Пасхальная книга для детей

Рассказы и стихи русских писателей и поэтов

Книга предоставлена издательством «Никея», бумажную версию вы можете приобрести на сайте издательства http://nikeabooks.ru/.

Пасхальная книга

для детей

Рассказы и стихи русских писателей и поэтов

Москва • «Никея» • 2013

Христос воскрес!

Повсюду благовест гудит,

Из всех церквей народ валит.

Заря глядит уже с небес...

Христос воскрес! Христос воскрес!


С полей уж снят покров снегов,

И реки рвутся из оков,

И зеленеет ближний лес.

Христос воскрес! Христос воскрес!


Вот просыпается земля,

И одеваются поля,

Весна идет, полна чудес!

Христос воскрес! Христос воскрес!


Аполлон Майков



***

Как солнце блещет ярко, Как неба глубь светла,

Как весело и громко Гудят колокола.

Немолчно в Божьих храмах Поют «Христос воскресе!»

И звуки дивной песни Доходят до небес.


Алексей Плещеев



Христос Воскрес

Христос воскрес, и ад Им побеждён.

Христос воскрес, и мир Им искуплён.

Христос воскрес, и ангелы ликуют.

Христос воскрес, и люди торжествуют.

Христос воскрес, и рай открыт для нас.

Христос воскрес, и сила ада пала.

Христос воскрес, и стерто смерти жало.

Христос воскрес и мир от муки спас.


Олег Осипов





Псалом 148

Хвалите Господа небес,

Хвалите, все небесные силы;

Хвалите, все Его светилы,

Исполнены Его чудес.

Да хвалят свет Его и день;

Земля и воздух, огнь и воды;

Да хвалят рыб различны роды,

Пучины, бездны, мрак и тень.


Да хвалят холмы и древа;

Да хвалят звери, горы, птицы,

Цари, владыки, сильных лицы,

И всяка плоть, что Им жива,

Да хвалят своего Творца;

Да хвалит всякое дыханье;

Он милует Свое созданье,

И нет щедрот Его конца.


Ипполит Богданович



***

Земля и солнце,

Поля и лес —

Все славят Бога:

Христос воскрес!

В улыбке синих

Живых небес

Все та же радость:

Христос воскрес!

Вражда исчезла,

И страх исчез.

Нет больше злобы —

Христос воскрес!

Как дивны звуки

Святых словес,

В которых слышно:

Христос воскрес!

Земля и солнце,

Поля и лес —

Все славят Бога:

Христос воскрес!


Лидия Чарская



Антон Чехов

На Страстной неделе

— Иди, уже звонят. Да смотри не шали в церкви, а то Бог накажет.

Мать сует мне на расходы несколько медных монет и тотчас же, забыв про меня, бежит с остывшим утюгом в кухню. Я отлично знаю, что после исповеди мне не дадут ни есть, ни пить, а потому, прежде чем выйти из дому, насильно съедаю краюху белого хлеба, выпиваю два стакана воды. На улице совсем весна. Мостовые покрыты бурым месивом, на котором уже начинают обозначаться будущие тропинки; крыши и тротуары сухи; под заборами сквозь гнилую прошлогоднюю траву пробивается нежная, молодая зелень. В канавах, весело журча и пенясь, бежит грязная вода, в которой не брезгают купаться солнечные лучи. Щепочки, соломинки, скорлупа подсолнухов быстро несутся по воде, кружатся и цепляются за грязную пену. Куда, куда плывут эти щепочки? Очень возможно, что из канавы попадут они в реку, из реки в море, из моря в океан... Я хочу вообразить себе этот длинный, страшный путь, но моя фантазия обрывается, не дойдя до моря.

Проезжает извозчик. Он чмокает, дергает вожжи и не видит, что на задке его пролетки повисли два уличных мальчика. Я хочу присоединиться к ним, но вспоминаю про исповедь, и мальчишки начинают казаться мне величайшими грешниками.

«На Страшном суде их спросят: зачем вы шалили и обманывали бедного извозчика? — думаю я. — Они начнут оправдываться, но нечистые духи схватят их и потащат в огонь вечный. Но если они будут слушаться родителей и подавать нищим по копейке или по бублику, то Бог сжалится над ними и пустит их в рай».

Церковная паперть суха и залита солнечным светом. На ней ни души. Нерешительно я открываю дверь и вхожу в церковь. Тут в сумерках, которые кажутся мне густыми и мрачными, как никогда, мною овладевает сознание греховности и ничтожества. Прежде всего бросаются в глаза большое распятие и по сторонам его Божия Матерь и Иоанн Богослов. Паникадила и ставники одеты в черные, траурные чехлы, лампадки мерцают тускло и робко, а солнце как будто умышленно минует церковные окна. Богородица и любимый ученик Иисуса Христа, изображенные в профиль, молча глядят на невыносимые страдания и не замечают моего присутствия; я чувствую, что для них я чужой, лишний, незаметный, что не могу помочь им ни словом, ни делом, что я отвратительный, бесчестный мальчишка, способный только на шалости, грубости и ябедничество. Я вспоминаю всех людей, каких только я знаю, и все они представляются мне мелкими, глупыми, злыми и неспособными хотя бы на одну каплю уменьшить то страшное горе, которое я теперь вижу; церковные сумерки делаются гуще и мрачнее, и Божия Матерь с Иоанном Богословом кажутся мне одинокими.

За свечным шкафом стоит Прокофий Игнатьич, старый отставной солдат, помощник церковного старосты. Подняв брови и поглаживая бороду, он объясняет полушепотом какой-то старухе:

— Утреня будет сегодня с вечера, сейчас же после вечерни. А завтра к часам ударят в восьмом часу. Поняла? В восьмом.

А между двух широких колонн направо, там, где начинается придел Варвары Великомученицы, возле ширмы, ожидая очереди, стоят исповедники... Тут же и Митька, оборванный, некрасиво остриженный мальчик с оттопыренными ушами и маленькими, очень злыми глазами. Это сын вдовы поденщицы Настасьи, забияка, разбойник, хватающий с лотков у торговок яблоки и не раз отнимавший у меня бабки. Он сердито оглядывает меня и, мне кажется, злорадствует, что не я, а он первый пойдет за ширму. Во мне закипает злоба, я стараюсь не глядеть на него и в глубине души досадую на то, что этому мальчишке простятся сейчас грехи.

Впереди него стоит роскошно одетая красивая дама в шляпке с белым пером. Она заметно волнуется, напряженно ждет, и одна щека у нее от волнения лихорадочно зарумянилась.

Жду я пять минут, десять... Из-за ширм выходит прилично одетый молодой человек с длинной, тощей шеей и в высоких резиновых калошах; начинаю мечтать о том, как я вырасту большой и как куплю себе такие же калоши, непременно куплю! Дама вздрагивает и идет за ширмы. Ее очередь.

В шелку между двумя половинками ширмы видно, как дама подходит к аналою и делает земной поклон, затем поднимается и, не глядя на священника, в ожидании поникает головой. Священник стоит спиной к ширмам, а потому я вижу только его седые кудрявые волосы, цепочку от наперсного креста и широкую спину. А лица не видно. Вздохнув и не глядя на даму, он начинает говорить быстро, покачивая головой, то возвышая, то понижая свой шёпот. Дама слушает покорно, как виноватая, коротко отвечает и глядит в землю.

«Чем она грешна? — думаю я, благоговейно посматривая на её кроткое красивое лицо. — Боже, прости ей грехи! Пошли ей счастье!»

Но вот священник покрывает её голову епитрахилью. аз, недостойный иерей... — слышится его голос... — властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих...

Дама делает земной поклон, целует крест и идёт назад. Уже обе щеки её румяны, но лицо спокойно, ясно, весело.

«Она теперь счастлива, — думаю я, глядя то на нее, то на священника, простившего ей грехи. — Но как должен быть счастлив человек, которому дано право прощать».

Теперь очередь Митьки, но во мне вдруг вскипает чувство ненависти к этому разбойнику, я хочу пройти за ширму раньше его, я хочу быть первым... Заметив мое движение, он бьёт меня свечой по голове, я отвечаю ему тем же, и полминуты слышится пыхтенье и такие звуки, как будто кто-то ломает свечи... Нас разнимают. Мой враг робко подходит к аналою, не сгибая колен, кланяется в землю, но, что дальше, я не вижу; от мысли, что сейчас после Митьки будет моя очередь, в глазах у меня начинают мешаться и расплываться предметы; оттопыренные уши Митьки растут и сливаются с тёмным затылком, священник колеблется, пол кажется волнистым...

Раздаётся голос священника:

аз, недостойный иереи...

Теперь уж и я двигаюсь за ширмы. Под ногами ничего не чувствую, точно иду по воздуху... Подхожу к аналою, который выше меня. На мгновение у меня в глазах мелькает равнодушное, утомленное лицо священника, но дальше я вижу только его рукав с голубой подкладкой, крест и край аналоя. Я чувствую близкое соседство священника, запах его рясы, слышу строгий голос, и моя щека, обращённая к нему, начинает гореть... Многого от волнения я не слышу, но на вопросы отвечаю искренне, не своим, каким-то странным голосом, вспоминаю одиноких Богородицу и Иоанна Богослова, распятие, свою мать, и мне хочется плакать, просить прощения.

—    Тебя как зовут? — спрашивает священник, покрывая мою голову мягкою епитрахилью.

Как теперь легко, как радостно на душе!

Грехов уже нет, я свят, я имею право идти в рай! Мне кажется, что от меня уже пахнет так же, как от рясы, я иду из-за ширм к дьякону записываться и нюхаю свои рукава. Церковные сумерки уже не кажутся мне мрачными, и на Митьку я гляжу равнодушно, без злобы.

—    Как тебя зовут? — спрашивает дьякон.

—    Федя.

—    А по отчеству?

—    Не знаю.

—    Как зовут твоего папашу?

—    Иван Петрович.

—    Фамилия?

Я молчу.

—    Сколько тебе лет?

—    Девятый год.

Придя домой, я, чтобы не видеть, как ужинают, поскорее ложусь в постель и, закрывши глаза, мечтаю о том, как хорошо было бы претерпеть мучения от какого-нибудь Ирода или Диоскора, жить в пустыне и, подобно старцу Серафиму, кормить медведей, жить в келии и питаться одной просфорой, раздать имущество бедным, идти в Киев. Мне слышно, как в столовой накрывают на стол— это собираются ужинать; будут есть винегрет, пирожки с капустой и жареного судака. Как мне хочется есть! Я согласен терпеть всякие мучения, жить в пустыне без матери, кормить медведей из собственных рук, но только сначала съесть бы хоть один пирожок с капустой!

—    Боже, очисти меня, грешного, — молюсь я, укрываясь с головой. — Ангел-хранитель, защити меня от нечистого духа.

На другой день, в четверг, я просыпаюсь с душой ясной и чистой, как хороший весенний день. В церковь я иду весело, смело, чувствуя, что я причастник, что на мне роскошная и дорогая рубаха, сшитая из шёлкового платья, оставшегося после бабушки. В церкви всё дышит радостью, счастьем и весной; лица Богородицы и Иоанна Богослова не так печальны, как вчера, лица причастников озарены надеждой, и, кажется, всё прошлое предано забвению, всё прощено. Митька тоже причесан и одет по-праздничному. Я весело гляжу на его оттопыренные уши и, чтобы показать, что я против него ничего не имею, говорю ему:

—    Ты сегодня красивый, и если бы у тебя не торчали волосы и если б ты не был так бедно одет, то все бы подумали, что твоя мать не прачка, а благородная. Приходи ко мне на Пасху, будем в бабки играть.

Митька недоверчиво глядит на меня и грозит мне под полой кулаком.

А вчерашняя дама кажется мне прекрасной. На ней светло-голубое платье и большая сверкающая брошь в виде подковы. Я любуюсь ею и думаю, что когда я вырасту большой, то непременно женюсь на такой женщине, но, вспомнив, что жениться — стыдно, я перестаю об этом думать и иду на клирос, где дьячок уже читает часы.

Вербное воскресенье

Мерно пост к концу стремится,

И перед Страстной седмицей

В воскресенье в храм идём,

Вербочки в руках несём.


Вербы в храме освятим,

Дома у икон поставим.

Ныне Вход Господень славим

В город Иерусалим.


Шёл Господь в священный град,

Шёл навстречу муки крестной.

Знал, что будет Он распят,

Знал, что в третий день воскреснет.


Светлана Высоцкая



Вербочки

Мальчики да девочки

Свечечки да вербочки

Понесли домой.


Огонёчки теплятся,

Прохожие крестятся,

И пахнет весной.


Ветерок удаленький,

Дождик, дождик маленький,

Не задуй огня.


В воскресенье Вербное

Завтра встану первая

Для святого дня.


Александр Блок



***

Уж верба вся пушистая

Раскинулась кругом;

Опять весна душистая

Повеяла крылом.


Станицей тучки носятся,

Тепло озарены,

И в душу снова просятся

Пленительные сны.


Везде разнообразною

Картиной занят взгляд,

Шумит толпою праздною

Народ, чему-то рад...


Какой-то тайной жаждою

Мечта распалена —

И над душою каждою

Проносится весна.


Афанасий Фет



Александра Ишимова

Божья верба

Тихие вешние сумерки... ещё на закате небо светлеет, но на улицах темно. Медленно движутся огоньки горящих свечек в руках богомольцев, возвращающихся от всенощной. Зеленый огонёк движется ниже других... Это у Тани в руках, защищённая зелёной бумагой, свечка теплится.

Вот и домик с палисадником... Слава Богу, добрались благополучно. «Не погасла, не погасла у меня!» — радостно шепчет Таня. Как я рада!..

—    Давай, Танечка, мы от твоей свечки лампадку зажжем, — предлагает няня. — А вербу я у тебя над постелью прибью... До будущей доживет... Она у тебя какая нарядная — и брусничка, и цветы на ней!...

—    А почему, няня, ты вербу Божьим деревом назвала?..

—    Христова печальница она, — оттого и почет ей такой, что в церкви Божией с ней стоят... Это в народе так сказывают. Раньше всех она зацветает — своих ягняток на свет Божий выпускает...

—    Расскажи, няня, про Божье дерево, — просит Таня.

—    Да что, матушка моя, — начинает няня, — так у нас на деревне сказывают... что как распяли Христа на кресте, — пошел трус по земле, потемнело небо, гром ударил, вся трава к земле приникла; а кипарис весь темный-растемный стал; ива на берегу к самой воде ветви опустила, будто плачет стоит... А верба и не вынесла скорби — к земле склонилась и увяла...

Три дня, три ночи прошли — воскрес Господь-Батюшка наш Милосердный. И шел Он тем путем, смотрит — кипарис от горя потемнел, ива — плачет стоит. Одна осина прежняя осталась; завидела Его, задрожала всеми листочками, да с той поры так и дрожит, и зовут ее в народе осиной горькою... А увидал Христос, что верба завяла и иссохла вся, — поднял Он ее, Милостивец, — зацвела верба краше прежнего.

«Ну, — говорит Господь, — за твою любовь великую и скорбь — будь же ты вестницей Моего Воскресения. Зацветай раньше всех на земле, еще листвой не одеваючись!»

Так и стало, матушка моя, — и почет ей, вербе, поныне на свете больше других дерев!..

—    Какая она славная, вербочка!... — тихо шепчет Таня. Потом задумчиво снимает вербу со стены и говорит:

—    Няня... я ее поставлю в воду... Пусть она оживёт... А потом мы ее пересадим в палисадник, хорошо?

\


***

Небеса весенние

Кротки, глубоки,

У заборов первые

Жёлтые цветы.


Лишь зажгутся чёткие

Звёзды в высоте,

Выйду в поле тёмное

С думой о Христе.


Через речку спящую

С храма из села

Весть пошлют блаженную

Вдаль колокола.


Я услышу Ангелов

Многокрылый лёт

И шаги Воскресшего

Он придёт, придёт!..


Душу сиротливую

Обласкает Свет.

Поцелую, Господи,

Твой незримый след.


Александр Рославлёв


***

Сердце весне откройте —

Воскресли леса и реки!

Господа пойте и превозносите Его вовеки!

Как пахнет уже листвой-то,

Природа открыла веки!

Господа пойте и превозносите Его вовеки!

Кукушка кричит далёко На гулкой лесной просеке.

Господа пойте и превозносите Его вовеки!

Трепет возник какой-то

И в травке, и в человеке.

Господа пойте и превозносите Его вовеки!


Александр Солодовников



Пасхальный благовест

Колокол дремавший

Разбудил поля,

Улыбнулась солнцу

Сонная земля.


Понеслись удары

К синим небесам,

Звонко раздаётся

Голос по лесам.


Скрылась за рекою

Белая луна,

Звонко побежала

Резвая волна.


Тихая долина

Отгоняет сон,

Где-то за дорогой

Замирает звон.


Сергей Есенин



***

Христос воскрес! Скворцы поют,

И, пробудясь, ликуют степи.

В снегах, журча, ручьи бегут

И с звонким смехом быстро рвут

Зимою скованные цепи.

Еще задумчив тёмный лес,

Не веря счастью пробужденья.

Проснись! Пой песню Воскресенья -

Христос воскрес!

...

Христос воскрес! В любви лучах

Исчезнет скорби мрачный холод,

Пусть радость царствует в сердцах

И тех, кто стар, и тех, кто молод!

Заветом благостных Небес

Звучит нам песня Воскресенья, —

Христос воскрес!


Владимир Ладыженский


Воскресение Христово

В день Пасхи, радостно играя,

Высоко жаворонок взлетел

И, в небе синем исчезая,

Песнь Воскресения запел.

И песнь ту громко повторяли

И степь, и холм, и тёмный лес.

«Проснись, земля, — они вещали, —

Проснись: твой Царь, твой Бог воскрес.

Проснитесь, горы, долы, реки.

Хвалите Господа с небес.

Побеждена им смерть вовеки.

Проснись и ты, зелёный лес.

Подснежник, ландыш серебристый,

Фиалка — зацветите вновь,

И воссылайте гимн душистый

Тому, Чья заповедь — любовь».


Елена Горчакова



Лев Зилов

Легенда о Христовом жаворонке

В утро Воскресения Христа, на ранней-ранней заре, вблизи пещеры, куда положили Тело Спасителя, спал в траве маленький серенький жаворонок. В предутреннем холоде спалось ему так сладко... Снилось жаворонку, будто он летит над северными странами, лежат внизу поля, кое-где ещё покрытые снегом, стоят ещё голые деревья, и только пушатся бархатными шариками вербы. Затянулось небо мглой, и едва-едва просвечивает тусклое солнышко; но рад жаворонок лететь домой, знает он, что скоро всё зазеленеет и зацветёт на милом севере.

И вдруг что-то разбудило жаворонка. Яркий, ослепительно яркий свет озарил его, и встрепенулся жаворонок, видит: стоит над ним весь сияющий небесным светом Христос.

Не испугался жаворонок, а только вспорхнул и закружился, очарованный, над головой Спасителя. И услышал жаворонок нежное небесное пение — то пели ангелы о Воскресении Христа.

А Христос поднял Своё лицо к жаворонку и сказал:

— Лети на далёкий холодный север и воспой там песню о Моём Воскресении.

И взвился жаворонок в голубую высь неба, и собрал жаворонок тысячи других жаворонков, и полетели они на свою далёкую хмурую родину.

И там, над полями, ещё покрытыми кое-где снегом, над голыми деревьями с ещё нераскрывшимися почками, над вербами с милыми бархатными шариками, — запели они в мутном холодном небе песню о Воскресении Христа.

—    Христос воскресе! — пели жаворонки. Смертью победил смерть и дал жизнь тем, кто умер!

А дети кричали, хлопая в ладоши:

—    Жаворонки, жаворонки прилетели!

И взрослые поздравляли друг друга с весной и говорили:

—    Им всё равно, этим жаворонкам: пусть туман, пусть валит снег налетает суровый ветер — они поют свою песню.

И вспоминали взрослые свои далёкие лучшие годы, когда они были молоды, и ещё раньше, когда они были детьми, и думали: «Они вернули нам радость, эти жаворонки! Они умеют сделать чудо своей песенкой! Они поют, и мы снова молоды! Мы воскресли, как воскресло всё вокруг — и леса, и поля!»

В это время кто-то из детей сказал:

—    Они поют «Христос воскресе»... Вы только вслушайтесь хорошенько!

И взрослые улыбнулись мальчику и прислушались.

—    Христос воскресе! — пели жаворонки. — Он смертью победил смерть!

***

Под напев молитв пасхальных

И под звон колоколов

К нам летит весна из дальних,

Из полуденных краёв.

В зеленеющем уборе

Млеют темные леса,

Небо блещет, точно море,

Море — точно небеса.

Сосны в бархате зелёном,

И душистая смола

По чешуйчатым колоннам

Янтарями потекла,

И в саду у нас сегодня

Я заметил, как тайком

Похристосовался ландыш

С белокрылым мотыльком.

Звонко капают капели

Возле нашего окна.

Птицы весело запели.

Пасха в гости к нам пришла.


Константин Фофанов




Воскрес!

День наступил, зажглась денница,

Лик мертвой степи заалел;

Заснул шакал, проснулась птица...

Пришли взглянуть — гроб опустел!..

И мироносицы бежали Поведать чудо из чудес:

Что нет Его, чтобы искали!

Сказал: «Воскресну!» — и воскрес!

Бегут. молчат. признать не смеют,

Что смерти нет, что будет час —

Их гробы тоже опустеют,

Пожаром неба осветясь!

Константин Случевский




Святая весть

Светозарною весною —

Днём и в поздний час ночной —

Много песен раздаётся

Над родимой стороной.

Много слышно чудных звуков,

Много вещих голосов —

Над полями, над лугами,

В полутьме глухих лесов.

Много звуков, много песен, —

Но слышней всего с небес

Раздаётся весть святая,

Песня-весть — «Христос воскрес!..»

Покидая свой приют,

Над воскресшею землёю

Хоры ангелов поют;

Пенью ангельскому вторят

Вольных пташек голоса,

Вторят горы, вторят долы,

Вторят тёмные леса, — 

Вторят реки, разрывая

Цепи льдистые свои,

Разливая на просторе

Белопенные струи...

Есть старинное преданье,

Что весеннею порой —

В час, когда мерцают звёзды

Полуночною игрой, —

Даже самые могилы

На святой привет небес

Откликаются словами:

«Он воистину воскрес!..»

Аполлон Коринфский




Константин Ушинский

Страстной четверг

Вчера я исповедовался во второй раз в моей жизни. Со страхом пошёл я за ширмочки, где сидел священник в чёрной епитрахили. Перед ним, на аналое, лежали Крест и Евангелие. Сегодня я приобщался и целый день не бегал, а всё сидел возле бабушки и читал ей Евангелие.

Вечером мы ходили на Страсти. Священник посреди церкви читал, как страшно мучили Спасителя. Недаром после каждого Евангелия на клиросе славили долготерпение Твоё, Господи! Все мы стояли с зажжёнными свечами. Кончил священник тем, что похоронили Спасителя и приставили стражу к Его Гробу.

Трудно было выстоять все двенадцать Евангелий, но я выстоял. Вечер был тихий, и мне удалось без фонаря донести домой зажжённую свечу. Бабушка взяла у меня свечу и выжгла на дверях кресты.

Страстная пятница

Сегодня я был на выносе плащаницы и ходил со свечою вокруг церкви. День был ясный: солнышко сильно грело, птички носились у церковной крыши и весело щебетали.

Свечи наши тихо теплились, и мне было как-то грустно, но приятно слушать, как Иосиф обвил чистою плащаницею Тело Спасителя.

Мы не прикладывались сегодня к плащанице, потому что не вытерпели — и утром напились чаю.

Снег ещё белеет кое-где в тени, но на дворе у нас совсем сухо; и весело идти по сухой земле. На реке только чернеет бывшая дорога. Вот бы теперь по ней проехаться! Переправы уже два дня нет. Милое солнышко! Работай прилежнее: помни, что послезавтра праздник.

Страстная суббота

Рано утром, до чая, ходили мы приложиться к плащанице. Утро было ясное, но маленький мороз затянул лужицы льдом. Я всякий раз пробью ледок ногою: хочу помочь солнышку.

Плащаница лежит посреди церкви; кругом горят большие свечи. Кто это положил на плащаницу душистый венок? По углам плащаницы вышиты золотом терновый венок, трость и копьё. Я знаю, зачем они здесь.

Я видел уже сегодня кулич и пасху. Бабушка приготовила по пасочке каждому из нас, и все под рост: моя, конечно, больше всех.

Ах, какая радость! Лёд на реке тронулся. Весело смотреть, как плывут громадные льдины: шумят, сталкиваются, теснятся, взбираются одна на другую. Прощайте, льдинки, до будущего года!

Светлое Воскресение

Я решился не спать эту ночь; но когда стемнело, братья и сестры заснули, то и я, сидя в креслах, задремал, хоть и знал, что в зале накрывали большой стол чистою скатертью и расставляли пасхи, куличи, крашенки и много-много хороших вещей.

Ровно в полночь ударили в соборе в большой колокол; в других церквах ответили, и звон разлился по всему городу. На улицах послышалась езда экипажей и людской говор. Сон мигом соскочил с меня, и мы все отправились в церковь.

На улицах темно; но церковь наша горит тысячами огней и внутри и снаружи. Народу валит столько, что мы едва протеснились. Мамаша не пустила меня с крестным ходом вокруг церкви. Но как обрадовался я, когда наконец за стеклянными дверьми священники появились в блестящих ризах и запели: «Христос воскресе из мёртвых!» Вот уж именно из праздников праздник!

После ранней обедни пошли святить пасхи, и чего только не было наставлено вокруг церкви!

Мы воротились домой, когда уже рассветало. Я похристосовался с нашею нянею: она, бедняжка, больна и в церковь не ходила. Потом все стали разговляться, но меня одолел сон.

Когда я проснулся, яркое солнышко светило с неба и по всему городу гудели колокола.

Мироносицы у Гроба

Спит Сион и дремлет злоба,

Спит во Гробе Царь царей,

За печатью камень Гроба,

Всюду стража у дверей.


Ночь немая сад объемлет,

Стража грозная не спит:

Чуткий слух её не дремлет,

Зорко вдаль она глядит.


Ночь прошла. На Гроб Мессии,

С ароматами в руках,

Шли печальные Марии —

Беспокойство в их чертах,


И тревога их печалит:

Кто могучею рукой

Тяжкий камень им отвалит

От пещеры гробовой?


И глядят, дивятся обе;

Камень сдвинут, Гроб открыт;

И, как мёртвая при Гробе,

Стража грозная лежит.


А во Гробе, полном света,

Кто-то чудный, неземной,

В ризы белые одетый,

Сел на камень гробовой,


Ярче молнии блистанья

Блеск небесного лица!

В страхе вестницы восстанья,

И трепещут их сердца!


«Что вы, робкие, в смятенье? —

Им сказал Пришлец святой, —

С вестью мира и спасенья

Возвращайтеся домой.


Я ниспослан небесами,

Весть я чудную принёс:

Нет Живого с мертвецами;

Гроб уж пуст; Христос воскрес!»


И спешат оттуда жёны,

И с восторгом их уста

Проповедуют Сиону

Воскресение Христа.


М. Еленов


Вербная неделя

Что это сделалось с городом нашим?

Право, совсем не узнаешь его!

Сдернута с неба завеса туманов,

Пo небу блеск, на земле торжество!

С вербами идут толпы за толпами

Шум, экипажей ряды, пестрота,

Машут знаменами малые дети,

Лица сияют, смеются уста!

Точно какой победитель вступает

В город — и всё пробудилось от сна...

Да — Победитель! и вот ему птицы

Словно уж грянули: «Здравствуй, Весна!»


Аполлон Майков


***

По утрам ещё морозит, но весь день стоит тепло

Солнце льёт лучи на землю ослепительно светло.

И, как весть весны пришедшей,

под дыханьем теплоты,

Расцвели и запушились вербы белые цветы.

Верба, верба — наша пальма —

ты на вид совсем проста!

Но тобою мы встречаем к нам грядущего Христа.

Потому и отдаём мы каждый год, весною, вновь

Белой вербе нашу нежность, нашу ласку и любовь.


Милий Стремин



Вербы

Вербы овеяны

Ветром нагретым,

Нежно взлелеяны

Утренним светом.

Ветви пасхальные,

Нежно-печальные,

Смотрят весёлыми,

Шепчутся с пчёлами.

Кладбище мирное

Млеет цветами,

Пение клирное

Льётся волнами.

Светло-печальные

Песни пасхальные,

Сердцем взлелеяны,

Вечным овеяны.


Константин Бальмонт

Красота

Одна есть в мире красота —

Любви, печали, отреченья

И добровольного мученья

За нас распятого Христа.


Константин Бальмонт


Благовест

Я ждал его с понятным нетерпеньем,

Восторг святой в душе своей храня,

И сквозь гармонию молитвенного пенья

Он громом неба всколыхнул меня.

Издревле благовест над Русскою землёю

Пророка голосом о небе нам вещал;

Так солнца луч весеннею порою

К расцвету путь природе освещал.

К тебе, о Боже, к Твоему престолу,

Где правда, Истина светлее наших слов,

Я путь держу по Твоему глаголу,

Что слышу я сквозь звон колоколов.


Константин Бальмонт


Солнце плыло из-за утренней зари,

Мироносицы ко Гробу тихо шли.

...

Ароматы держат в трепетных руках.

Выплывает солнце в медленных лучах...

...

Ангел белый над Гробницей Божьей встал,

Мироносицам испуганным сказал:

— Не ищите Иисуса: Он воскрес,

Он на Небе и опять сойдёт с Небес.


Сергей Городецкий



Василий Никифоров-Волгин

Двенадцать Евангелий

До звона к чтению двенадцати Евангелий я мастерил фонарик из красной бумаги, в котором понесу свечу от страстей Христовых. Этой свечой мы затеплим лампаду и будем поддерживать в ней неугасимый огонь до Вознесения.

—    Евангельский огонь, — уверяла мать, — избавляет от скорби и душевной затеми!

Фонарик мой получился до того ладным, что я не стерпел, чтобы не сбегать к Гришке, показать его. Тот зорко осмотрел его и сказал:

—    Ничего себе, но у меня лучше!

При этом он показал свой, окованный жестью и с цветными стёклами.

—    Такой фонарь, — убеждал Гришка, — в самую злющую ветрюгу не погаснет, а твой не выдержит!

Я закручинился: неужели не донесу до дома святого огонька?

Свои опасения поведал матери. Она успокоила:

—    В фонаре-то не хитро донести, а ты попробуй по-нашему, по-деревенскому, — в руках донести. Твоя бабушка, бывало, за две версты, в самую ветрень, да полем, несла четверговый огонь и доносила!

Предвечерье Великого четверга было осыпано золотистой зарёй. Земля холодела, и лужицы затягивались хрустящей заледью. И была такая тишина, что я услышал, как галка, захотевшая напиться из лужи, разбила клювом тонкую заморозь.

—    Тихо-то как! — заметил матери.

Она призадумалась и вздохнула:

—    В такие дни всегда... Это земля состраждет страданиям Царя Небесного!..

Нельзя было не вздрогнуть, когда по тихой земле прокатился круглозвучный удар соборного колокола. К нему присоединился серебряный, как бы грудной звон Знаменской церкви, ему откликнулась журчащим всплеском Успенская церковь, жалостным стоном Владимирская и густой воркующей волной Воскресенская церковь.

От скользящего звона колоколов город словно плыл по голубым сумеркам, как большой корабль, а сумерки колыхались, как завесы во время ветра, то в одну сторону, то в другую.

Начиналось чтение двенадцати Евангелий. Посередине церкви стояло высокое Распятие. Перед ним аналой. Я встал около креста, и голова Спасителя в терновом венце показалась особенно измученной. По складам читаю славянские письмена у подножия креста: «Той язвен бысть за грехи наша, и мучен бысть за беззакония наша».

Я вспомнил, как Он благословлял детей, как спас женщину от избиения камнями, как плакал в саду Гефсиманском всеми оставленный, — и в глазах моих засумерничало, и так хотелось уйти в монастырь. После ектеньи, в которой трогали слова: «О плавающих, путешествующих, недугующих и страждущих Господу помолимся», — на клиросе запели, как бы одним рыданием:

«Егда славнии ученицы на умовении вечери просвеща-хуся».

У всех зажглись свечи, и лица людей стали похожими на иконы при лампадном свете, — световидные и милостивые.

Из алтаря, по широким унывным разливам четвергового тропаря вынесли тяжёлое, в чёрном бархате Евангелие и положили на аналой перед Распятием. Всё стало затаённым и слушающим. Сумерки за окнами стали синее и задумнее.

С неутомимой скорбью был положен «начал» чтения первого Евангелия «Слава страстем Твоим, Господи». Евангелие длинное-длинное, но слушаешь его без тяготы, глубоко вдыхая в себя дыхание и скорбь Христовых слов. Свеча в руке становится тёплой и нежной. В её огоньке тоже живое и настороженное.

Во время каждения читались слова, как бы от имени Самого Христа.

«Людие мои, что сотворих вам, или чем вам стужих, слепцы ваша просветих, прокаженныя очистих, мужа суща на одре возставих. Людие мои, что сотворих вам и что ми воздаете? За манну желчь, за воду оцет, за еже любити мя, ко кресту мя пригвоздиша».

В этот вечер, до содрогания близко, видел, как взяли Его воины, как судили, бичевали, распинали и как Он прощался с Матерью.

«Слава долготерпению Твоему, Господи».

После восьмого Евангелия три лучших певца в нашем городе встали в нарядных синих кафтанах перед Распятием и запели «светилен».

«Разбойника благоразумного во единем часе раеви сподобил еси, Господи; и мене Древом крестным просвети и спаси».

С огоньками свечей вышли из церкви в ночь. Навстречу тоже огни — идут из других церквей. Под ногами хрустит лед, гудит особенный предпасхальный ветер, все церкви трезвонят, с реки доносится ледяной треск, и на чёрном небе, таком просторном и божественно-мощном, много звёзд.

— Может быть, и там... кончили читать двенадцать Евангелий, и все святые несут четверговые свечи в небесные свои горенки?

***

«Христос воскрес!» — всего два слова,

Но благодати сколько в них!

Мы неземным блаженством снова

Озарены в сердцах твоих.

Забыты скорби и страданья,

Забыты горе и нужда,

Умолкли стоны и роптанья,

Исчезли зависть и вражда...


Все лица радостью сияют,

Сердца свободны от страстей.

Так чудодейственно влияют

Слова святые на людей!..

Христос воскрес!..

О миг священный!..

О чудо, выше всех чудес,

Какие были во вселенной!..

Христос воскрес!

Христос воскрес!


Павел Потехин


Христос

Он идёт путём жемчужным

По садам береговым,

Люди заняты ненужным,

Люди заняты земным.


«Здравствуй, пастырь! Рыбарь, здравствуй!

Вас зову я навсегда,

Чтоб блюсти иную паству

И иные невода.


Лучше ль рыбы или овцы

Человеческой души?

Вы, небесные торговцы,

Не считайте барыши!


Ведь не домик в Галилее

Вам награда за труды, —

Светлый рай, что розовее

Самой розовой звезды.


Солнце близится к притину,

Слышно веянье конца,

Но отрадно будет Сыну

В Доме Нежного Отца».


Не томит, не мучит выбор,

Что пленительней чудес?!

И идут пастух и рыбарь

За искателем небес.


Николай Гумилёв



***

Сохнет стаявшая глина,

На сугорьях гниль опёнок.

Пляшет ветер по равнинам,

Рыжий ласковый ослёнок.


Пахнет вербой и смолою.

Синь то дремлет, то вздыхает.

У лесного аналоя

Воробей Псалтирь читает.


Прошлогодний лист в овраге

Средь кустов — как ворох меди.

Кто-то в солнечной сермяге

На ослёнке рыжем едет.


Прядь волос нежней кудели,

Но лицо его туманно.

Никнут сосны, никнут ели

И кричат ему: «Осанна!»


Сергей Есенин



Василий Никифоров-Волгин

Плащаница

Великая пятница пришла вся запечаленная. Вчера была весна, а сегодня затучило, заветрило и потяжелело.

—    Будут стужи и метели, — зябко уверял нищий Яков, сидя у печки, — река сегодня шу-у-мная! Колышень по ней так и ходит! Недобрый знак!

По издавнему обычаю, до выноса плащаницы не полагалось ни есть, ни пить, в печи не разжигали огня, не готовили пасхальную снедь, — чтобы вид скоромного не омрачал душу соблазном.

—    Ты знаешь, как в древних сказах величали Пасху? — спросил меня Яков. — Не знаешь. «Светозар-День». Хорошие слова были у стариков. Премудрые!

Он опустил голову и вздохнул:

—    Хорошо помереть под Светлое! Прямо в рай пойдёшь. Все грехи сымутся!

—    Хорошо-то оно хорошо, — размышлял я, — но жалко! все же хочется раньше разговеться и покушать разных разностей... посмотреть, как солнце играет... яйца покатать, в колокола потрезвонить!..

В два часа дня стали собираться к выносу плащаницы. В церкви стояла гробница Господа, украшенная цветами. По левую сторону от неё поставлена большая старая икона «Плач Богородицы». Матерь Божия будет смотреть, как погребают Её Сына, и плакать... А Он будет утешать Её словами:

«Не рыдай Мене, Мати, зрящи во гробе. Возстану бо и прославлюся...»

Рядом со мною стал Витька. Озорные глаза его и бойкие руки стали тихими. Он посуровел как-то и призадумался. Подошёл к нам и Гришка. Лицо и руки его были в разноцветных красках.

—    Ты что такой мазаный? — спросил его.

Гришка посмотрел на руки и с гордостью ответил:

—    Десяток яиц выкрасил!

—    У тебя и лицо-то в красных и синих разводах! — указал Витька.

—    Да ну?! Поплюй и вытри!

Витька отвёл Гришку в сторону, наплевал в ладонь и стал утирать Гришкино лицо и ещё пуще размазал его.

Девочка с длинными белокурыми косами, вставшая неподалёку от нас, взглянула на Гришку и засмеялась.

—    Иди, вымойся, — шепнул я ему, — нет сил смотреть на тебя. Стоишь как зебра!

На клиросе запели стихиру, которая объяснила мне, почему сегодня нет солнца, не поют птицы и по реке ходит колышень:

«Вся тварь изменяшеся страхом, зрящи Тя на кресте висима Христе Солнце омрачашася, и земли основания со-трясахуся, вся сострадаху Создавшему вся. Волею нас ради претерпевый, Господи, слава Тебе». Время приближалось к выносу плащаницы.

Едва слышным озёрным чистоплеском трогательно и нежно запели: «Тебе одеющагося светом яко ризою, снем Иосиф с древа с Никодимом, и видев мертва, нага, непогре-бенна, благосердый плач восприим».

От свечки к свечке потянулся огонь, и вся церковь стала похожа на первую утреннюю зарю. Мне очень захотелось зажечь свечу от девочки, стоящей впереди меня, той самой, которая рассмеялась при взгляде на Гришкино лицо.

Смущенный и красный, прикоснулся свечой к ее огоньку, и рука моя вздрогнула. Она взглянула на меня и покраснела.

Священник с дьяконом совершали каждение вокруг престола, на котором лежала плащаница. При пении «Благообразный Иосиф» начался вынос её на середину церкви, в уготованную для неё гробницу. Батюшке помогали нести плащаницу самые богатые и почётные в городе люди, и я подумал: «Почему богатые? Христос бедных людей любил больше!»

Батюшка говорил проповедь, и я опять подумал: «Не надо сейчас никаких слов. Всё понятно, и без того больно ».

Невольный грех осуждения перед Гробом Господним смутил меня, и я сказал про себя: «Больше не буду».

Когда всё было кончено, то стали подходить прикладываться к плащанице, и в это время пели:

«Приидите, ублажим Иосифа Приснопамятного, в нощи к Пилату пришедшего... Даждь ми сего страннаго, его же ученик лукавый на смерть предаде...»

В большой задуме я шёл домой и повторял глубоко погрузившиеся в меня слова:

«Поклоняемся Страстем Твоим Христе и святому Воскресению».

Великая суббота

В этот день, с самого зарания, показалось мне, что старый сарай напротив нашего окна как бы обновился. Стал смотреть на дома, заборы, палисадник, складницу берёзовых дров под навесом, на метлу с сизыми прутиками в засолнеченных руках дворника Давыдки, и они показались обновлёнными. Даже камни на мостовой были другими. Но особенно возрадованно выглядели петухи с курами. В них было пасхальное.

В комнате густо пахло наступающей Пасхой. Помогая матери стряпать, я опрокинул на пол горшок с варёным рисом, и меня «намахали» из дому:

—    Иди лучше к обедне! — выпроваживала меня мать. — Редкостная будет служба... Во второй раз говорю тебе: когда вырастешь, то такую службу поминать будешь.

Я зашёл к Гришке, чтобы и его зазвать в церковь, но тот отказался:

—    С тобою сегодня не пойду! Ты меня на вынос плащаницы зеброй полосатой обозвал! Разве я виноват, что яичными красками тогда перемазался?

В этот день церковь была как бы высветленной, хотя и стояла ещё плащаница и духовенство служило в чёрных погребальных ризах, но от солнца, лежащего на церковном полу, шла уже Пасха. У плащаницы читали «часы», и на амвоне много стояло исповедников.

До начала обедни я вышел в ограду. На длинной скамье сидели богомольцы и слушали долгополого старца в кожаных калошах:

—    Дивен Бог во святых своих, — выкруглял он тернистые слова. — Возьмём к примеру преподобного Макария Александрийского, его же память празднуем 19 января. Однажды приходит к нему в пустынное безмолвие медведица с медвежонком. Положила его у ног святого и как бы заплакала...

«Что за притча? » — думает преподобный. Нагинается он к малому зверю и видит: слепой он! Медвежонок-то! Понял преподобный, почто пришла к нему медведица! Умилился он сердцем, перекрестил слепенького, погладил его и совершилось чудо: медвежонок прозрел!

—    Скажи на милость! — сказал кто-то от сердца.

—    Это ещё не всё, — качнул головою старец, — на другой день приносит медведица овечью шкуру. Положила её к ногам преподобного Макария и говорит ему глазами: «Возьми от меня в дар, за доброту твою.»

Литургия Великой субботы воистину была редкостной. Она началась как всенощное бдение с пением вечерних песен. Когда пропели «Свете тихий», то к плащанице вышел чтец в чёрном стихаре и положил на аналой большую воском закапанную книгу.

Он стал читать у Гроба Господня шестнадцать паремий. Больше часа читал он о переходе евреев через Чермное море, о жертвоприношении Исаака, о пророках, провидевших через века пришествие Спасителя, крестные страдания Его, погребение, Воскресение. Долгое чтение пророчеств чтец закончил высоким и протяжным пением: «Господа пойте, и превозносите во вся веки.» Это послужило как бы вспо-лощным колоколом. На клиросе встрепенулись, зашуршали нотами и грянули волновым заплеском: «Господа пойте и превозносите во вся веки.» Несколько раз повторил хор эту песню, а чтец восклицал сквозь пение такие слова, от которых вспомнил я слышанное выражение: «боготканые глаголы». Благословите солнце и луна... Благословите дождь и роса... Благословите нощи и дни... Благословите молнии и облацы... Благословите моря и реки... Благословите птицы небесныя... Благословите звери и вси скоти...

Перед глазами встала медведица со слепым медвежонком, пришедшая к святому Макарию:

—    Благословите звери!..

«Поим Господеви! Славно бо прославися!» Пасха! Это она гремит в боготканых глаголах: «Господа пойте, и превозносите во вся веки!»

После чтения Апостола вышли к плащанице три певца в синих кафтанах. Они земно поклонились лежащему во гробе и запели: «Воскресни Боже, суди земли, яко Ты наследиши во всех языцех».

Во время пения духовенство в алтаре совлачало с себя чёрные страстные ризы и облекалось во всё белое. С престола, жертвенника и аналоев снимали чёрное и облекали их в белую серебряную парчу.

Это было до того неожиданно и дивно, что я захотел сейчас же побежать домой и обо всём этом диве рассказать матери...

Как ни старался сдерживать восторга своего, ничего поделать с собою не мог.

Надо рассказать матери. сейчас же!

Прибежал, запыхавшись, домой, и на пороге крикнул:

—    В церкви всё белое! Сняли чёрное, и кругом — одно белое. и вообще Пасха!

Ещё что-то хотел добавить, но не вышло, и опять побежал в церковь. Там уж пели особую херувимскую песню, которая звучала у меня в ушах до наступления сумерек:

«Да молчит всякая плоть человеча и да стоит со страхом и трепетом и ничтоже земное в себе да помышляет. Царь бо царствующих и Господь Господствующих приходит закла-тися и датися в снедь верным.»

Христос воскрес!

Христос воскрес! Он Царь миров,

Царей могучих Повелитель,

Он — весь смиренье, весь — любовь,

За грешный мир святую кровь

Пролил как ангел — Искупитель!

Христос воскрес! Он людям дал

Завет святого всепрощенья,

Он падшим милость даровал

И за святые убежденья

Велел страдать, как сам страдал!

Христос воскрес! Он возвестил,

Что на земле все люди — братья,

Он мир любовью обновил,

Он на Кресте врагов простил,

И нам открыл свои объятья!

Христос воскрес! Христос воскрес!

Пусть эти радостные звуки,

Как пенье ангелов с небес,

Рассеют злобу, скорби, муки!

Соединим все братски руки,

Обнимем всех! Христос воскрес!


Константин Роше




Хвала Воскресшему

Хвалите Господа с небес

И пойте непрестанно:

Исполнен мир Его чудес

И славой несказанной.

Хвалите сонм бесплотных сил

И ангельские лики:

Из мрака скорбного могил

Свет воссиял великий.

Хвалите Господа с небес,

Холмы, утёсы, горы!

Осанна! Смерти страх исчез,

Светлеют наши взоры.

Хвалите Бога, моря даль

И океан безбрежный!

Да смолкнут вякая печаль

И ропот безнадежный!

Хвалите Господа с небес

И славьте, человеки!

Воскрес Христос! Христос воскрес!

И смерть попрал навеки!


К. Р. (Великий князь Константин Романов)




***

Тебе, Воскресшему, благодаренье!

Минула ночь, и новая заря

Да знаменует миру обновленье,

В сердцах людей любовию горя.


Хвалите Господа с Небес

И пойте непрестанно:

Исполнен мир Его чудес

И славы несказанной.


Хвалите сонм бесплотных сил

И ангельские лики:

Из мрака скорбного могил

Свет воссиял великий.


Хвалите Господа с Небес,

Холмы, утесы, горы!

Осанна! Смерти страх исчез,

Светлеют наши взоры.


Хвалите Бога, моря даль

И океан безбрежный!

Да смолкнут всякая печаль

И ропот безнадежный!


Хвалите Господа с Небес

И славьте, человеки!

Воскрес Христос! Христос воскрес!

И смерть попрал навеки!


К. Р. (Великий князь Константин Романов)




Молитва

Научи меня, Боже, любить

Всем умом Тебя, всем помышленьем,

Чтоб и душу Тебе посвятить

И всю жизнь с каждым сердца биеньем.


Научи Ты меня соблюдать

Лишь Твою милосердую волю,

Научи никогда не роптать

На свою многотрудную долю.


Всех, которых пришёл искупить

Ты Своею Пречистою Кровью,

Бескорыстной, глубокой любовью

Научи меня, Боже, любить!


К. Р. (Великий князь Константин Романов)




Христос воскресе!

Христос воскресе! Люди-братья!

Друг друга в тёплые объятья

Спешите радостно принять!

Забудьте ссоры, оскорбленья,

Да светлый праздник Воскресенья

Ничто не будет омрачать.

Христос воскресе! Ад трепещет,

И солнце вечной правды блещет

Над обновлённою землей:

И вся вселенная согрета

Лучом Божественного света.

Вкушает радость и покой.

Христос воскресе! День священный!..

Греми во всех концах вселенной Творцу немолчная хвала!

Минули скорби и печали,

Греха оковы с них ниспали,

Душа отпрянула от зла.


Прот. Василий Бажанов

Василий Никифоров-Волгин

Канун Пасхи

Утро Великой субботы запахло куличами. Когда мы ещё спали, мать хлопотала у печки. В комнате прибрано к Пасхе: на окнах висели снеговые занавески, и на образе «Двунадесятых праздников» с Воскресением Христовым в середине висело длинное, петушками вышитое полотенце. Было часов пять утра, и в комнате стоял необыкновенной нежности янтарный свет, никогда не виданный мною. Почему-то представилось, что таким светом залито Царство Небесное... Из янтарного он постепенно превращался в золотистый, из золотистого в румяный, и наконец на киотах икон заструились солнечные жилки, похожие на соломинки.

Увидев меня проснувшимся, мать засуетилась.

—    Сряжайся скорее! Буди отца. Скоро заблаговестят к Спасову погребению!

Никогда в жизни я не видел ещё такого великолепного чуда, как восход солнца!

Я спросил отца, шагая с ним рядом по гулкой и свежей улице:

—    Почему люди спят, когда рань так хороша?

Отец ничего не ответил, а только вздохнул. Глядя на это утро, мне захотелось никогда не отрываться от земли,

а жить на ней вечно, — сто, двести, триста лет, и чтобы обязательно столько жили и мои родители. А если доведется умереть, чтобы и там, на полях Господних, тоже не разлучаться, а быть рядышком друг с другом, смотреть с синей высоты на нашу маленькую Землю, где прошла наша жизнь, и вспоминать ее.

—    Тять! На том свете мы все вместе будем?

Не желая, по-видимому, огорчать меня, отец не ответил прямо, а обиняком (причем крепко взял меня за руку):

—    Много будешь знать, скоро состаришься! — а про себя прошептал со вздохом: «Расстанная наша жизнь!»

Над Гробом Христа совершалась необыкновенная заупокойная служба. Два священника читали поочередно «непорочны», в дивных словах оплакивавшие Господню смерть:

«Иисусе, спасительный Свете, во гробе темном скрылся еси: о несказаннаго и неизречённого терпения!»

«Под землею скрылся еси, яко солнце ныне, и нощию смертною покровен был еси, но возсияй Светлейше Спасе».

Совершали каждение, отпевали почившего Господа и опять читали «непорочны».

«Зашел еси Светотворче, и с Тобою зайде Свет солнца».

«В одежду поругания, украситель всех, облекавши, иже небо утверди и землю украси чудно!»

С клироса вышли певчие. Встали полукругом около плащаницы и после возгласа священника: «Слава Тебе показавшему нам Свет» запели «великое славословие» — «Слава в вышних Богу...»

Солнце уже совсем распахнулось от утренних одеяний и засияло во всём своём диве. Какая-то всполошная птица ударилась клювом об оконное стекло, и с крыш побежали бусинки от ночного снега.

При пении похоронного, «с завоем», — «Святый Боже», при зажжённых свечах стали обносить плащаницу вокруг церкви, и в это время перезванивали колокола.

На улице ни ветерка, ни шума, земля мягкая, — скоро она совсем пропитается солнцем...

Когда вошли в церковь, то все пахли свежими яблоками.

Я услышал, как кто-то шепнул другому:

— Семиградский будет читать!

Спившийся псаломщик Валентин Семиградский, обитатель ночлежного дома, славился редким «таланом» потрясать слушателей чтением паремий и Апостола. В большие церковные дни он нанимался купцами за три рубля читать в церкви. В длинном, похожем на подрясник сюртуке Семиградский, с большою книгою в дрожащих руках, подошел к плащанице. Всегда темное лицо его, с тяжелым мохнатым взглядом, сейчас было вдохновенным и светлым.

Широким, крепким раскатом он провозгласил:

«Пророчества Иезекиилева чтение.»

С волнением и чуть ли не со страхом читал он мощным своим голосом о том, как пророк Иезекииль видел большое поле, усеянное костями человеческими, и как он в тоске спрашивал Бога: «Сыне человеч! Оживут ли кости сии?» И очам пророка представилось — как зашевелились мертвые кости, облеклись живою плотью и. встал перед ним «велик собор» восставших из гробов.

С погребения Христа возвращались со свечками. Этим огоньком мать затепляла «на помин» усопших сродников лампаду перед родительским благословением Казанской Божией Матери. В доме горело уже два огня. Третью лампаду, — самую большую и красивую, из красного стекла, — мы затеплим перед пасхальной заутреней.

—    Если не устал, — сказала мать, приготовляя творожную пасху («Ах, поскорее бы разговенье!» — подумал я, глядя на сладкий соблазный творог), — то сходи сегодня и к обедне. Будет редкостная служба! Когда вырастешь, то такую службу поминать будешь!

На столе лежали душистые куличи с розовыми бумажными цветами, красные яйца и разбросанные прутики вербы. Всё это освещалось солнцем, и до того стало весело мне, что я запел:

—    Завтра Пасха! Пасха Господня.

Воскресная школа

«Свет да будет!» — Божья сила

Изрекла — и мрак исчез.

И для всех зажглись светила

В беспредельности небес.

Сам Христос — учитель братства

Тот, Кем наша жизнь крепка,

От духовного богатства

Не отторгнул бедняка.

Не лишил его ученья

И святых своих чудес —

Он, что умер средь мученья

И на третий день воскрес. 

Воскресеньем Он прославил

Свой всецарственный престол,

Он воскрес, а нам оставил

Слово, грамоту, глагол,

И Воскресшего глаголы —

Вечной жизни в нас залог,

Он — глава воскресной школы,

Он — всеграмотности Бог!

Будь же, грамотность родная,

Делом веры и Любви!

Восклицаем, начиная:

«Царь Небесный! Благослови!»


Владимир Бенедиктов





Иван Шмелев

Лето Господне

(Отрывок)

Огненный змеи взметнулся, разорвался на много змеи, взлетел по куполу до креста... и там растаял. В чёрном небе алым крестом воздвигалось! Сияют кресты на крыльях, у карнизов. На белой церкви светятся мягко, как молочком, матово-белые кубастики, розовые кресты меж ними, зелёные и голубые звёзды. Сияет «X. В.» На пасочной палатке тоже пунцовый крестик. Вспыхивают бенгальские огни, бросают на стены тени — кресты, хоругви, шапку архиерея, его трикирий. И всё накрыло великим гулом, чудесным звоном из серебра и меди.

—    Хрис-тос воскре-се из мёртвых...

—    Ну, Христос воскресе... — нагибается ко мне радостный, милый Горкин.

Трижды целует и ведет к нашим в церковь. Священно пахнет горячим воском и можжевельником.

...Сме-ртию смерть... по-пра-ав!..

Звон в рассвете неумолкаемый. В солнце и звоне утро. Пасха, красная...

...Я рассматриваю подаренные мне яички. Вот хрусталь-ное-золотое, через него — всё волшебное. Вот — с растягивающимся жирным червячком: у него чёрная головка, чёрные глазки бусинки и язычок из алого суконца. С солдатиками, с уточками, резное-костяное... И вот фарфоровое, отца. Чудесная панорамка в нём. За розовыми и голубыми цветочками бессмертника и мохом, за стёклышком в голубом ободке видится в глубине картинка: белоснежный Христос с хоругвью воскрес из Гроба. Рассказывала мне няня, что если смотреть за стёклышко, долго-долго, увидишь живого ангелочка. Усталый от строгих дней, от ярких огней и звонов, я вглядываюсь за стёклышко. Мреет в моих глазах, — и чудится мне, в цветах, — живое, неизъяснимо-радостное, святое... — Бог?.. Не передать словами. Я прижимаю к груди яичко, — и усыпляющий перезвон качает меня во сне.

—    Поздняя у нас нонче Пасха, со скворцами, — говорит мне Горкин, — как раз с тобой подгадали для гостей. Слышишь, как поклычивает?

Мы сидим на дворе, на бревнах, и, подняв головы, смотрим на новенький скворешник. Такой он высокий, светлый, из свеженьких дощечек, и такой яркий день, так ударяет солнце, что я ничего не вижу, будто бы он растаял, — только слепящий блеск. Я гляжу в кулачок и щурюсь. На высоком шесте, на высоком хохле амбара, в мреющем блеске неба, сверкает домик, а в нём скворцы. Кажется мне чудесным: скворцы, живые! Скворцов я знаю, в клетке у нас в столовой, от Солодовкина, — такой знаменитый птичник, — но эти скворцы, на воле, кажутся мне другими. Не Горкин ли их сделал? Эти скворцы чудесные.

—    Это твои скворцы? — спрашиваю я Горкина.

—    Какие мои, вольные, Божьи скворцы, всем на счастье. Три года не давались, а вот на свеженькое-то и прилетели. Что такое, думаю, нет и нет! Дай, спытаю, не подманю ли... Вчера поставили — тут как тут.

Вчера мы с Горкиным «сняли счастье». Примета такая есть: что-то скворешня скажет? Сняли скворешник старый, а в нём подарки! Даже и Горкин не ожидал: гривенничек серебряный и кольцо! Я даже не поверил. Говорю Горкину:

—    Это ты мне купил для Пасхи?

Он даже рассердился, плюнул.

—    Вот те Христос, — даже закрестился, а он никогда не божится, — что я, шутки с тобой шучу? Ему, дурачку, счастье Господь послал, а он ещё ломается!.. Скворцы сколько, может, годов на счастье тебе старались, а ты...

Он позвал плотников, сбежался весь двор, и все дивились: самый-то настоящий гривенничек и медное колечко с голубым камешком. Стали просить у Горкина. Трифоныч давал рублик, чтобы отдал для счастья, и я поверил. Все говорили, что это от Бога счастье.

...Двор затихает, дремлется. Я смотрю через золотистое хрустальное яичко. Горкин мне подарил, в заутреню. Всё золотое, всё: и люди золотые, и серые сараи золотые, и сад, и крыши, и видная хорошо скворешня, — что принесёт на счастье? — и небо золотое, и вся земля. И звон немолчный кажется золотым мне тоже, как всё вокруг.



Василий Никифоров-Волгин

Светлая заутреня

<...> Ночь без единой звезды, без ветра и как бы страшная в своей необычности и огромности. По тёмной улице плыли куличи в белых платках — только они были видны, а людей как бы и нет.

В полутёмной церкви, около плащаницы стоит очередь охотников почитать Деяния апостолов. Я тоже присоединился. Меня спросили:

—    Читать умеешь?

—    Умею.

—    Ну, так начинай первым!

Я подошёл к аналою и стал выводить по складам: «Первое убо слово сотворих о Феофиле» — и никак не мог выговорить «Феофил». Растерялся, смущённо опустил голову и перестал читать. Ко мне подошли и сделали замечание:

—    Куда ж ты лезешь, когда читать не умеешь?

—    Попробовать хотел!..

—    Ты лучше куличи пробуй, — и оттеснили меня в сторону.

В церкви не стоялось. Вышел в ограду и сел на ступеньку храма.

—    Где-то сейчас Пасха? — размышлял я. — Витает ли на небе или ходит за городом, в лесу, по болотным кочкам, сосновым остинкам, подснежникам, вересковыми и можже-вельными тропинками, и какой имеет образ? Вспомнился мне чей-то рассказ, что в ночь на Светлое Христово Воскресение спускается с неба на землю лествица, и по ней сходит к нам Господь со святыми апостолами, преподобными, страстотерпицами и мучениками. Господь обходит землю; благословляет поля, леса, озёра, реки, птиц, человека, зверя и всё сотворенное святой Его волей, а святые поют: «Христос воскресе из мертвых...» Песня святых зёрнами рассыпается по земле, и от этих зёрен зарождаются в лесах тонкие душистые ландыши.

Время близилось к полночи. Ограда всё гуще и полнее гудит говором. Из церковной сторожки кто-то вышел с фонарем.

—    Идёт, идёт! — неистово закричали ребята, хлопая в ладоши.

—    Кто идёт?

—    Звонарь Лександра! Сейчас грохнет!

И он грохнул.

От первого удара колокола по земле словно большое серебряное колесо покатилось, а когда прошёл гуд его, покатилось другое, а за ним третье, и ночная пасхальная тьма закружилась в серебряном гудении всех городских церквей.

Меня приметил в темноте нищий Яков.

—    Светловещанный звон! — сказал он и несколько раз перекрестился.

В церкви начали служить «великую полунощницу». Пели «Волною морскою». Священники в белых ризах подняли плащаницу и унесли в алтарь, где она будет лежать на престоле, до праздника Вознесения. Тяжелую золотую гробницу с грохотом отодвинули в сторону, на обычное своё место, и в грохоте этом тоже было значительное, пасхальное, — словно отваливали огромный камень от Гроба Господня.

Я увидал отца с матерью. Подошёл к ним и сказал:

— Никогда не буду обижать вас! — прижался к ним и громко воскликнул: — Весело-то как!

А радость пасхальная всё ширилась, как Волга в половодье, про которое не раз отец рассказывал. Весенними деревьями на солнечном поветрии заколыхались высокие хоругви. Стали готовиться к крестному ходу вокруг церкви. Из алтаря вынесли серебряный запрестольный крест, золотое Евангелие, огромный круглый хлеб — артос, заулыбались поднятые иконы, и у всех зажглись красные пасхальные свечи.

Наступила тишина. Она была прозрачной, и такой лёгкой, если дунуть на неё, то заколеблется паутинкой. И среди этой тишины запели: «Воскресение Твое, Христе Спасе, ан-гели поют на небеси». И под эту воскрыляющую песню заструился огнями крестный ход. Мне наступили на ногу, капнули воском на голову, но я почти ничего не почувствовал и подумал: «так полагается» — Пасха! Пасха Господня! — бегали по душе солнечные зайчики. Тесно прижавшись друг к другу, ночными потёмками, по струям воскресной песни, осыпаемые трезвоном и обогреваемые огоньками свечей, мы пошли вокруг белозорной от сотни огней церкви и остановились в ожидании у крепко закрытых дверей. Смолкли колокола. Сердце затаилось. Лицо запылало жаром. Земля куда-то исчезла — стоишь не на ней, а как бы на синих небесах. А люди? Где они? всё превратилось в ликующие пасхальные свечи!

И вот то огромное, чего охватить не мог вначале, — свершилось! Запели «Христос воскресе из мёртвых».

Три раза пропели «Христос воскресе», и перед нами распахнулись створки высокой двери. Мы вошли в воскресший храм, — и перед глазами, в сиянии паникадил, больших и малых лампад, в блёстках серебра, золота и драгоценных каменьев на иконах, в ярких бумажных цветах на куличах, — вспыхнула Пасха Господня! Священник, окутанный кадильным дымом, с заяснившимся лицом, светло и громко воскликнул: «Христос воскресе», и народ ответил ему грохотом спадающего с высоты тяжёлого льдистого снега — «Воистину воскресе».

Рядом очутился Гришка. Я взял его за руки и сказал:

—    Завтра я подарю тебе красное яйцо! Самое наилучшее! Христос воскресе!

Неподалеку стоял и Федька. Ему тоже пообещал красное яйцо. Увидел дворника Давыда, подошёл к нему и сказал:

—    Никогда не буду называть тебя «подметалой-мучени-ком». Христос воскресе!

А по церкви молниями летали слова пасхального канона. Что ни слово, то искорка весёлого быстрого огня:

«Небеса убо достойно да веселятся, земля же да радуется, да празднует же мир видимый же весь и невидимый, Христос бо возста, веселие вечное».

Сердце мое зашлось от радости, — около амвона увидел девочку с белокурыми косами, которую приметил на выносе плащаницы! Сам не свой подошёл к ней и, весь зардевшись, опустив глаза, я прошептал:

—    Христос воскресе!

Она смутилась, уронила из рук свечечку, тихим пламенем потянулась ко мне, и мы похристосовались... а потом до того застыдились, что долго стояли с опущенными головами.

А в это время с амвона гремело пасхальное слово Иоанна Златоуста:

«Аще кто благочестив и боголюбив, да насладится сего доброго и светлого торжества: воскресе Христос, и жизнь жительствует!»

Колокола

Гулко звуки колокольные

Улетают в твердь небес

За луга, за степи вольные,

За дремучий тёмный лес.

Миллиардом звуков радостных Льёт певучая волна...

Вся мгновений дивных, сладостных

Ночь пасхальная полна,

В них, в тех звуках — миг прощенья,

Злобе суетной — конец.

Беспредельного смиренья

И любви златой венец,

В них — молитвы бесконечные,

Гимнов дивные слова.

В них печаль и слёзы вечные

Смыты кровью Божества.

В них земли восторг таинственный

И святой восторг небес,

В них Бессмертный и Единственный

Бог воистину воскрес!


Лидия Чарская



Александр Куприн

Пасхальные колокола

Быстро-быстро промчались впечатления вчерашнего дня и Великои ночи: плащаница в суровой холодной темноте собора, воздержание от еды до разговения, дорога в церковь, в тишине и теплоте апрельского синего вечера, заутреня, крестный ход, ликующая встреча восставшего из Гроба Христа, восторженное пение хора, подвижная, радостная служба, клир в светлых сияющих парчовых ризах, блеск тысяч свечей, сияющие лица, поцелуи; чудесная дорога домой, когда так нежно сливаются в душе усталость и блаженство, дома огни, добрый смех, яйца, кулич, пасха, ветчина... глаза слипаются; в доме много народа, поэтому тебе стелют постель на трех стульях, поставленных рядком; погружаешься в сон, как камень падает в воду.

Утром проснулся я, и первое, ещё не осознанное впечатление большой — нет! — огромной радости, которой как будто бы пронизан весь свет: люди, звери, вещи, небо и земля. Побаливает затылок, также спина и ребра, помятые спаньем в неудобном положении на жёсткой подстилке, на своей же кадетской шинельке с медными пуговицами. Но что за беда? Солнце заливает тёплым текучим золотом всю комнату, расплескиваясь на обойном узоре. Господи! Как ещё велик день впереди, со всеми прелестями каникул и свободы, с невинными чудесами, которые тебя предупредительно ждут на каждом шагу!

Как невыразимо вкусен душистый чай (лянсин императорский!) с шафранным куличом и с пасхой, в которой каких только нет приправ: и марципан, и коринка, и изюм, и ваниль, и фисташки. Но ешь и пьёшь наспех. Неотразимо зовёт улица, полная света, движения, грохота, весёлых криков и колокольного звона. Скорее, скорее!

На улице сухо, но волнующе, по-весеннему, пахнет камнем тротуаров и мостовой, и как звонко разносятся острые детские крики! Высоко в воздухе над головами толпы плавают и упруго дёргаются разноцветные воздушные шары на невидимых нитках. Галки летят крикливыми стаями... Но раньше всего — на колокольню!

Все ребятишки Москвы твёрдо знают, что в первые три дня Пасхи разрешается каждому человеку лазить на колокольню и звонить, сколько ему будет удобно. Даже и в самый большой колокол!

Вот и колокольня. Темноватый ход по каменной лестнице, идущей винтом. Сыро и древне пахнут старые стены. А со светлых площадок всё шире и шире открывается Москва.

Колокола. Странная система верёвок и деревянных рычагов-педалей, порою повисших совсем в воздухе, почти наружу. Есть колокола совсем маленькие: это дети; есть побольше — юноши и молодые люди, незрелые, с голосами громкими и протяжными: в них так же лестно позвонить мальчугану, как, например, едучи на извозчике, посидеть на козлах и хоть с минуту подержать вожжи. Но вот и он, самый главный, самый громадный колокол собора; говорят, что он по величине и по весу второй в Москве, после Ивановского, и потому он — гордость всей Пресни.

Трудно и взрослому раскачать его массивный язык, мальчишкам это приходится делать артелью. Восемь, десять, двенадцать упорных усилий и, наконец, — баммм...

Такой оглушительный, такой ужасный, такой тысячезвучный медный рев, что больно становится в ушах и дрожит каждая частичка тела. Это ли не удовольствие?

Самый верхний этаж — и вот видна вокруг вся Москва: и Кремль, и Симонов монастырь, и Ваганьково, и Лефортовский дворец, и синяя изгибистая полоса Москва-реки, все церковные купола и главки: синие, зеленые, золотые, серебряные... Подумать только: сорок сороков! И на каждой колокольне звонят теперь во все колокола восхищенные любители. Вот так музыка! Где есть в мире такая? Небо густо синеет — и кажется таким близким, что вот-вот дотянешься до него рукою. Встревоженные голуби кружатся стаями высоко в небе, то отливая серебром, то темнея.

И видишь с этой верхушки, как плывут, чуть не задевая за крест колокольни, пухлые серьезные белые облака, точно слегка кружась на ходу.

***

Вот дароносица, как солнце золотое,

Повисла в воздухе — великолепный миг.

Здесь должен прозвучать лишь греческий язык:

Взят в руки целый мир, как яблоко простое.

Богослужения торжественный зенит. <...>

И евхаристия, как вечный полдень, длится —

Все причащаются, играют и поют,

И на виду у всех Божественный сосуд

Неисчерпаемым веселием струится.


Осип Мандельштам


***

Да, Он воскрес — Страдалец терпеливый,

Он весь — добро и свет, прощенье и любовь.

Христос воскрес — и мёртвые с Ним живы!

Христос воскрес — и мир с Ним воскресает вновь!


Михаил Саймонов



На Воскресение Христа

Душа моя, ликуй и пой,

Наследница небес:

Христос воскрес, Спаситель твой

Воистину воскрес!

Так! Ад пред Сильным изнемог:

Из гробовых вериг,

Из ночи смерти Сына

Бог И с Ним тебя воздвиг.

Из света вечного Господь

Сошёл в жилище тьмы,

Облёкся в персть, оделся в плоть —

Да не погибнем мы!

Неизречённая любовь,

Всех таинств высота!

За нас Свою святую Кровь

Он пролил со Креста.

Чистейшей Кровию Своей

Нас, падших, искупил

От мук и гроба, из сетей

И власти тёмных сил.

Христос воскрес, Спаситель мой

Воистину воскрес.

Ликуй душа; Он пред тобой

Раскрыл врата небес!


Вильгельм Кюхельбекер



УДК 821.161.1 ББК 84(2Рос=Рус) П 19

Допущено к распространению Издательским советот Русской Православной Церкви ИС 13-301-0053

Пасхальная книга для детей: Рассказы и стихи русских писателей П 19    и поэтов / Худож. Д. Ю. Лапшина. - М.: Никея, 2013. - 108 с.: ил.

ISBN 978-5-91761-200-3

Аннотация, аннотация, Аннотация, аннотация, Аннотация, аннотация, Аннотация, аннотация, Аннотация, аннотация.

УДК 821.161.1 ББК 84(2Рос=Рус)

ISBN 978-5-91761-200-3    © Издательство «Никея», 2013

Литературно-художественное издание Для семейного чтения

Пасхальная книга для детей

Рассказы и стихи русских писателей и поэтов

Редактор-составитель Татьяна Стрыгина Художественный редактор Анна Носенко Корректор Татьяна Медведева Дизайнер обложки Антон Героев

Подписано в печать 28.01.2013. Формат 60*90 1/8 Бумага офс. Гарнитура SchoolBook. Печ.л. 13,0.

Тираж 3000 экз. Заказ №

Издательство «Никея»

121471, Москва, ул. Рябиновая, стр. 19



Сообщить об ошибке

Контактная информация
  • mo@infomissia.ru
  • http://infomissia.ru

Миссионерский отдел Московской Епархии

Все материалы, размещенные в электронной библиотеке, являются интеллектуальной собственностью. Любое использование информации должно осуществляться в соответствии с российским законодательством и международными договорами РФ. Информация размещена для использования только в личных культурно-просветительских целях. Копирование и иное распространение информации в коммерческих и некоммерческих целях допускается только с согласия автора или правообладателя

 


Создание сайта: studio.hamburg-hram.de