обители все монахини одевались более чем скромно, я еще ни на ком, даже на игуменье, не видела подрясника без заплат, но эта монашка была похожа на классического аса: не только подрясник и передник, но н апостольник па ней были сплошь н заплатках.
– Ну, простите меня ради нашего Бога, – сказала я. – Я ведь не знала, что это запрещено – сорвать одно яблоко.
– Сорвать-то можно, да вот съесть нельзя.
– Почему?
– Да ведь Преображение только через два дня, как это можно яблоки есть? Тебе что, бабушка не говорила? Гостинчик-то мой вчерась нашла?
Я поняла, что передо мной «зеленый мастер» мать Лариса.
– Спасибо вам большое, мать Лариса, все было очень вкусно. Но можно я сейчас морковку есть не буду, а возьму с собой?
– Конечно! Кто ж ест до литургии?
– Понятно. А где сейчас все монахини, мать Лариса?
– А на службе.
– Я хотела увидеть мать Евдокию. А когда в обители кончается служба?
– Никогда не кончается. Ты разве не знаешь, что у нас после потопа идет служба неусыпная: спим, трапезуем и несем послушания по очереди, не прерывая церковной молитвы. Только в двунадесятые праздники мы все до вечера отдыхаем, да и тогда все равно читается неусыпаемая Псалтырь. Иначе нам, монахам, теперь жить нельзя: надо молиться день и ночь за весь мир. Такие времена!
Я осмелела:
– Ну, а вы почему же не на службе, мать Лариса?
– Я всю ночь на службе была, а сейчас вот овощи соберу, отнесу на кухню и опять пойду в церковь.
– А когда же вы спите?
– А чего особенно спать-то? Некогда нам, монахам, теперь спать. Сон – дурак, ему поддайся! Ну, я-то, грешница великая, бывает когда-никогда часок вон там, под грушкой, на лавочке вздремну, а то все больше, считай, на службе отдыхаю. Хор у нас так хорош, уж так хорош, ну и сама не заметишь, как заснешь под сестринское пенье… Райские, одним словом, песнопения.
– А на кровати вы что же, совсем не спите?
– Так и нет у нас в обители кроватей. Тесно, да и зачем они нам?
– Как?! И молоденькие послушницы, эти девочки, тоже не спят в постелях?
– Нот ведь ты какая непонятливая, Кассандра! Вот, скажем, война недавно закончилась. Третья мировая. Ты войну как себе представляешь? Там что, по всему фронту, кроватки для солдат расставлены, подушечки взбиты? Не-ет! Солдат не снимает форму, не надевает на ночь пижамку и в постельку не укладывается, чтобы выспаться перед атакой, так? Вот и мы, воины Христовы, одежду на ночь не снимаем и в кровать не ложимся –  мы службу несем. Так-то.
Теперь я поняла, почему в дороге мне ни разу не удалось подглядеть, как мать Евдокия засыпает или просыпается – она и не спала, дремала только, бедная.
– А ты молишься? Молитвенное правило вычитываешь? Молись, молись, Кассандра! Теперь уж мало времени осталось на молитву… – и сразу же, почти без перехода: – Где у нас кухня, знаешь?
– Нет.
– Сразу за гостиницей длинный такой сарай стоит, ступай к нему, а там по запаху кухню найдешь. Снеси-ка вот за послушание это ведерко матери Алонии, она ждет. А я на службу в храм побегу, мне скоро часы читать.
«Ведерко» оказалось огромнейшим ведром с овощами, сразу оттянувшим мне руку, но отказываться было поздно: вручив его мне, мать Лариса, не оглядываясь, засеменила в сторону церкви с обрушенной колокольней, на ходу вытирая руки какой-то тряпицей. Я потащила свою ношу в указанном направлении – «за послушание».
Справа от домика, в котором я ночевала, стояло длинное полуразрушенное здание с высокими дверями – бывший каретный сарай или конюшня. Одна дверь была полуоткрыта, и оттуда вкусно пахло. Туда я поначалу и сунулась со своим ведром. Там я увидела монахиню, сидевшую за столом и скатывавшую в трубочки тонкие полоски янтарно-желтого теста.
– Здравствуйте. Это вы мать Алония? Монахиня обернулась ко мне и закричала:
– Дверь! Дверь закрывайте, а то пчелы налетят!
Я испугалась, отступила и закрыла дверь. Но она закричала мне из-за двери:
– Да вы заходите, заходите, Саня! А дверь за собой закройте!
Я пошла и поставила на пол ведро, до боли оттянувшее мне руку.
– Что же вы испугались? Я не кусаюсь. Это пчелы кусаются. Они сюда летят на запах воска. А вы кого-нибудь ищете, Саня?
– Мать Алонию. Я ей овощи принесла от матери Ларисы.
– Мать Алония на кухне.
– А где у вас кухня?
– Кухня рядом, за стеной. Здесь свечная мастерская. А вы что, помогаете матери Ларисе?
– Ну да… Она попросила отнести овощи.
– Что это она вас уже гоняет? А сама она что делает?
– Пошла в церковь на службу.
– Понятно. Это хорошо, Саня, что вы сразу взялись помогать сестрам. Вот и ваша бабушка всегда так делала: приедет – и сразу за работу. Передавайте ей привет от сестры Агнии. Не забудете? Перед отъездом зайдите ко мне: я приготовлю для Елизаветы Николаевны подарок – восковые свечи, она их любит. Вы ведь сейчас на литургию пойдете, так вот вам две свечки, поставьте за себя и за бабушку, – и мать Агния протянула мне две тоненькие восковые свечечки. Я взяла их, сунула в карман и пошла к дверям, а она сказала вслед: – только дверь за собой закрыть не забудьте, а то пчелы налетят!
Как же тут у них в обители налажена информационная служба – все монашки уже знают, кто я и откуда. Я подошла со своим ведром к соседней двери и приоткрыла ее.
– Здравствуйте. Скажите, кухня – это здесь?
Кухня была здесь. В углу топилась большая чугунная печь, на ней что-то шкварчало и пыхтело, вокруг витали разнообразные вкусные запахи, а возле стола стояла румяная пожилая монахиня и большим ножом строгала кочан капусты. Я уже не удивилась, когда, подняв голову от стола, она ласково пропела:
– Здесь, здесь, Санечка! Проходите, дорогая! Вы хотите позавтракать?
– Нет. Я вам принесла овощи от матери Ларисы.
– Ах, вот оно что! А я уж, было, подумала, что вы хотите получить завтрак до литургии.
Кто-то говорил мне, что вы человек совсем не церковный и порядков наших не знаете.
– Вам сказали правду. Я даже не знаю, что такое «литургия»,
– Господи, бедная девочка! Ты что же, никогда не причащаешься? – от сочувствия она перешли на ты.
– Почему же? Я умываюсь, причесываюсь, а душ обычно принимаю дважды вдень, если я не в дороге, конечно.
Я почему-то решила, что слово «причащаться» каким-то образом связано с глаголом «чиститься».
Мать Алония всплеснула руками, едва не выронив нож, и уставилась на меня, а потом сокрушенно вздохнула и снова принялась за кочан, скрипевший под ее руками, как снежок зимой в бабушкином саду. Я на нее не обиделась за реакцию – она была такая домашняя, приветливая.
– Я говорю не о телесной гигиене, а о духовной. Что с детьми сделал Антихрист проклятый… – сказала она, покачав головой. – Хочешь морковки?
– Спасибо, у меня уже одна есть. Я пойду, не буду вам мешать.
Я поставила ведро поближе к столу и вышла за дверь.
Они меня принимают так сердечно из-за моей бабушки, но бабушка тут была как дома, а я себя в обители чувствую как в случайной чужой Реальности. Мне стало так грустно, что у нас с бабушкой есть целая область, где мы друг друга не понимаем. Конечно, монахини, которых я успела увидеть, все очень добрые, смешные и симпатичные, но стоят ли они такой любви, чтобы рисковать для них жизнью? Бот и дедушка мой погиб из-за монахов… Конечно, ни в какого Бога я никогда не поверю, но сейчас у меня есть возможность исследовать монашескую жизнь, которая так дорога бабушке, и понять самую суть монашества. А схожу-ка я в церковь!
Я уже поняла, что в обители две церкви: одна находится прямо в «башне», на первом этаже, и это в ней день и ночь читают какую-то таинственную «неусыпаемую Псалтырь», а вторая и главная помещается в полуразрушенном храме возле ворот. Туда потрусила мать Лариса, туда направилась и я.
От гравийной дорожки ко входу в храм вела каменная лестница с широкими ступенями, обитыми по краю узкими медными полосками до блеска протертыми ногами монахинь. Я поднялась по ней. Дверь храма была приоткрыта, оттуда доносилось негромкое хоровое пение. Я осторожно вошла и остановилась в темном проходе, откуда хорошо просматривалась внутренность церкви, а сама я оставалась в тени.
Окинув интерьер храма профессиональным взглядом, я поняла, что тут есть на что посмотреть. Во-первых, с обеих сторон было по три прекрасных старинных французских витража: цветные изображения каких-то снятых и круглых рамах, окруженных сложным орнаментом из зеленых виноградных листьев, лиловых ягод и золотых спиралей. Я поняла, что церковь эта очень старая, и, конечно, прежде она была католической.
Впереди, на возвышении, стояла высокая перегородка сплошь из икон больших внизу и маленьких в верхней ее части. От матери Евдокии я уже знала, что за этой стеной помещается алтарь – самое святое место храма. Иконами были завешаны и все стены между окнами. Темные колонны, шедшие по обеим сторонам храма, производили впечатление выпадающих из всего интерьера, но когда я присмотрелась к ним, я поняла, что это не колонны, а грубовато обтесанные светло-коричневые дубовые и темно-красные тисовые столбы, подпиравшие провисший потолок. В передней части храма стояли высокие медные подсвечники, полные горящих свечей. Наверное, это от них по всему храму плавали струи сладкого и немного удушливого дыма.
Между колоннами и стенами стояли рядами странные кресла: у них были спинки выше человеческого роста, короткие ручки и узкие откидывающиеся сиденья. Между ручками кресел, опираясь на них, стояли монахини, но некоторые сидели, опустив дощечки-сидения.
Я не пыталась вслушаться в то, что читала высоким голосом стоявшая впереди молоденькая послушница по заметила, что язык был похож на искаженный русский. Мне надо было пройти вперед и поставить на подсвечник свечи, подаренные мне матерью Агнией, но как-то трудно было решиться – а вдруг все монахини станут смотреть на меня? Иногда из боковой двери в передней стене выходил чернобородый служитель, что-то говорил приглушенным басом, и тогда все монахини кланялись, и я тем более не решалась тронуться с места – уж очень важен и грозен он был на вид. Справа от входа стоял небольшой столик, заставленный свечами, за ним сидела пожилая монахиня и поглядывала на меня ободряюще: проходите, мол, вперед! Но я так и стояла со свечками в руке, пока не почувствовала, что воск начал таять и липнуть к пальцам, только тогда я решилась и прошла вперед, к ближайшему подсвечнику.
Монахини и вправду поворачивали головы и смотрели на меня, но смотрели приветливо, некоторые даже слегка улыбались. Я кое-как зажгла свои свечи и укрепила их на подсвечнике, а потом быстро вернулась на прежнее место у дверей.
Воздух в храме, полный незнакомых запахов, был одновременно тяжелым и разряженным, как высоко в горах. У меня кружилась голова и теснило в груди, и минут через двадцать я уже с трудом держалась на ногах. Кончилось долгое чтение, хор запел что-то жалобно-торжественное, и я решила, что теперь могу с чистой совестью выйти на свежий воздух и продолжить свое церковное самообразование уже за дверями храма. Я вышла, села на ступеньке лестницы и действительно дослушала всю службу до самого конца: мне нравилось пение хора. Потом из дверей выбежала сестра Дарья и стала звонить в колокол, а вскоре и все монахини одна за другой стали выходить из церкви. Проходя мимо меня, они улыбались, кланялись и протягивали мне кусочки белого хлеба. Отказываться было неловко, я их брала и складывала в карман. Последней вышла мать Евдокия.
–  Благословите! – весело сказала она. Я не поняла, как это я должна ее «благословить», и поэтому ответила простым «добрым утром». Она тоже протянула мне кусочек хлеба.
– А что это за хлеб, мать Евдокия?
– Это святой хлеб – просфора. А знаете, из чего мы печем просфоры?
– Из теста, надо полагать.
– А тесто из чего делаем? Муки сейчас нигде не купишь ни за какие деньги. На заводах по выпуску хлеба в одном конце конвейера насыпают зерно, а на другом снимают готовые булочки. Открою вам нашу монашескую тайну: тесто мы делаем из макарон. Мы заливаем их теплой водой и так оставляем на сутки, и получается тесто. Из него мы печем просфоры, без которых невозможно совершать литургию. А без литургии нет ни Церкви, ни монашества. И вот уже почти семь лет ваша бабушка снабжает нас макаронами.
– Вот так новость! А я-то удивлялась, почему монахи так любят макароны? Вау! Вот если бы старый ди Корти узнал про этакое кощунство!… Мать Евдокия, а что это за странные высокие кресла стоят у вас в церкви?
– Это формы, или стасидии. Это к нам пришло от греческих монахов с Афона.
– Каких только неудобств ни изобрели для себя монахи! А что такое «литургия»?
– А вот останетесь с нами подольше и, даст Бог, узнаете.
– Я не могу задерживаться, мне надо поскорей ехать назад. Я очень волнуюсь за бабушку. А бабушка, между прочим, волнуется за меня!
– К сожалению, вам придется немного задержаться, Сандра. Дядя Леша осмотрел джип и сказал, что тормоза не в порядке и мотор надо почистить.
– Что это у нас за дядя такой в вашей женской обители? Мне уже про него сестра Дарья говорила.
– Он был на литургии, но уже ушел из церкви, и то я бы вас сейчас познакомила, и он бы вам сам все сказал по поводу джина. Но я вам расскажу, кто он такой, поскольку это имеет отношение к вашей бабушке. После того, как ваш дедушка погиб, спасая афонских монахов, она стала приезжать к нам надолго, иногда на несколько месяцев, а порой жила безвыездно по году и больше, особенно когда вы стали жить с вашей матерью. Чтобы иметь свой уголок в обители, но благословению матушки Руфины, Елизавета Николаевна нашла где-то хорошего строителя, который перестроил для нее старый садовый домик. По ходу дела оказалось, что он не только строитель, но еще и механик, печник, шофер, водопроводчик, электрик, кровельщик и много-много чего другого, всего не упомню, – и все это в одном лице. Однажды кто-то шутя сказал, что дядя Леша только шить не умеет, а он ответил: «Почему это я шить не умею? Умею! Руками моей жены Ларисы Петровны…» – и он привез к нам спою жену, Ларису Петровну, Л ару, которая оказалась не только замечательной портнихой, но и большой молитвенницей. Их дети к тому времени уже были взрослыми и жили отдельно, ну они и остались в нашей обители трудниками. А ко многим специальностям дяди Леши со временем прибавилась еще одна: он стал прислуживать в алтаре, а потом и дьяконом стал.
– А, так это он таким басом гудел во время службы?
– Он, он! Но только кончается служба – он стихарь на вешалку, удочку на плечо и па рыбалку. Но он у нас, конечно, не только рыбку ловит, на нем много чего держится. Без дяди Лешиных золотых рук мы, наверно, не смогли бы остаться в обители после всех разрушений. Это он отремонтировал уцелевшие помещения, поднял провалившуюся крышу и храме и даже водопровод возобновил. А вот он идет! Уже успел снять стихарь и взять удочки… Благословите, дядя Леша! Вы на рыбалку?
– На рыбалку, мать Евдокия, благословите! Хочу рыбки наловить для дорогой гостьи.
К нам подошел чернобородый дядя, которого я видела на службе, только теперь на нем был не парчовый балахон, а видавший виды замасленный комбинезон, и на плече он нес какие-то тонкие длинные палки с намотанными на них не то проволочками, не то нитками.
– А это и есть внучка Елизаветы Николаевны? Вся в бабушку – такие же озорные глазенки! Ну, здравствуй, Кассандра!
– Здравствуйте, дядя Леша. Послушайте, мне срочно надо ехать домой. Скажите, я действительно не могу выехать на моем джипе?
– Почему же? Выехать можешь. Запросто.
Я обрадовалась и бросила торжествующий взгляд на мать Евдокию. Но дядя Леша продолжал:
– Выехать-то ты можешь, а вот до дома навряд ли доедешь: при первой же возможности машина наглухо встанет. Чинить надо и мотор, и тормоза.
– И надолго этот ремонт затянется?
– А это уж как Бог даст и как игуменья благословит. Да тебе чего горевать? Через два дня Преображение, Спас Яблочный: отпразднуешь с нами, а там я починю твой джип, и поедешь обратно. Отличная у твоей бабушки машина! Я ее хорошо знаю, так что за неделю всяко управлюсь. Да ты что скисла-то? Будет скучно, приходи на пруд, научу тебя рыбу ловить.
– Вы что, ловите рыбу в Европейском море?!
– Да нет, зачем? У нас свой пруд есть, монастырский. Прямо за лесной иконой дорогу видала? Вот иди по ней и придешь к пруду. Учти только, что купаться в нем нельзя – мы из него воду берем. Пока, не скучай!
Вот так и получилось, что я должна была задержаться в обители на неделю, а за неделю много чего произошло…

 

Глава 12

Я смирилась с вынужденной задержкой и неплохо проводила время, благо на острове почти все время стояла прекрасная погода: легкая дымка, всегда прикрывавшая его сверху, пропускала и тепло, и солнечный свет, делая воздух в обители чуть золотистым. Я гуляла в парке, немного помогала матери Ларисе на огороде, а мать Агния научила меня «катать» свечи, и у меня это неплохо получалось.
Неожиданно для себя я увлеклась рыбалкой. Дядя Леша научил меня ловить рыбу на удочку и копать червей. В монастырском пруду рыбы было не так много, как в бабушкином, где она только что из воды не выпрыгивала, когда я подходила к берегу с кормом. Здесь же за час уженья можно было при большой удаче вытащить две-три рыбки, но тем интересней было ловить. Рыбу эту можно было есть, потому что пруд не сообщался с водами, окружавшими остров. Из него же по трубам качали насосом воду для питья и хозяйственных нужд. Мне нравилось, поймав нескольких карпов, торжественно нести их на кухню матери Алонии, чтобы все видели, что и я не дармоедка! Вот только насаживать червяков на крючок моей удочки приходилось просить дядю Лешу – бр-р-р! Мне нравилось ловить рыбу именно на удочку: у бабушки я это делала сачком, но это было все равно что спуститься в подвал и взять с полки банку рыбных консервов – ни куражу, ни азарта. Дядя Леша мне даже выделил удочку в личное пользование. Это случилось после того, как я попробовала половить рыбку его особенной удочкой – «спиннингом». На этой удочке была катушка и на ней – очень длинная «леска», прочная искусственная нить с крючком на конце. Вот эту леску, неудачно размахнувшись спиннингом, я так запутала в прибрежных кустах, что пришлось ее обрезать, после чего я и получила собственную удочку.
Познакомилась я и с женой дяди Леши. Как-то я шла из парка и увидела, что возле часовенки с иконой Божией Матери стоит Лара. Я подумала, что она молится, и приостановилась, чтобы не мешать. На плечах Лары была теплая шаль, связанная из толстых ниток того же серо-золотистого цвета, что и доски часовенки. Она что-то шептала маленьким полным ртом, и лицо у нее было светлое и спокойное. Я подумала, как они славно смотрятся вдвоем, часовенка и Лара, и как похожи друг на дружку – обе очень русские на вид, обе золотистого цвета и светятся изнутри. Я все-таки подошла и сказала:
– Здравствуйте. Вы – Лариса Петровна, жена дяди Леши, а меня зовут Кассандра.
– Я знаю. Здравствуйте, Саня. Гуляете по нашему парку?
– Да. Я увидела, как славно вы стоите тут с часовенкой друг против дружки, и решила подойти. Не помешала?
– Нет, я уже помолилась. Я часто сюда прихожу читать акафисты Божией Матери, это мое любимое место для молитвы.
– А знаете, Лариса Петровна, вы с этой часовенкой чем-то похожи, только что иконы внутри вас нет.
– Есть внутри икона, –  сказала Лара и положила руку на живот. – Все равно все знают, так уж я и вам скажу: мы с Алексеем ребенка ждем. Это так странно и неожиданно, ведь я уже давно бабушка. Но после потопа мы все помолодели, вот и случилось такое маленькое чудо. Так что есть, есть у меня внутри иконка!
– Вы имеете в виду будущего ребенка?
– Почему будущего? Он уже существует. Он все слышит, все понимает, вместе со мной молится и радуется, когда я причащаюсь. Я это точно знаю. Кто-то из святых сказал, что лицо всякого человека – икона, раз мы созданы по образу и подобию Божиему. Так уж я думаю, что личико ребенка тем более икона. Это вы замечательно сказали, Саня, что беременная женщина похожа на часовенку с иконой внутри. Видно, вы глубоко верующий человек, раз вам такие вещи открываются. Ничего, что я вас зову попросту Саней?
– Хорошо!
– А вы меня Ларой зовите, как все.
– Хорошо.
– А что это вы ходите в брюках? В монастыре это не принято. Хотите, я на вас перешью какой-нибудь старый подрясник?
– Хорошо.
– Что это вы все «хорошо» да «хорошо»?
– Мне хорошо на вас смотреть, вот почему. Знаете, Лара, я ведь впервые в жизни вижу женщину, которая ждет ребенка. Никогда не думала, что это выглядит так красиво!
– Ну да, в миру это теперь не часто встречается. Так приходите ко мне в мастерскую, я вас приодену.
Я с радостью приняла приглашение – мне хотелось сберечь мой шелковый дорожный костюм. Лара за один день перешила на меня чей-то старый серый подрясник и даже нашла к нему какой-то серый шнурок вместо пояса. Когда я вышла из ее мастерской в этом приличном для обители одеянии, матушка игуменья и сестры его весьма одобрили. Сестра Дарья еще дала мне белый платочек, потому что и обители не принято ходить с непокрытой головой. Теперь издалека меня, наверно, можно было принять за послушницу. Вот бы бабушка поглядела! В таком смешном виде я расхаживала по обители и совала свой нос куда можно и куда нельзя.
Первым делом я, конечно, обследовала парк. Оказалось, что основная дорога, которая шла от лесной часовенки, ведет к дому отца Александра, священника обители. Дом, вернее домик, был двухэтажный, но совсем крошечный и с нахлобученной по самые окна темной от старости черепичной крышей. Стены его были выложены из камня, скрепленного дубовыми балками, – это был настоящий старинный французский дом. Отец Александр вел все службы в церкви и был духовником обители, но большую часть времени проводил одиноко в своем домике за чтением книг.
Если свернуть от дома отца Александра направо, можно было дойти до еще одной церкви – лесной. Это было удивительное место: тут ровным кругом стояли старые каштаны, и стволы их были похожи на сохранившиеся колонны разрушенного круглого храма, а посередине была ровная поляна, покрытая плотным ковром густого зеленого мха. На поляне лежала груда камней, служившая основанием высокому деревянному кресту. Сестры сказали мне, что несколько камней к подножию креста были привезены паломниками из Иерусалима. На плоском камне иногда горели свечи, а в большом глиняном кувшине, стоявшем прямо на земле, заботами матери Иоанны всегда были темно-красные розы. На каждом стволе-колонне висела одна или две иконы, вырезанные на деревянных досках, керамические и медные. Еще тут стояла скамейка, и я иногда видела, как сестры приходят сюда помолиться в уединении.
Еще одно потаенное местечко в парке мне очень нравилось – это был небольшой бассейн с холодной и необычайно чистой, прямо-таки хрустальной, водой. Вода в нем постоянно была свежа, потому что через него протекал родничок, бивший из-под высокого камня. И, конечно, на камне тоже был установлен крест, а на кресте висела иконка Божией Матери. Этот бассейн мне показали сестры. Они приходили сюда купаться после работы и уверяли, что источник святой, а потому и вода в купальне святая и целебная. Не знаю, так ли это, но мне тоже понравилось окунаться с головой в этом «святом бассейне». При этом я всегда вспоминала дедушкино лечение в долине Циллерталь.
Я познакомилась с хозяйкой «поющего кедра». Монастырская иконописица мать Анна в миру, то есть в нормальной жизни, была художницей и скрипачкой. Сестра Дарья шепнула мне, что у нес было громкое имя в музыкальном мире и большое состояние, но она вдруг все оставила и решила стать монахиней. Интересно, что случилось это задолго до того, как музыкальные инструменты отошли в прошлое и в Реальность, а в мире осталась царить компьютерная музыка. В монастырском саду стояла старинная полуразрушенная оранжерея, мать Анна восстановила ее за свой счет. В бывшей оранжерее были огромные окна, и в ней устроили иконописную мастерскую. Внутри дядя Леша соорудил для нее антресоли с лесенкой, и там у нее была келья, которую сестры прозвали «скворечником». Матушка не запрещала ей играть у себя в мастерской и в парке и даже разрешала давать для сестер и паломников маленькие концерты. Она же преподавала музыкальную грамоту послушницам.
Познакомившись с матерью Анной, я сразу же кинулась ее расшифровывать:
– Мать Анна, признайтесь, вы играете на скрипке, чтобы отдохнуть от непрерывной молитвы?
– Вовсе нет! У нас почти у всех есть какие-то свои маленькие привязанности, свои привычки. Одной нравится одно, другой – другое. Мать Наталия, например, любит птиц и домашние цветы, сестра Дарья – кошек, а матушка – детей. Важно только, чтобы невинные маленькие радости не превращались в большие страсти.
– А музыка не отвлекает от молитвы.
– Смотря какая музыка. В музыке, как и во всем, Бог либо присутствует, либо отсутствует, но тогда, сами понимаете, присутствует некто другой. Все может стать частью вашей личной молитвы – и работа в саду, и простая прогулка на природе, и уход за больными, и игра на скрипке – да все на свете!
– Вы хотите сказать, что копая грядки или вынося горшки за больным можно одновременно молиться Богу?
– Нет, не это. Конечно, за любым делом можно и должно молиться, но я говорю о другом. Любое занятие человека может быть так пронизано сознанием Божьего присутствия, настолько посвящено Богу, что само становится молитвой и без оформления в конкретные молитвенные слова. Я всегда старалась, чтобы моя игра на скрипке была именно такой молитвой. Поиграть для вас?
И она играла для меня. Больше всего мне нравилось слушать ее не в иконописной, а под окном, сидя на земле и прислонясь спиной к теплому, пахнущему смолой стволу кедра. Его, кстати, тоже когда-то посадила мать Анна. Я не спрашивала, сколько ей лет, но по ее умным глазам было видно, что намного больше, чем кажется.
Часто, сидя под кедром и слушая скрипку, я наблюдала, как на грядках трудится мать Лариса, а пасечница мать Лаврентия возится с ульями, стоящими под грушами. Пахло яблоками, гудели пчелы. Я чувствовала во всем некое незримое присутствие, ощущаемое как легкий световой ветерок. Мне даже приходило в голову, что, может быть, это и есть то, что мать Иоанна называет Божиим присутствием? Но я, конечно, понимала, что скорее всего на меня просто действует хороший микроклимат острова и позитивная психологическая обстановка, в первую очередь, доброта и радушие сестер.
Мать Лаврентия, довольно молодая монахиня, хотя кто их тут разберет, удивляла меня тем, что совершенно не боялась пчел. Я рассказала ей, как меня укусила пчела, и спросила:
– А вас пчелы никогда не кусали?
– Нет. Если их не пугаться и не пугать, они не жалят. И ни одну нашу сестру они никогда не кусали. Может быть, это потому, что пчелки тоже Бога знают, Создателя славят.
– Пчелы верят в Бога?!
– Конечно. Все Божии творения знают Бога, своего Творца и Хозяина, но пчелы особенно.
– Ну, это вы говорите потому, что вы с ними работаете и любите их.
– Вовсе нет. Хотите, покажу вам, как пчелки молятся Богу? Приходите завтра в сад рано-рано утром, когда они только готовятся вылететь из улья, и увидите своими глазами.
Конечно, я ей не поверила, но мне стало любопытно, и на другой день я вышла в сад на рассвете. Мать Лаврентия ждала меня возле ульев. Она подвела меня к одному из них и осторожно сняла боковую стенку: под деревянной стенкой оказалась стеклянная.
– Уже готовятся. Ну, смотрите! – она за руку притянула меня к стеклу. Я присела на корточки и заглянула внутрь улья. Когда мое зрение приспособилось к полумраку, я увидела янтарную поверхность сота, а на нем, посередине, – вылепленный из воска маленький выпуклый крестик. Пчелы окружили его плотным трепещущим кольцом, повернув головки к центру – к кресту.
– Зачем это вы для пчел крест вылепили, мать Лаврентия?
– Мы и не притрагивались к нему – это пчелки сами себе устроили, это их церковь. Смотрите, что дальше будет!
Пчелы по очереди приближались к кресту, прикасались к нему головками, будто целуя, а потом отодвигались в сторону, уступая место другим.
– Что это они делают?
– Поклоняются кресту и прикладываются к своей святыне перед вылетом на работу; – и она сама благоговейно перекрестилась.
Приложившись к крестику, пчелы ползли к отверстию в передней стенке улья и выбирались через него на маленькую полочку, прикрепленную к улью снаружи, а уже с нее взлетали и летели по своим пчелиным делам. За пыльцой и медом, надо полагать.
– Не будем их больше тревожить, – сказала мать Лаврентия, закрывая стекло деревянным щитком.
– Выглядит трогательно и даже торжественно. И что же все это значит? – спросила я, когда мы отошли от необыкновенного улья.
Мы присели па скамеечку матери Ларисы под грушей, и мать Лаврентия повела рассказ:
– Это было вскоре после потопа. Раньше у нас были пчелы, по они все погибли во время наводнения и бури: она началась ночью, а пчелки спали и не могли спастись. Долгое время у нас совсем не было пчел. Потом откуда-то к нам прилетел молодой рой, мы его поймали и устроили первый улей – тот самый, в который мы сейчас заглядывали. Вскоре все и случилось. Отец Александр причащал как-то мальчишку, который до этого никогда и в церкви не был. Бабушка с дедушкой тайно от родителей привезли его в монастырь. Мальчишка был дурной, некоторые говорили, что даже бесноватый: он причастие не проглотил, а вырвался от бабушки, выбежал из храма и выплюнул частицу на ступеньку лестницы. Бабушка вышла за ним, увидела это, ужаснулась и растерялась. Она не знала, что надо делать и решила дождаться конца службы, чтобы сказать об этом несчастье отцу Александру. Сама она в этот день к причастию не готовилась и по старческой слабости выпила перед службой стакан молока, поэтому она побоялась сама поднять выплюнутую внуком частицу и принять ее. У нее с собой был молитвослов; она взяла его, раскрыла и поставила домиком над частицей, чтобы никто случайно не наступил, а сама пошла в храм. Подойдя к кресту после литургии, она рассказала отцу Александру, что натворил ее внук. Батюшка испугался и выбежал из храма, а старушка – за ним. И что же они увидели? Над раскрытым молитвословом роем вились пчелы: они залетали под него одна за другой, а потом вылетали с другой стороны и летели на пасеку. Отец Александр хотел их отогнать, замахал на них руками, подбежал к молитвослову, чтобы его поднять и взять частицу. Но когда он поднял молитвослов, на ступеньке ничего не было – пчелы уже успели все унести к себе в улей. Мы все со страхом думали об этом происшествии, а бедная старушка боялась приезжать к нам в обитель, пока матушка Руфина не написала ей, чем кончилось это происшествие. Когда подошел Медовый Спас и настало время вынимать соты, мы сняли крышку с улья и увидели, что пчелки всю ту частицу перенесли по крошке, собрали посреди сота, покрыли ее тонким слоем воска и вылепили вокруг крестик из самого светлого воска. Матушка приказала этот сот вернуть пчелкам и больше никогда из улья не вынимать. Потом дядя Леша сделал новый улей, со стеклянной стенкой, и этот сот вместе с пчелами перенесли туда, чтобы все могли видеть, как пчелы поклоняются Христу.
Я понимала, что всему рассказанному матерью Лаврентией должно быть какое-то разумное объяснение, но мне ничего не приходило в голову: если это чудо, то какое-то оно уж очень простодушное, прямо на детей рассчитанное. Но «пчелиную церковь» я видела своими глазами, да и не верить монастырской пасечнице я не могла. Я просто поблагодарила мать Лаврентию и пошла гулять в парк.
Перед самым Преображением я помогала сестрам собирать яблоки в саду и украшать храм. Надо сказать, что мне нравилось в храме, но только тогда, когда там не было службы. Очень хороши в нем были иконы, витражи и лепнина. А вот богослужения мне не нравились, несмотря на прекрасное монашеское пение – они меня очень утомляли, можно сказать, изнуряли духовно и физически.
За день до праздника матушка Руфина спросила меня:
– Санечка, мать Евдокия говорила, что вы мастер по интерьерам. Не хотите ли помочь сестрам украсить храм к празднику Преображения Господня? Как вы на такое послушание смотрите?
«Послушание! Вог бабушка обрадуется, узнав, что я исполняла в обители конкретное послушание!» Конечно, я немедленно согласилась. Я даже благословилась, подсмотрев, как это делают сестры: сложила руки ковшичком и, склонив голову, произнесла со всей кротостью, на какую только была способна:
– Благословите, матушка!
И хотя в моем голосе явно звучали дурашливые нотки, игуменья меня благословила, то есть сказала: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа» и перекрестила мою склоненную голову. Тут надо было бы поцеловать ее благословляющую руку, но уж на это меня не хватило, извините! Я просто клюнула носом в ее пухлую ручку и отошла страшно довольная собой. Нет, бабушка точно не поверит! Для начала я посоветовалась с матерью Евдокией.
– Как вы обычно украшаете церковь к этому празднику?
– Плетем венки из цветов на иконы. Ваша бабушка иногда делала гирлянды на иконостас.
– Тоже из цветов?
– Из цветов и листьев.
– А если сделать гирлянды из зелени и фруктов, ведь это праздник, когда освящаются фрукты?
– Гм… Этакое рококо…
– Барокко, мать Евдокия, барокко. Буше, Фрагонар…
– Какие имена! Неужели вас так серьезно учат?
– Да что вы, мать Евдокия! Это уж я потом поднабралась из бабушкиных видеофильмов по искусству. Я еще когда-нибудь до ее альбомов доберусь, тогда и вовсе выйду в приличный класс реалистов.
– Что же мешает вам их изучать? У Елизаветы Николаевны действительно замечательное собрание книг и альбомов по искусству.
– А мешает мне, мать Евдокия, брезгливость-все они напечатаны на бумаге и к ним прикасалось множество рук.
– Это вы-то брезгливая? Меня выворачивало, когда вы мыли джип после схватки с муреной, а вы мне будете рассказывать, что боитесь замарать пальчики, прикасаясь к книгам. Не морочьте мне голову, Санечка! Это вам и школе вбили в сознание, чтобы ограничить для вас возможность получения неконтролируемой информации: книг на земле осталось еще так много, что даже специалисты-варвары из Всемирной Реальной Библиотеки не могут их все изуродовать. Поразмышляйте об атом, когда будет время.
Составив план работы, я обратилась за помощью к дяде Леше:
– Вы могли бы срубить для меня в лесу два хорошеньких деревца?
– Только с разрешения матери Натальи!
– Она разве занимается парком? Я считала, что только библиотекой и птицами.
– Если она услышит, как в лесу раздается топор дровосека, то немедленно прибежит и грудью встанет под топор, защищая обиженное дерево. Она тут у нас защитница природы номер один. А тебе зачем деревья губить понадобилось? Дров тебе в обители не хватает?
Я объяснила ему, что я придумала для праздничного украшения храма и для чего мне нужны деревца.
– Ну. мы найдем выход: сделаем так, что и ты будешь довольна, и деревья в парке целы, и мать Наталью не огорчим.
Ом ваял небольшой топор, веревку с крюком па конце и повел меня через парк к самой трясине, 'Гам в черной воде стояло множество сухих мертвых деревьев.
– Выбирай любые.
Два деревца, стоявшие на самом краю трясины, показались мне подходящими. Я указала па них дяде Леше:
– Вот это и это!
Он взял веревку с крюком, раскрутил ее конец и накинул его на ствол деревца в том месте, где расходились нижние сухие ветви. Он потянул, деревце наклонилось к берегу, и трясина выпустила его корни с противным чмоканьем. Дядя Леша топориком отрубил мертвые черные корни, двумя взмахами топора заострил нижний конец ствола, и получилось то, что мне было нужно. Таким же образом он вытянул из трясины и обработал второе сухое деревце.
Мы воткнули оба ствола в землю перед входом в церковь. Потом я нарезала длинных ветвей уже начавшего краснеть дикого винограда и обвила ими сухие ветки. Дядя Леша дал мне целый моток тонкой проволоки: ею я привязала к веткам множество коротко срезанных цветов, а между ними прикрепила к веткам яблоки, груши, виноградные кисти и сливы – синие и желтые, теперь перед храмом стояли два волшебных деревца.
А мать Наталья и в самом деле пришла проверить, не погубила ли я живые деревья. Убедившись, что они сухие, она нежно сказала им:
– Видите, как вам повезло, дорогие… У вас судьба сложилась даже счастливей, чем у рождественских елочек: вас пригласили украсить храм Господень. Служить Создателю и после смерти – что может быть лучше.''
Когда она это приговаривала, поглаживая старческой рукой сухие стволики, у нее в глазах стояли слезы. Самое смешное, что у меня, кажется, тоже…
Еще я сплела длинные гирлянды из винограда, плодов и цветов, которые дядя Леша повесил на иконостас, и сделала такие же веночки для украшения икон. Взглянуть на мою работу пришла мать Евдокия.
– Фра-го-нар! – одобрила она.
Праздник Преображения начался еще накануне вечером. Монахини и паломники отправились на службу, которая называется всенощной и длится всю ночь, переходя утром в праздничную литургию. Всенощную я проспала – очень устала, украшая храм, но на литургию утром явилась, чтобы полюбоваться делом своих рук. Я принарядилась к празднику: сняла изрядно запачканный подрясник и соорудила себе юбку из бабушкиной скатерти в красную клетку. Ничего получилась юбочка, только сбоку пришлось заколоть ее булавками, которые мне одолжила Лара. Еще я надела теплый свитер, потому что в церкви по утрам было прохладно.
Вел службу отец Александр, с которым я еще не успела познакомиться. После литургии он сказал целую речь, причем не на церковном языке, которого я не понимала совершенно, и даже не на русском, а на планетном. Он говорил о значении праздника Преображения, и тут я мало что поняла, но вот конец его выступления меня насторожил. Отец Александр сказал:
– В середине прошлого века святой праведный Иоанн Шанхайский[5] предупреждал: о том, что последние времена приближаются. Мало кто его тогда услышал. Еще через двадцать лет святой Серафим Платинский[6] написал грозные слова: «Сейчас уже намного позже, чем вам кажется». Мы не поняли и этого предупреждения. Святой мученик Иосиф, хранитель Иверской-Монреальской мироточивой иконы Божией Матери[7] говорил, что икона явилась, чтобы укрепить православных перед последними испытаниями, а мы думали, что не доживем до них. А вот и дожили, и видим теперь, что все, о чем предупреждали Святое Писание и Святая Церковь, о чем твердили наши святые, жившие рядом с нами, – все это стало сбываться на наших с вами глазах. Но мир не верил и не верит до сих пор. Было сказано, что на рубеже тысячелетий миру будут явлены уже не признаки конца света, а его первые события – и мир их увидел, но не понял. Произошли освобождение России от сатанинского ига и ее христианское возрождение, предсказанные русскими святыми – Серафимом Саровским, Иоанном Кронштадтским, оптинскими старцами. Эти духовные события обозвали глупейшим словом «перестройка» и сосредоточили внимание на политических и экономических преобразованиях в России. Гражданскую войну в Америке долго замалчивали, а за взрывы своих партизан, с одобрения и при участии государств-союзников, громили террористов на другом конце света. Третья мировая война начиналась незаметно в разных точках земного шара, а мир говорил о единении и мире, как и было сказано в Писании. И вот пришел Антихрист, и его признали Мессией. Начали ставить печати Антихриста, Уже и школьник должен был бы понять, что происходит то, о чем ясно сказано в Апокалипсисе, написанном любимым учеником Христа. Но приняли люди эти печати, и живут с ними, и прославляют своего Лжемессию. Пришло страшное время, когда Церковь уже почти ничего не может сказать миру; потому что мир ее не услышит. Мир сам избрал свою участь. Как некогда Адольфа Гитлера в Германии, одного из предтеч Антихриста, так и Лжемессию мир избрал на правление добровольно, так называемым демократическим путем. И вот лежит вокруг нас этот страшный и несчастный мир: мир закодированный, мир зомбированный, через печать связавший каждого человека напрямую с Антихристом. Что же осталось нам, православным? Время проповеди Евангелия Господа нашего Иисуса Христа закончилось. Мир нас больше не слышит и не услышит. Кроме отчуждения и ненависти, мы ничего от него уже не получим. Что же нам делать, спросите вы? А вот что. Самим Господом нам завещано при конце света прекратить свидетельство – и «бежать в горы». Так сказано в Святом Писании. Аминь.
Я стояла на своем обычном месте у дверей, зажав в кулаке большой палец правой руки с персональным кодом. Мне казалось, что тускло мерцающая пятиугольная пластиночка на мякоти моего большого пальца загорится на всю церковь, если я разожму кулак. Кстати, она действительно горела и пульсировала так, что правая рука зудела до самого локтя. Это происходило явно от внушения отца Александра, потому что вообще-то персональный код почти не ощущается – только легкий зуд, когда прижимаешь палец с кодом к считывающему устройству. Может быть, и бабушкины прежние нападки на антихристову печать сыграли свою роль: я с первых дней пребывания в обители заметила, что когда я захожу в церковь, правый большой палец начинает покалывать.
В церкви было очень много народа, поэтому, когда все встали друг за другом и пошли гуськом к стоявшим рядом матушке и отцу Александру, чтобы получить из их рук освященное яблоко, этот символ праздника, я тоже пошла со всеми.
Отец Александр уже знал, кто я такай; когда я подошла к нему с последними паломниками, он вручил мне яблоко, не протягивая ни креста, ни руки для поцелуя –  монашки и паломники целовали то и другое – и шепнул:
– Спаси вас Господи за прекрасное украшение храма. Такого у нас еще не было.
Я не знала, что сказать ему в ответ, слегка поклонилась и отошла. Но не скрою, мне было очень приятно. Потом мы все пошли на праздничную трапезу, устроенную прямо в саду за длинными столами.
Я сидела за столом с паломниками. Паломники – это люди из нормального мира тайно хранящие православие. По традиции они стремятся попасть в монастырь на праздники, а Преображение – один из самых больших. Мужчины были одеты в стандартные зеленые костюмы. Женщины тоже приехали в зеленом, но у каждой оказалась с собой юбка и платок на голову. Юбки и платки были старенькие, скромные, и было видно, что вольная одежда надета этими женщинами не для того, чтобы покрасоваться и погордиться ею, а по традиции.
Паломники приехали рано утром, когда был низкий прилив. Дядя Леша встречал их на мобиле возле указателя на Жизор и вел через подводную дорогу. Каждый раз он приводил за собой несколько мобилей, в которых сидели по пять-шесть паломников, и сделал он три такие поездки. В общем, народу хватало и на службе, и за длинными столами в саду: я и не подозревала, что в Европе столько православных.
На обед сестры подавали поразительно вкусные картофельные котлеты с грибным соусом и суп из овощей, который называется «борщ». Бабушка тоже иногда его варила, но монастырский показался мне вкуснее. И, конечно, яблок груш, слив и винограда было вдоволь – столы просто ломились от фруктов.
После Преображения мне стало гораздо легче общаться с сестрами: своим участием в украшении храма я как бы заявила, что я им не совсем посторонняя и готова помогать обители не только по поручению бабушки, но и по своей доброй воле. Для меня это было важно, потому что я не переставала приглядываться к монахиням, старалась понять, почему моя бабушка их так любит? Любовь эта была взаимной: они всегда вспоминали о ней тепло и уважительно, с благодарностью за помощь, которую она оказывала монастырю многие годы. А мать Натальи как-то похвалила мой русский язык и сказала, что бабушка хорошо меня ему обучила. Она даже сказала, что я говорю по-русски не хуже сестер, приехавших в монастырь из России: «У вас прекрасный литературный русский язык!» – и только удивлялась тому, что я не прошу у нее книг для чтения из монастырской библиотеки. Я постеснялась сказать ей, что с детства не брала в руки ни одной книги и брать не собираюсь.
Не могу сказать, что, приглядевшись к монахиням, я тут же воспылала к ним любовью. Точнее будет сказать, что они вызывали у меня безграничное удивление и уважение. Во-первых, монашки всегда были спокойны и веселы, и это меня поражало: нищета, разруха, непонимание со стороны общества, можно сказать, всего человечества, постоянные угрозы и преследования со стороны властей – а они все чему-то радуются! В этом был свой героизм. Во-вторых, они были внешне очень красивы, все до одной – молодые и старые. Их заплатанные подрясники, перехваченные грубыми, почти солдатскими ремнями, выгорели от старости и стирки, были покрыты заплатами, но ни одна из красавиц моей рыцарской реальности не выглядела так аристократично, как любая из монахинь. При этом было совершенно очевидно, что сами они об этом даже не задумываются.
Удивляло их отношение друг к другу и к людям вообще. Отличаясь какой-то патологической не заботливостью о себе, монахини всегда были готовы к ласке и заботе, если это касалось других. Наблюдая за ними, можно было представить себе, что их Бог изливает на каждую монахиню поток Своей Любим, а она не задерживает его в себе, не копит, а дает ему изливаться через себя на других. Этакие ходячие трансформаторы Божией Любви: получают сверху и тут же распространяют во все стороны. В результате в обители создалось прямо-таки физически ощущаемое поле Любви. Вот поэтому, думала я, и стремятся сюда паломники. Интересно, что же тут было прежде, когда монастыри не были под запретом? Наверное, христиане так и слетались сюда за этой энергией любви, а потом растаскивали ее по всему свету.
Еще одно наблюдение касалось уже проблемы секса, которая еще недавно меня так треножила. Все монахини казались мне красивыми, но были среди молодых и настоящие красавицы, даже по самым строгим эталонам Реальности. Но в их лицах не было ни сознания своей красоты, ни желания нравиться. Они были как-то по-особому чисты: не отмытые, а изнутри чистые, как бы вообще не тронутые душевным тлением, не ведающие житейской грязи.
Из наблюдения за моей матерью и ее подругами я вынесла убеждение, что плотская любовь и страсти всегда оставляют на лицах женщин признаки увядания, болезненности и какой-то скрытой психопатии иногда едва заметной, но все-таки различимой. Эту идущую из глубины тень не могла скрыть никакая косметика. А уж они-то ею пользовались и умели пользоваться! Они все время яростно доказывали себе и другим, что могут нравиться мужчинам. И не сама ли я совсем недавно стремилась к тому же? А вот у молодых монахинь были такие лица, как будто ничего подобного в мире просто не существует. Но, любуясь их обликом, лишенным следов житейских страстей, я в то же время испытывала недоверие к полноте их целомудрия. Меня что-то все время подзуживало испытать молодых сестер, может быть, даже спровоцировать на какое-то признание, которое могло бы бросить тень на их лилейное целомудрие. Начала я с сестры Дарьи как наиболее общительной. Результат, надо сказать, был ошеломительный.
– Сестра Дарья, – начала я, придя к ней в прачечную, где она готовилась к большой стирке, – а скажите мне честно вот если бы в обитель приехал на белом мобиле прекрасный принц и позвал вас с собой – уехали бы вы с ним?
– Ни на белом мобиле, ни на белом крокодиле! – отрезала она сердито, раскидывая белье по разным кучам. – А кто это вам про меня насплетничал?
– Никто, – удивилась я. – Мне просто интересно, может ли монашка бросить монастырь и уйти за любимым?
– Ах, вот оно что… А я думала, что кто-то опять вспомнил про то, как меня у матушки сватали.
– Вау! Расскажите, сестра Дарьюшка, прошу вас!
– Да нечего особенно рассказывать. Когда я была молоденькой послушницей, крутился тут один паломник, какой-то русский граф. Вокруг меня крутился. И стал он меня звать уйти из обители за него замуж. Ну, а я была озорная, смешливая – я и послала его к матушке игуменье свататься: «Вот если матушка захочет меня замуж отдать и благословит, то я пойду за послушание, делать нечего». Этот чудик не понял шутки и пошел к игуменье свататься. А мы с сестрами за ним – подглядывать и подслушивать. Стоим на лестнице и ждем, что будет? Вдруг раздается матушкин крик, распахивается дверь и вылетает мой жених, а за ним летит горшок с геранью и разбивается о его голову! Следом бежит матушка со вторым горшком и кричит: «Чтоб духу вашего в обители не было! Я вам покажу, какая у меня «красота пропадает»! Нашел, где невест искать! Вон!» Этот бедолага чуть не кувырком спустился с лестницы, сел в свою шикарную белую машину и рванул так, что чуть ворота нам не вышиб. Только у Жизора, наверно, и опомнился!
– А что дальше было?
– Известно что. Матушка меня на поклоны поставила, а сестры стали дразнить «графской невестой». Так что лучше никаким женихам к нам сюда не соваться: матушка хоть и любит герань, а горшков за нас не пожалеет! – и сестра Дарья принялась разводить в баке с водой древесную золу, которую в обители употребляли для стирки, – после приезда паломников ей нужно было перестирать гору постельного белья.
Я не угомонилась и сунулась к самой матери Евдокии.
– Мать Евдокия! Вот если бы прекрасный принц па белом мобиле…
– На мобиле? Не пойдет. Вот если бы на белом туристическом автобусе!
– Зачем вам с прекрасным принцем туристический автобус, мать Евдокия?
– Нам скоро придется двигать отсюда, вот мы бы все в таком автобусе и поместились, принца заставили бы вести автобус по очереди с дядей Лешей. У такого автобуса внизу большое багажное отделение – сколько бы груза мы могли захватить! Говорил же; дядя Леша, что надо покупать автобус, чтобы можно было в него в случае чего усадить всех сестер. Не успели…
– Какая вы неромантичная, мать Евдокия!
– Не дал Бог, не дал Бог…
Самый неожиданный ответ дала мне сестра Леонида. Это была высокая статная послушница с округлым русским лицом, большими серыми глазами и потрясающей красоты низким голосом. В лице ее не читалось абсолютно никакого следа мирских страстей, но я полагала, что при такой красоте уж что-нибудь да должно было ее коснуться! Я подстерегла ее, когда она прогуливалась по саду после спевки.
– Сестра Леонида, можно вам задать один вопрос?
– Задавайте. Только учтите, что на богословском курсе я не лучшая ученица.
Я знала, что в монастыре сестры не только молятся и работают, но и учатся клиросному пению, истории Церкви и богословию.
– Уверена, что на певческом курсе вы были первой!
– Может, и так…
– Но у меня вопрос другого рода.
– Пожалуйста.
– Вот скажите, сестра Леонида, если бы в один прекрасный день в монастырь приехал умный и красивый принц на белом коне и стал вас звать с собой…
– На белом коне?… Кассандра, а хотите увидеть белого копя?
– Белого коня? Я видела белого коня на иконе в храме. Вы этого коня имеете в виду?
– Да нет же – настоящего, живого коня. Собирайте падалицу!
– Что собирать?
– Падалицу – яблоки, которые упали с дерева, подпорченные. Лебедь их страшно любит.
– Так конь или лебедь?
– Коня зовут Лебедем.
Я сняла с головы платок, и мы набрали в него упавших яблок. Потом сестра Леонида повела меня в глубину парка. В одном месте нам надо было перейти через болотце, и я прыгала по кочкам за сестрой Леонидой, которая знала безопасные места. За болотом был почти непроходимый кустарник, через который мы шли по узкой; звериной тропе:
– Это кабанья тропа, – сказала сестра Леонида, и я поежилась.
Наконец мы прошли кустарник насквозь и вышли на большую поляну. На ней пасся красивый белый копь. Увидев нас, он заржал и пошел к нам, раздвигая высокую траву тонкими белыми ногами. Чем-то он напоминал моего Индрика.
– Какой красавец!
– Правда? Поэтому мы и назвали его Лебедем.
– Откуда он у вас?
– Когда-то неподалеку от монастыря был большой луг, и на нем паслись лошади, а среди них Лебедь. Мы с сестрами приносили им хлебе солью, а Лебедь был у пас любимцем – мы уже тогда его так прозвали. После потопа многие животные оказались на нашем острове, в том числе домашние. Мы так обрадовались, когда увидели Лебедя! А это место мы зовем Лебединой поляной.
Мы высыпали яблоки в траву. Лебедь подошел, стал подбирать их и так вкусно хрупать, что мы тоже взяли по яблочку и уселись належавший на краю поляны ствол березы.
– Сестра Леонида, а я знаю песню про последних лошадей. Я, правда, пою не так, как поют у вас в обители, но бабушка говорит, что слух у меня есть. Хотите послушать?
– Хочу.
Я спела «Вдоль заката проходили лошади», не забыв объявить, что песня посвящается Елизавете Саккос. Сестра Леонида задумчиво слушала, сложив руки на коленях. Лебедь перестал хрупать яблоки и тоже слушал, как будто понимал, что песня о нем и его собратьях.
– Вот и лошади ушли в горы, как Христос повелел. А наш Лебедь уйдет ли с нами? Ведь мы далеко пойдем…
– Вы что, в самом деле намерены покинуть этот остров?
– Да. Над нами уже кружат вертолеты Экологической службы, а мать Евдокия откуда-то узнала, что экологисты не столько выслеживают опасных животных, сколько охотятся на асов. А ведь мы асы… Словом, пришла пора нам с острова уходить.
– Как же вы отсюда будете выбираться?
– Не знаю. Это матушка будет решать.
– А у вас что же, нет права голоса?
– Когда спросят – появится.
– Нет в вашей обители никакой демократии!
– Что правда – то правда, чего нет – того нет. Хотите я вам спою светилен, который мы будем петь на Успение Богородицы?
– Хочу, конечно.
Она спела что-то красивое и печальное, хотя и не очень понятное. И снова Лебедь перестал есть яблоки и вместе со мной слушал пение сестры Леониды.
– А теперь переведите мне текст, я не очень поняла слова.
– Эта песня – завещание Божией Матери. Она просит похоронить ее в селе Гефсимания, где всегда собирались апостолы, и просит Сына принять се душу.
– Спойте еще разочек, пожалуйста! Я хочу запомнить слова – это так красиво.
– Еще запомните. Мы много раз будем петь этот светилен на службах, потерпите до Успения. А сейчас нам пора идти, скоро обед. Я вам по дороге другую песенку спою, тоже про коня.
Мы попрощались с Лебедем и пошли обратно через парк, а по дороге сестра Леонида во весь голос пела мне русскую народную песню про мороз и белогривого коня. Ох и голосище у нее был! А разговор про прекрасного принца у нас так и не состоялся… Ну я и бросила свои провокации.
Время шло, а конца моему вынужденному паломничеству все не было. Я начала волноваться.
Как-то я заглянула в гараж, где работал дядя Лета. Там стояли мой джип, мобишка матери Евдокии, маленький трактор и какой-то крытый ящик на колесах, по-видимому, прицеп к этому трактору. Вдоль стен тянулись грубо сколоченные столы, а на них в жутком беспорядке громоздились инструменты и стояли небольшие допотопные станки. Вся дальняя стена была завешена сетями, от которых несло рыбой. Мой джип стоял посреди гаража, под ним была яма, а в яме сидел перемазанный дядя Леша и усердно ковырялся в брюхе моей бедной машины.
– Когда же ты закончишь ремонт, дядя Леша? Мне домой пора.
– Ты что, не знаешь, как теперь обстоит дело с автодеталями? Могу рассказать.
– Да я знаю, дядя Леша…
– А знаешь, так терпи. Терпение, смирение, любовь – вот главные монашеские добродетели.
– Так я же не монахиня!
– Ты проповедь отца Александра на Преображение слышала?
– Слышала.
– Он напомнил предсказание святых, что в последние времена монахи будут жить как мирские. Отсюда следует, что теперь мирские, чтобы не подводить монахов, должны стараться жить как монахи. Так что подвизайся во славу Господню и жди, когда я тебе скажу, что машина готова. Все! Гуляй, Кассандра.
И я гуляла. То есть не очень-то много я гуляла – больше делом занималась. Я скоро поняла, что надо помогать монахиням: рабочих рук у них катастрофически не хватало. Молитвенницы они были просто неимоверные, молились почти беспрерывно, но и трудились тоже каждая за пятерых: выжить в островных условиях монастыря было непросто. Больше всех меня поражала мать Евдокия: она вела занятия с сестрами, руководила пением на клиросе, она же была в монастыре экономкой и занималась продуктами, а когда приезжали паломники, занималась ими вместе с сестрой Дарьей. Как-то я спросила ее, откуда у нес столько энергии и физических сил, как это она все успевает? В чем тут секрет?
– Секретов у меня три, – ответила она. – Первый – любое дело начинать с благословения. Второй – делать все с молитвой. А третий – всегда делать немножко больше, чем можешь, тогда в следующий раз еще больше сможется.
Подошло время уборки овощей и фруктов. Почти все надо было по благословениию матушки сушить впрок. Как я поняла, делалось это в расчете на предстоящую дорогу. Вместе с сестрами я резала фрукты и овощи на длинном столе, поставленном прямо в саду. Потом их относили на кухню, где мать Алония с помощницами сушила их в духовке, или специальной сушилке, устроенной дядей Лешей на берегу пруда.
От резки лука и картофеля руки у меня потрескались и почернели. Они еще и болели, особенно к вечеру. Иногда так ломило пальцы и запястья, что я не могла уснуть. Я растирала руки, согревала их под подушкой, но это мало помогало. В таком же состоянии были руки у всех сестер, только они не догадывались пожаловаться. Я же в конце концов не выдержала и обратилась к сестре Леониде, которая разбиралась в травах и при случае лечила ими сестер. Она приготовила мне мазь по рецепту пиренейской матери Ольги: сваренные вместе оливковое масло, воск и смола кедра, того самого, что рос возле иконописной мастерской. Я стала эту мазь втирать в кисти рук, и очень скоро мне полегчало. За мной эту мазь стали употреблять и монахини. Сестра Леонида цвела: ей так редко удавалось полечить кого-нибудь своими снадобьями в этой нехворающей и неунывающей обители!
Заготовка овощей задержала ремонт джипа, потому что дядя Леша не мог отойти от сушилки. Правда следил он за ней стоя на берегу со спиннингом в руках и вытаскивая рыбок одну за другой. Поймав и выпотрошив карпа или окуня, он его тут же круто солил и пристраивал сушиться рядом с овощами, поэтому овощи из его сушилки изрядно отдавали рыбой.
– Не беда, – заявил наш дядя-оптимист, – надо пометить мешки и употреблять эти овощи между постами, когда в церковном календаре стоит разрешение на рыбу.
Принеся к нему очередной противень с нарезанными овощами, я изныла:
– Дядя Леша! Ну когда же ты меня домой отпустишь?
– Ты уши моешь, Кассандра?
– Ну, мою.
– И моющий уши да слышит! Я тебе уже пять с половиной раз говорил: после Успения поедешь.
Накануне Успения я опять помогала сестрам украшать церковь к празднику. Мне снова удалось придумать нечто необычное, удивить и порадовать сестер и матушку Руфину. Я выпросила у Дяди Леши кусок сети для ловли рыбы, а у матери Иоанны баночку серебряной краски. Я выкрасила сеть серебром, а потом нашила на ее узелки белые, голубые и синие цветы. Этим серебряно-цветочным ковром я накрыла низенький столик, на котором лежала «плащаница» – изображение скончавшейся Божией Матери. Такие же цветы я использовала для иконы Успения, на которой, кроме уснувшей Богородицы, был изображен Иисус Христос со спеленутым младенцем в руках – душой Божией Матери, как мне объяснили сестры. Мне помогали две девушки-паломницы: на праздник в обитель опять съехалось много гостей.
В этот раз я отстояла всю всенощную, потому что мне очень нравилась песня Божией Матери, которую мне спела на Лебединой поляне сестра Леонида, – по церковному «светилен». Как только сестры начинали его петь, внутри у меня поднимался настоящий плач. Я с трудом сдерживала слезы, не выпуская их наружу – в церкви было полно народа, и я стеснялась плакать. А некоторые плакали, причем не только паломники, но и сестры…
На другой день рано утром дядя Леша поехал встречать запоздалых паломников и видел, как неподалеку пролетел красный вертолет экологистов. Он сказал об этом матушке.
После праздничной литургии была опять трапеза в саду, потом паломники, дождавшись отлива, стали разъезжаться, а сестры отправились отдыхать: по праздникам в обители прекращалась всякая работа, кроме самой необходимой – на кухне, например. Я помогла сестрам вымыть посуду после трапезы и решила пойти в парк погулять. Набрала в саду подпорченных опавших яблок и отправилась кормить Лебедя.
Когда я была уже недалеко от болотца, я увидела довольно далеко впереди на тропе сестру Леониду; видно, она меня опередила и уже возвращалась с Лебединой поляны. Она шла степенно и величаво, она всегда так двигалась, и вдруг раскинула руки и стала кружиться в вальсе, а с берез на нее сыпались желтые листья. Это было очень красиво – монахиня, плывущая в вальсе среди кружащихся листьев. «Как раз картинка для моего сюжета, – подумала я с усмешкой. – Ах, сестра Леонида, сестра Леонида, не забыла ты, значит, прелестей мирской жизни!». Вдруг сестра Леонида упала и осталась неподвижно лежать на тропе. Споткнулась? Уже потом я вспомнила, что перед тем, как она начала кружиться, в лесу прозвучал какой-то негромкий хлопок, но в тот момент я не придала этому значения. Я подбежала к ней и увидела, что по ее белоснежному апостольнику расползается красное пятно. Я упала на колени и наклонилась к ней.
– Сестра Леонида, что с вами? Она глядела в небо широко раскрытыми остановившимися глазами.
– Сестра Леонида, миленькая! Ну сестра Леонида же!
Она медленно повела глазами и остановила их на мне.
– Кассандра… Скажите матушке… что меня… убили…
– Кто? Кто убил?
– Китайцы… Боже мой, при