У истоков культуры святости

Четыре основополагающих сочинения древнемонашеской письменности с обстоятельной вступительной статьей и примечаниями: «О девстве или о подвижничестве», «Послание епископа Аммона об образе жития и отчасти о жизни Пахомия и Феодора», «Жизнь и деяния святой и блаженной учительницы нашей Синклитикии» и сочинения аввы Евагрия «О помыслах».

«в этих четырех сочинениях, различных по жанру, композиции и мировоззренческим оттенкам, но единым по фундаментальным основам своего мироощущения, отражается многообразный, но как бы «соборне–единый», мир древнего иночества. Хотелось бы подчеркнуть, что помимо собственно переводов, одной из главных задач в этом издании, как и во многих предшествующих моих работах, ставилось и написание комментариев, которые, по замыслу, должны помочь читателю понять ту или иную мысль конкретного автора и лучше представить многоплановый контекст его мировоззрения, как и мировоззрения всего православного монашества.

Наконец, довольно обширная вступительная статья преследует двойную цель: с одной стороны, она как бы подводит итог под моими предшествующими изысканиями в области древнецерковной аскётики, в ряде моментов дополняя их (в частности, дополняя книгу «Древнехристианский аскетизм и зарождение монашества»), а, с другой стороны, намечает перспективы будущих исследований. Следует несколько слов сказать и о самом названии, точнее — о выражении «культура святости». Это выражение возникло как бы «по оттолкновению» от названия первой части труда «Монахи Востока» — «Культура или святость» выдающегося французского знатока и классической античности, и церковных древностей А. Фестюжьера. Антитеза, подспудно определяющая это название, между культурой и святостью, на мой взгляд никогда не существовала и не могла существовать. Ибо православное монашество, будучи с самого возникновения своего, можно сказать, квинтэссенцией христианства, являлось и стержнем единственно подлинной, т. е. христианской, культуры, которая зиждется на святости и пронизана ею. Органичной частью этой культуры является церковная наука, в которой иночество опять всегда играло и играет и ведущую роль. Не случайно один из самых выдающихся русских святителей и подвижников на сей счет сказал: «Монашество есть наука из наук. В ней теория с практикой идут рука об руку. Этот путь на всем протяжении своем освящается Евангелием; этим путем от наружной деятельности, при помощи небесного. Света, переходят к самовоззрению. Правильность самовоззрения, доставляемая Евангелием, неоспоримо доказывается внутренними опытами. Доказанная, она убедительно доказывает истину Евангелия. Наука из наук, монашество, доставляет — выразимся языком ученых мира сего — самые подробные, основательные, глубокие и высокие познания в экспериментальной психологии и богословии, то есть деятельное, живое познание человека и Бога, насколько это познание доступно человеку». Можно еще отметить, что именно в монашестве была преимущественно развита и одна из существенных сторон всей православной культуры — аскетическая культура. О ней один современный православный подвижник заметил: «Жажда снова обрести полноту утерянного единения с Богом толкает на подвиг, который, как уже человеческое действие, становится аскетической «наукой»,»искусством»,»культурой»»; причем добавляется, что «православная аскетическая культура имеет много сторон». Помимо этой многогранной аскетической культуры, иночество обильно питало и многочисленные ответвления православной культуры: богословие, агиографию, иконографию и т. д. И это связано с тем, что «монашество — любовь к Божественной красоте, неведомой миру, незнакомой и непонятной ему, о существовании которой он не знает и даже не подозревает. Это — любовь к красоте, лежащей за гранью чувственных восприятий, красоте вне телесных форм. Скорее всего Божественную красоту можно уподобить Божественному Свету. Эта красота — великая тайна, соприкоснувшись с которой, увидев ее духом хотя бы на мгновение, человек уже не может не любить ее, не тосковать по ней. Поэтому мне кажется, что монашество — это искание Божественной красоты, перед которой в какие–то мгновения душа человека застывает в невыразимом изумлении. В этой Божественной красоте преображается сам человек, она заставляет трепетать и звучать какие–то глубокие струны в его сердце». А преображаясь, человек преображает и все стороны своей культурной деятельности, на которых ложится неизгладимая печать высшей Божественной красоты. И обилие плодоносных соков, не иссякающих в православном монашестве и питающих все плоды православной культуры, объясняется тем, что здесь непрестанно возделывалась, возделывается и будет воздели–ваться до скончания века культура культур, то есть культура святости — непрерывное созидание нового во Христе человека.»

У истоков культуры святости

Свет монахов суть Ангелы, а свет для всех человеков — монашеское житие.
Преподобный Иоанн, игумен Синайской горы. Лествица. Слово 26, 31.

Предисловие

Появление этой книги для меня, как автора и переводчика, является, с одной стороны, совершенно закономерным, а, с другой, достаточно неожиданным. Закономерно оно потому, что данная книга представляет собой логическое продолжение моих предшествующих работ, посвященных древнему иночеству, а неожиданным, поскольку план и структура этой книги возникли как–то сразу, удивив и меня самого своим уже законченным видом. Изучение письменных памятников, в которых отражалась жизнь и миросозерцание древнеегипетского монашества, натолкнуло меня на мысль выпустить в свет еще сборник древ–немонашеских текстов, который бы дополнял предшествующий, то есть «Творения древних отцов–под–вижников». Оговорюсь сразу: все вошедшие в настоящую книгу произведения полностью или частично переводились на русский язык, но все эти переводы показались мне (в различной степени) неудовлетворительными. И дело здесь совсем не в претензии дать абсолютно безошибочный перевод: многолетний опыт подсказывает мне, что даже самые лучшие переводчики неизбежно делают ошибки, вызванные различными причинами. Тем более, что перевод творений святых отцов — это совсем не перевод обычных текстов: здесь требуется постоянное внутреннее смирение, непрестанное осознание того, что ты, как переводчик, стоишь неизмеримо ниже Богопросве–щенных творцов этих сочинений, а также осознание того, что единственный путь, делающий возможным переводы данных творений, — ежедневное, ежечасное и ежеминутное обращение к Богу с молитвенной просьбой о вразумлении и просьба о молитвенной помощи других. И тем не менее, я глубоко убежден, что следует переводить не только еще непереве–денные творения святых отцов и древнецерковных писателей, но и те, которые уже переводились на русский язык. И причина этого не только в том, что некоторые старые переводы далеки от совершенства, но и в том, что меняется видение святых отцов каждым новым поколением (не говоря уже о естественном изменении самого языка и связанного с ним мироощущения): каждое поколение и каждая эпоха отбирают в многообильной сокровищнице святоотеческого наследия то, что необходимо именно этой эпохе и именно этому поколению. Личность переводчика и толкователя святоотеческих текстов играет при этом, естественно, огромную роль: он должен не только всей душой и всем помышлением рвоим любить эти тексты, но и стремиться быть внутренне сродным с ними, по крайней мере, ставить постоянно перед собой такую цель. Далее, следует учитывать тот факт, что каждому следующему переводчику в идеале должен быть лучше виден текст сочинения, чем его предшественнику, часто идущему еще не проторенной тропой, а поэтому он обязан перевести его лучше, испытывая при этом; чувство глубокой благодарности к шедшему этой же тропой раньше и прорубившему ему путь. Правда, случается и так, что переводить уже переведенные сочинения святых отцов бывает еще труднее, чем непереведен–ные: видение предшествующего переводчика иногда как бы «навязывается» и «сковывает» свежесть восприятия, заставляя порой повторять и его ошибки. Разумеется, в любом случае следует в зародыше подавлять в себе всякие возможные помыслы гордыни («я перевел лучше, ибо я талантливее» и т. д.), ибо они, как и во всех других проявлениях духовной жизни, способны лишь низринуть нас в ту пропасть, в которую обрушился еще Денница. Если соблюдаются названные условия, то образуется как бы золотая цепь преемства святоотеческих переводов, своего рода православное переводческое предание, которое является необходимым звеном и существенной частью святоотеческого Предания.
Что же касается вошедших в данный том произведений, то наиболее точным из старых переводов представляется перевод сочинения «О девстве или о подвижничестве» (или: «Слово спасения к девственнице»), неправильно приписываемое св. Афанасию Великому. Вполне профессиональный перевод данного произведения был осуществлен в начале XX в.[1] й его потребовалось только несколько откорректировать и отредактировать[2]. В отличие от этого, перевод «Послания епископа Аммона», выполненный чуть ли не два столетия назад[3], не только чрезвычайно архаичен и далек от совершенства, но и имеет ряд лакун и неточностей, связанных, скорее всего с тем, что анонимный переводчик опирался на какое–то некачественное издание. Поэтому пришлось делать новый перевод, ориентируясь на современное критическое издание и используя имеющиеся здесь комментарии[4]. Если же обратиться к третьему сочинению, вошедшему в настоящую книгу, то оно, как кажется, пользовалось особым вниманием в России: первый раз данное сочинение было переведено в начале XIX в.[5], и этот старый перевод, кстати сказать, наиболее близок к тексту оригинала, чем все остальные (хотя и он, разумеется, имеет много погрешностей). Затем в конце того же века к указанному сочинению обратился и некто иеромонах Антоний[6], но его, с позволения сказать «перевод», может служить, к сожалению, образцом того, как нельзя переводить, ибо более далекого от текста пересказа представить себе трудно. Тем не менее, с ним соревнуется в этом плане совсем недавнее издание, осуществленное Т. Недоспасовой[7], чье «свободное переложение» столь свободно, что создает впечатление, что пересказчице неизвестны элементарные основы того языка, с которого она «перелагает». Делая новый перевод этого произведения, которое, как и трактат «О девстве», неверно приписывается св. Афанасию Александрийскому (что отнюдь не умаляет его значения и ценности), мы опирались на уже указанное греческое издание[8]. Наконец, четвертое сочинение, т. е. трактат Евагрия Понтийского «О помыслах», только недавно в полном и корректном виде своем увидел свет в критическом и образцовом издании, снабженном прекрасными комментариями (использованными и в нашем переводе)[9]. Само собою разумеется, что и полного перевода его на русский язык не существовало; частично он переводился среди творений преп. Нила (которому приписываются многие произведения, принадлежащие на самом деле Евагрию)[10] и в «Добротолюбии»[11].
Таким образом, в этих четырех сочинениях, различных по жанру, композиции и мировоззренческим оттенкам, но единым по фундаментальным основам своего мироощущения, отражается многообразный, но как бы «соборне–единый», мир древнего иночества. Хотелось бы подчеркнуть, что помимо собственно переводов, одной из главных задач в этом издании, как и во многих предшествующих моих работах, ставилось и написание комментариев, которые, по замыслу, должны помочь читателю понять ту или иную мысль конкретного автора и лучше представить многоплановый контекст его мировоззрения, как и мировоззрения всего православного монашества.
Наконец, довольно обширная вступительная статья преследует двойную цель: с одной стороны, она как бы подводит итог под моими предшествующими изысканиями в области древнецерковной аскётики, в ряде моментов дополняя их (в частности, дополняя книгу «Древнехристианский аскетизм и зарождение монашества»), а, с другой стороны, намечает перспективы будущих исследований. Следует несколько слов сказать и о самом названии, точнее — о выражении «культура святости». Это выражение возникло как бы «по оттолкновению» от названия первой части труда «Монахи Востока» — «Культура или святость» выдающегося французского знатока и классической античности, и церковных древностей А. Фестюжьера[12]. Антитеза, подспудно определяющая это название, между культурой и святостью, на мой взгляд никогда не существовала и не могла существовать. Ибо православное монашество, будучи с самого возникновения своего, можно сказать, квинтэссенцией христианства, являлось и стержнем единственно подлинной, т. е. христианской, культуры, которая зиждется на святости и пронизана ею. Органичной частью этой культуры является церковная наука, в которой иночество опять всегда играло и играет и ведущую роль. Не случайно один из самых выдающихся русских святителей и подвижников на сей счет сказал: «Монашество есть наука из наук. В ней теория с практикой идут рука об руку. Этот путь на всем протяжении своем освящается Евангелием; этим путем от наружной деятельности, при помощи небесного. Света, переходят к самовоззрению. Правильность самовоззрения, доставляемая Евангелием, неоспоримо доказывается внутренними опытами. Доказанная, она убедительно доказывает истину Евангелия. Наука из наук, монашество, доставляет — выразимся языком ученых мира сего — самые подробные, основательные, глубокие и высокие познания в экспериментальной психологии и богословии, то есть деятельное, живое познание человека и Бога, насколько это познание доступно человеку»[13]. Можно еще отметить, что именно в монашестве была преимущественно развита и одна из существенных сторон всей православной культуры — аскетическая культура. О ней один современный православный подвижник заметил: «Жажда снова обрести полноту утерянного единения с Богом толкает на подвиг, который, как уже человеческое действие, становится аскетической "наукой","искусством","культурой"»; причем добавляется, что «православная аскетическая культура имеет много сторон»[14]. Помимо этой многогранной аскетической культуры, иночество обильно питало и многочисленные ответвления православной культуры: богословие, агиографию, иконографию и т. д. И это связано с тем, что «монашество — любовь к Божественной красоте, неведомой миру, незнакомой и непонятной ему, о существовании которой он не знает и даже не подозревает. Это — любовь к красоте, лежащей за гранью чувственных восприятий, красоте вне телесных форм. Скорее всего Божественную красоту можно уподобить Божественному Свету. Эта красота — великая тайна, соприкоснувшись с которой, увидев ее духом хотя бы на мгновение, человек уже не может не любить ее, не тосковать по ней. Поэтому мне кажется, что монашество — это искание Божественной красоты, перед которой в какие–то мгновения душа человека застывает в невыразимом изумлении. В этой Божественной красоте преображается сам человек, она заставляет трепетать и звучать какие–то глубокие струны в его сердце»[15]. А преображаясь, человек преображает и все стороны своей культурной деятельности, на которых ложится неизгладимая печать высшей Божественной красоты. И обилие плодоносных соков, не иссякающих в православном монашестве и питающих все плоды православной культуры, объясняется тем, что здесь непрестанно возделывалась, возделывается и будет воздели–ваться до скончания века культура культур, то есть культура святости — непрерывное созидание нового во Христе человека.
В заключение хотелось бы выразить свою искреннюю и глубокую признательность Фонду Сибирская Благозвонница. без финансовой поддержки которого эта книга вряд ли когда–нибудь увидела бы свет.

Становление культуры святости. Древнее монашество в истории и литературных памятниках

Этапы исторического развития древнего иночества (IV–V вв.)

Монашество не вдруг и не сразу появилось на сцене всемирной истории, оно не было deus ex machina, ибо на протяжении более двух столетий зрело в лоне Церкви в виде того, что условно можно назвать «древнехристианским аскетизмом»[16]. По словам П. С. Казанского, «быстрое распространение иночества в то время, когда вера христианская сделалась господствующею в Римской империи, и прекратились гонения за веру, показывает, что благочестивая ревность христиан к сей жизни только стеснялась в своем обнаружении временами гонений, и получив свободу, стремится обнаружиться во всей силе. Иночество, родившееся из глубокого понимания Евангельского учения о высшем совершенстве, удовлетворяло существеннейшим потребностям духа человеческого. Но как жизнь общественная своими условиями привязывает к земле, и особенно опасною для спасения души являлась жизнь общественная в Римской империи, полной воспоминаний и обычаев язычества; потому ревнители христианского совершенства удалялись в пустыни, и там основывали новое общество, совершенно христианское. Отсюда, как лучи нового животворного света, разливались по Римской империи высшие понятия о христианской нравственности. Подкрепляемые примером, они не могли остаться без сильного благотворного действия на современный мир. Как во времена гонений подвиги мучеников и исповедников укрепляли и распространяли веру в Господа Иисуса, так во времена последующие, когда христианская вера становилась господствующею, подвиги отшельников–иноков служили к утверждению и углублению в сердцах нравственного учения христианского. Ибо монашество есть непрестанное, в течение целой жизни, исповедание имени Иисуса, и беспрерывное мученичество веры и самоотвержения»[17].
Основателем монашества по праву считается преп. Антоний Великий (ок. 251/253–356 Гг.). Начав свои иноческие подвиги примерно с 20 лет под руководством одного опытного старца, он затем уединяется в заброшенной гробнице, где проводит 15 лёт, после чего удаляется в Фиваидскую пустыню[18]. Прожив здесь в одиночестве еще 20 лет и пройдя все круги искушений, преп. Антоний, как подлинный ученик и подражатель Господа, начинает свое общественное служение[19]. Оно состояло прежде всего в духовном окормлении и утешении страждущих, а также в убеждении «многих избрать отшельническую жизнь», вследствие чего вскоре «пустыня превратилась в город монахов»[20]. Успех этого великого дела отца монашества объясняется в первую очередь тем, что в своем лице он как бы зримо воплотил евангельский идеал святой жизни, а поэтому и все изначальное иночество явилось своего рода органичным продолжением апостольского века истории Церкви[21]. Преп. Антоний основывает монастырь Писпер и ряд других иноческих поселений, которые продолжают существовать и после его блаженной кончины.
Другой центр древнеегипетского иночества образовался приблизительно в 65–100 км на юге от Александрии, где создалось триединое монашеское поселение: Нитрия–Келлии–Скит (иногда просто обозначаемое как «Скит»)[22]. Отдельные отшельники здесь появились сравнительно рано (возможно на рубеже III–IV вв.), но подлинным основателем Нитрийской обители был преп. Аммоний Нитрийский, проживший с женой целомудренной жизнью на протяжении 18 лет, а затем вместе с ней принявший «ангельский образ» и удалившийся в пустыню. По словам Сократа, «египетские скиты получили свое начало, вероятно, во времена отдаленные, но умножены и распространены одним боголюбивым мужем, по имени Аммон». Ибо святой жизни его «начали подражать очень многие, — и гора Нитрийская и Скитская мало–помалу населилась множеством монахов»[23]. Если преп. Аммон начал подвизаться в Нитрии не позднее 330 г. (скорее раньше: в 315–320 гг.), то к концу IV в. эта гора была уже густо населена иноками, ибо Палладий насчитывает их ок. 5 ООО [24]. Недалеко от Нитрии были Келлии, где среди подвижников особенно славился преп. Макарий Александрийский («Городской»)[25], а глубже в пустыню находился Скит. По выражению одного исследователя, если Нитрия была «воротами» в египетскую пустыню, то Скит был «цитаделью» ее[26]. Руфин описывает его так: «Он лежит среди обширнейшей пустыни на расстоянии суточного пути от Нитрий–ских обителей. Не ведет туда никакая тропинка, и нет никаких знаков, которые бы указывали путь. Туда доходят по указанию течения звезд… Воды там мало, да и находимая вода — отвратительного запаха, пахнет как бы смолою, но не вредна для питья. Там живут только мужи, уже усовершенствовавшиеся в духовной жизни. Кто же иначе может жить в таком страшном месте, кроме людей, обладающих бесповоротной решимостью и совершенным воздержанием? Но живут все между собою во взаимной любви, и с сердечным радушием принимают, кто бы к ним, не пришел»[27]. Основанный ок. 330 г. преп. Макарием Египетским, Скит во второй половине IV в. стал одцим из главных средоточий духовной жизни православного мира. Здесь подвизались великие старцы: Исидор, Пафнутий, Моисей, Пимен, Арсений Великий и др.[28] В первой половине V в. Скит несколько раз подвергался опустошительным набегам варваров и захирел, ибо большинство монахов покинуло его; позднее он возродился, но не достиг прежнего своего величия[29]. В период же своего расцвета триединое иноческое поселение прославилось не только подвижническими трудами своих насельников, но и их любовью к изучению Священного Писания и Богомыслием [30]. Не случайно именно сюда был отправлен дядей (архиепископом Феофилом) для окончания образования молодой св. Кирилл Александрийский. И жизнь на протяжении пяти лет здесь дала ему «все благоприятные условия для завершения его богословского образования. Всеобщая в Скиту любовь к изучению Св. Писания зажгла в св. Кирилле ту ревность в изучении Св. Писания, которая заставляла его… целые ночи просиживать над Словом Божиим»[31]. Такая «Скитская школа» определила сущностные черты личности и миросозерцания этого выдающегося отца Церкви[32].
Наконец, возникновение третьего центра иноческой жизни в Египте связано с именем преп. Пахомия Великого[33]. После своего обращения и опыта отшельнической жизни под руководством старца Паламона он ок. 323–324 гг. основывает знаменитую киновию в Тавенниси[34], имея образцом для нее первохристианскую общину в Иерусалиме[35]. Своеобразной и сущностной чертой общежительного типа монашества, которому он положил основание, было то, что «от всякого инока, какую бы должность он ни проходил в монастыре, требовалось полное подчинение начальнику и безусловное, точное исполнение устава. Это было главным отличием жизни киновии от жизни отшельнической в тесном смысле этого слова. В полном послушании был и залог духовного совершенствования киновитов. В послушании было великое нравственное преимущество киновии. Нарушение распоряжений начальника или предписаний устава хотя бы по ревности о подвижничестве всегда могло вести к ропоту со стороны других и быть причиною всяких беспорядков в общежитии. Поэтому Пахомий строго наказывал нарушителей долга, чем бы они не оправдывали себя»[36]. Число иноков у преподобного быстро умножалось и начали возводиться новые обители: когда преп. Пахомий отошел ко Господу, таких обителей насчитывалось 11 (из них 2 были женскими). Но и после своей кончины преподобный отец, как свидетельствуют его «Жития», продолжал направлять жизнь своих чад, будучи для них «аввой авв»[37]. Традиции своего учителя и духовника поддерживали и преемники преподобного: Петроний (он, правда, через несколько месяцев после преподобного также скончался), авва Орсисий и преп. Феодор Освященный, хотя при них начались и искушения, связанные с ростом материального благосостояния отдельных монастырей и стремлением–их настоятелей к полной независимости[38]. Но благодаря духовной мудрости учеников преп. Пахомия, особенно преп. Феодора[39], эти искушения были быстро преодолены, и киновии по–прежнему продолжали сиять святостью жизни своих насельников. Преп. Пахомий был и родоначальником женских общежительных монастырей. Он «устроил для сестры своей монастырь на месте Мин или Мен, недалеко от мужского монастыря, на другой стороне Нила, где она была настоятельницей. Женские монастыри в Египте не уступали мужским ни по количеству населявших их инокинь, ни по строгости подвижнической жизни последних. Кроме монастырей Тавеннисийских много еще было воздвигнуто женских обителей в верхней и нижней Фиваиде. В городе Оксиринхе числилось 20 ООО инокинь, в г. Антиное было 12 женских обителей. В одном из женских монастырей в Фиваиде подвизалось более 100 инокинь, которые не ели даже плодов, не употребляли ни вина, ни масла, а питались только травами и бобами без всякой приправы» [40]. Следует отметить еще, что ок. середины IV в. два отшельника (Пжоль и Псхаи) основали недалеко от пахомиев–ских монастырей две независимых обители: «Красный монастырь» и «Белый монастырь». Племянник Пжоля — Шенуте — сначала подвизался под руководством дяди, а после его кончины (383–385. гг.) стал его преемником по настоятельству в «Белом монастыре»[41]. Этот монастырь, не упоминаемый в греческих источниках, ко времени кончины Шенуте (466 г.) стал одним из самых известных и многолюдных в Египте: в нем насчитывалось более 2000 насельников (рядом была и женская обитель с 1800 инокинями). Монастырь отличался еще более жесткой дисциплиной (здесь практиковались и телесные наказания), чем пахомиевские обители [42]. Он был целиком коптским по этническому составу и во многом определил последующее развитие коптского монашества.
Впрочем, названными тремя центрами «монашеская география» Египта отнюдь не ограничивалась, ибо всю эту страну в IV–V вв. покрыла густая сеть обителей и отшельнических келлий. Находки папирусов подтверждают это, хотя количество данных источников для IV в. значительно меньше, чем для V–VIII вв. [43]Тем не менее, и среди папирусов IV в. есть интереснейшие документы, показывающие сколь глубоко проникло монашество во все слои тогдашнего египетского общества, освобождая их от греховной грязи и от сальных наслоений язычества. Например, папирусы сохранили семь писем к некоему старцу Пафнутию (середина IV в.) от его духовных чад, где они благодарят его за молитвы, испрашивают его благословения на те или иные свои дела, высказывают свое горячее стремление лицезреть его и т. д.[44] Благодаря этим письмам феномен старчества, стоявший у самых истоков монашества и определивший все последующее развитие его, обретает новые смысловые нюансы, ибо письма показывают, что духовное окормление простиралось и на обыденную жизнь мирян, направляя ее основное русло. Еще большее внимание привлекает корреспонденция св. Исидора Пелусиота. Образованнейший человек, глубокий знаток и толкователь Священного Писания, мудрый пастырь и истинный монах[45], он притягивал к себе сердца многих людей самых различных сословий и состояний: богатых и бедных, влиятельных сановников и скромных горожан, язычников и христиан, архиереев и мирян[46]. Его обширная переписка (более 2000 писем) показывает, что св. Исидор был одним из наиболее ярких «властителей дум» не только в Египте, но и во всем христианском мире первой половины V века.[47] Среди его посланий значительный удельный вес составляют письма к монахам (ок. 170 писем к 64 лицам или группам иноков), которые позволяют достаточно полно представить многие аспекты иноческого жития, духовного мира и миросозерцания монахов той эпохи[48]. Кроме того, «преподобный Исидор, будучи сам настоятелем Пелусийского монастыря был поистине воспитателем лиц иночествующих, наставником и руководителем их личной жизни, сознававшим на себе ответственность за спасение каждого инока–брата. Необыкновенная его духовная опытность и глубокое знание человеческой души, соединенная с его пламенною пастырскою любовью, давали ему полную возможность влиять своими наставлениями и, на иночествующих лиц»[49].
Говоря о триумфальном шествии монашества в Египте, нельзя обойти молчанием роль св. Афанасия Великого. Обычно личность этого выдающегося святителя привлекает внимание в связи с его значением в деле победы Православия над арианством, а поэтому он и рассматривается–преимущественно как догматист и полемист [50]. Это, безусловно, верно, но следует подчеркнуть, что в многогранной личности и миросозерцании святителя подвижник и представитель древнецерковного аскетического богословия органично сочетались с догматистом и полемистом[51]. Поэтому не случайно между ним и недавно зародившимся монашеством существовала самая теснейшая связь, а точнее — глубинное духовное сродство. Именно этим внутренним сродством, а не какими–либо чисто земными интересами «церковного политика», озабоченного лишь стремлением сохранить свою власть, объясняется тот факт, что св. Афанасий во всей своей деятельности постоянно искал (и находил) опору в иночестве[52]. Но одновременно он был покровителем и организатором монашеской жизни, на пер — первых порах содержащей в себе (что вполне понятно) некоторые «хаотические элементы»[53]. Не случайно, св. Григорий Богослов, повествуя в «Похвальном Слове Афанасию Великому» о том, как тот скрывался среди монахов от преследований ариан, пишет: «С ними беседуя, великий Афанасий, как и для всех других был он посредником и примирителем, подражая Умиротворившему кровию Своею то, что было весьма разлучено (Кол. 1, 20), так примиряет и пустынножительство с общежитием, показав, что и священство совместно с любомудрием (т. е. с подвижнической жизнью. — А. С.), и любомудрие имеет нужду в тайноводстве; ибо в такой мере согласил между собою то и другое, и соединил в одно как безмолвное делание, так и деятельное безмолвие, что убедил поставлять монашество более в благонравии, нежели в телесном удалении от мира»[54]. Также не случайно, творения этого Александрийского святителя (включая шесть посланий, посвященных монахам и монашеской жизни) активно читались иноками, видевшими в св. Афанасии своего духовного руководителя[55]. Опору среди подвижников и подвижниц находил святитель и в самой Александрии (где феномен «городского монашества» был уже значительным фактором церковной жизни с самого начала IV в.)[56]. На монахов он опирался не только в борьбе за Православие, но и в своем руководстве миссионерской деятельностью, простирающейся до самых пограничных форпостов верхнего Египта[57]. Наконец, постоянные усилия св. Афанасия, направленные на то, чтобы включать иноков в клир и, особенно, епископат[58], еще раз подтверждают внутреннее единство монашества и церковной иерархии, характерное для той эпохи и явленное в лице этого святителя с наглядной очевидностью. Поэтому точка зрения некоторых западных ученых, встречавшаяся и встречающаяся в их трудах, на монашество, как на изначально «антиклерикальное движение»[59], не имеет под собой никакой основы. Наконец, нельзя не отметить важного значения св. Афанасия в распространении идей восточного монашества на Западе: он, например, во многом определил духовный путь известной римской подвижницы Марцеллы и епископа–аскета Евсевия Верчилльского, не говоря уже о множестве других западных христиан[60].
В прямой связи с египетским иночеством стоит становление палестинского монашества, хотя впоследствии оно стало обретать все более и более своеобразные черты[61]. По словам его историка, «когда Иларион Великий и Харитон Исповедник начали дело правильного устройства монашеской жизни в Палестине, на Востоке еще не было письменных монашеских правил; руководители лиц монашествующих являлись для них обычно живым законом, идеалом, подражать которому было главною целью истинного подвижника. Иларион Великий, как ближайший ученик св. Антония, сохранил в своем сердце его заветы, и по ним старался устроить не только собственную жизнь, но и жизнь подчинявшейся его духовному руководству братии. Можно с уверенностью предположить, что наставления св. Антония, касательно жизни отшельнической, положившие начало уставу египетских пустынножителей, были известны и членам первой палестинской монашеской обители. Нет ничего удивительного посему, что образ жизни первых палестинских монахов, благодаря преп. Илариону, принял тот же характер, что и в Египте. Большую самостоятельность проявил в устройстве жизни палестинского иночества Харитон Исповедник. Биограф св. Харитона не дает никаких оснований предполагать в нем близкое знакомство с образом жизни египетских подвижников. Лавра св. Харитона не была простым подражанием египетским обителям; ее основатель стремился главным образом к тому, чтобы она удовлетворяла местным палестинским условиям жизни. Таким положением св. Харитона в истории палестинского монашества и может быть объяснено то обстоятельство, что к нему именно относят начало иерусалимского устава, в нем видят родоначальника палестинского иночества»[62]. Правда, третий столп палестинского иночества — св. Евфимий Великий — вдохновлялся образом жизни египетских старцев (особенно, преп. Арсения Великого) и поддерживал тесные связи с ними. Тем самым палестинское монашество явилось синтезом местных аскетических традиций с духов — "ным опытом, накопленным ранее возникшим египетским иночеством.
Особое место и значение в истории палестинского монашества имел Иерусалим. Паломничества в Свя–тый Град начались издавна[63], но в IV в. оно становится массовым. Некоторые из паломников остава-. лись в Граде и принимали иноческий подвиг; селились здесь и странники из монахов. В результате, в Иерусалиме образовалась довольно значительная «монашеская колония»[64]. В дневнике. паломницы конца IV в. Эгерии на сей счет имеется интересное сообщение[65].
Повествуя о богослужении во Святом Граде, она говорит: «Каждый день, еще до пения петухов, все двери храма Воскресения открываются, и не только все монахи и парфены (девственницы), как их здесь называют (omnes monazontes et parthene, ut his dicunt), приходят в храм, но и миряне, желающие встать рано. С этого часа и до рассвета поются гимны и псалмы, а также и антифоны; после каждого гимна произносится молитва. Ежедневно вместе с монашествующими приходят по очереди по два или по три пресвитера, а также и диакона, и после каждого гимна и антифона они произносят молитву»[66]. Это свидетельство ясно показывает, что иерусалимские монахи и монахини были тесно связаны с литургической жизнью местной церкви. Принадлежали они, как и все древние иноки, к различным сословиям, но среди них было немало лиц, занимавших в прошлом очень высокое положение[67]. Разнородным был и этнический состав иерусалимских монахов; в конце IV–начале V вв. здесь видную роль играли выходцы с латинского Запада. Главными центрами притяжения их стали мужская и женская обители, основанные на Елеонской горе Руфи–ном Аквилейским и св. Меланией Старшей, а также аналогичные обители в Вифлееме, возглавляемые блаж. Иеронимом и блаж. Павлой[68]. Св. Мелания, принадлежа по происхождению к избраннейшей политической «элите» Римской империи, тратила свое огромное состояние на украшение храмов и обителей Святого–Трада, блаж. Павла старалась не отставать от нее в этом. Обе они, как Руфин и блаж. Иероним, обладали разносторонними и теснейшими связями в высших слоях империи, принадлежа также к «сливкам». изысканно–утонченной интеллигенции ее[69]. В кружок св. Мелании и Руфина входили, например, такие известные аскетические писатели, как Евагрий Понтийский и Палладий Еленополь–ский, с ним был тесно связан и Павлин Ноланский (вероятно, родственник св. Мелании); самые тесные отношения поддерживал этот кружок* со многими славными египетскими подвижниками ('особенно, скитскими)[70]. Благодаря этому названные обители стали и местом святых молитв и колыбелями «ученого монашества». Правда, все возраставшее напряжение, переросшее в открытый конфликт, между св. Меланией и Руфином, с одной стороны, блаж. Павлой и блаж. Иеронимом, с другой, не мало повредили делу преуспеяния иночества, но, к сожалению, история Церкви знает множество таких печальных искушений — лукавый никогда не дремлет и неутомим в своих усилиях побороть Церковь. И тем не менее, врата адовы не одолели и никогда не одолеют ее. Поэтому, преодолев это очередное искушение, палестинское иночество продолжало процветать, зарождая в лоне своем множество святых мужей.
В соседней с Палестиной Сирии монашество также процветало в IV–V вв.[71] В грекоязычной части ее центром зародившегося иночества была Анти–охия и ее окрестности. По описанию св. Иоанна Златоуста, «здесь обитал целый сонм подвижников, дивных по своей жизни. В полночь они уже поднимались на молитву и псалмопение; после краткого отдыха пред рассветом, они с восходом солнца опять вставали и пели утреню, а затем каждый занимался в своей келье чтением Священного Писания или списыванием священных книг. В течение дня они четыре раза собирались на общую молитву и псалмопение. Это служение называлось часом третьим, шестым и девятым и вечернею. Между часами они занимались ручными работами: плели корзины и власяницы, возделывали свои сады и огороды, рубили дрова, носили воду, готовили кушанье, умывали ноги посетителей и вообще служили им со всем усердием, не разбирая, богаты ли они или бедны. Одежды их были из козьей или верблюжьей шерсти, а у иных из грубо выделанных кож; обуви совсем не было, и они ходили босыми. По обету полной нестяжательности, все у них было общее и им неизвестны были слова — мое и твое. Пищу они принимали раз в день, а состояла она в хлебе и воде и только для слабых дозволялись масло, зелень и овощи. Спали они на соломе, голой земле, часто и вне кельи. С послушанием общему настоятелю и духовным старцам соединялась у них мир и любовь между братиями, а плодом сего была духовная радость. Предметами бесед их были Бог, Творец, Царь Небесный и Спаситель, жизнь будущая, дела и слава святых, борьба с искушениями и с кознями диавола и т. п. Память о кончине и Страшном Суде служила у них обычным средством к поддержанию христианской бдительности над собою. Но их услаждала также надежда на Божие милосердие и радость о благодати Божией, ощущаемой в сердце»[72]. Примечательной чертой сирийского иночества является то, что оно из своей среды не выдвинуло ярких организаторов и устроителей монашеского жития (подобных преп. Антонию, преп. Пахомию, св. Василию и др.), а поэтому в плане «структурности» — и «институализации» оно долгое время оставалось fie оформленным. С другой стороны, такие выдающиеся церковные писатели и богословы, как Диодор Тарсс–кий, св. Иоанн Златоуст и блаж. Феодорит Кирский были взращены и напитаны духовным млеком этогЬ иночества. Это еще раз свидетельствует о том, что подлинно церковная культура немыслима вне аскетического делания и молитвенного подвига. Наконец, нельзя не отметить, что именно в Сирии возникает такой редкий вид христианского подвижничества, как столпничество, в котором многие черты этого подвижничества обрели свои предельно четкие и рельефные черты[73]. Кроме того, необходимо подчеркнуть, что, как и в других областях Римской империи и сопредельных государств, «христианское население Сирии и Месопотамии имело в монашестве вовсе не врагов общества, а носителей высокой духовной культуры, своих духовных вождей и руководителей, приходивших к нему на помощь в трудные моменты его жизни» [74].
Что же касается сироязычной части Сирии и Месопотамии, то здесь в христианских общинах издавна сложился обычай (известный и в других церквах, но не так распространенный), что перед оглашенными как бы ставился выбор: либо принять крещение и избрать целомудренную и аскетическую жизнь, либо склониться к жизни супружеской, но отказаться от немедленного крещения, отложив его на поздний срок (часто — перед кончиной)[75].
В результате при христианских общинах образовывалась, как правило, группа христиан обоего пола, избравших первый путь и давших обет девства; они назывались «чадами Завета»[76]. Эти подвижники жили в святости и полном воздержании, обитая либо при храмах, либо в своих домах, несли различные церковные послушания под руководством священников и из них формировалась значительная часть клира. Таких сирийских подвижников и подвижниц исследователи иногда обозначают понятием «протомона–шества». Но и собственно монашество (возможно, образовавшееся из числа тех же «чад Завета») в начале IV в. появляется в восточной Сирии и Месопотамии[77]. В течение IV в. количество сирийских монахов значительно приумножается, и «История боголюбцев» блаж. Феодорита является величавым памятником их славных подвигов[78]. Созомен также свидетельствует, что среди сирийцев и персов, «со–ревнуя любомудрователям египетским, иноки весьма размножились… Правила жительства у всех их были, так сказать, общими: сколько можно пещись о душе; посредством молитв, постов и священных песнопений приучать себя к готовности оставить здешние блага и в этом проводить большую часть жизни; а деньгами, занятием житейскими делами, негой тела и попечением о нем пренебрегать совершенно»[79]. Из среды этого сирийского иночества вышли такие выдающиеся церковные писатели, как Афраат Персидский Мудрец, св. Ефрем Сирин и Иоанн Апамейский. Дух древнесирийского монашества запечатлелся в их творениях, как и в «Истории боголюбцев» блаж. Феодорита; особенно характерны в этом плане творения св. Ефрема, для которого иноческое житие означает умирание для жизни греховной: полностью следуя за Господом своим, монах должен принять на себя и страсти Христовы, всегда будучи готовым положить душу за Бога и ближних, окончив земное бытие свое на кресте. Этой главной целью и определялся смысл иночества, а средства достижения ее могли быть различными: монах мог удалиться в пустыню для всецелого молитвенного подвига и телесной аскезы, но мог целиком посвятить себя и пастырской (и архипастырской) деятельности; главное было в самоотверженном служении Богу и Церкви Христовой[80]. Поэтому естественно, что и в древнесирийском христианстве не было и не могло быть никакой принципиальной коллизии между монашеством и церковной иерархией. Возникшая в сироязычном ареале ересь мессалиан («евхитов»), которой были присущи «антиклерикальные тенденции», являлось лжемонашеским движением, принявшим лишь личину иночества, под которой скрывалась антимонашеская суть его.
Подобно сирийскому, малоазийское монашество также возросло на «автохтонной» основе[81]. Глубинные истоки аскетического течения в Малой Азии остаются скрытыми от нас; обнаруживается оно лишь в 30–х годах IV в. и обозначается иногда, как «омиусианский аскетизм»[82], поскольку главные представители его принадлежали именно к этой догматической «партии» эпохи арианских споров[83]. Душой данного движения был Евстафий Севастийский, а «теоретиком» — Василий Анкир–ский, который в своем трактате «О девстве» изложил основные принципы «омиусианской аскети–ки», практически ничем не отличающиеся от аске–тики православной. Правда, можно предполагать, что в «омиусианском аскетизме» существовало "крайнее течение, получившее название «евстафиан». Это течение и осудил Гангрский Собор (середина IV в.) в своем 21 каноне[84]; данные каноны получили признание вселенской Церкви[85]. Однако исторические обстоятельства данного Собора вызывают, по нашему мнению, ряд вопросов. Прежде всего, неясно, когда он состоялся[86] и при каких конкретных обстоятельствах. Если признать традиционную дату (40–е годы IV в.), то некоторые недоумения связаны с председательствующем на этом Соборе неким епископом Евсевием. Высказывается предположение, что он тождественен Евсевию Никомидий–скому — известному защитнику Ария и главе т. н. «арианствующей партии»[87]. Если данное предположение верно, то тогда каноны указанного Собора могут носить следы церковно–догматической борьбы той эпохи. Например, каноны гласят, что «евстафи–ане» считали супружество несовместимым с истинно христианской жизнью, а потому расторгали семейные союзы. Далее, говорится, что «евстафиане» чуждались общих богослужений, устраивая свои собственные; презирали женатых священников; носили особые одежды (περιβολαΐα — одеяние философов и монахов; pallium), чтобы подчеркнуть свою исключительность; женщины у них одевались в мужские одежды, а рабы считали, что они могут уходить от своих господ[88]. Таким образом каноны справедливо осуждают крайности «сектантского аскетизма» и его антицерковный характер. Однако, в конкретно–исторической ситуации под подобное осуждение могли попасть и здоровые тенденции «омиусианского аскетизма». Можно предположить, что подвижники и подвижницы, вероятно, являлись серьезнейшей опорой омиусиан и прещения Собора могли быть направлены на то, чтобы лишить этой опоры оппонентов ариан. В таком случае понятна оппозиция «евстафиан» клиру, ибо то был, по их мнению, клир еретический; соответственно, они старались избегать и богослужебных собраний еретиков. Расторжение, брачных союзов ради принятия «ангельского чина» могло осуществляться по взаимному согласию — примеров такого рода предостаточно в истории православного монашества. Презрение к женатым священникам можно объяснить их неправомысленными взглядами или низким нравственным и духовным уровнем[89]. Ношение особой одежды монахами той эпохи было уже довольно обычным явлением («паллий» философов, в, который облачались «евстафиане» символизировал, что именно монашество и есть подлинное любомудрие); инокини здесь мало чем отличались от иноков[90], вследствие чего им инкриминировалось облачение в мужскую одежду. Наконец, следует отметить, что. именно христианство принесло с собой неслыханное для языческого мира учение о равенстве раба со свободным человеком. И данное учение активно осуществлялось в жизни Церкви[91]. «Евстафиане» могли лишь (возможно, несколько более резко и преждевременно) акцентировать данное осуществление христианской идеи равенства. Следовательно, с канонами Гангрского Собора не все так ясно, как это представляется на первый взгляд.
Важно то, что св. Василий Великий, высоко ценил Евстафия Севастийского (под обаянием личности которого находилась вся его семья), как выдающегося подвижника своего времени и видел в нем достойный пример для подражания[92]. Несомненно, что аскетические взгляды этого умудренного богатым духовным опытом епископа–подвижника оказали сильное влияние на молодйго Василия (хотя он всегда и во всем был достаточно самостоятельным). И можно предполагать, что в период своей зрелости, став уже пресвитером, а затем епископом, он серьезнейшим образом преобразил «омиусианский аскетизм», но лишь в плане развития его, а не в плане коренного разрыва с ним. Даже когда между св. Василием и Евстафием произошел разрыв на догматической почве (по вопросу о Святом Духе), каппадокийский святитель не подвергал критике аскетическое богословие Евстафия, видимо, не надо–дя здесь серьезных оснований для укоризн[93]. Не случайно большинство «евстафиан», не разделяющих догматических заблуждений Евстафия, примкнуло к св. Василию и поддержало его преобразования[94]. Основные усилия святителя направлены были на то, чтобы придать этому аскетическому движению четкие формы церковного института. С присущей ему энергией устраивая киновии и давая им руко–водственные начала организации, св. Василий исходил, во–первых, из того, что человек есть «животное социальное»[95], а, во–вторых, из того, что именно общежитие является наиболее удобным средством для исполнения двух основных заповедей Господа: любви к Богу и любви к ближним. А исполнение их немыслимо вне единства, причем церковного единства[96]. В этом и состоял главный пафос деятельности св. Василия Великого, одного из великих вдохновителей монашества[97]. Его идеи и принципы устроения иноческого жития, запечатленные в его творениях (прежде всего, в т. н. «Правилах»)[98], оказали сильное воздействие на все последующее развитие монашества, как западного, так и восточного (преп. Феодор Студит, Афон), в частности — древнерусского[99].
С «омиусианским аскетизмом» связано и начало константинопольского монашества[100]. Одним из виднейших деятелей омиусианства являлся Македоний, бывший влиятельным клириком при Александре Константинопольском (ум. 337), а потом и столичным предстоятелем (341–360); он находился в близких отношениях с Евстафием Севастийским, который во время архиепископства Македония долго проживал в Константинополе. Созомен (кстати, относившйй–ся к омиусианам отрицательно, считая их еретиками), характеризует их так: «Жизнь их, на которую ' народ больше всего обращает внимание, была безукоризненна, походка — степенна, правила препровождения времени — сходны с монашескими, речь — проста, нрав — привлекателен». Далее он повествует об известной среди столичных омиусиан личности Марафония, который, «в должности государственного счетчика при областных войсках нажив большое богатство, оставил военную службу и сначала сделался смотрителем общины больных и бедных, а потом, по убеждению севастийского епископа Евстафия, начал вести подвижническую жизнь и основал в Константинополе общину монахов, которая с того времени преемственно сохраняется доныне»[101]. Сократ также сообщает, что Марафоний, возведенный Македонием в сан диакона (и, вероятно, по его благословению), «ревностно занимался устроением мужских и женских монастырей»[102]. Так было положено начало столичному иночеству.
Во второй половине IV–начале V вв. оно значительно приумножилось, особенно в правление благочестивого императора Феодосия Великого. Монахи стали обладать значительным влиянием в церковной жизни Константинополя, что отнюдь не всегда способствовало стяжанию ими подлинно иноческих добродетелей. Это проявилось тогда, когда на столичную кафедру был избран св. Иоанн Златоуст. Сам истинный монах, он хорошо видел и осознавал ту серьезную опасность, которая угрожала монашеству уже его времени, когда иноческое облачение порой служило лишь личиной, прикрывающей и скрывающей земные страсти: гордыню, властолюбие, тщеславие, леность и пр. [103] Ставя знак равенства между монашеством и подлинным христианством, Златоустый отец, обладая архиерейской властью, старался пресечь эти «иноческие болезни» [104]. Это, разумеется, не могло прийтись по нраву некоторым столичным инокам, томимым «зудом элитаризма» и вкусившим сладость земных привилегий. Многие из них, судя по всему, в прошлом были отшельники, но, прожив некоторое время в столице, отнюдь не стремились возвратиться в суровую пустыню. Главой этих, видимо довольно многочисленных и влиятельных «псевдомонашествующих», как называет их Палладий[105], был Исаакий, родом сириец. И по словам Созомена, св. Иоанн оказался «в разногласии со многими из монахов, а особенно с Исаакием; ибо людей, избиравших такой образ любомудрия, если они уединенно пребывали в своих монастырях, он весьма хвалил и усиленно заботился, чтобы они не терпели притеснений и имели необходимое: но когда пустынники выходили вон и являлись в. городе, то он порицал и исправлял их, как оскорбителей, любомудрия»[106]. Такое «разногласие» и послужило одной из причин падения и ссылки св. Иоанна Златоуста, ибо именно Исаакий был одним из обвинителей святителя на печально знаменитом «Соборе при Дубе»,[107]. Это было столкновение лжемонашества с монашеством истинным, ибо Златоустый отец в своей архипастырской деятельности опирался преимущественно на монахов, в том числе и на египет-. ских подвижников — «оригенистов», изгнанных Фео–филом Александрийским[108]. И несмотря на видимую победу «псевдомонашествующих», не они определили суть иноческого служения в Константинополе, а такие, как преп. Ипатий Руфинианский с братией, которые поддерживали св. Иоанна Златоуста[109]. Новую струю в жизнь столичного монашества, весьма многочисленного (в середине V в. число монахов в Константинополе было ок. 10–15 тысяч), внес преп. Александр, основатель обители «Неусыпающих». По происхождению сириец, строгий подвижник и ревностный миссионер, он со своей проповедью покаяния и возвышенных евангельских идеалов прошел всю Сирию и Малую Азию, всюду встречая сочувствие простого христианского люда, но довольно часто — недовольство (а порой и вражду) высших сословий, привыкших к комфорту богатой жизни, и непонимание некоторых представителей церковной иерархии, видевших в нем беспокойного смутьяна. Когда преп. Александр с 24 соподвижни–ками прибыл в Константинополь (ок. 425 г.), то ту же самую двойственную реакцию он встретил и здесь. Его даже изгнали из столицы, обвинив в мес–салианстве (428 г.), но заступничество преп. Ипа–тия, сразу распознавшего ложность этих обвинений и чистоту аскетических воззрений преп. Александра, привело к тому, что обитель «Неусыпающих» твердо обосновалась на берегах Боспора, дав новый толчок развитию столичного монашества[110].
Если на христианском Востоке монашество в IV–V вв. стало важнейшим фактором церковной жизни и церковной культуры, то христианский Запад несколько отстал в этом отношении[111]. Впрочем, западные христиане довольно быстро наверстали упущенное. Широкое распространение на Западе аскетических идеалов (особенно, идеала девства)[112] во II–III вв. подготовили благодатную почву для семян иноческого любомудрия, занесенных сюда с Востока. Эти семена заносились различными путями, из которых можно выделить два основных (причем, они часто скрещивались и соединялись): устный, через непосредственных свидетелей, и письменный, через самостоятельные литературные труды и переводы[113]. — Связь этих двух путей прослеживается довольно часто. Например, св. Афанасий Великий, будучи в–ссылке на Западе (Трире и Риме в 335–337 и 339–346 гг.), свидетельствовал здесь о чуде рождения нового дара Божия — иночества, а несколько позднее его «Житие преп. Антония», переведенное ок. 374 г. Евагрием Антиохийским на латинский язык (еще раньше был сделан другой, анонимный перевод), с упоением читалось при императорском дворе в Трире, в христианских кругах Милана, Рима и прочих западных городов. То же можно сказать о блаж. Иерониме и Руфине Аквилейском, устно и письменно распространявших на Западе идеи восточного монашества. Важную роль в распространении этих идей играло и паломничество; в частности, уже упоминаемый «Дневник Эгерии» начерты–вал перед западным читателем красочную картину жизни восточных иноков[114], а впечатления паломника Постумиана составили основу «Диалогов» Сульпи–ция Севера* горячего ревнителя аскетических идеалов. Важнейшую роль в этом сыграл, наряду с прочими, преп. Иоанн Кассиан Римлянин и его творения. Пройдя серьезную школу подвижничества в Палестине и Египте, преп. Иоанн, как мыслитель, был воспитан в традициях греческого богословия, прежде всего — Оригена и Евагрия Понтийского[115], святых каппадокийских отцов и пр.; знаком он был и с сочинениями блаж. Иеронима, называя его «учителем кафоликов» (magister catholicorum)[116], а возможно — и с произведениями других латинских христианских писателей. Эта глубокая и разносторонняя христианская культура, возведенная на незыблемом фундаменте духовного опыта, обретенного под руководством египетских старцев, позволила ему явить в своем лице тот образец «ученого монаха», который в жизни и мировоззрении органично соединял «мысль» (cogitatio) и «дело» (opus), научая этому и других[117]. Поэтому деятельность преп. Иоанна на Западе по устроению галльских монастырей была столь плодотворна.
Впрочем, к моменту прибытия преп. Иоанна в Галлию (начало V в.) монашество здесь уже процветало[118]. У самых истоков галльского монашества, как и иночества в других частях христианского мира, стояло явление «женского аскетизма» (опережающего часто «мужской аскетизм»), который обрел более или менее четкую форму церковного института «дев, посвященных Богу» (virgines Deo dedicatae)[119]. О них упоминает Сульпиций Север и, несомненно, «парфены», как их называли на греческом Востоке, играли значительную роль в церковной жизни Галлии IV в. (а, возможно, и раньше). Они входили в достаточно многочисленную группу христиан, как клириков, так и мирян, которые не порывая коренным образом с миром и живя в нем (т. е. будучи saecularis, а не religiosi), вели строго подвижническую и целомудренную жизнь; таких христиан звали «святыми» (sancti) или «обращенными» (conversi). Яркими примерами их могут служить Павлин Но–ланский — богатый аристократ и «интеллектуал» (состоявший в переписке с блаж. Иеронимом, Руфином и блаж. Августином), проделавший путь от conversus к monachus и епископу, а также его друг Сульпиций Север — опять же аристократ и талантливый писатель. Это галльское «протомонашество» подготовило почву для деятельности св. Мартина Турского и само как бы «эволюционным путем» спокойно и плавно переросло в собственно монашество.
Тот факт, что св. Мартин окормлялся у св. Илария Пиктавийского, будучи его духовным чадом, и сам впоследствии стал епископом, являет подлинно церковный характер изначального галльского монашества. Не менее примечательно и то, что своего жизнеописателя Турский святой обрел в лице Суль–пиция Севера; синтез «святости» и «учености» здесь предельно очевиден. «Ученость» устремилась к «святости», найдя в ней осуществление цели истинного любомудрия. Цель же эта, по словам Сульпиция Севера, заключалась в том, что «человеку следует искать более вечной жизни, чем вечной [земной. — А. С.] памяти, и не через писательство, войну или философствование, а через святое благочестие и религиозный образ жизни»[120]. Подобным образом закладывались на Западе основы новой христианской культуры (ставшей преимущественно «монашеской культурой»), которая кардинальным образом отличалась от культуры античной[121].
Одним из главных центров этой новой культуры в Галлии (и на всем Западе) стал Леринский монастырь[122]. О нем Евхерий Лионский, один из выдающихся древнегалльских подвижников, писал так: «Лерин принимает в свое милосердное лоно всех, кто спасся от крушения житейских бурь. Он принимает с любовью их, еще взволнованных грозами мира, чтобы они перевели дыхание под тихою сенью Бога»[123].
Примечательно, что данный монастырь, основанный в самом начале V в. св. Гоноратом[124] на диком и полном змей острове (недалеко от современных Канн), сразу же стал убежищем для северогалльской аристократии, вынужденной, в связи с нашествиями варваров, покинуть родные места: сам св. Гонорат и многие его сподвижники принадлежали к ней[125]. Такой «аристократический характер» этой киновии, предполагающий высокий уровень образования у ее насельников, имел следствием тот факт, что в Ле–рине стало необычайно пышно процветать литературное творчество[126]. Кроме того, данная киновия стала еще и «школой–монастырем» (Schola Liri–nensis), где настоятели часто бывали учителями, а монахи — учениками[127]. По характеристике одного русского ученого, «члены Леринской монашескрй общины не только предавались аскетическо–созер–цательной жизни, но и принимали участие в церковных делах и в тех богословских спорах, которые тогда волновали Церковь». Здесь была и «своя библиотека, в которой наряду с собственным латинским переводом Библии можно было найти сочинения известных отцов Церкви, как, например, Киприана, Минуция Феликса, Амвросия, Павлина Ноланского, Оригена, Василия Великого, Григория Назинзина, Августина, Кассиана и проч., а также лучших языческих писателей. Таким образом, Леринский монастырь давал не только морально–практическое воспитание, но и богословско–теоретическое образование; он был в одно и то же время школой и христианского знания, и истинно христианской жизни»[128]. Естественно, что эта школа в значительной степени определила многие аспекты западной христианской культуры в период ее активного формирования.
Становление галльского иночества является в определенной степени парадигмой развития всего первоначального западного монашества. Разнообразясь в различных странах и приспосабливаясь к специфичным местным условиям, оно всегда являло одну общую черту: слияние преданий восточного иночества с автохтонными традициями западного христианства; пропорции соотношения их варьировались, но эти два основных компонента обычно присутствовали. Это можно наблюдать, в частности, у блаж. Августина, которого порой называют «отцом североафриканского монашества»[129], хотя в этой области Римской империи (в частности — в самом Карфагене) монашество имело и другие источники своего бытия[130]. Впрочем, значения блаж. Августина в становлении западного иночества этот факт отнюдь не умаляет. Опираясь на аскетическую традицию, восходящую к Тертуллиану и св. Киприану Карфагенскому, он создает в этой части Римской империи около 19 мужских и женских обителей общежительного типа, руководствуясь идеалом совершеннейшей христианской любви, которым и определялась три главных закона общежития: бедность, послушание и братское отношение друг к другу[131]. В Риме же древняя форма «семейного аскетизма», органично развившись, привела к образованию т. н. «городских монастырей», создаваемых преимущественно в домах и дворцах аристократов (Марцеллы, Паммахия, Проба)[132]. Практика основания таких монастырей прослеживается еще и в VI в.: подобный монастырь (обитель св. Андрея) образовал в своем городском доме св. Григорий Двоеслов[133].
Весьма своеобразную форму обрело монашество на такой окраине древнего мира, как Ирландия, куда греко–римская культура до P. X. практически не простирала своего влияния. Она пришла сюда лишь как христианская культура, вместе с просветителем Ирландии св. Патриком, пробывшем ок. восьми лет в Галлии и духовно возмужавшим в здешних обителях, в том числе — ив Леринском монастыре[134], ритм жизни и общий духовный настрой в котором образовался под достаточно сильным воздействием египетского монашества[135]. Миссия св. Патрика в Ирландии была одновременно и проповедью иноческих идеалов; а потому, как говорит он сам, «сыны скоттов и дочери вождей — теперь монахи и девы Христовы»[136]. Вследствие чего св. Патрик задал и как бы «иноческий уклад» всему ирландскому христианству[137]. Первый бурный расцвет монашества в этой стране приходится на VI в., причем здесь в равной степени процветало и отшельническая, и общежительная формы иноческого жития. В киновиях дисциплина была строгая, и даже жесткая: подобно монастырю Шенуте, здесь применялись и телесные наказания (например, за нарушение молчания во время трапезы полагалось шесть ударов бичом и т. д.), но идеалом ирландских монахов был образ инока как непреклонного и бесстрашного воина Христова, который не дрогнет ни перед какой опасностью, а от такого воина требовалось прежде всего самое беспрекословное послушание… Но, вместе с тем, ирландские монастыри прославились в раннее средневековье как центры духовного просвещения и культуры, а монастырские школы здесь были одни из лучших в Европе[138]. Не случайно, что именно в Ирландии появился в IX в. такой высокоодаренный мыслитель–инок, как Иоанн Скот Эриугена, представляющий из себя уникальное явление в ту эпоху[139]. В основе этого удивительного «феномена Эриугены» лежит глубинное сродство древнеирландского и греко–восточного монашества. То же самое сродство наблюдается и в самом раннем слое английского христианства[140]: «феномен Беды Досточтимого», не менее яркий, чем «феномен Эриугены», несомненно свидетельствует об этом. Глубокий знаток Священного Писания[141], начитанный и в святоотеческих творениях (как западных, так и восточных), он был святым по жизни человеком, неразрывно сочетая, подобно восточным подвижникам, в своей личности, «теорию» и «практику», созерцание и духовное делание. В этом ученом монахе, воспитавшем множество достойных учеников, как бы оживают лучшие образы древнецерковных «дидаскалов». Его церковное служение можно суммировать одной краткой фразой: «изучать, учить, писать»[142]. Последние дни жизни Беды, описанные одним из его учеников, неложно запечатлевают это: «Ежедневно он посвящал время занятиям с нами, своими учениками, и остаток дня проводил, сколько мог, в пении Псалтири. Он с радостью стремился бодрствовать всю ночь в молитвах и благодарениях Богу, прерываясь только для недолгого сна; [просыпаясь], он тотчас начинал повторять привычные напевы Писания и, простирая [вверх] руки, не забывал благодарить Господа»[143].
Примеров такой истинной святости древнее западное монашество явило столь же много, сколь и восточное. Помимо всем известных светочей и ду–хоносцев (св. Мартина, преп. Венедикта и др.), обильное множество малоизвестных миру угодников Божиих славили имя Господне своей жизнью в различных частях западно–христианской «ойкумены». Например, немалый сонм их подвизался на противоположной от Ирландии окраине Римской империи — в дунайских провинциях. Епископ Никита Ремесианский[144] свидетельствует, что в Дакии (нынешней Сербии) в начале V в. гористые и дикие места его епархии, где раньше обитали одни разбойники, заселило множество подвижников, проводящих ангельскую жизнь[145]. В близкой к Дакии провинции Норик также в V в. просиял св. Северин, который, по словам его жизнеописателя, принял от Бога, помимо прочих даров «исключительный дар воздержания, обуздывая плоть свою многочисленными постами и доказывая, что тело, взращенное на обильной пище, несет скорую погибель душе»[146]. Его примеру последовали многие, и св. Севрин стал устроителем монашества в этой придунайской провинции. Иноков «слуга Божий постоянно призывал следовать примеру блаженных отцов. К этому он добавил наставление в святом образе жизни и в качестве приложения оставил труд, в котором говорил не только о том, что тот, кто оставил родителей и мир, не должен оглядываться на покинутые соблазны светского великолепия, которых он, в свое время, сам избежал, но и присовокупил к словам своим ужасный рассказ о жене Лота. Напоминал он также и о том, что порывы страсти следует смирять страхом Божиим и таким же образом должно одолевать пожар телесных искушений, если по милости Господа он не был затушен обильными слезами»[147]. Жизнь и поучения св. Северина еще раз свидетельствуют, что древнее иночество, разнясь по внешним проявлениям своим, было едино по глубинной сути своей.
Таким образом, монашество, зародившееся в конце III — начале IV вв., на протяжении буквально од–ного–двух столетий быстро завоевало всю христианскую «ойкумену». Иночество утруждалось в постах и молитвах, непрестанно трудилось, вело беспрерывную духовную брань с «духами злобы поднебесной» (Еф. 6, 12). Для каждого из представителей древнего монашества само собою разумелось, что «вступающий в иноческую жизнь должен отдаться всецело воле и водительству Божиим, благовременно приготовиться к терпению всех скорбей, какие благо–угодно будет Промыслу Всевышнего попустить рабу Своему во время его земного странствования»[148]. Поэтому, всецело предавшись воле Божией, древнее иночество стало светом миру: оно утешало скорбящих, поддерживало изнемогающих и укрепляло слабеющих; с молитвой оно миссионерствовало и противостояло еретикам. Кроме того, на протяжении многих веков, особенно в смутные периоды средневековья, монастыри играли огромную роль центров духовного просвещения. «Здесь в них, среди всеобщей суматохи, люди теоретических наклонностей находили тишину и спокойствие, необходимые для мирных занятий наукою. Здесь сходилось общество высоких личностей, недовольных окружающей действительностью, и в своей мысли, в занятиях священной и частью светской ученостью находивших отраду от тяжелых давяищх впечатлений: при этом общении обменивались знаниями и суждениями, и от того здесь произрастали вопросы высшего знания, над которыми за оградой монастыря некогда было думать, здесь хранилось, развивалось и утверждалось воззрение религиозно–богословское, переходившее от одного поколения к другому. Здесь скорее всего можно было найти книжные сокровища, которые в то время были так дороги и редки, и которые нередко расхищали и уничтожали при беспокойстве и тревогах того времени»[149]. А поэтому иночество также воспаряло на самые высоты тайнозрительного богословия, постоянно размышляло над Священным Писанием и творило шедевры мировой литературы. И почти все самое лучшее, что было создано христианской культурой, вышло из недр монашества и обязано ему.

Основные черты и характерные особенности древнемонашеской письменности

Бурное и стремительное развитие и распространение монашества в IV в. породили и особый вид древнецерковной литературы, который с некоторой долей условности можно назвать «монашеской письменностью». Условность здесь состоит в том, что, хотя сочинения, относящиеся к этому виду церковной литературы, писались преимущественно иноками и для иноков, они стали наиболее читаемыми произведениями (вместе с житиями) в христианском (особенно, православном) мире в Средние века. Родиной этой монашеской письменности, как и родиной самого монашества, может считаться Египет. Причем, несмотря на тот факт, что здесь, как и в других областях Римской империи, уже давно существовал в христианских общинах феномен «городского аскетизма», основной стимул к появлению данного вида древнецерковной литературы дало пустынножительство[150]. Наиболее примечательной и характернейшей особенностью этой монашеской письменности является то, что она как бы «выросла» из Священного Писания, будучи ответвлением от мощного древа его[151]. Вся монашеская культура зиждилась на священных глаголах: ими монахи напитывались и во время богослужений, и пребывая уединенно в своих келлиях, когда либо произносили на память, либо читали их, постоянно пребывая в благодатной атмосфере богооткровенных словес[152]. Такое постоянное занятие Словом Божиим вело к непрестанному духовному обновлению и преображению древних иноков, позволяя йм восходить от силы в силу[153]. Данная сущностная черта была свойственна не только монашеству восточному, на всех этапах его становления[154], но и западному, о чем ярко свидетельствует ранняя бенедиктинская традиция, где чтение Священного Писания (вкупе с творениями святых отцов) и размышление над ними являлось непременным условием иноческого жития[155]. Писание в обоих своих частях (Ветхом и Новом Заветах) являлось основой и руководителем всей жизни древних монахов[156]. Естественно, что ветхозаветные и новозаветные святые служили для них образцом (блаж. Иероним даже говорит о «монахах Ветхого Завета»); особенно это относилось к пророку Илие и его ученику Елисею, которые, начиная с «Жития преподобного Антония», рассматривались в качестве одного из высших примеров подвижнической жизни[157]. По общему мнению творцов древнецерковной (и древнемонашеской, естественно) письменности, Илия, будучи «прообразом Христа» (typum Christi), вместе с другими ветхозаветными святыми (Авраамом, Моисеем, Давидом и др.) как бы «предуказывал» на высший образец всякой святости — Господа и Его Апостолов. Поэтому вполне закономерно, что древние иноки стремились целиком и полностью жить по–евангельски, черпая вдохновение для своих подвигов и трудов в Священном Писании[158]; кстати сказать, русское иночество в этом отношении, как и во множестве других, следовало славным образцам древних отцов–подвижников[159]. Наконец, можно констатировать, что церковное Предание[160], прежде всего «Предание старцев», мыслилось в неразрывном единстве со Священным Писанием, вследствие чего в монашеской культуре письменная и устная традиции сплелись воедино, часто сливаясь почти до неразличимости[161].
Органичной частью этой единой и как бы «уст–но–письменной традиции» являлось толкование Священного Писания, которое обычно носило характер преимущественно «жизненно–практической экзегезы», имея своей главной целью духовную пользу на–зидаемых; впрочем, такой «практический характер» этой экзегезы не препятствовал использованию иносказаний и определенной утонченности толкований у древних иноков [162]. Причем, отцы–пустынники постоянно подчеркивали необходимость благоговейно–осторожного подхода к священным глаголам: лучше смолчать и не высказывать своего мнения относительно них, чем с дерзновенной опрометчивостью безблагодатных глупцов пытаться «глубокомысленно интерпретировать» Писание, впадая в тяжкий грех «отсебятины»[163]. Примечательно в этом плане одно повествование о преп. Антонии: «Пришли однажды старцы к Авве Антонию и с ними был Авва Иосиф.
Старец, желая испытать их, предложил им изречение из Писания и стал спрашивать каждого, начиная с младшего, что значит это изречение? Каждый говорил по своим силам; но старец каждому отвечал: нет, не узнал. После всех он говорит Авве Иосифу: ты что скажешь об этом изречении? Не знаю, отвечал Иосиф. Авва Антоний говорит: Авва Иосиф попал на путь, когда сказал: не знаю»[164]. Такое «экзегетическое смиренномудрие» рождалось опытом подвижничества; данный же опыт, а также «равнодушное отношение ко всему земному и ревность к славе небесной, стремление построить всю жизнь на началах, указанных Самим Словом Божиим, давало подвижнику высшее, так сказать* разумение истин Писания и проникновение в его дух» [165]. Это благоговейное проникновение в дух Священного Писания и хранение его, постоянное смиренномудренное размышление над ним и живое церковное Предание, струящееся вместе с Писанием в едином русле великой реки Православия определили духовный мир и древнемонашеской культуры вообще, и монашеской письменности, в частности.
Указанное двуединство «устно–письменного» начал в традиции древнемонашеской письменности отнюдь не было новшеством, ибо оно частично прослеживается и в античной (а также в древневосточной), и в раннехристианской литературе. Устное слово часто лежало в основе письменного произведения: развитое искусство «тахиграфии» (стенографии) позволяло «надиктовывать» сочинения (яркий пример тому — Ориген). Кроме того, сами книги обычно читались вслух, воспринимаясь поэтому как живое слово. Наконец, нередко письменные произведения стилизовались под устную речь, примером чему может служить широко распространенный жанр «Диалогов». Эта связь устного и письменного рельефней и четче, чем где–либо, выступает в древнемо–нашеской литературе, обретая здесь часто весьма своеобразный смысл и звучание. Например, «фиктивная устность» используется в «Диалогах» Сульпиция Севера не для обсуждения философских вопросов (как в «Диалогах» Платона), а для духовного назидания и как бы для «начертания лика» почившего святого (Мартина Турского); преп. Иоанн Кассиан Римлянин, также широко пользующийся в своих творениях подобной стилизацией под устную речь, с ее помощью подчеркивает тот факт, что в основе всей монашеской письменности лежит духовный опыт (experientia magistrante)[166]. К этому следует присовокупить, что многие читатели (точнее, «слушатели»), а также некоторые создатели произведений древнемонашеской литературы были людьми «некнижными» и принадлежали к числу восточных народов, традиционно обладающих исключительной памятью[167]. Поэтому некоторые из этих произведений (яркий пример — «Апофтегмы») создавались, так сказать, устно, хранились в памяти и передавались первоначально устно, лишь позднее запечатлевшись в письменах. Это наложило своеобразный отпечаток на древнемонашескую литературу и вообще на всю культуру древнего иночества, как часть древне–церковной культуры. Значительный удельный вес «устного элемента» в этой культуре объяснялся еще и редкостью книг, что/ впрочем, нисколько не препятствовало расцвету духовной жизни, являющейся стержнем ее, как всякой подлинно христианской культуры [168].
Содержание древнемонашеской письменности определялось, в основном, ответами на главный вопрос христианского жития: «Как спастись?» Вокруг этой центральной сотериологической оси сосредотачивались антропологические, нравственно–аске–тические и эсхатологические проблемы, диапазон которых был очень широк, а регистры звучания поражают богатством оттенков. Поскольку вообще христианское вероучение обладает органичной взаимосвязью всех своих частей, то данная взаимосвязь нашла, естественно, отражение и в монашеской письменности, где, например, учение о Святой Троице или христология также не оставались в небрежении, пребывая, тем не менее, все–таки на втором плане. Хотя древние иноки принимали самое живое участие в догматических спорах своей эпохи, но, так сказать, понятийно–философский аспект этих споров мало привлекал их внимание. Они духовными очами прозревали глубинную сотериологи–ческую суть этих споров, а потому и становились, как правило, решительными борцами за Православие. Однако боролись они за него преимущественно молитвой и деланием, а не пером, чем и объясняется тот факт, что из среды древнеегипетского иночества IV в. практически не выходили, за редким исключением, полемические трактаты, направленные против ариан (правда, ситуация коренным образом изменилась в позднейшую эпоху христологических споров — можно указать примеры преп. Максима Исповедника, преп. Анастасия Синаита и др.). В соборном созвучии церковной письменности монашество разрабатывало иные пласты — преимущественно пласты духовной жизни[169]. Само собою разумеется, что разрабатывались они по–разному, в зависимости от личных свойств, интеллектуальных и душевных способностей каждого подвижника, и даже его национальности. Иногда это приводило к диссонансам в созвучии «монашеского хора», ярким примером которых служат печально знаменитые «оригенистские споры»[170]. Однако, в целом эти диссонансы были явлением случайным, а потому древнее иночество и способно было создать удивительную симфонию культуры святости, одной из граней которых была монашеская письменность.
Для выражения своего богатого содержания данная письменность и использовала различные жанровые формы, которые имелись уже в наличии (послания, «слова» и т. д.), и создавала новые (например, «патерики», «главы» и пр.); однако сами по себе эти формы играли второстепенную роль в ее развитии, ибо благородное вино не изменяет своего аромата от того, наливается ли оно в простой стакан, или в хрустальный бокал. Поэтому творцы монашеской литературы, как правило, мало заботились об изяществе и отточенности стиля и формы своих произведений (хотя среди них встречаются и подлинные шедевры в этом плане); четкое разграничение жанровых особенностей здесь также наблюдается не очень часто, вследствие чего, например, под формой «послания» нередко можно обнаружить нравственно–богослов–ский трактат, а под формой «беседы» — почти поэтическое произведение. Особо хотелось бы подчеркнуть тот факт, что практически невозможно выделить из общей массы монашеской письменности агиографию, ибо она органично входит в единый контекст этой письменности и составляет с ней единое целое. Трудно, например, представить монашескую литературу без «Жития преподобного Антония», написанного св. Афанасием, или без серии «Житий» палестинских святых, созданных монахом — «интеллектуалом» Кириллом Скифопольским[171]. Поэтому формальные критерии, предполагающие иногда, в частности, разграничение патрологии и агиологии, здесь совсем не применимы. Это еще раз свидетельствует о том, что вся древнецерковная письменность определялась в своем развитии преимущественно мировоззренческим содержанием; «искусство ради искусства» ей было чуждо, как никакой другой литературе[172].

Главные вехи начального периода истории древнемонашеской литературы (IV–V вв.)

Если само монашество как бы естественным об-., разом выросло из древнехристианского аскетизма, то монашеская письменность является, в свою очередь, естественным продолжением древнехристианской аскетической литературы, обретя, само собою разумеется, совершенно новое качество по сравнению с последней. А древнехристианский аскетизм нашел свое наиболее полное литературное выражение в произведениях, которые можно (с определенной долей условности) объединить под общим названием «О девстве». Если исключить всякие еретические отклонения от главного течения древнехристианского подвижничества типа энкратитов[173], то можно сказать, что данное течение, оставив свои четкие следы в сочинении Псевдо–Климента Римского, произведениях Тертуллиана, св. Киприана Карфагенского, Оригена и пр., обрело классическую форму в диалоге св. Мефодия Олимпийского «Пир десяти дев»[174], который был своего рода учебником древнехристианского нравственного богословия[175]. Традиция таких сочинений «О девстве» была продолжена и в IV веке. Автором одного из них был уже упоминавшийся Василий Анкирский, произведение которого дошло среди неподлинных творений (spuria) св. Василия Великого[176]. Написанное ок. середины IV в., данное сочинение отличается образным и метафорическим языком. Автора акцентирует прежде всего чистоту сердечную у избравших подвижническую жизнь, доказывая, что чисто физическая девственность без такой душевной чистоты тождественна лицемерию[177]. Также под именем св. Василия Великого сохранилось и еще одно аналогичное сочинение, называющееся «Проповедь о девстве»[178]. Она написана, скорее всего, в первой половине IV в. неизвестным автором, принадлежащим, по всей видимости, к клиру (может быть, и епископом); но авторство св. Василия полностью исключается. Вся гомилия, с точки зрения содержания ее, является развитием идей св. Апостола Павла (особенно, высказанных в 1 Кор. 7). Аноним признает значимость христианского брака, но несравненно выше его поставляет девство (исходя из слов: «выдающий замуж свою девицу поступает хорошо; а не выдающий поступает лучше»; 1 Кор. 7, 38). Сочными красками описывает он скорби и тяготы супружеской жизни, противопоставляя им духовную радость тех, кто постоянно блюдет целомудрие. Проповедь обращена к отцам христианских семейств и содержит много советов, касающихся воспитания детей в страхе Божием. Как считают издатели этого сочинения, оно отражает этап домонащеского «семейного аскетизма»; создатель его, по их мнению, явно склонялся к «гипераскетизму» и даже некоторым энкратитским воззрениям. Однако, по нашему мнению, проповедь не производит подобного впечатления, ибо идеи ее автора не выходят за пределы обычных рамок древнецерковного аскетизма. Примерно то же самое можно сказать и о двух произведениях схожего характера, принадлежащих перу Евсевия Емесского. Родившись в Эдессе ок. 300 г., он принадлежал к той двуязычной (сирийско–гре–ческой) культуре, которая вообще была характерна для этого города[179]. Получив здесь начальное образование, Евсевий для продолжения его перебрался в Палестину, где сблизился с представителями будущей т. н. «антиникейской партии» (Евсевием Кеса–рийским, Акакием Кесарийским, Георгием Лаоди–кийским и др.). Впрочем, догматические вопросы, столь горячо взбудоражившие многих его современников, мало интересовали Евсевия, пребывая на периферии его миросозерцания, ибо основная сфера интересов лежала в области экзегетики и (с тех пор, как он стал Емесским епископом) пастырского богословия[180]. Однако, если экзегетические сочинения Евсевия сохранились плохо (преимущественно, во фрагментах), то в латинском переводе полностью дошли 24 проповеди его, из которых две привлекают особое внимание в плане аскетического богословия этого писателя[181]. Они называются: «О мученика» и «О девах»; в обеих проповедях собственно аскетические воззрения органично включены в общий контекст христианского учения о нравственности. Описывая печальное состояние человечества после грехопадения, конец которому положило Воплощение Бога Слова, Евсевий особо подчеркивает необходимость для каждого христианина следовать примеру Христа. Это предполагает прежде всего подавление в себе греховной природы: отречение от земных стяжаний, строгое соблюдение постов и постоянное стремление вести целомудренную жизнь. Естественно, что в центре всех рассуждений Евсевия в указанных проповедях оказывается идеал девства. В целом же, эти проповеди тесно соприкасаются по своему содержанию с упомянутой выше анонимной гомилией «О девстве», подобно ей запечатлевая характерные черты «семейного аскетизма», весьма распространенного в Церкви IV в., как и в предшествующую доникейскую эпоху ее истории [182].
Несколько иную ситуацию отражает «Слово о спасении к девственнице» (или «О девстве»), приписываемое св. Афанасию Великому[183]. Проблема авторства «Слова» являлась и является дискуссионной в патрологической науке, но есть серьезные основания сомневаться в принадлежности его александрийскому святителю[184], хотя имеется также и малая вероятность того, что оно относится к самому раннему периоду его творчества. Обращено сочинение к общине девственниц, живущих еще в своих семьях, но часто собирающихся вместе; «парфены», о которых речь идет в данном произведении, еще не удалялись полностью от мира. Общины таких дев являют собой ближайший прообраз собственно женского монашества. Содержание «Слова» определяется традиционными темами древнецерковной аске–тики: всецелой преданностью избравших целомудренную жизнь Христу, презрением к миру и его соблазнам, смирением, постом, молитвой и пр. Но шедевром рассматриваемого жанра древнецерковной письменности можно считать трактат «О девстве» св. Григория Нисского, где он, опираясь на уже вполне устоявшуюся традицию христианского аскетизма (в первую очередь — на творения Ори–гена, св. Мефодия Олимпийского, св. Василия Великого и Василия Анкирского), осмысливает идеал целомудрия в общем контексте тайнозрительного богословия, сотериологии, антропологии и учения о нравственности[185]. Несколько позднее было написано аналогичное сочинение св. Иоанна Златоуста «Книга о девстве» (или просто «О девстве»)[186], входящее в общий корпус его аскетических творений. В данном сочинении, много тем, созвучных трактату св. Григория Нисского (не исключено, что Златоустый отец был знаком с этим произведением Нисского святителя), хотя философский и несколько абстрактный характер трактата, несомненно, не нашел отклика у св. Иоанна Златоуста, более склонного к жизненно–практическим размышлениям[187]. На христианском Западе тот же жанр представлен шестью сочинениями св. Амвросия Медиоланского[188], в творчестве которого вообще элемент нравственного назидания и «аскетического увещевания» занимал значительное место[189]. Следовательно, в IV в., на который приходится первый расцвет монашеской письменности, наряду с ней продолжала существовать и живая традиция древнехристианского аскетизма, нашедшая свое выражение в довольно большом количестве произведений, посвященных вопросу о девстве и целомудрии.
Единство этой древней традиции с преданием недавно появившегося на свет монашества отражено в литературном наследии св. Афанасия Великого. Если «Слово о спасении к девственнице» вызывает серьезные сомнения в подлинности, то несколько других сочинений аналогичного содержания признаются несомненно принадлежащими перу святителя[190]. Так, в двух коптских произведениях («Послании к девам» и «О любви и воздержании»)[191] св. Афанасий подчеркивает, что девство превосходит естество человеческое, делая того, кто добровольно избрал его, подобным Ангелу. Этот дар Божий был в полной мере уделен лишь христианам, и св. Афанасий показывает кардинальное отличие христианского целомудрия (образцом которого представляется Присно–дева Мария) от добродетелей ветхозаветных и языческих. Высоко поставляя девство, он, тем не менее, не оценивает негативно законного супружества, вступая в данном случае в полемику с еретическим лжеаскетизмом, представленным в Египте IV в. неким Гиераксом (считавшим, что супружество есть зло). В том же духе выдержаны и два аналогичных произведения св. Афанасия («Слово о девстве» и «Послание к девам»), дошедших в сирийском переводе[192], где подчеркивается, что избравшие девственную жизнь должны постоянно стремиться к тому, чтобы исполнять волю Господа — их Небесного Супруга. Немалый интерес с точки зрения аскетического богословия св. Афанасия представляют и два фрагмента из его сочинения «О болезни и здравии»[193], где христианское учение о подвижничестве тесно увязывается с антропологией; столь же интересны в плане аскетики и «Пасхальные гомилии» (сохранившиеся главным образом в коптском и сирийском переводах). Но, конечно, центральное положение среди аскетических сочинений св. Афанасия занимает «Житие преподобного Антония», которое один исследователь назвал «программой монашеской жизни»[194]. Начиная с Реформации, некоторыми западными учеными (преимущественно — протестантского толка) предпринимались и предпринимаются попытки поставить под сомнение авторство св. Афанасия[195], однако все они разбиваются о несокрушимое единодушие древних свидетельств [196]. Эти мощные внешние свидетельства весьма ощутимо подкрепляются свидетельствами внутренними: «Житие» по своим богословским воззрениям и терминологии полностью созвучно с прочими подлинными творениями александрийского святителя[197]. Поэтому более значимая проблема в настоящее время состоит в несколько другом: насколько св. Афанасий, как автор «Жития», точно изобразил «духовный лик» преп. Антония и адекватно передал характерные черты его миросозерцания[198]. Впрочем, тот факт, что святитель создавал это свое произведение вскоре после смерти преподобного (скорее всего, оно датируется 365 г.), когда живы были многие духовные чада м ученики «отца монашества», подсказывает самое простое и верное решение данной проблемы: искажать «лик» преподобного или освещать его в искаженной перспективе святитель никак не мог, иначе он был бы сразу уличен в этом. Поэтому его сочинение в целом верно передает факты жизни преп. Антония, содержа также и достаточно большие выдержки из подлинных поучений его (например, из «Слова к монахам» в главах 16–43). Естественно, что авторское видение самого св. Афанасия запечатлелось в данном произведении, а потому «Житие» можно рассматривать как своего рода групповую икону обоих святых, тем более, что фундаментальные богословские интуиции их в существенных моментах своих являли полную гармонию. В общем же, «Житие преподобного Антония» стало тем образцом, на который ориентировалась вся последующая монашеская письменность и агиография.
Что же касается непосредственно монашеской литературы, то возникновение ее опять связано с преп. Антонием. Ему приписывается много творений, однако подлинными среди них признаются далеко не все. Это прежде всего касается сочинений, вошедших в греческое «Добротолюбие», а, соответственно, и в русский перевод его, осуществленный свт. Феофаном[199]. Уже С. Лобачевский по поводу их высказывал такое суждение: «Перу самого Антония они, несомненно, принадлежать не могут; следовательно, в отношении к этим сочинениям вопрос состоит не в том, какие из них принадлежат Антонию, а в том, какие из писаний, известных с именем Антония, в большей или меньшей мере заключают в себе изречения и мысли этого подвижника, и какие по своему содержанию не имеют близкого отношения к Антонию» [200]. Из пяти сочинений, вошедших в «Добротолюбие», первое («О жизни во Христе») — явно позднейшая компиляция; то же самое можно сказать и о четвертом («Изречения св. Антония»); однако, оба эти произведения, судя по всему, хранят в себе отдельные элементы подлинных наставлений великого аввы, отделить которые, впрочем, от позднейших напластований не представляется возможным. Пятое произведение, как показывает само его название («Объяснение некоторых изречений св. Антония»), является самостоятельным сочинением, будучи «комментарием на Антония»; что касается «Устава», то он также, вне сомнения, более позднего происхождения (ибо идея строгой регламентации иноческой жизни была глубоко чужда «отцу монашества»), хотя в основе его могут лежать советы благодатного старца. Наконец, «О доброй нравственности» (170 глав) или «Наставления», по мнению того же С. Лобачевского, «не только не выражают высокого нравствен–но–подвижнического Антония, но даже стоят иногда в прямом противоречии с ним»[201]. Высказывается даже предположение, что это сочинение, есть «слегка христианизированный» стоический трактат; во всяком случае, преп. Антоний вряд ли имел к нему прямое отношение. На более твердую почву мы вступаем, обращаясь к собранию «апофтегм» преподобного (высказываний его и сказаний о нем), дошедших в различных редакциях «Древних Патериков»: они, в основной своей массе, восходят к достоверным преданиям о преп. Антонии.
Самую же значительную группу творений преподобного представляют, безусловно, его послания. Они существуют в двух основных редакциях: краткой (7 писем) и пространной (20 писем). Первая редакция известна была уже блаж. Иерониму[202];, от коптской версии (скорее всего, оригинальной) этой редакции сохранилась лишь небольшая средняя часть, а полностью она дошла в арабском, латинском и грузинском переводах (первое послание — еще и в сирийском)[203]. Принадлежность их преп. Антонию признается большинством исследователей[204], иногда, правда, с определенной осторожностью[205]. В исключительных случаях подлинность этих писем отрицается, но на очень слабых, по нашему мнению, основаниях[206]. Что касается пространной редакции, то из 20 посланий ее первые 7 совпадают с краткой редакцией; остальные 13 полностью сохранились лишь в арабском переводе, а также в сирийском (11 писем с сокращениями), греческом (6 писем) и грузинском (10 писем)[207]. Первостепенное значение имеет, без сомнения, арабская версия, ибо, хотя этот перевод и был осуществлен сравнительно поздно (в 1270 г.), но он создавался тогда, когда коптский язык был еще живым и разговорным языком среди христианского населения Египта, а поэтому анонимный переводчик (или переводчики) мог довольно точно перелагать сврй оригинал. Из 13 посланий пространной редакции, не вошедших в краткую редакцию, 10 (в сирийской версии 11) принадлежат, по общему мнению ученых, св. Аммону — ученику преп. Антония (о нем см. ниже), а 3 письма — скорее всего, также написаны каким–либо из духовных чад «отца монашества», имя которого осталось пока неизвестным.
Если обратиться к 7 посланиям, принадлежащим, по всей вероятности, преп. Антонию, то прежде всего обращает внимание насыщенность их идеями, присущими александрийскому богословию доникей–ского периода, отраженного главным образом в сочинениях Климента и Оригена. Это — учение о «гно–сисе», согласно которому человек должен в первую очередь познать самого себя в своей «умной (духовной) сущности», а затем и перейти к Боговедению; предполагается, что данная «умная сущность» — едина для всех людей, а потому является основой любви к ближнему. Развивается в посланиях и идея, что человек создан «по образу Образа», т. е. Христа, Который есть Ум Отца; намечаются также и ясные контуры учения о бесстрастии и т. д. Данные идеи заставили некоторых исследователей говорить об «оригенизме» миросозерцания преп. Антония, причем подчеркивается, что оно является таким «ориге–нистским богословием», в котором «платоническая структура» служит «самоочевидным обрамлением» для «христианского гносиса» [208]. Других исследователей те же самые идеи подводят к отрицанию авторства преп. Антония, ибо, как считают они, если признать это авторство, «то его традиционный образ «не учившегося грамоте» копта должен быть пересмотрен, и мы должны видеть в нем одного из тех философски образованных египтян, в кругу которых сочинения, подобные тем, что составили библиотеку из Наг Хаммади, переводились с греческого, человека, который сам в силу своего образования был в состоянии писать философизирующие трактаты»[209]. Что «научно–традиционный» образ преп. Антония несомненно должен быть пересмотрен, это очевидно; более того, он действительно пересматривается в современной патрологической науке. Но следует подчеркнуть, что сам данный образ созидался западными исследователями на ложных постулатах: во–первых, на том, что богословская культура может быть воспринята лишь книжным и письменным путем [210]] во–вторых, предполагается, что преп. Антоний был ординарным человеком, а не великим старцем, обретшим, по благодати Божией и подвигом аскетического трудничества, высочайшие харизмы. Другими словамй, в лице его мы имеем истиннейшего богослова, для которого «философическая премудрость» являлась лишь маленьким и незначительным «украшением», которое он мог и использовать для того, чтобы рельефно оттенить подлинное Богомудрие, но мог легко и «снять», нисколько не нанеся ущерба этому Богомудрию[211]. Названные идеи в общем контексте миросозерцания преподобного были моментами периферийными и акцидентальными, а не центральными и субстанциальными, а путать акцидентальное с субстанциальным и перемещать периферийное в центр является грубейшей методической ошибкой для всякого историка культуры, тем более — культуры православной. Кроме того, можно с большой долей вероятности предположить, что указанные идеи были своего рода «койне», т. е. тем богословским языком, на котором преп. Антонию порой приходилось общаться[212]. Во всяком случае, называть эти идеи «оригенизмом» вряд ли корректно, ибо они, как представляется, если и восходили к знаменитому александрийскому «дидаскалу», то очень кружным и окольным путем. Следует констатировать также, что аналогичные представления прослеживаются (хотя и более слабо) и в «Житии преподобного Антония», что частично можно отнести за счет автора его (св. Афанасия), но частично считать за некий «отблеск» подлинных воззрений самого преподобного [213]. Вообще можно отметить, что идеи «популярного александрийского богословия» получили довольно широкое распространение в коптском монашестве. Недавно опубликованные Т. Орланди сочинения коптского подвижника Павла Тамского (середина IV в.) ясно свидетельствуют об этом [214].
Ученик преп. Антония и преемник его по настоятельству в Писпере — св. Аммон, также подвизался не только в пустыне, но и на литературном поприще[215], оставив после себя достаточно большое количество сочинений: посланий (из числа упоминаемой пространной редакции писем преп. Антония), «Наставлений», «Поучений» и т. д. [216] Естественно, что все эти творения, как и подавляющее большинство памятников древнемонашеской письменности, носят ярко выраженный нравственно–аскетический характер. Стяжание благодати Святого Духа — лейтмотив произведений св. Аммона. Впрочем, тема стяжания благодати здесь обогащается множеством других тем, обычных в древнецерковной аскетической письменности: темой отсечения воли своего греховного «я» (но не отсечения воли, как существенной части образа Божия в человеке), памяти смертной, сокрушения сердечного и пр. Пожалуй, наиболее примечательной чертой аскетического учения св. Аммона является учение об «исихии», тесно сопряженное с идеей «гносиса». Если принимать во внимание эту идею, то можно предположить, что и на творчество св. Аммона александрийское «классическое» богословие также наложило свой некий отпечаток, хотя и более слабый, чем на творчество его великого учителя и духовного отца. С преп. Антонием был тесно связан и еще один видный церковный писатель IV в. — св. Серапион Тмуитский [217]. Человек ιιϊη–роко образованный (блаж. Иероним именует его «Схоластиком»)[218] и монах (а позднее настоятель одной обители близ Тмуиса; затем — епископ этого города), св. Серапион был верным защитником «ни–кейской веры», во всем поддерживая св. Афанасия. Из довольно большого количества его творений сохранились, к сожалению, очень немногие [219], но и они (особенно главное — «Против манихеев») ясно отражают навыки хорошей риторической школы, которую прошел св. Серапион: композиция их стройна, стиль упруг и изящен, развитие мыслей строгое и логичное[220]. Для истории монашеской письменности интерес представляют два послания св. Сера–пиона: первое, называющееся «Послание о кончине преподобного Антония», сохранилось в сирийском и армянском переводах; оно очень краткое, представляя собой излияние скорби по поводу от–шествия из мира благодатного старца и увещание духовным чадам соблюдать заветы его[221]; второе («Послание к монашествующим»), значительно более обширное, — является, по сути дела похвалой («энкомием») монашеской жизни, где св. Серапион высказывает свое мнение о смысле и значении иноческого служения[222].
Таким образом, первый центр монашеской жизни, образовавшийся вокруг преп. Антония, стал и тем лоном, в котором зародилась монашеская письменность. Поэтому, если иночество, сияя святостью жизни своих первых подвижников, озаряло этим благодатным светом пребывающих в миру и в немощах сущих, постоянно побуждая их вступать на тернистую стезю духовного преуспеяния, то не менее важным и значительным было его воздействие и на преуспеяние и созревание православной культуры. И можно вполне согласиться с суждением Н>Барсова, что «более всего… развитие монашества должно было воздействовать на развитие христианской литературы и церковного учительства: отсутствие во внешнем быту монашества мирских сует и треволнений, забот об особенных удобствах и комфорте материального быта открывало большой простор созерцательной деятельности духа, Богомыс–лию и богословствованию, что и составляло самую природу или сущность монашеской жизни. Отсюда одною из главных забот монашествующих было — образование, по меньшей мере — грамотность, а затем — дело книжное» [223]. Наглядной иллюстрацией этого являлись и пахомиевские обители, уставом которых вменялось в обязанность обучение грамоте всех, не обладающих ею; здесь практиковалась и переписка книг, как одно из обязательных послушаний иноков; наконец, настоятелям обителей предписывалось трижды в неделю предлагать братии поучения, а тем самым учительство в монастырях развилось «до степени ординарной принадлежности обыденной монашеской жизни»[224].
В результате пахомиевские монастыри также стали одним из средоточий древнемонашеской письменности[225]. В первую очередь следует отметить богатую традицию «Житий преп. Пахомия», отраженную в многообразных версиях на различных языках (коптском, греческом, латинском, арабском и пр.)[226]. Из общей массы этого агиографического материала особо выделяется первая греческая редакция «Жития» основателя пахомиевского иночества, которая, по характеристике одного русского ученого, «носит отпечаток строгой историчности. Чувствуется, что она не обманет ни простого доверчивого читателя, ни ученого историка; первый найдет в ней интересное чтение и здравое назидание, а второй — неиспорченный, крепкий исторический материал, на который вполне безопасно можно положиться»[227]. К названной житийной традиции тесно примыкает и «Послание епископа Аммона об образе жития и отчасти о жизни Пахомия и Феодора»[228]. Написано оно на греческом языке бывшим язычником, который в молодости принял святое крещение и, вдохновившись одной из проповедей св. Афанасия Великого, посвященной подвижничеству, отправился в пахомиевский монастырь Bay (или Певоу), где провел три года (в 50–х гг. IV в.), окормляясь у преп. Феодора Освященного. Позднее Аммон, по благословению этого аввы, стал нитрийским иноком, а впоследствии — и епископом (хотя какого города, остается неизвестным). В конце IV в. он, уже убеленный сединами старец, запечатлел свои юношеские впечатления от пребывания в пахомиевской обители по просьбе Феофила Александрийского в особом сочинении. Хотя оно и именуется «посланием», но, по сути дела, является (в плане жанра) чем–то средним между житием, похвалой («энкоми–ем») и «монашеской историей», сближаясь во многом с «Житием преподобного Антония» (с ним Аммон, скорее всего, был знаком) и «Лавсаиком». Как писатель, Аммон, будучи несомненно высокообразованным человеком, обладал и ярко выраженным литературным талантом [229]. Поэтому его сочинение можно признать одним из шедевров древнемонашеской письменности.
Сам преп. Пахомий также оставил после себя литературное наследие [230]. В первую очередь следует назвать его «Послания»; сборник их (11 писем) был переведен на латинский язык в начале V в. блаж. Иеронимом, а в новое время открыты еще коптский оригинал этих посланий и перевод их на греческий язык (и тот, и другой сохранились в неполном виде)[231]. Однако использование особой тайнописи в данных письмах[232], расшифровать которую в настоящее время не сумел ни один исследователь, очень затрудняет понимание их. Если исходить из доступной для понимания части этих сочинений, то они создают впечатление и пастырских увещаний, и чисто деловых писем, посвященных конкретным вопросам иноческого жития. Кроме того, от преп. Пахомия дошло еще два «Наставления» на коптском языке[233] и несколько–фрагментов. Наконец, ему же приписываются и известные «Правила», которые блаж. Иероним в 404 г.
перевел на латинский язык. Данный перевод представляет наиболее полный текст этого памятника, хотя в новейшее время обнаружены фрагменты коптского оригинала и греческого перевода его. Дошедший до нас вариант «Правил» является скорее всего поздней компиляцией[234], хотя и восходящей в основе своей к самому преподобному — но выделить в ней изначальный субстрат не. представляется возможным[235]. Ближайшие ученики и сподвижники тавеннисийского аввы — преп. Орсисий и преп. Феодор Освященный — также оставили после себя достаточно большое количество творений. Выдающимся произведением первого можно считать «Книгу отца нашего Орсисия, которую он, умирая, передал братиям как завещание»[236]. Сохранилась «Книга» опять же в латинском переводе блаж. Иеронима, и подлинность ее стоит вне всякого срмнения[237]. Значение этого выдающегося памятника состоит в том, что в нем запечатлелся сам живой дух и дыхание пахомиевского иночества, и прежде всего — глубинная укорененность его в Священном Писании. Кроме того, от преп. Орсисия дошли еще на коптском языке семь «Наставлений» (последнее не признается исследователями подлинным), четыре «Послания» и два небольших фрагмента[238].
Все эти сочинения являют простоту и чистоту личности и миросозерцания святого аввы. Из письменного наследия преп. Феодора Освященного сохранились (на коптском языке) во фрагментарном виде три «Наставления», два «Послания» и две выдержки из неизвестных произведений[239]. Следовательно, и пахомиевское иночество, подобно преп. Антонию и его ученикам, заявило себя не только как духонос–ная сила Православия, преображающая ветхого человека в нового по образу Господа нашего Иисуса Христа, но и как сила новой церковной культуры, несущей эту духоносность в «ветхий деньми» мир книжности и литературы, чтобы, вместе с другими творениями отцов Церкви и древнецерковных писателей, заново воссоздать его.
Но, конечно, наиболее весомый вклад в этот процесс воцерковления культуры внес третий центр древнеегипетского монашества: триединая обитель Нитрии–Келлий–Скита, ибо представители этой «скитской школы» (так, с большой долей условности, можно назвать ее) весьма активно подвизались в области богословского творчества и духовного назидания. Перу одного из основателей этой триединой обители — преп. Макария Египетского, особенно прославившегося своими «Духовными Беседами», приписывается большое количество творений, составляющих т. н. «Макарьевский корпус»[240]. В связи с данным корпусом творений в современной патро–логической науке возник ряд вопросов, связанных главным образом с проблемой авторства его (некоторыми учеными оно активно отрицается) и наличием в нем воззрений, присущих ереси мессалиан. Однако анализ самих творений преп. Макария показывает, что вопрос о близости его богословских посылок к еретическим воззрениям мессалиан вряд ли имеет под собой серьезные основания[241]. Что же касается авторства «Макарьевского корпуса», то совсем не исключается возможность, что перед нами «псевдоавтограф», т. е. сочинения, написанные неким неизвестным православным подвижником. Однако, все попытки решить данную проблему не привели к убедительным результатам и достойной альтернативы авторству преп. Макария пока исследователями не было найдено (и она вряд ли найдется[242]). Во всяком случае, в творениях преп. Макария обретается один из самых зрелых плодов «золотого века святоотеческой письменности» и запечатлевается глубинный духовный опыт подлинно православного тайнозри–тельного богословия, традиция которого была продолжена позднее преп. Симеоном Новым Богословом, св. Григорием Паламой и другими отцами Церкви.
Учеником преп. Макария Егцпетского (а также преп. Макария Александрийского и свв. каппадокий–ских отцов) был другой выдающийся подвижник и яркий церковный писатель — авва Евагрий Понтийский[243].
Критическое издание его многочисленных сочинений, сохранившихся не только в греческом оригинале, ήο и в переводе на различные языки (сирийский, армянский, латинский и пр.), еще не закончено. Все эти сочинения, достаточно разнообразные по своему содержанию (богословские, аскетические, экзегетические) и написанные, как правило, в изящно отточенном стиле небольших сентенций («глав»), являют нам образ святого мужа и мыслителя глубокого и весьма самобытного, органично сочетающего в своей личности строгое соблюдение законов подвижнической жизни и изысканную культуру мысли[244]. Не случайно анонимный автор «Истории египетских монахов», вместе с другими паломниками посетивший многих выдающихся подвижников, отзывается о нем так: «Мы видели и Евагрйя, мужа ученого и красноречивого, который стяжал дар распознавания помыслов [των λογυσμών… διάιρισιν], опытным путем приобретя этот дар. Он часто приезжал в Александрию и заставлял умолкнуть эллинских философов» [245]. Один из первых «теоретиков умной молитвы» и систематизаторов духовного опыта египетского иночества IV в., Евагрий, подобно своему учителю преп. Макарию Египетскому, оказал мощное воздействие на все последующее развитие православной аскетики, и не случайно многие из его творений вошли в состав «Доброто–любия» — сокровищницы святоотеческого аскетического богословия[246]. Причем, значительная часть этих творений сохранилась и под именем преп. Нила Синайского, которому ошибочно приписали многие сочинения Евагрия [247]. Во всяком случае, и личность, и жизнь, и творения Евагрия всегда вызывали искреннее уважение и почитание, как его современников, так и позднейших поколений православных. Поэтому странным и удивительным парадоксом и камнем преткновения для всякого, православного ученого представляется тот факт, что имя Евагрия, вместе с именем Оригена и Дидима Слепца, было предано соборной анафеме [248]. Безусловно, самым простым и удовлетворительным объяснением данного парадокса было бы наличие «двух Евагриев»: одного —еретика, а другого — православного церковного писателя.
Однако цока исторические источники, имеющиеся в нашем распоряжении, не дают ни малейшей «зацепки» для подобного простого объяснения. Других удовлетворительных решений в научной православной литературе также не представлено[249].
Как нам кажется, первым шагом к обретению подобного решения является выяснение подлинного смысла понятия «анафемы», которое иногда неточно отождествляется с «проклятием». Следует отметить, что в истории древней Церкви оно обладало богатым и разнообразным спектром оттенков [250]. В VI в. оно, претерпев значительную эволюцию, в конкретном и интересующем нас смысле предполагало, что «ана–фематствование V Вселенским собором людей давно умерших относилось не столько к самим лицам, давшим повод к возбуждению прискорбного суда о них, — сколько к идеям, связанных действительно или мнимо с именами этих лиц; т. е. более к тому, что, например, называли оригенизмом, чем к самому Оригену, к учению Феодора Мопсуестийского или к идеям, приписываемым ему, чем лично к самому Феодору. По крайней мере, в отношении к одному из осужденных после смерти, Оригену, существует именно такое мнение, возникающее в виду того,, что сам Ориген во всех своих мнениях желал быть изыскателем, а не реформатором христианской догматики: думают, что будет не совсем невероятным комментарием анафематизм V Вселенского Собора, если сказать, что подвергнута анафеме скорее система Оригена, чем его личность, тем более, что уже в эпоху осуждения Оригена для осуждающих было бы чрезвычайно трудно выделить, что именно принадлежит лично Оригену, что оригенистам»[251]. Если подобное понимание конкретных «анафем» V Вселенского Собора, относящихся к лицам, умершим в мире с Церковью, верно (а оно имеет под собой довольно твердую почву в святоотеческих творениях, прежде всего — у св. Иоанна Златоуста) [252], то оно целиком применимо и к Евагрию. Тогда в задачу православных патрологов входит только установление конкретных связей идей, высказанных Евагрием, с теми идеями, которые были осуждены на V Вселенском Соборе. Сохранившиеся греческие оригиналы творений Евагрйя практически не дают никаких оснований для утверждения наличия этих связей.
Если же обратиться к переводам сочинений Евагрйя на древние языки, то они также, в основной своей массе, не подтверждают существование указанных связей. В частности, это касается и традиции сирийских переводов,, благодаря которой сохранилось множества произведений Евагрйя, и в том числе такое замечательное, как «Антирретик»[253], в котором автор суммировал практику «прекосло–вий», т. е. чтения определенных мест из Священного Писания в различных Перипетиях духовной брани, характерную для выдающихся египетских отцов–пустынников IV века[254]. И практически только в одной сирийской редакции «Гностических глав» мы встречаем неправомысленные взгляды (в другой сирийской редакции, а также в армянском переводе, дошедших в большем количестве рукописей и более ранних, эти взгляды отсутствуют). Естественно напрашивается предположение, что эта сирийская редакция являет искаженный текст данного произведения[255], тем более, что практика подобных фальсификаций — явление довольно обычное в истории древнецерковной письменности[256]. В таком случае искаженный текст (скорее всего, искажение коснулось одной из рукописей греческого оригинала) «Гностических глав», подписанный именем Евагрия, и навлек на него, в конечном итоге, соборное осуждение. Правда, не исключается и другая возможность (однако, значительно менее вероятная): на каком–то этапе своего духовного и творческого развития Евагрий, быть может, склонился к некоторым еретическим мнениям. При верности подобного предположения, следует констатировать, что Церковь, осудив эти мнения, отсекла их, сохранив в то же время все лучшее в творческом наследии Евагрия. Можно еще отметить, что уже в V в. церковная мысль в лице Дионисия Ареопагита начала корректировать и как бы «фильтровать» некоторые идеи, нашедшие отражение в «Гностических главах»[257]. Процесс этот был продолжен преп. Максимом Исповедником и некоторыми другими отцами Церкви. В целом же, следует выразить надежду на то, что будущие исследования творчества Евагрия, возможно, прольют свет на эту парадоксальную проблему.
К «скитской школе» относится и единственное послание преп. Арсения Великого, сохранившееся только в грузинском переводе[258]. В нем этот один из последних представителей могучего поколения скитских старцев (умер преп. Арсений в 449 г. в возрасте 95 лет)[259] намечает основные контуры своего аскетического богословия, вполне совпадающие с главными «траекториями» всей святоотеческой аскетики. Иноческая жизнь здесь представляется «равноангель–ским житием», особое внимание уделяется стяжанию «исихии» и строгому соблюдению поста, «возделывающему землю сердца» для произрастания в нем плодов добродетелей и т. п. В своем послании преп. Арсений — некогда высокообразованный аристократ и воспитатель двух наследников престола, оставивший все блага здешнего мира ради стяжания Царства Небесного, — как бы суммирует многие важнейшие черты той духовной науки, которую он изучил под руководством простых и «необразованных» египетских старцев, освоив не только «азбуку», но и самую возвышенную и утонченную «словесность» ее[260].
Также к «скитской школе» можно было бы отнести и творения преп. Исаии Отшельника, если бы проблемы, связанные с рукописной традицией их, не были куда более сложными и запутанными, чем, например, проблемы «Макарьевского корпуса». Дело в том, что эти творения долгое время были известны только в латинском переводе[261]. В 1911 году монах Августин опубликовал греческий текст их, но основывался при этом лишь на одной поздней и очень неполной и некачественной рукописи. После Второй Мировой войны последовали находки других греческих рукописей и папирусов, содержащих более полный и корректный текст сочинений преп. Исаии, а также — фрагментов коптского перевода и, наконец, нескольких редакций их сирийского перевода. Последний имеет особо важное значение, ибо только одна основная редакция «Исаиевского корпуса» (обозначаемая как S) фиксируется в 44 манускриптах, самый древний из которых. датируется 604 годом[262]. Наличие различного количества «Слов» в отдельных редакциях и версиях, неясность их соотношений, множество разночтений и пр. создают впечатление некоего хаоса, разобраться в котором и уловить его структуру представляется довольно затруднительным[263].
Главное же состоит в том, что, начиная с, конца XIX в., среди некоторых исследователей стало складываться мнение, что вся эта аморфная масса произведений принадлежит не преп. Исайе, а монофи–зитствующему подвижнику Исайе Газскому и его ученику Петру Иверу. Р. Драге, пытаясь разобраться в этом хаосе рукописной традиции, выделил в «Исаиевском корпусе» два главных редакционных слоя: первый (ранний), как считает ученый, принадлежит преп. Исайе, творившему на рубеже IV–V вв., а второй, поздний, происхождения неизвестного, но Исайя Газский, умерший в конце V в., к нему не имеет никакого отношения[264]. Основным оппонентом Р. Драге выступил Д. Читти, отстаивающий авторство (хотя и частичное) Исаии Газского; впрочем, этот английский исследователь подчеркивает, что никаких специфичных черт монофизитской христо–логии в «Исаиевском корпусе» обнаружить нельзя[265]. Наконец, довольно энергично отстаивается и традиционная точка зрения: единым автором «Исаиев–ского корпуса» был преп. Исайя Скитский [266]. Последняя точка зрения представляется нам более убедительной, однако до выхода в свет планирующегося в Гёттингене критического издания творений преп. Исаии, выводы еще делать рано.
К «скитской школе» имеет непосредственное отношение и возникновение того мощного пласта церковной письменности, который с некоторой долей условности обозначается понятием «патерики» («отечники»). Ибо «именем «патериков» в греческой литературе назывались сборники отеческих изречений и сказаний самого разнообразного состава, употреблявшиеся, главным образом, в монастырях, как ду–ховно–назидательное чтение»[267]. Возникнув вскоре после появления монашества, этот жанр, разветвляясь на свои многочисленные отрасли, существует вплоть до настоящего времени, являя силу и жизненность духовной традиции Православия, которую он запечатлевает (естественно, далеко не полностью) в письменной форме. В древнейшем периоде церковной литературы намечаются две основные разновидности названного жанра: «геронтики» («апофтегмы») и «монашеские повествования»; хотя и отличаясь друг от друга рядом особенностей, они, тем не менее, представляются тесно взаимосвязанными. Первая разновидность представлена двумя основными сборниками изречений отцов–подвижников и сказаний о них: алфавитно–анонимном и систематическом[268]. Оба сборника являют собой письменную фиксацию устного предания древних (преимущественно, египетских) старцев, сложный и неоднозначный процесс которой проходил на протяжении IV и V вв., закончившись приблизительно к исходу V века[269]. Первыми создавались сборники алфавитного и анонимного типа: наиболее ранние примеры их представлены в сочинениях Евагрия Понтийского и прёп. Иоанна Кассиана Римлянина; затем уже возникли сборники систематического типа[270]. В целом, «Апофтегмы» формировались преимущественно в Скиту[271], и некоторыми исследователями высказывается мнение, что окончательный этап становления этих сборников произошел в Палестине ок. середины V в., куда вынуждены были перебраться ряд скитских монахов в связи с разорением их обители варварами[272]. Иногда констатируется, что «самосознание» данной монашеской общины нашло отражение в этих изумительных памятниках древнецёрковной духовности, исходным пунктом которых послужили вопросы новоначальных иноков к своим духовникам и ответы на них умудренных благодатью Божией старцев[273]; хранясь первоначально в памяти и передаваясь из уст в уста, они впоследствии были записаны, составив многочисленные сборники на различных языках [274].
Изыскания исследователей XX в. все время обогащают новыми находками наше представление об «Апофтегмах»[275], а напряженная текстологическая работа ученых увенчивается критическим изданием этого памятника: систематическая версия его начала издаваться, а алфавитно–анонимная находится в процессе подготовки к изданию[276].
Вторая разновидность «патериков» — «монашеские повествования» — несколько отличается от первой по своей внешней форме, хотя тесно соприкасается с ней по духу: если «Апофтегмы» представляют собой сочетания отдельных небольших рассказов и изречений, часто не связанный друг с другом одной идеей, то «повествования» являются достаточно едиными, по авторскому замыслу и исполнению, сказаниями, жанр которых в какой–то степени восходит к античным «заметкам путешественников» или различного рода «одиссеям» [277]. В конце IV–начале V вв. возникли три произведения, представляющие эту разновидность «патериков»: анонимная «История египетских монахов» на греческом языке, «История монахов или о жизни святых отцов» Руфина, написанная на латинском языке, и известный «Лавсаик» Палладия Елёнопольского[278]. Все три сочинения тесно взаимосвязаны, и не случайно в позднейшей рукописной традиции греческий текст «Истории монахов» был частично включен в «Лавсаик», вследствие чего возникла пространная редакция, отличающаяся от краткой (как считается, подлинной) редакции[279]. Автор «Лавсаика», известный еще своим «Диалогом о жизни св. Иоанна Златоуста»[280], принадлежал, как указывалось, к кружку св. Мелании Старшей и Руфина. Через них Палладий познакомился с Евагрием, стал его учеником и во многом именно под его руководством прошел хорошую школу подвижничества. Естественно, что и миросозерцание Евагрия в значительной степени определило аскетические воззрения Палладия: ряд тем, присущих аскетическому богословию Евагрия (особенно, «практической» части его) находят отзвук в «Лавсаике»[281]. Впрочем, не менее (если не более) мощное воздействие на миросозерцание Палладия оказала и благодатная личность св. Иоанна Златоуста, верным духовным чадом которого он стал, когда перебрался в Константинополь[282]. Эту верность святителю Палладий сохранил на всю свою жизнь. Сплавив воедино две различные по форме, но глубоко созвучные по духу, аскетические традиции, Еле–нопольский епископ явил себя вполне самостоятельным мыслителем и ярким церковным писателем.
Что же касается своеобразных черт «Лавсаика», то это сочинение, по характеристике И. Троицкого, «вовсе — не путевые записки, а почти бессистемный (иногда, впрочем, но только в частных случаях… есть и система) — сборник разнообразных нравственно–назидательных сказаний о мужах и женах, — сказаний, заимствованных из нескольких источников: устных и письменных источников и, личных впечатлений автора. Или: это исторические мемуары, записки о прошлом, но они имеют своей целью — не сфотографировать только действительные фадты и явления и их историческую обстановку, а желают тем самым дать еще и назидательную картину, научить. Впрочем, допустим даже, что автор фотографирует, но — необходимо заметить — с весьма большим разбором, направляя свое внимание только на некоторые стороны жизни известного лица, давая доступ в свой труд только тому, что запечатлено характером поучительности»[283]. Эта поучительность данного памятника имеет особый оттенок, поскольку он научает высшему любомудрию. Если история, по словам Дионисия Галикарнасского, есть. подлинная философия, преподаваемая посредством примеров, то «Ладсаик» Палладия является трактатом по аскетическому богословию, которое преподается посредством повествований о святых подвижниках[284]. Значение «Лавсаика» для понимания истории и самого духа древнего иночества, бесспорно, очень великб: автор его «имел весьма широкое знакомство с ревнителями аскетизма в разных странах, и Лавсайк заслуживает внимания прежде всего даже с этой чисто–внешней стороны,>как исторический документ, имеющий не местное только, а большое общее значение, — свидетельствующий о чрезвычайно быстром внешнем росте и, так сказать, географических успехах аскетизма: последний — как оказывается — к этому времени, широко раскинувшись, весьма процветал в Египте, у себя на родине — куда, как и естественно, Палладий обращает свое главное внимание, — успел уже захватить в сферу своего влияния и несколько областей Азии, а затем проник и в Европу — в Рим, всюду быстро укореняясь и делая большие завоевания. Как оказывается, эфиопы и копты, греки, иудеи, сирийцы, римляне, испанцы, — одним словом, люди различных национальностей, государственные сановники, купцы и земледельцы, богачи и нищие, т. е. люди различных социальных положений, люди всех слоев общества, мирные граждане и разбойники, мужчины и женщины, — все, кому не хотелось жить только так, как живется, у кого сердце томилось желанием лучйего, все внесли свою долю в это новое дело. И довольно тщательная и беспристрастная регистрация этого движения в его целом составляет несомненную заслугу Палладия»[285].
Если же обратиться к двум другим «монашеским повествованиям», то можно констатировать, что у исследователей не возникает никаких сомнений относительно значимости их, однако чисто литературные и текстологические проблемы, связанные с этими памятниками, породили довольно оживленную дискуссию. Она преимущественно разгорелась вокруг вопроса относительно взаимоотношения двух версий (греческой и латинской) «Истории монахов». Еще до публикации греческого текста «Истории египетских монахов» не раз высказывалось предположение, что Руфин был не автором «Истории монахов», а лишь переводчиком какого–то греческого сочинения[286]. Но когда Э. Пройшен в 1897 г. впервые издал греческий текст[287], то он очень решительно высказался в пользу того предположения, что Ру–фин был создателем «Истории монахов»[288], а греческая версия является только переводом и переработкой латинского оригинала[289], причем эта переработка касалась как формы, так и содержания изначального текста[290]. Анонимный автор (или переводчик) греческой версии, по мнению ученого, тождественен тому диакону Марку, о котором писал Прокопий Газский, и создана данная версия в первой трети V в.; сочинение же Руфина датируется приблизительно 402–404 гг.[291] Однако данная гипотеза Э. Пройшена встретила достаточно серьезный и аргументированный отпор со стороны такого крупного знатока истории древнего иночества, как К. Батлера[292]. Он однозначно полагает, что греческая версия «Истории монахов» является изначальной, а латинская — вторичной[293].
Выводы английского ученого поддержали и другие исследователи, среди которых был И. Троицкий, считавший, что «гипотеза авторства Руфина в отношении Hm. («Истории монахов». — А. С.) должна быть отвергнута»[294]. В определенной степени черту под названной дискуссией подвел А. Фестюжьер[295], издавший и критический текст «Истории египетских монахов»[296]. После его работ первичность греческой версии, описывающей путешествие палестинских монахов по Египту в 394–395 гг., представляется уже почти несомненным фактом[297]. Окончательную точку в научном обсуждении проблемы взаимоотношения текстов двух рассматриваемых памятников поставило вышедшее недавно, критическое издание «Истории монахов» Руфина. В предисловии Е. Шульц–Флюгель, подготовившей данное издание, констатируется, что греческая версия, написанная в жанре «дневника путешествия», представляет собой компиляцию, опирающуюся на достаточно разнообразный материал предшествующих источников, как письменных, так и устных (из этого материала черпал сведения и Созомен для своей «Церковной истории»), среди которых, действительно, имелся и вариант неких «путевых заметок» палестинских иноков, посетивших Египет. Эта компиляция (причем, отмечается наличие еще одной ветви рукописной традиции ее, не учтенной А. Фестюжьером) послужила основой для многих переводов на различные языки (сирийский, коптский, древнеславянский и пр.), в том числе, и для анонимного латинского перевода, который был переработан и литературно оформлен Руфином. Таким образом, его «История монахов», имеющая своей целью распространение идеалов восточного иночества на латинском Западе, является одним из этапов длительной литературной эволюции памятника[298].
Что же касается содержания «Истории монахов», то почти все исследователи отмечают простоту и беспретенциозность его. Таю И. Троицкий, сравнивая этот памятник с «Лавсаиком», говорит: «В самих повествованиях о различных подвижниках личности самого автора совершенно не видно из–за описываемых событий: он скрывается от нас, пря–чется>ρ толпу; «видели мы» такого–то подвижника, видели и другого удивительного, мужа с таким–то именем, пришли туда–то. И это постоянное однообразное безлично–собирательное «видели мы» продолжается через всю книгу от начала до, конца, являясь как бы спасительными ширмами для смиренно–боязливого. автора. Он всецело и неизменно стоит на строго–исторической почве объективности и безличия. Он держится как будто в стороне от описываемого и только издали наблюдает и прислушивается. Сам лично он как будто бы и не говорил ни с кем из подвижников, которых он посетил вместе с другими, а только присутствовал при разговоре других. Итак, он не оставил здесь своих следов; и история совершенно не знает его, или забыла его»[299]. Вместе с тем, именно подобное смирение, и даже самоуничижение, автора (а, точнее, компилятора) позволяет ему точно отобразить жизнь и внутренний настрой древних иноков, что делает «Историю монахов» ценнейшим памятником, освещающим начальный этап развития монашества и становления православной духовности. Однако вряд ли следует отождествлять подобное авторское смирение с безликостью, ибо личность создателя сочинения проявляется в подборе материала, компоновке его и в ясно выраженной мировоззренческой тенденции, определяющей данную подборку и компоновку. Эта тенденция находит свое концентрированное выражение в цели, имея в виду которую и создавалось произведение: назидательности, что опять роднит «Историю монахов» с «Лавсаиком». По характеристике того же И. Троицкого, в анонимном сочинении «должно видеть только ряд нравственно–назидатель–ных повестей, а не какое–либо чисто–историческое произведение и даже не ряд биографий некоторых особо известных тогда лиц. Указанные нравствен–но–учительные стремления автора заставляли его идти совершенно самостоятельной дорогой — что называется — не уклоняясь ни надесно, ни налево в упомянутом смысле; т. е. как из жизни како–го–либо подвижника автор выбирает только то, что могло доставить какое–нибудь, назидание, или достоподражательный пример, так и история, не составляя для него предмета специальных забот, является в его произведении только в качестве неизбежной обстановки, внешней формы, или некоторой рамки, в которую вставлены и смотрят на нас портреты и аскетические фигуры подвижников Египта»[300]. Но именно. такое постоянное попечение о духовной пользе читателей, вкупе с безыскусственностью изложения, сделало на протяжении веков «Историю монахов» любимым чтивом для многих и многих тысяч христиан самых разнообразных национальностей и самого различного социального положения.
Безусловно, названными выше авторами и их сочинениями отнюдь не ограничивается вся древнемо–нашеская письменность периода своего первого расцвета. Большой интерес, например, представляют два произведения (Стефана Фиваидского и Ипере–хия), которые можно отнести, с некоторой долей условности, к жанру древнецерковных «учительных книг»[301]. Не менее интересным памятником является и «Житие святой Синклитикии»[302]; хотя это «Житие» иногда приписывается св, Афанасию Великому, оно вряд ли принадлежит ему: против такой атрибуции, помимо внутренних свидетельств сочинения (стиля, терминологии и пр.), говорит то, что манускрипты надписываются и другими именами (Поликарпа й некоего Арсения Пегада). Датируется оно либо концом IV—началом V вв., либо серединой V в., и напи сано, несомненно, в Египте[303]. Примечательной чертой данного произведения является то, что оно представляет собой не столько «Житие» в узком смысле этого слова, сколько аскетический трактат (вероучитель–ная часть его занимает 81 главу из общего количества 113 глав), причем терминология этого трактата обладает несомненным сродством с терминологией Евагрия Понтийского[304]. Влияние «Жития» на православную аскетику прослеживается вплоть до наших дней[305]. К более позднему времени следует отнести литературную деятельность блаж. Диадоха Фотикий–ского (ок. 400–486 гг.)[306]. Возможно, участник Халки–донского Собора и полемист против монофизитов (также, впрочем, как и против мессалиан), он запечатлел в своих творениях (особенно, в «Гностических главах») сущностные черты древнецерковного аскетического богословия[307]. Опыт египетской пустыни, в которой, предположительно, блаж. Диадох некоторое время подвизался, и ее великих старцев оказал определяющее влияние на его миросозерцание: в своих сочинениях–он органично соединил многие лучшие черты богословского наследия преп. Мака–рия Египетского и Евагрия Понтийского [308]. Во многом близок блаж. Диадоху и преп. Марк Подвижник, который, по выражению одного русского ученого, «имеет преимущественное значение, как автор суждений о телеологии аскетизма, раскрывающий понятие о духовном субботствовании подвижничества»[309]. Личность и обстоятельства жизни этого церковного писателя покрыты густым туманом неизвестности, а потому иногда говорят о «загадке Марка»[310]. Впрочем, его активная полемика с мессалианством и нестори–анством предполагает, что он жил и творил в V в.;. скорее всего в первой половине этого века[311]. Не лишено вероятности и предположение, что этот святой отец был тесно связан с преданием и аскетическим богословием египетских старцев IV в., возможно подвизаясь определенное время на родине монашества[312]. Во всяком случае, сильный акцент на значении таинств крещения и покаяния в духовной жизни сообщает аскетике преп. Марка ярко выраженный «экклесиологический колорит»[313], что роднит его творения с лучшими произведениями древнеегипетских отцов–подвижников. Впрочем, не исключается возможность, что основным географическим ареалом жизни и подвигов преп. Марка была Малая Азия[314]. Но какую бы из этих гипотез не принять, несомненным является тот факт, что творения данного подвижника входят в «золотой фонд» святоотеческой аскетики.
Несомненную важность представляет и становление монашеской письменности на латинском Западе, которое требует особого и тщательного исследования. Предварительно можно только отметить, что если сочинения св. Амвросия, посвященные девству[315], целиком и полностью относятся еще к эпохе древнехристианского аскетизма, то ряд произведений блаж. Иеронима можно отнести уже к собственно монашеской литературе. Это касается прежде всего его «Житий» (свв. Павла Фивейского, Илариона, монаха Малха), но также и некоторых посланий[316]. Можно отметить, что, как и все миросозерцание, так и аскетическое богословие блаж. Иеронима развивалось под значительным влиянием Оригена[317], хотя сравнительно рано он стал дистанцироваться от некоторых идей александрийского «дидаскала» (например, от его учения об «апокатастасисе»)[318]. Если же обратиться к блаж. Августину, то можно констатировать, что значительную часть его творений следует причислить к аскетической и монашеской письменности[319]. Причем, лишь немногие произведения этого западного отца Церкви посвящены «богословию монашеской жизни»[320]; значительно большее количество аскетических творений его касаются проблемы целомудрия, и они, по суждению одного русского патролога, суть «самые важные в древне–отеческой письменности труды по обстоятельности, широте, глубине и систематичности решения вопроса о браке и девстве»[321]. Например, одно из этих творений, под названием «О благе супружества», четко расставляет нужные акценты в решении данного вопроса: считая и супружество, и воздержание благом, блаж. Августин подчеркивает, что последнее есть благо большее[322]. В других сочинениях аналогичного жанра он также стремится соблюсти таковые должные акценты и идти в решении этой деликатной проблемы «средним царским путем».
К становлению монашеской письменности на латинском Западе имеют непосредственное отношение и еще две выдающиеся личности, связанные узами дружбы: уже упоминавшийся Сульпи–ций Север и Павлин Ноланский. Первый, вдохновленный примером своего друга Павлина и получив благословение св. Мартина, покинул суету мира и в своем поместье Примулак основал монастырь, имея образцом для него обитель Мармутье[323]. Став монахом, Сульпиций остался и «книжником», и писателем. Особо выдающуюся роль в становлении западной монашеской письменности он сыграл не только своим знаменитым «Житием святого Мартина» (к которому следует присовокупить и два послания, запечатлевших дополнительные штрихи образа галльского святого), но и «Диалогами», где ясно намечается типологическая и историческая связь между египетским и галльским иночеством [324]. Кстати сказать, Сульпиций Север, будучи другом 'как блаж. Иеро–нима, так и Руфина Аквилейского, весьма скорбел об их разрыве во время «оригенистских споров». Сам неплохо зная сочинения Оригена* Сульпиций Север Я споре занял среднюю позицию: проводя различие между понятиями «заблуждение» и «ересь», он считал, что Ориген иногда склонялся к заблуждению, но никогда не впадал в ересь; хотя в его произведениях порой встречаются неправомысленные взгляды, но преобладают в них все же прекрасные мысли[325].
Что же касается Павлина Ноланского, то этот богатый и сановный аристократ (возможно, как указывалось, родственник св. Мелании Старшей), сделавший блестящую светскую карьеру, стал, под влиянием свв. Амвросия Медиоланского, Мартина Турского и других святых мужей, горячим сторонником аскетических идеалов, подобно своему другу Сульпицию Северу[326]. Его сочинения (послания и поэмы) не только отражают духовный путь самого Павлина, ставшего из женатого мирянина епископом, но и представляют красочную панораму монашеской жизни его эпохи[327].
Конечно, одним из главных центров рождающейся монашеской письменности на Западе стал Лерин, определивший многие сущностные черты раннесред–невековой западной духовности[328]. Здесь, в частности, созрел как аскетический писатель и мыслитель, выдающийся представитель этой духовности — Евхерий Лионский, которого иногда причисляют к «основателям Средних Веков»[329]. Южногалльский аристократ (родился ок. 380 г.), он в зрелом возрасте вместе с женой и детьми удалился на остров Jlepo (близ Лерина; оба острова разделяет узкий пролив), где все они стали проводить строго подвижническую жизнь; впоследствии (ок. 435 г.) Евхерий принял на себя архипастырское служение в Лионе и отошел ко Господу ок. 450 г. (два его сына были также известными в свое время архиереями)[330]. Обладая глубокой и широкой образованностью, он в своих сравнительно немногочисленных сочинениях являет весьма незаурядный талант и тонкий литературный, вкус их, между прочим, высоко оценил такой глубокий знаток классической словесности как Эразм Роттердамский. Литературная одаренность Евхерия полностью проявилась и в двух его сочинениях, которые целиком можно отнести к собственно монашеской литературе: «О похвале пустыне» и «О презрении к миру ц. мирской философии»[331]. Три основные темы пронизывают все творчество Евхерия: отвержение мира (естественно, мира, который «во зле лежит», т. е. мира греха, а не мира, как творения Божия), непрерывное созерцание Бога и постоянное размышление над Священным Писанием (Евхерию, кстати, принадлежат и два экзегетических трактата, где он выступает как теоретик и практик христианской герменевтики). Тесно был связан с Лери–ном и еще один незаурядный церковный писатель V в. — Сальвиан Марсельский, который с женой и дочерью прожил на этом острове около обители приблизительно 10 лет, подвизаясь в посте, молитве и любомудренных размышлениях, а позднее стал пресвитером в Марселе, являясь здесь продолжателем того духовного предания, основы которого заложил преп. Иоанн Кассиан Римлянин. Хотя ни одно из его произведений (они включают: сборник посланий, «Книги Тимофея к Церкви» и «Об управлении Божием») нельзя причислить к монашеской литературе, все они насыщены аскетическим видением мира, которое, согласно Сальвиану, и составляет существо всего христианского миросозерцания[332]. «Это видно уже из сопоставления требований ветхозаветного и евангельского законов, «Тогда, говорит он, было больше послабления и больше произвола. Тогда проведывалось употребление в пищу мяс, теперь — воздержание; тогда в течение всей жизни было весьма немного дней поста, теперь вся жизнь — как один пост; тогда требовалось мщение за оскорбления, теперь — терпение; тогда для гневающихся закон был служителем, ныне — противник; тогда на виновного закон простирал меч, теперь — любовь; тогда закон делал послабление даже плотской прелести, теперь Евангелие не оказывает снисхождения даже взору; тогда закон распространял брачное ложе одного мужа до взятия многих жен, теперь принуждает святостью непорочного чувства к исключению даже одной». Такое понимание христианской морали представляется Сальвиану истинной мудростью, религиозной философией. Эта аскетическая тенденция составляет средоточный пункт всего религиозного созерцания Сальвиана; ора определяет и его отношение к окружающему миру»[333]. Наконец, леринским монахом был (до того, как стать епископом) и Фауст (Фавст) Риезский — один из наиболее светлых богословских умов V в. и принципиальный оппонент учения о благодати, развитого блаж. Августином[334]. По всей видимости именно Фаусту и принадлежат десять «Проповедей к монахам», вошедшие в гоми–литический сборник некоего Евсевия «Галликана»[335]. Их, несомненно, можно отнести к уже вполне созревшей монашеской письменности.
Таким образом, следует констатировать, что к концу V в. как на греческом Востоке, так и на латинском Западе завершается процесс становления монашеской литературы[336]. Дальнейшее развитие ее выходит за рамки данной работы. Можно только отметить, что в лице такого выдающегося православного мыслителя, как преп. Максим Исповедник, иночество еще раз явило миру удивительный синтез святости жизни и самых высоких умозрений[337]. Суровая и благодатная школа иноческого жития определила все его миросозерцание и творчество, ибо в тиши монашеских обителей и создавались его лучшие произведения[338]. Осиянный лучами горнего Света, преп. Максим в своем творчестве слил воедино многие мировоззренческие традиции; не только церковного богословия (свв. каппадокийских отцов, Дионисия Ареопагита и пр.), но и лучших представителей античной философии (преобразив, естественно, и воцерковив их). Однако, главной, и определяющей из всех этих традиций было предание монашеской письменности: творений преп. Макария Египетского, Евагрия Понтийского, блаж. Диадоха, преп. Марка Подвижника и др.[339] Не случайно отец Георгий Флоровский охарактеризовал его богословие следующим образом: «Для Максима характерно, что строит он не столько систему догматики, сколько систему аскетики. Ритм духовной жизни, а не логическая связь идей определяет архитектонику его мировоззрения»[340]. А ритм этот был задан традицией монашества, которое и являлось животворной средой, напитавшей и взрастившей его великий талант. Пример преп. Максима, как и тысячи других примеров, ясно показывает, что вне монашеского любомудрия и причастности ему нет и не может быть подлинно православного Богомыслия.

О девстве или о подвижничестве

(Слово спасения к девственнице)[341]
1. Прежде всего веруй во Единого Бога Отца Вседержителя, Творца видимого и невидимого; и в Единородного Сына Его Иисуса Христа, сущего из сущности Отца, во всем равного по силе Отцу, сущего прежде [всех] век; и в Духа Святого, в Отце и Сыне существующего, от Отца посылаемого, и через Сына даваемого. Отец, и Сын, и Дух Святой, три Ипостаси, едино Божество, едино крещение[342]. Ибо Сам Бог наш, Отец всяческих, в шесть дней сотворил небо, землю, море и все, что в них. Он Сам украсил небо солнцем, луной и прекрасными звездами; благолепно основал землю вверху вод, украсив ее разными растениями и деревьями. И повелением Его истекают медоточивые реки и неиссякаемые источники. Приказал земле: и извела она плоть; создал Он всех зверей земных по роду [их] и птиц небесных по роду [их]. Повелел водам: и извели они рыб; создал Он огромных морских животных. А после всего создал человека и передал ему всех [тварей] для служения[343]. Ибо сказал Бог Сыну Своему: «Сотворим человека по образу нашему и по подобию» (Быт. 1, 26). «И созда Бог человека, персть (взем) от земли» (Быт. 2, 7) и поместил его в рай сладости. «И наложи Бог изступление на Адама, и успе: и взя едино от ребр его, и исполни плотию вместо его. И созда Господь Бог ребро, еже взя от Адама, в жену, и приведе ю ко Адаму. И рече Адам: се ныне кость от костей моих и плоть от плоти моея: сия наречется жена, яко от мужа своего взята бысть сия. Сего ради оставит человек отца своего и матерь, и прилепится к жене своей: и будут два в плоть едину» (Быт. 2, 21–24).
2. Слушай, раба Христова, и все те, которые желают спастись и внимают речам уст моих. Пусть воспримут уши твои богодухновенные словеса. Ведь как сказал блаженный Павел, «тайна сия велика есть» (Еф. 5, 32), потому что всякий, прилепляющийся к жене, бывает одним телом с нею[344]. Опять же, всякий муж или жена, прилепляющийся или прилепляющаяся к Господу, «есть один дух» [с Ним] (1 Кор. 6, 17). Ибо если сочетающиеся с миром оставляют отца и матерь, соединяясь с тленными людьми, то тем более дева, подвизающаяся в воздержании, должна оставить все земное и прилепиться к одному Господу. Свидетельствует моему слову и сам Апостол, говоря: «Незамужняя заботится о Господнем, как угодить Господу, чтобы быть святою и телом и духом; а замужняя заботится о мирском, как угодить мужу, и разделилась» (1 Кор. 7, 34)[345]. Товорю это потому, что всякая воздерживающаяся дева или вдова, если она имеет заботу в этом мире, то эта забота является «[как бы]» мужем ее; если владеет она имуществом или имеет состояние, то попечение о них оскверняет мысль ее. Ведь как через мужа оскверняется тело [жены], так и мирские привязанности пачкают душу и тело воздерживающейся, и она не является чистой духом и телом. Заботящаяся о деле Божием имеет Женихом своим Христа. Обручившаяся же с тленным мужем творит волю своего, ибо сказано, что «жена не властна над своим телом, но муж» (1 Кор. 7,4). Также: «Как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем»' (Еф. 5, 24). Ведь даже от мирского, если пожелаем, мы [восходим] умом к горнему. А прилепляющаяся к Небесному Жениху исполняет волю Его.
3. Воля же Христова состоит в том, чтобы прилепляющийся к Нему ничем вообще из этого века не увлекался, ни о чем земном не заботился, но нося крест Распятого за него, имел одну только заботу и попечение — днем и ночью непрестанно воспевать Его в песнях и славословиях, иметь просвещенное око мысли, знать волю Его и исполнять ее, обладать простотой сердечной и иметь ум чистым; [он должен] быть милостивым, чтобы, как Господь милосерд и милостив, так и мы [в этом] следовали бы Ему. [Необходимо] быть кротким и тихим, незлобивым, никому не воздавать злом за зло, переносить многие оскорбления подобно тому, как Господь терпел, оскорбляемый иудеями. [Следует] переносить биения и муки, ибо Сам Он это претерпел; быв заушаем рабом архиерея, Он ничего не сделал, но только изрек: «Если Я сказал худо, покажи, что худо; а если хорошо, что ты бьешь Меня?» (Ин. 18, 23). Разве не мог Повелевший земле, чтобы она поглотила живыми Дафана и Авирона, повелеть поглотить живым и этого, простершего руку и ударившего своего Создателя?[346] Но Он [все это] претерпел, «оставив нам пример, дабы мы шли по следам Его» (1 Пет. 2, 21). Ты же, человек, не переносишь обиды от единородного тебе человека! Вспомни Владыку своего! Ибо если Он, будучи Богом, перенес ради тебя заушения от грешного человека, почему ты возмущаешься тем, что подобный тебе человек поносит тебя, и ищешь воздать ему [злом]? Сколь велико безумие и безрассудство твое! Поэтому и муки нам уготовляются и мы сами для себя разжигаем огонь [испепеляющий], так как мы, будучи [существами] разумными, уподобляем себя неразумным животным. Во многом смиренномудрии пришел [Господь] в этот мир и, «будучи богат, обнищал ради нас, дабы мы обогатились Его нищетою» (2 Кор. 8, 9)[347]. И будучи Богом, стал ради нас Человеком и родился от Богородицы Марии[348], чтобы освободить нас от власти диавола.
4. Поэтому желающий спастись делает себя безумным в этом мире, чтобы прослыть мудрым у Бога[349]. Ибо тех людей, которые знают, как давать и брать [деньги], покупать, продавать, заключать сделки, похищать принадлежащее ближнему, домогаться чужого, заниматься ростовщичеством и из одного обола делать два, — таковых людей называют [в мире] разумными. А Бог же их называет глупыми, неразумными и грешными. Ведь послушай, что сказано Самим Богом через пророка Иеремию: «Народ сеи сынове буии суть и безумии, [мудри] суть еже твори–ти злаа, блага же творити не познаша» (Иер. 4, 22)[350]. И блаженный Павел [говорит]: «Мудрость мира сего есть безумие пред Богом» (1 Кор. 3, 19) и «хотящий быть мудрым да будет безумным, чтобы быть мудрым» (1 Кор. 3, 18)[351]. Также он еще речет: «Братия! Не будьте дети умом: на злое будьте младенцы» (1 Кор. 14, 20). Ибо Бог хочет, чтобы [христиане] в отношении земного были безумными, а в отношении небесного — разумными. Ведь противник наш диавол (1 Пет. 5, 8) разумен на злое и нам должно разумно подступать к нему, чтобы победить злохудожные помыслы его. Поэтому Спаситель говорит в Евангелиях: «Будьте мудры, как змии\ и просты, как голуби» (Мф. 10, 16). Ибо тот, кто называется Им мудрым, искусно творит волю Божию и соблюдает Его заповеди.
5. Смиренномудрие есть великое лекарство спасения. Ибо сатана не вследствие блуда, или прелюбодеяния, или воровства был низвергнут с небес, но гордость низринула его в преисподнейшие части бездны. Ибо он сказал так: «Взойду и поставлю престол мой пред Богом и буду подобен Всевышнему»[352]. За эти слова он был низринут и уделом его стал огонь вечный. Стало быть, гордость — в диаволе, смиренномудрие — во Христе[353]. Ведь и Сам Господь говорит: «Кто хочет между вами быть большим, да будет всем слугою» (Мф. 20, 26). Ибо Он есть Бог смиренных.
6. Сильно возлюбим пост, ибо великим оплотом являются пост, молитва и милостыня; они от смерти избавляют человека. Ведь как через снедь и непослушание Адам был изгнан из рая, так через пост и послушание опять входит в рай желающий [этого]. И ты, дева, украшай этой добродетелью свое тело — и угодишь Небесному Жениху. Ибо сочетающиеся с миром и украшающие тела свои фимиамами, благовониями и благоуханиями, облачающие их в роскошные одеяния и в золото для того, чтобы угодить людям, Богу угодить не могут. Христос ничего этого не требует от тебя, но требует только сердца чистого и тела неоскверненного и смиренного постом. Если же придут некоторые [к тебе] и скажут, чтобы [ты] часто не постилась дабы совсем не ослабнуть, — не слушайся их, поскольку враг внушает им это. Помни написанное, а именно: [что произошло], когда Даниил и три отрока попали в плен к Вавилонскому царю Навуходоносору; с ними были и другие отроки. И царь повелел им есть от трапезы его и пить от вина его. Даниил же и три отрока, не желая оскверняться трапезой царской, сказали евнуху, приставленному к ним: «Дай нам от семян земных, и будем есть». Евнух же ответствовал им: «Боюсь я царя, назначившего вам пищу и питие; если он увидит лица ваши унылыми по сравнению со всеми отроками, евшими от трапезы царской, то осудят меня». А ему сказали: «Испытай рабов своих до десяти дней и дай нам [то, что мы просим]». И дал им есть бобов и пить воды; а [затем] привел их к царю и оказался вид их лучше, чем у отроков, евших от трапезы царской[354].
7. Смотри, что творит пост: исцеляет болезни, изсушает [вредные] телесные истечения, извергает бесов, изгоняет лукавые помыслы, ум делает более просветленным, сердце чистым, тело освященным, а [всего] человека поставляет рядом с престолом Божиим[355]. И дабы ты не считал, что это говорится просто так, еимешь свидетельство в Евангелиях, [в словах], сказанных Спасителем. Ведь когда спросили Его ученики о том, каким образом изгоняются нечистые духи, Господь сказал: «Сей же род изгоняется только молитвою и постом» (Мф. 17, 21). Итак, всякий, одержимый нечистым духом, если поймет это и воспользуется таким [сильным] лекарством — подразумеваю, конечно, пост — сразу же нечистый дух, стесняемый постом, удаляется, страшась его[356]. Ибо бесы весьма услаждаются пьянством, опьянением и покоем тела. А пост — великая сила, и великие свершения достигаются благодаря ему[357]. Действительно, как иначе люди совершают; чудеса, как знамения через них происходят, как Бог через них дарует исцеления изнемогающим, если не благодаря подвижничеству, смиренномудрию и доброму житию [их]? Пост есть жизнь Ангелов и упражняющийся в нем имеет ангельский чин[358]. И не думай, возлюбленная [сестра в Господе], что столь прост пост. Ибо преуспеяет в добродетели не тот, кто воздерживается от яств, но тот, кто удаляется от всякого лукавого деяния — это и считается постом. Ведь если будешь поститься, но не хранить уст своих от дурного слова, или раздражительности, или обмана, или ложной клятвы, или станешь клеветать на ближнюю свою — если все это выйдет из уст постящегося, то [пост] не принесет ему никакой пользы и он погубит весь труд свой. Поэтому ты, раба Христова (и все, желающие спастись), если будешь поститься, очисти себя от всякого сребролюбия, потому что любящий деньги Бога любить не может. «Ибо корень всех зол есть сребролюбие» (1 Тим. 6, 10)[359].
8. Усиленно избегай [также] тщеславия и хвастовства. Если помысл внушает тебе, что ты стала великой и доброй, преуспев в добродетели, не верь ему, ибо то есть враг, препятствующий [тебе] и внушающий тщеславие. Поэтому не принимай [в душу] помысла, восхваляющего тебя. Если же помысл будет нашептывать тебе: «Не испытывай желания тяжко трудиться, [ведь и так ты] можешь спастись», не слушай его. Ибо это враг внушает тебе спесь и пренебрежение к труду. Многие козни устраивает враг рабам Божиим. Он приступает к людям и восхваляет их в словах, чтобы превознеслось сердце их. Ты же не принимай похвалы человеческой. Если кто–нибудь скажет тебе: «Блаженна ты», ответь ему: «Когда выйду из тела этого, добре свершив [земной путь свой], тогда стану блаженной»[360]. До этого я не верю и самой себе, что блаженна. Ибо люди переменчивы как ветер». [Также лукавый] часто внушает тебе презрение к вкушающим [скоромное]. Не верь ему, ибо он — чужак[361]. Считай себя самой ничтожнейшей из всех, чтобы многих ввести в Царство Небесное и быть возвеличенной у Бога. Еще враг внушает тебе [стремление к] великому подвижничеству, чтобы сделать тело твое немощным и неспособным к использованию. Поэтому пусть пост твой имеет меру[362]. За исключением крайней необходимости, постись целый год; закончив песнопения и молитвы, вкушай хлеб свой с овощами, приправленными елеем. Ведь все неодушевленное является чистым[363].
9. [Опять же, что касается] тебя, дева, то пусть никто не замечает подвижничества твоего, даже из близких родственников твоих. Но если что делаешь, делай втайне, «и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно» (Мф. 6, 4). Если найдешь душу, [которая может] в полном единодушии с тобой утруждаться ради Бога, ей одной открой тайно [делание свое]: в этом нет тщеславия[364]. Ведь [открываемое тобою] говорится ради спасения души, а многую награду [на небесах] получишь ты, если через тебя спасется [какая–либо] душа. [И вообще, всем], имеющим желание слушать, говори полезное. А если [кто–нибудь] слушает, но не делает, то ничего не говори [такому человеку]. Ведь Господь речет: «Не давайте святыни псам, и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями» (Мф. 7, 6). Собаками и свиньями Христос называет живущих бесчестной жйз–нью, а драгоценный жемчуг суть слова Божии, даваемые только одним достойным[365].
10. О, блаженна та душа, которая слышит эти слова, написанные в Книге сей, и исполняет [их]. Свидетельствую всякому человеку, слушающему эти речения и исполняющему [их], что имя его будет записано в Книге жизни (Откр. 3, 5; 13, 8; 21, 27) и обретется в третьем чине Ангелов[366]. Если молишься, или поешь псалмы, или читаешь, пребывай наедине с самой собой: пусть никто не слышит тебя. [Есть одно исключение из этого правила]: если имеешь одну или двух дев, единодушных с тобой. Ибо Христос говорит: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф. 18, 20). Оставь женское мудрование, стяжав смелость и мужество. Ведь в Царстве Небесном «нет мужеского пола, ни женского» (Гал. 3, 28), но все благоугодившие [Богу] женщины получат [там] мужской чин[367]. Забудь модные наряды, чтобы получить честь доброй вдовы[368]. Ибо Апостол Павел говорит: «Вдовиц почитай, истинных вдовиц… Истинная вдовица и одинокая надеется на Бога и пребывает в молениях и молитвах день и ночь; а сластолюбивая заживо умерла… Вдовица должна быть избираема не менее, как шестидесятилетняя, бывшая женою одного мужа, известная по добрым делам, если она воспитала детей, принимала странников, умывала ноги святым, помогала бедствующим и была усердна ко всякому доброму делу. Молодых же вдовиц не принимай; ибо они, впадая в роскошь в противоположность Христу, желают вступать в брак. Они подлежат осуждению, потому что отвергли прежнюю веру» (1 Тим. 5, 3–12).
11. Ты же, если не шьешь [себе] модных нарядов, не считаешься молодой [вдовицей], но называешься старицей и имеешь честь, как старшая. Материя одежд твоих не должна быть драгоценной. Верхняя одежда твоя пусть будет черная (но не окрашенная краской, а естественного собственного цвета) или желто–серая; покрывало[369] без бахромы, одинакового с верхней одеждой цвета; а шерстяные рукава должны покрывать руки до пальцев. Волосы твои на голове должны быть острижены в кружок; [тебе следует также иметь] на голове шерстяную повязку, кукуль и накидку с капюшоном. Если же встретишься с мужчиной, то лицо твое пусть будет покрыто и опущено вниз; не поднимай лица своего перед человеком, но делай это лишь перед Богом. Когда стоишь на молитве, ноги твои должны быть обутыми в сандалии. Ибо одеяние [всегда] должно соответствовать святости места. [Никогда] не раздевайся до гола: ночью и днем пусть одеяние покрывает плоть твою. Никакая другая женщина не должна без крайней нужды видеть тела твоего обнаженным; но и ты сама, раздеваясь, не рассматривай тела своего. Ибо с того времени, как ты начала воздерживаться для Бога, тело твое стало освященным и храмом Божиим. А нет необходимости перед кем–либо открывать храм Божий. Также, будучи здоровой, не ходи без нужды в баню; не погружай целиком тела своего в воду, потому что ты посвящена Господу Богу. И не оскверняй плоть свою ничем мирским, но только умой лицо, руки и ноги свои[370]. Когда будешь умывать лицо свое, не умывайся двумя руками; не натирай щек своих, не употребляй [моющей] травы, нитра[371] и ничего подобного им, ибо это делают [люди] мирские, но мойся в чистой воде.
12. Не умащай тела своего драгоценным миром и не опрыскивай одежд своих многоценными ароматами[372], Если же тело твое ослабеет, употреби «немного вина, ради желудка твоего» (1 Тим. 5, 23). А если ты впадешь в болезнь (да не случится этого с тобой!), позаботься о себе, чтобы не дать людям повода говорить, будто эта болезнь приключилась с тобой вследствие [чрезмерного] подвижничества твоего. Но прежде чем подобное скажут о тебе, сама позаботься о себе, чтобы поскорее встать на ноги и опять исполнять правило свое[373]. Все время жизни своей проводи в молитвах, постах и [раздая–ниях] милостыни. Блажен тот, кто слышит и исполняет это. Пусть ночью и днем не отступает от уст твоих Слово Божие. Пусть всегда делом твоим будет [непрестанное] размышление над Божественными Писаниями[374]. Имей «Псалтирь» и учи псалмы.
Восходящее солнце пусть видит книгу в руках твоих[375]; а после третьего часа совершай молитвословие, потому что в этот час водружено Крестное Древо[376]. Равным образом в шестой час совершай молитвы с пением псалмов, плачем и молением, потому что в этот час был подвешен на Кресте Сын Божий. В девятый час, со слезами исповедуя грехи свои, опять молись Богу в песнопениях и славословиях, потому что в этот час Господь, подвешенный на Кресте, испустил дух[377]. А после молитвословия девятого часа ешь хлеб свой, благодаря Бога перед трапезой таким образом: «Благословен Бог, милующий и питающий нас от юности нашей, «даяй пищу всякой плоти» (Пс. 135, 25). Исполни радости и веселия сердца наши, чтобы мы, «всегда во всем имея всякое довольство, были богаты на всякое доброе дело» (2 Кор. 9, 8) во Христе Иисусе Господе нашем, с Которым Тебе слава, честь, держава и поклонение со Святым Духом во веки веков. Аминь».
13. А когда сядешь за трапезу и начнешь преломлять хлеб, трижды запечатлев его печатью крестного знамения, говори так: «Благодарим Тебя, Отче наш, за святое воскресение Твое, ибо через Иисуса, Отрока Твоего, Ты явил нам его. И как хлеб этот, лежащий сверху трапезы сей, был [раньше] рассеян, а [теперь], будучи собран, стал единым, так да соберется Церковь Твоя от концов земли в Царство Твое, потому что Твоя есть силам, слава во веки веков. Аминь»[378]. И эту молитву ты должна говорить при преломлении хлеба, намереваясь вкушать [его]. Полагая же его на трапезу и собираясь съесть, произноси «Отче наш», а названную выше молитву «Благословен Бог» мы произносим [обычно], уже угостившись и вставшая от трапезы. Если вместе с тобой присутствуют две или три девы, пусть и они возносят благодарения на предлежащем хлебе и молятся вместе [с тобой]. А если на трапезе окажется оглашаемая, то она не должна молиться вместе с верными; и ты также не садись вкушать часть свою вместе с ней[379]. Также не садись за трапезу с женщинами нерадивыми и смешливыми без нужды, ибо ты посвящена Господу Богу: пища твоя и питие твое освящены, потому что они освящаются молитвами и святыми речениями. [Лишь] девы богобоязненные и благочестивые пусть вкушают вместе с тобой. Не сотрапезничай с женщи–ν нами горделивыми и не делай своей подругой женщину хвастливую. Ведь Священное Писание гласит:
«Касайся смоле очернится, и приобщайся гордому точен ему будет» (Сир. 13, 1). Когда за трапезой с тобой сидит богатая, а ты видишь [проходящую мимо] женщину бедную, то позови ее есть [вместе с вами] и не стыдись богатой. Не возлюби славы человеческой больше славы Божией. Ведь Бог [есть Бог] нищих и униженных!
14. Блаженна душа, соблюдающая [все] это. [Кроме того, помни, что] не хорошо юной [деве] жить вместе с юными. А если это не исполняется, то ничего хорошего они не совершают: одна другую не слушается и одна другую презирает. Молодой хорошо жить под [руководством] старицы. Ибо старица не потворствует желаниям молодой. Горе деве, которая не руководствуется никаким правилом[380]. Ибо она подобна кораблю, не имеющему кормчего: со сломанными рулями, не имея путеводителя, он бросается волнами туда и сюда до тех пор, пока не натыкается на скалу и сразу же погибает. Такова [судьба] и всякой девы, не имеющей того, чего она боится. [Наоборот], блаженна дева, руководствующаяся правилом. В раю она будет как плодоносящая виноградная лоза. И делатель ее, приходя, очищает побеги ее, поливает водой и вырывает сорную траву вокруг нее. А она, имея труждающегося [над ней], приносит драгоценный плод свой во время благо–потребное. [Далее], соблюдай и втори славословия перед трапезой: тогда пища и питие твое будут освящены. А когда встанешь от трапезы, то, опять принося благодарения [Богу], говори трижды: «Милостив и Щедр Господь. Пищу даде боящимся Его (Пс. 110, 4–5). Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу ныне и присно и во веки веков. Аминь». После же славословия опять исполни молитву, говоря: «Бог Вседержитель и Господь наш Иисус Христос, «имя выше всякого имени» (Флп. 2, 9)[381], благодарим и хвалим Тебя за то, что удостоил нас принять блага Твои — плотские брашна. Просим и умоляем Тебя, Господи, чтобы Ты даровал нам и небесные брашна. И даруй нам трепет и страх пред страшным и чест–ч ным именем Твоим, чтобы не нарушать нам заповедей Твоих. Вложи в сердца наши закон Твой и оправдания Твои. Освяти дух, душу и тело наши через возлюбленного Отрока Твоего, Господа нашего Иисуса Христа, с Которым Тебе подобает слава, держава, честь и поклонение во веки веков. Аминь».
15. Ведь среди мирских [людей] есть много таких, которые несмыленны и питаются, словно неразумные животные: встают они рано и ищут, кого бы обидеть и кого бы притеснить, чтобы наполнить постыдное чрево свое. Они не ведают о том, что перед трапезой нужно прославлять Бога. О них божественный Павел сказал, что они — «враги креста Христова. Их конец — погибель, их бог — чрево, и слава их — в сраме; они мыслят о земном. Наше же жительство — на небесах» (Флп. 3, 18–20). Они хуже зверей и скота, ибо звери и скот знают создавшего их Бога и благословляют Его; люди же, руками Его созданные и образ Его носящие, не знают Создавшего их. [Бывает, что] устами своими они исповедуют Его, а делами своими отрицают Его. «Ты веруешь, что Бог есть: хорошо делаешь; и бесы веруют, трепещут. Но вера без дел мертва есть» (Иак. 2, 19–20)[382]. Ибо какую пользу получает человек, исповедуя, что Бог един, а лукавыми делами своими отрицая Его? Как можно признать, что имеешь Владыку, не служа Ему? Поэтому слушай Господа своего. [Ведь как] рабы знают купивших их и почитают их, [так] и мы должны почитать Его не только словом, но и делом. Ибо Сам Господь наш Иисус Христос в Евангелии засвидетельствовал это, говоря: «Не всякий, говорящий Мне: «Господи!», войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного» (Мф. 7, 21)*. Опять же [в Писании говорится]: «Не возмеши имени Господа Бога твоего всуе» (Исх. 20, 7). Еще [Господь] повелел, говоря: «Да отступит от неправды всякий, исповедующий имя Господа» (2 Тим. 2, 19). Хочешь ли знать, что звери и скоты ведают о Боге и благословляют Его? Внимай Святому Духу, повелёваю–щему им в гимнах: «Благословите зверие и вси скота Господа,» (Дан. 3, 81). Не благословили бы они, если бы им не было велено. Но не они только благословляют Бога, а всякая тварь — являемая и зримая — непрестанно исповедует Его.
16. Поэтому и ты, раба Божия, просыпаешься ли, или сидишь, делаешь [что–либо], или трапезничаешь, отходишь ли ко сну на ложе свое, или встаешь, — пусть [никогда] песнь Богу не отступает от уст твоих[383]. Блаженны уши, приемлющие слова эти! Когда же наступит двенадцатый час, соверши более продолжительное и усиленное молитвословие с единодушными тебе девами[384]. А если нет у тебя единодушной [девы], одна соверши [молитвословие всегда] соприсутствующему и внемлющему [тебе] Богу. Прекрасно проливать пред Богом слёзы![385] Помни о двенадцатом часе, потому что в этот час Господь наш сошел во ад[386]. И увидя Его, [ад] вострепетал и изумился, говоря: «Кто это, снисшедший с властью и великой силой? Кто это, сокрушивший медные врата ада и сломивший вереи несокрушимые?[387] Кто это, сошедший с небес, распятый, но не подпавший под власть моей смерти? Кто это, расторгший узы захваченных мной? Кто это, Своей смертью меня, смерть, сокрушивший?[388]
17. Поэтому в этот час мы должны внимать самим себе[389] и ночью со слезами призывать Господа. Ибо великая добродетель и великое достижение — слезы: великие грехи и беззакония стираются ими. [Об этом] свидетельствует мне святое Евангелие. Ведь когда Спаситель был предан иудеям, Петр трижды с клятвою отрекся от Него, прежде чем пропел петух. Господь же, обратившись, взглянул на Петра, и Петр вспомнил реченное ему прежде Господом: «Прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня» (Мф. 26, 34). [Тогда Петр], «выйдя вон, плакал горько» (Мф. 26, 75). Видишь, [сколь действенно] лекарство слез! Смотри, какое беззаконие изглажено [ими]! Ведь что может быть хуже того, как трижды с клятвой отречься от своего Владыки? — Но и столь великое беззаконие было прощено благодаря слезам[390]. Видишь, сколь великой силой обладают они! Ибо то написано в наставление нам, чтобы мы, следуя этим словам, унаследовали жизнь вечную. Не многие обладают даром слёз, но [только] те, которые ум держат горе, забывая о земном, которые не имеют попечения о плоти, которые вообще не знают ничего о существовании мира [греховного] и которые умертвили «земные члены» (Кол. 3, 5) [свои] — только им одним и даруется сокрушение сердечное[391]. Ибо имеющие чистый ум и зоркое зрение мысли, видят, еще пребывая на земле, наказания адские и муки вечные, которыми караются грешники; [видят они и] огонь вечный, тьму внешнюю[392], «плач и скрежет зубов» (Мф. 25, 30). Видят они также и «небесные дары, которые Бог уделил святым, [их] славы, венцы, одежды священные, царские одеяния, светлые чертоги, неизреченные наслаждения и жизнь вечную. Что еще скажу? Чудом, превышающим все [чудеса], является то, что имеющий чистый ум узрит внутренними очами и Самого Бога. Поэтому, видящий это разве не будет испытывать желание плакать и сокрушаться? Ибо он плачет и горюет, чтобы быть ему избавленным от страшных наказаний; и опять плачет и просит, молясь, о том, чтобы удостоиться ему тех «небесных благ.
18. Вследствие этого святые и возненавидели этот мир, зная, какие блага им предстоит унаследовать. Поэтому имеющий упокоение в этом мире пусть не надеется обрести упокоение вечное[393]. Ибо Царство Небесное принадлежит не тем, которые обретают здесь [телесное] упокоение, но тем, которые провели жизнь эту во многой скорби и во многом стеснении. Удостоившиеся вечного покоя не даром получили его, но стяжали его великими тяжкими трудами и благородным потом. Но сколько бы они не потрудились здесь, это не озабочивает их. Ведь войдя в Царство Небесное[394], они забывают, обретя уже дар многого и неизреченного упокоения, о трудах и муках, которые претерпели в этом суетном мире. Что говоришь, человек! Вот два пути предложены тебе: жизнь и смерть; иди, куда хочешь[395]. И вот огонь и вода, «и на неже хощеши, простреши руку твою» (Сир. 15, 16). В твоей власти, если хочешь, стяжать жизнь, и в твоей власти, если хочешь, стяжать смерть. Итак, мир [сей] есть смерть, а правда есть жизнь[396]. Мир [сей] от правды так же далек, как смерть от жизни. Поэтому, если ходишь в мире, ходишь в смерти и оказываешься вне Бога, согласно Божественному Писанию. Если же ходишь в правде, ходишь в жизни, и смерть не коснется тебя. Ибо для праведных нет смерти, но [есть] преложение, поскольку праведный муж прелагается из этого мира в вечный покой[397]. И подобно тому, как кто–нибудь выходит из темницы, так и святые исходят из этой жалкой жизни в блага, уготованные им, которых «не видел глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1 Кор. 2, 9). Грешники же и здесь злострадают, и там огонь [неугасимый] их ожидает. Сугубо должно таковым рыдать, так как и здесь они пребывают в стеснении, и там не обретут простора. Поэтому Божественное Писание изрекло: «Яможе обратится нечестивый, исчезает» (Притч. 12, 7). Ведь тесно ему со всех сторон: и там муки, и здесь скорби. Нет ни одного человека, который бы не утомлялся тяжким трудом в этой жалкой жизни: бедный и богатый, раб и свободный, грешник и праведник — все одинаково утомляются, и в мире этом одна встреча уготована всем — и грешнику, и праведнику.
19. Там же не так, но другой и иной чин [там]. Ведь и в этом мире иной труд праведника и иной — грешника. Ибо праведник, хотя и трудится, но не для того, чтобы наполнить желудок [свой], поскольку он совсем не имеет попечения о плоти и не думает о том, что носит плоть. Но утруждается он день и ночь, взыскуя Бога, часто не вкушая сна, хлебом и водою не насыщая душу, скитаясь по пустыням, смиряя тело многим злостраданием, — [и так до тех пор], пока не получит неувядающий венец, уготованный ему. Грешник же трудится и утомляется не ради правды, но ради окаянной плоти этой, ради постыдной женщины, изнуряя себя то так, то иначе, не довольствуясь имеющимся в наличии, но проводя жизнь в злобе и зависти. Неразумные не ведают об этом, ибо вещество и многие мирские заботы ослепили их, [а потому] блуждают они [во мраке] до тех пор, пока не будет послан на них жестокий ратник[398], который не смотрит на лицо и не берет даров. Ведь души их будут насильственно исторгнуты немилосердными Ангелами и они получат приговор свой от Бога[399]. Ибо, будучи пустыми, ради пустого утомлялись они в этом мире, творя [одно лишь] земное; а потому и отошли в погибель. Будучи на земле, не помнидзи они о Боге и не заботились о том, чтобы, [всегда] держать в памяти страх Божий. Вследствие этого и Бог не заботится о них. Ибо праведен Бог и праведен суд Его. И когда придет Он судить мир, тогда воздаст каждому по делам его. Блаженно сердце, приемлющее это[400].
20. В полночь встань и воспой Господа Бога твоего, ибо в этот час воскрес из мертвый Господь наш и воспел Отца [Своего]. Поэтому велено нам в этот час воспевать Бога. Встав [на молитву], прежде всего произнеси такой стих: «Полунощи востах испове–датися Тебе о судьбах правды Твоея» (Пс, 118, 62). {Затем] соверши молитву и начинай читать весь пятидесятый псалом до тех пор, пока не закончишь. Это пусть будет правилом тебе на каждый день. Псалмов же произноси столько, сколько можешь прочитать их стоя. После [каждого] псалма совершай молитву и коленопреклонение, со слезами исповедуя Господу грехи свои. После же трех псалмов говори «Аллилуй». Если же вместе с тобой бывают [другие] девы, то–пусть и они поют псалмы, и [таким; образом] одна за другой совершайте молитву. К рассвету произносите такой псалом: «Боже, Боже мой, к Тебе утренюю, возжажда Тебе душа моя» (Пс. 62, 1). Затем, сделав [небольшой] перерыв[401]: «Благословите все дела Господни Господа» (Дан. 3, 57) и «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение» (Лк. 2, 14); также: «Тебя воспеваем, Тебя благословляем, Тебе поклоняемся» и так далее.
21. Будем блюсти любовь, [ибо] она больше всего: Ведь [Господь] говорит: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем своим, всею силою твоею и всею душою твоею, и ближнего твоего, как самого себя. На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки»[402]. [Также сказано]: «Бог есть любовь» (1 Ин. 4, 8) и Он прежде возлюбил человека[403] и Самого Себя предал за нас, чтобы избавить нас от всякого беззакония. Поэтому, если Сам Господь умер за нас, то и мы должны полагать наши души один за другого[404]. «Бог есть любовь» и имеющий любовь имеет Бога. Ибо Он Сам сказал: «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собой» (Ин. 13, 35). Так что, если человек утруждается [в подвижничестве], но не имеет любви к ближнему, то напрасно и утруждается. Итак, покажи [свою] любовь к ближнему не только словом, но и делом. Да не властвует какой–либо порок над сердцем твоим. А если будет властвовать, то твоя молитва не взойдет к Богу чистой. «Солнце да не зайдет во гневе вашем» (Еф, 4, 26). Имей кротость, имей терпение, великодушие и детскую простоту[405]. Ибо Господь говорит: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18, 3).
22. Не печалься, если случится с тобой что–либо тяжкое. Не печалься ни при ущербе, [понесенной тобой], ни при обиде, [причиненной тебе]. Ибо «печаль мирская производит смерть» (2 Кор. 7, 10)[406]. Печалься только о грехах своих, а о другом чем–либо незначительном нисколько не скорби. Не повышай голоса своего, гневаясь на кого–либо, ибо рабе Господней не следует ссориться. Пусть [никогда] не исходит из уст твоих проклятие, оскорбление и злословие. Ибо уста твои освящены песнопениями и славословиями Богу. Не хорошо для тебя выходить [из дома], кроме крайней необходимости. Насколько возможно, возлюби безмолвие[407]. Не забывай рабов Божиих; пусть не изглаживаются они из сердца твоего. Если святой [муж] придет в дом твой, принимай его, как Сына Божия. Ибо Господь наш Иисус Христос говорит: «Кто принимает вас, принимает Меня» (Мф. 10, 40). Если муж праведный войдет в дом твой, со страхом и трепетом встреть его и пади ниц на землю пред ногами его. Ведь ты поклоняешься не ему, но Богу, пославшему его.. Возьми воды, умой ноги его и со всяким благоволением выслушай слова его. Не полагайся на целомудрие свое дабы не пасть, но бойся, ибо до тех пор, пока будешь бояться, не падешь. Для подвизающейся в воздержании полезно одной есть хлеб свой. [Но] если сядешь за трапезу с [другими] девами, то ешь вместе с ними все, что предложат. Ведь если откажешься есть [что–либо], то окажешься осуждающей их. Подвижничество свое не делай общеизвестным. Если они будут пить вино, а ты не пьешь, то ради них выпей немного. Но когда [за трапезой] будут старицы преклонных лет и они будут принуждать тебя выпить лишнее, то ты не слушай их, а скажи им так: «Вы изнурили юность свою многим подвижничеством, а я не достигла еще и первой ступени, [давно пройденной] вами». Что же касается страннолюбия и милостыни, то нет нужды наставлять тебя об этом. Ибо [все] совершишь сама.
23. В церкви молчи и ничего не говори, но только внимай чтению[408]. Если в сердце твоем возникнет помысл совершить какое–либо дело, не совершай его поспешно, чтобы не поглумился над тобой враг; совершай все после совета с теми, кто лучше тебя. Когда будешь петь псалмы или молиться, не попускай чуждым помыслам входить в сердце свое. Увещеваю тебя, возлюбленная [сестра], прилагать старание и внимать заповедям этим, записанным в книге сей[409]. Постигай написанное не только внешними очами, но и внутренними. Внемли каждой отдельной заповеди и исполняй их [все]. Ибо если соблюдешь их, то удостоишься царского брачного чертога[410]. Не говори в сердце своем: «Как могу исполнить их?»
Нельзя, чтобы малодушие завладело помыслом твоим; но если со всем усердием соблюдешь эти заповеди, то ты обретешь Бога в качестве Союзника [себе][411]. Ибо для боящихся Бога заповеди Божии не тяжки[412]. Во всякий час пусть не оскудевает елей в светильнике твоем, чтобы, когда придет Жених, Он не нашел его погасшим. Ведь не знаешь, когда Он придет: в первый сон или раньше. Поэтому, будь [всегда] готова, чтобы, когда Он придет, выйти тебе навстречу вместе с мудрыми [девами], имея в светильнике своем елей, то есть добрые дела[413]. Каждый час помни об исходе своем; ежедневно имей пред очами смерть. Помни о Том, пред Кем ты предстанешь.
24. Тяжело подвижничество и неудобоносимо воздержание, но нет ничего слаще Небесного Жениха[414]. Здесь мы немного потрудимся, зато там обретем вечную жизнь. Ибо святой Павел говорит: «Нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнение с тою славою, которая откроется в нас» (Рим. 8, 18). Хорошо избегать толпы и удаляться [от нее], пребывая наедине с собой[415]. Великая добродетель — воздержание, великая похвала — непорочность и великое восхваление [должно воздать] девству. О девство, богатство непостижимое! О. девство, венок неувядаемый! О девство, храм Божий и жилище Святого Духа! О девство, жемчуг драгоценный, для многих невидимый, немногими же находимый! О воздержание, любезное Богу и святыми восхваляемое! О воздержание, многими ненавидимое, достойными же тебя познаваемое! О воздержание, смерти и ада избегающее, бессмертием же усваимое! О воздержание, радость пророков и Апостолов похваление! О воздержание, жизнь Ангелов и венец людей святых! Блажен блюдущий тебя, блажен с терпением остающийся верным тебе, потому что, потрудившись немного; много возрадуется о тебе. Блажен постящийся все время [жизни] сей, потому что, поселившись в горнем Иерусалиме, будет, вместе с Ангелами кружиться в [радостном] хороводе и упокоится вместе со святыми пророками и Апостолами.
25. Я написал это тебе, возлюбленная сестра, участница хоровода Христова, для укрепления ц пользы души твоей. Не уклоняйся от сих слов «ни на десно, ни на шуе» (Притч, 4, 27)[416]. Ведь если кто–нибудь услышит слова эти и пренебрежет ими, то ожидает его великий суд. Тебе же, почтеннейшей сестре, владеющей этой книгой* да даст Бог [силы] сохранить эти речения, [всегда] пребывать в них, имея просвещенную мысль, чистый ум и озаренные [Божиим Светом] мысленные очи, чтобы получить, тебе неувядающий, венец, который Бог уготовил любящим Его, через Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа, Ему же слава во веки веков. Аминь.

Послание епископа Аммона об образе жития и отчасти о жизни Пахомия и Феодора[417]

1. Пролог.
Поскольку ты, любя святых служителей Христовых, стараешься быть подражателем их чистоты, то, услышав от многих о человеке Божием Феодоре Освященном, принадлежащим к тем монахам, которых жители Фиваидские называют «тавеннисиотами», пришел в изумление. Проведав же, что я три года провел в их монастыре, ты повелел мне описать твоему преподобию все то, что я узнал об этом [подвижнике] от живших с ним святых мужей, что слышал или что сам удостоился видеть. Поэтому, помолившись Богу о том, чтобы Он даровал мне точную и чистую память об этих [событиях], я спешу исполнить повеление твоей святости и изложить все это[418].
2. После того, как мне миновало семнадцать лет и я стал христианином[419], услышал я [однажды] в церкви [речь] блаженного папы Афанасия, описывавшего житие монашествующих и приснодевствую–щих[420] и удивлявшегося [их] надежде на уготованное на небесах (см. Кол. 1, 5)[421]. И возлюбив эту блаженную жизнь, я решил избрать ее. Омывшись «банею возрождения» (Тит. 3, 5)\ я встретил в городе некоего фиваидского монаха и вознамерился последовать за ним. О своем намерении я поведал блаженной памяти Павлу, пресвитеру церкви, называемой «церковью Пиерия»[422]. Он же, разузнав, что тот монах является еретиком, послал меня к святому Феодору в Фиваиду вместе с Феофилом и Копром — мужами, преданными Богу, которые были отправлены Феодором с письмами к блаженному папе Афанасию[423].
Когда мы прибыли в монастырь, где жил раб Божий Феодор (этот монастырь находился в номе Верхнего Диосполита и назывался «Bay»)[424], то я удостоился чести быть встреченным у врат человеком Божиим Феодором. Побеседовав со мной о должных вещах, он предложил мне переменить одежду[425]и ввел в монастырь. В нем я нашел около шестисот монашествующих[426], собравшихся вместе и ожидавших в середине монастыря. [Феодор пришел и] сел под финиковой пальмой, а все [другие иноки] расселись вокруг него. Видя, что я оказался вне чинного порядка их и засмущался, он посадил меня рядом с собой.
3. Один из. монашествующих встал и, словно вдохновленный [свыше], попросил Феодора поведать перед всеми о его прегрешениях[427]. Тот, пристально посмотрев на него, изрек: «"Благо человеку, когда он несет иго в юности своей; сидит уединенно и молчит, ибо Он наложил его на него… подставляет ланиту свою биющему его, пресыщается поношением"(Плач. 3, 27–30). Ты же тяжело переносишь поношения за Христа»[428].
Когда этот [монах] сел, то встал другой, спросив о себе. И [Феодор], опять пристально посмотрев на него, сказал: «Написано: Вертоград заключен, сестра моя невеста, вертоград заключен, источник запечатлен"(Песн. 4, 12). Ты же, наоборот, отверст и [твою] жатву расхищают "вси мимо–ходящии путем"(Пс. 79, 13)»[429].
Когда и этот [монах], преисполнившись великим стыдом, сел, то встал третий, и на его вопрошание [Феодор] ответил: «Терпя, потерпех Господа, и внят ми, и услыша молитву мою. И возведе мя от рова страстей, и от брения тины, и постави на камени нозе мои, и исправи стопы моя, и вложи во уста моя песнь нову, пение Богу Нашему» (Пс. 39, 2–4)[430].
Когда [монах] этот сел, проливая обильные слезы, а с ним вместе заплакали и многие другие, то встал еще один и ему, желавшему узнать о себе, [Феодор] изрек: «"Долготерпелив муж мног в разуме; малодушный же крепко безумен"(Притч. 14, 29)[431]. Исправляй себя».
После того, как и этот [инок], помрачнев, сел, встал некто Орион, ливиец родом и плотник по ремеслу (как я узнал позднее), и пожелал услышать о своих грехах. [Феодор] сказал: «Терпение нужно всем, чтобы, исполнив волю Божию, получить обещанное» (Евр. 10, 36)[432].
После Ориона встал Пателлолий и ему, спрашивающему о себе, [Феодор] ответил: «"Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов"(Гал. 6, 2)[433]. Исправляй себя». И когда он удалился, [Феодор] сказал всем присутствующим монахам о нем: «Поверьте мне, он страшен для бесов»[434].
Другому, вставшему после него, [Феодор] изрек: «"Благословен Господь Бог мой, научаяй руце мои на ополчение, персты мои на брань"(Пс. 143, I)[435]. Будь мужественен в этом».
И еще одному вставшему и спросившему [о грехах своих святой] сказал: «"Наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных"(Еф. 6, 12)[436]. Подвизайся».
Следующему, поднявшемуся после этого, [авва] сказал: «"Очистим себя от всякой скверны плоти и духа"(2 Кор. 7, I)[437]. Будь внимателен к сокровенным [помыслам] своим».
Наконец, другому вставшему [Феодор] сказал: «Когда молишься, говори:"От тайных моих очисти мя, и от чуждих пощади раба Твоего"(Пс. 18, 13—14)[438]. Ибо сильная брань одолевает тебя с обоих сторон»[439].
4. Мы внимали всему этому, произносимому [ав–вой] на египетском языке, а Феодор Александриец переводил его речи на греческий язык. Этот Феодор был [прежде] чтецом в церкви, именуемой «церковью Пиерия», мужем святым и по жизни и речам своим, так что мог сказать: «Я сораспялся Христу и уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал. 2, 20). Пока он был облачен в плоть, он [всегда] угождал Господу[440].
5. В то время, как я удивлялся, не понимая того, о чем говорится, по причине моего юношеского возраста и великой неопытности, Фиваидский раб Божий Феодор был спрошен еще одним [монахом]. Однако, храня молчание, он устремил взор свой к небу и встал. [Авва] находился посередине монашествующих, будучи окружен ими всеми, словно венком. Затем, повелев Феодору Александрийцу переводить, он сказал:
«Я знаю, что слова мои вызовут раздражение среди тех из братий, которые суть плотские[441], но, поскольку Господь повелевает мне говорить, я скажу. Некоторые из рода нашего воздвигнут гонение на Церковь Божию, которое весьма преуспеет и многим повредит[442]. Таковыми же были замышлявшие козни против святого Апостола Павла, которые проповедовали Христа «не чисто», а «по любопрению» (Флп. 1, 16). Когда гонение будет в разгаре, то неожиданно царем станет язычник, который будет задумывать [коварные] замыслы против таинства Христова и стараться, насколько возможно, строить козни против христиан. Но Христос посрамит намерение его[443]. Ибо о нем написано: «Презорливый же и обидливый муж и величавый ничесоже скончает» (Abb. 2, 5)[444]. Поэтому мы должны взывать к Богу, чтобы Он простер милость Свою на церкви для спасения многих».
6. Спрошенный кем–то, кто такие [гонители] из [нашего] рода, [Феодор] ответил: «Презренные ариане».
Сказав это, он опять сел под финиковую пальму. И так случилось, что я, покинув незадолго до этого место, где раньше сидел, оказался далеко от [аввы]. Между тем, как монашествующие разговаривали между собой на своем языке[445], некто по имени Елу–рион — муж, облеченный во Христа, — сказал мне на греческом: «Встань и спроси человека Божия, когда эти [события] произойдут». Увидев же, что я боюсь и трепещу, он добавил: «Не бойся. Он весело смотрит на тебя, поощряя [взором]. Поэтому, встань и спроси». Я же, благоговея перед сединой мужа, еще более засмущался. Увидев же, что служитель Божий Феодор повернулся к блаженному старцу Елуриону и ко мне, я, подталкиваемый Елу–рионом, встал.
Улыбаясйг, Феодор повелел Феодору Александрийцу переводить и через него сказал мне: «Говори, что хочешь, зная, что ты подобен молодому вину, недавно выдавленному из винограда».
И хотя я еще был объят великим страхом, все же спросил: «Когда это будет?»
Феодор ответил: «Ты разве не читал еще Божественных Писаний? Написано, же: «Глас есть дожд–невнаго хождения» (3 Цар. 18, 41). И я тебе говорю: глас есть хождения предсказанных событий. Ты увидишь их и испытаешь в них как тягостное, так и приятное. Ибо многим душам Бог явит милость Свою[446]. И сначала прекратится гонение, воздвигнутое на церкви язычниками, а затем и гонение, начатое [людьми из нашего] рода».
7. И когда все устремили взоры на меня, святой Феодор, встав, повелел всем заняться молитвой. А меня, взяв за руку, передал учителям и руководителям — Феодору Александрийцу и некоему Ав–сонию, вторствующему при нем[447]. Авсонию он сказал:
«Торопи его изучать Божественные Писания. Ибо он не останется в монастыре, но будет служителем Церкви Божией»[448].
Они приняли меня и ввели в дом, в котором обитали под их руководством двадцать монахов–греков[449].
Когда они сели, то каждый [из монахов] был спрошен, что помнит он относительно вопросов, предложенных святому Феодору, и его ответов. И выслушав все, что каждый из двадцати, а после них — Авсоний и Феодор Александриец, припоминали и рассказывали, я слагал это в сердце своем (см.: Лк. 2, 19), а потому и сумел запомнить то, что написал. Феодор Александриец же, спрашиваемый мною, тотчас же изъяснял мне смысл того, что Феодор Великий говорил каждому из вопрошавших.
События, о которых повествуется, происходили спустя год с небольшим после того, как Галл, прозванный «новым Констанцием», был провозглашен кесарем[450].
8. С тех пор, если мне и приходилось слышать голос святого Феодора, даже и издали, я преисполнялся либо радостью, либо печалью, либо страхом[451]. И поскольку я недоумевал, [не ведая], какое из этих [чувств] должно быть, то стал расспрашивать других и узнал, что и они испытывают то же самое. Тогда я начал просить лично Авсония и Елуриона (постоянно спрашивать Феодора Александрийца я не осмеливался) рассказать мне о человеке Божием Феодоре. И каждый из них поведал мне следующее:
9. Некто Пахомий, начальствовавший над этими монастырями, был угоден Богу. И Бог многое сделал известным ему: одно — через [непосредственные] откровения, другое (более многочисленное) — глаголя в сердце его, а третье — через Ангелов [Своих], почтив его различными дарованиями. Шесть лет назад он вышел из тела и водворился у Господа (см.: 2 Кор. 5, 8)[452].
Некогда, сидя среди окружающих его монахов, он сказал им: «Мы послали раба Божия Пекуссия в Латополь, чтобы оказать помощь тамошним беднякам[453]. Теперь, когда я сижу здесь, Ангел Господень возвестил мне, что Пекуссий возвратится сегодня, приведя с собой «избранный сосуд» (Деян. 9, 15) Божий — некоего тринадцатилетнего отрока по имени Феодор, исполненного Духа Святого (Деян. 7, 55)[454].
И в самом дел, после захода солнца Пекуссий, искренний друг Пахомия, прибыл в монастырь, приведя с собой и святого Феодора, которому, как я сказал, было тринадцать лет от роду. Святой Пахомий принял его и воспитывал, как родного сына[455].
10. Когда Феодору исполнилось двадцать два года, ему поручено было Пахомием одно дело. Исполнив его, он начал искать святого Пахомия и, словно руководимый Святым Духом, оказался у дома, в котором монашествующие обыкновенно трапезничали, расположенного близ монастырской церкви. Здесь он почувствовал, что [начинается] землетрясение и услышал, как Пахомий молится, говоря:
«Боже «многомилостив и раскаивайся о злобах» наших (Иол. 2, 13)[456], пощади род человеческий и еще более приумножь Свое сострадание к нам. Не суди ни монашествующих, ни приснодевствующих, требуя [от них] строгого соблюдения обета. Также не суди народ Твой ради благ, которые Ты вручил нам и насадил в нас. Не суди нас, сравни нас с миром, бывшим прежде Пришествия Единородного Твоего. Поэтому «не вниди в суд» (Пс. 142, 2) с нами, но прости нам грехи наши. Ибо если Ты не погубил тот мир, то неужели не помилуешь нынешний народ Твой? Помилуй нас, Владыка, сохрани и имей нас, уйми [Свой] гнев на нас ради крови Единородного, которою мы искуплены. Ведь если часто миловал Ты иудеев ради Авраама, Исаака и Иакова, то тем более должен Ты непрестанно оказывать милость нам ради крови Христа Твоего[457]. Мы — рабы Единородного Твоего, Который нас, являющихся творениями Его, соделал сынами Твоими».
Затем, когда Пахомий говорил [только]: «Помилуй», не прибавляя ничего другого, земля дрожала. И Феодор, повергнувшись лицом на землю, молился в великом страхе до тех пор, пока Пахомий ра–г достным голосом не воскликнул: «Благословен еси, Господи, спасший род наш и «препетый и превозносимый во веки» (Дан. 3, 55). Аминь».
Когда землетрясение прекратилось, но свет еще не был видим телесными очами, Пахомий открыл дверь дома и сказал вставшему Феодору: «Смело ты [поступил], оставшись [здесь]. Непрестанно взывай к Богу, чтобы простерлась на нас милость Его, без которой тварь не может существовать. А о том, [что видел], не сообщай никому, пока живу я в теле»[458]. Мы же услышали это от Феодора после кончины Пахомия.
11. Семь дней после того, как Феодор стал свидетелем этого происшествия, Пахомий отправился в путь, чтобы посетить другие монастыри, а Феодор остался в монастыре, называемом «Вау», исполняя [дело], порученное ему святым Пахомием[459]. Услышав от некоторых, пришедших из Александрии, что говорят ариане о Единородном Сыне Божием, он стал молить Бога об избавлении рода человеческого от этого заблуждения.
Во время молитвы увидел он три столпа света, целиком равные и обладающие полным тождеством друг с другом. И услышал голос, глаголящий ему: «Не обращай внимание ни на разделенность [столпов] в этом зримом примере, ни на их очертание, но внимай одному только тождеству [их][460]. Ведь во [всем] тварном мире нет ни одного примера, могущего [достойно] представить Отца и Сына и Святого Духа»[461].
12. Пахомий [по возвращении], услышав об этом от Феодора, сказал: «Поскольку ты был способен видеть и слышать, то тебе явлено и сказано было [это]. Ведь и я, когда избрал уединенную жизнь[462], был убеждаем то последователями Мелетия Ликополитанского[463], то последователями Маркиона[464] присоединиться к ним и быть единомысленным с ними. Узнав же, что существуют и другие ереси, каждая из которых имеет притязание на обладание истиной, я пришел в смущение[465].
И с обильными слезами стал молить я Бога, чтобы Он открыл мне, у кого обретается истина (ибо пришел в полное замешательство)[466]. Продолжая еще молиться, я оказался в состоянии исступления[467]и увидел, что вся поднебесная как бы покрыта ночным мраком. И со всех сторон [земли] услышал я голос, глаголющий:"Здесь истина". И увидел я многих [людей], следующих за каждым голосом, которые во мраке вели друг друга. И только на востоке вселенной увидел я высоко расположенный светильник, сияющий как утренняя звезда. Оттуда услышал я голос, рекший мне:"Не обольщайся теми, кто влечет тебя во тьму, но следуй этому свету. Ибо в нем истина". Сразу же услышал, я [и еще один] голос, рекший:"Светильник этот, который ты видишь сияющим подобно утренней звезде, будет некогда сиять для тебя ярче солнца. Ибо он есть проповедь Евангелия Христова, возвещаемого во святой Его Церкви, в которой ты крещен. Зовущий [оттуда] есть Христос, и Он — в Александре, епископе Александрийской церкви[468]. Другие голоса во мраке суть голоса ересей. Бес, руководящий каждой из них, своим голосом призывает многих и вводит их в заблуждение". А затем увидел я множество [мужей] в сияющих одеждах, притекающих к светильнику, и восхвалил Бога.
Презрев желавших ввести меня в заблуждение, я поселился с человеком Божиим Паламоном, подражателем святых. [Я пребывал с ним] до тех пор, пока Ангел Господень, представ предо мною, изрек:"Возгревай приходящих к тебе тем огнем, который Бог возжег в тебе". И руководимый этим Ангелом, я устроил, при помощи Божией, эти монастыри»[469].
Знай, [Аммон], что и Афанасий, епископ Александрийской церкви, «исполнен Духа Святаго» (Деян. 7, 55)[470].
13. Когда Афанасий был поставлен во епископа, Пахомий говорил всем нам: «Благие мужи не ставят под сомнение решение Божие о нем под предлогом молодости его и не усердствуют в том, чтобы разделить Церковь Божию[471]. Мне же Святой Дух сказал:"Я воздвиг его столпом и светильником для Церкви"». Также [Пахомий еще говорил]: «Многие скорби и клеветы от людей ожидают его ради благочестия во Христе. Но, препобедив всякое искушение и укрепляемый Им[472] до конца, он будет возвещать церквам истину Евангелия».
14. После этого Феодор был вместе с Пахомием в упомянутом выше монастыре тавеннисиотов в Тентиритском номе[473]. Здесь, предавшись своим ночным молитвам[474] и отягощаемый сном, он начал прогуливаться по монастырю. И поскольку ночью его никто не видел, он [еще] немного помолился. Наконец, решив, что наступило время дать отдохнуть телу, сел около дверей монастырского храма и заснул, уступая одной потребности естества[475].
Тогда явился Ангел Господень и, разбудив его, сказал: «Следуй за мной». Встав и последовав за ним, [Феодор] вошел в храм и увидел, что он весь наполнен светом. На том месте, где священники обыкновенно исполняют служение Богу, собралось множество Ангелов. Объятый страхом, он был позван одним из них и приблизился. Некто, осиянный великой славой, предложил ему необыкновенную пищу. И подбадривая Феодора, повелел съесть то, что было вложено в уста его. Когда он вкушал эту пищу по повелению давшего ее и испытывал необыкновенное ощущение от вкушения ее[476], он увидел, что свет [в храме] исчезает, а Ангелы выходят [из него].
Вдохновленный этим, преисполнившись радости и веселия, Феодор поспешил встретиться с Па–хомием. Когда он рассказал ему о своем видении, то Пахомий, ведая сокрытое из откровения, улыбался при его словах. Затем он сказал: «Получивший два таланта возвратил четыре, а получивший пять принес десять (см.: Мф. 25, 22, 20). Поэтому и ты, препоясав чресла свои (см.: 1 Пет. 1, 13), приноси плод Тому, Кто даровал тебе благодать (см.: Рим. 7, 4)». И Феодор, тяжко вздохнув, попросил Пахомия ходатайствовать за него перед Богом[477].
С того дня он удостоился постоянных откровений от Господа.
Пекуссий, слышавший об этом от Пахомия, передал нам [его рассказы]».
15. Я же, узнав об этом от Авсония и Елуриона, стал стараться встретиться с рабом Божиим и отцом Пекуссием. Ведая, сколь великую силу против бесов получил он от Христа, я просил его рассказать мне, что Пахомий говорил ему о Феодоре. И когда он мне рассказал то же самое, то я удивился.
16. А Авсония я спрашивал, возможно ли человеку видеть тайньГ сердец человеческих и [просил его] удостоверить меня в этом [свидетельствами] из Писаний.
Он же сказал: «Я приведу тебе [свидетельства], дабы на опыте ты познал[478], что Бог открыл Феодору [все] сокровенное в [сердце] твоем. Ибо без откровения Божия ни одна тварь не может видеть то, что [сокрыто} в сердцах человеческих. Но чтобы ты удостоверился в этом из Писаний, послушай, что пророк Самуил говорит Саулу: «Иди и возвещу ти вся, яже в сердце твоем. И о ослятех твоих, заблудивших днесь третий день, не помышляй в сердце своем о них, ибо обретошася» (1 Цар. 9, 19–20).
Прочитай также, что сказано Господом Самуилу о сынах Иессея (1 Цар. 16, 6~12), дабы ты знал, что, когда Господь открывает [тайны] рабам Своим, они видят [их], а когда не открывает, то они зрят только то, что не переступает пределы человеческие.
Если ты прочитаешь всю книгу повествований о царях, то услышишь также, как пророк Елисей сказал служителю своему о благочестивой женщине: «Душа ея болезненна в ней и Господь укры от мене и не возвести мне» (4 Цар. 4, 27), хотя Господь и открыл ему много сердец [человеческих]. И особенно [это наглядно проявляется] из слов того же пророка своему служителю: «Откуда (пришел еси) Гиезие? И рече Гиезйй: не исходил раб твой ника–може. И рече к нему Елисей: не ходило ли сердце мое с тобою, и видех, егда возвращашеся муж с колесницы своей в сретение тебе? И ныне взял еси сребро, и ризы взял еси, да купиши за них вертограды, и маслины, и винограды, и овцы, и волы, и отроки и отроковицы. И проказа Нееманова да прилпнет к тебе, и к семени твоему во веки» (4 Цар. 5, 25–27).
И в «Притчах Соломона» написано: «Разумне разумевай души стад твоих, и да приставиши око твое к твоим стадам» (Притч. 27, 23). И еще: «Ра–зумевает праведный сердца нечестивых, и уничтожает нечестивыя в злых» (Притч. 21, 22).
Также в «Деяниях Апостолов» написано: «В Листре некоторый муж, не владевший ногами, сидел, будучи хром от чрева матери своей, и никогда не ходил. Он слушал говорившего Павла, который, взглянув на него и увидев, что он имеет веру для получения исцеления, сказал громким голосом: тебе говорю во имя Господа Иисуса Христа: стань на ноги твои прямо. И он тотчас вскочил и стал ходить» (Деян. 14, 8–10). Ведь веру возможно видеть только в сердце, а не на лице и не телесным образом[479].
Также и [Апостол] Петр, видя зло Симона Волхва не на телесном лице, а в сердце его, сказал ему: «Вижу тебя исполненного горькой желчи и в узах неправды» (Деян. 8, 23).
Услышав это от Авсония, я взял книги и стал читать их[480].
17. Спустя некоторое время я, побуждаемый необходимостью, вышел из дома в полночь, когда было [совсем] темно. [Внезапно] я услышал голос Феодора и так убоялся, что весь покрылся потом, хотя я был одет в одну льняную одежду[481], а стояла зима; ибо[482]произошло это в месяце, называемом египтянами Туви[483]. Тогда, поскольку я [уже немного] понимал фиваидское наречие[484], ФеЪдор позвал меня по имени и поставил рядом с собой. А некоему фиваидскому монаху, по имени Амаеис, [бывшему тут же], Феодор сказал:
«Почему не имеешь ты пред очами своими страха Божия?[485] Разве ты не знаешь, что Бог испытует «сердца и внутренности» (Откр. 2, 23)? Почему ты в сердце своем иногда представляешь блудниц и (мысленно] обнимаешься с ними, а иногда видишь себя спящим с законной женой, оскверняя [тем самым] все тело свое?[486] Иногда же в помыслах своих ты видишь себя воюющим и победителем в сражениях: военачальники довольны тобой и ты получаешь от них [в награду] золото[487]. И предаваясь всем этим помыслам, противным монашескому обету, ты решил и телесно совершить то, о чем помышляешь. Знай же, что если ты не покаешься, не очистишь себя страхом Божиим и слезами не умилостивишь Господа, но пребудешь в том же самом намерении, то Господь «не исправит путей твоих» (Втор. 28, 29) и осудит тебя на огонь вечный».
[Амаеис] же, пав к ногам Феодора, исповедовался в таком [своем внутреннем] расположении, обещал покаяться[488] и попросил Феодора молиться о нем.
Феодор сказал ему: «Да даст тебе Господь подлинно познать самого себя и, покаявшись, спастись. Ведь, как я вижу, твое сердце отступило от Бога. Впрочем, если ты хочешь, можешь вновь обратиться [к Нему]. Ибо Бог принимает [всех] тех, кто искренне обращается к Нему». И пролив обильные слезы, [Феодор] отпустил его.
А Амаеис спустя четыре месяца удалился из монастыря и поступил на военную службу. [Затем] он долго болел водянкой и через год умер, исповедовав эти [грехи свои].
18. Однажды я вместе с Феодором и другими братиями отправился в монастырь тавеннисиотов, в котором Феодору было видение. Здесь, когда мы были в монастырском саду, расположенном около реки, к Феодору пришли примерно тридцать поселян и припали [к ногам] его. Отвергая [такую] честь, он заставил их встать. Все они плакали, а один из них стал просить Феодора, говоря: «Вчера вечером я отдал ч замуж пятнадцатилетнюю дочь мою. А сегодня, понужденная принять пищу, она поела и от рези в желудке лежит безмолвной. Всем видящим ее очевидно, что ей подложили яд в пищу или питие. А поскольку найденные здесь врачи приговорили ее [к смерти], мы просим тебя: возьми на себя труд, удостой посещением своим жилище мое и помолись о ней. Ведь, мы знаем, что если ты призовешь Христа, то Он удостоит тебя благоволением и подарит дочь мою». А так как Феодор не хотел идти в дом его, то рыдающим и умоляющим его [поселянам] он сказал: «Вы просите, чтобы я, прийдя в дом ваш, помолился о дочери вашей. Но Бог все объемлет и наполняет [вселенную], ведь Он не ограничивается местом[489]. Поэтому призовем Его здесь, и Он оживотворит вашу дочь, пребывающую там». И когда все другие внимали этому слову, как залогу жизни для девушки, Феодор со всеми присутствующими вместе с ним монашествующими обратился к молитве. Трижды преклонив колена и ревностно умолив Бога, он прекратил [молитву] и сказал: «Бог даровал жизнь вашей дочери. Возвращайтесь домой с уверенностью».
Тем не менее, плач множества мужчин и женщин [еще] раздавался около монастыря (ибо ожидалось, что девушка вот–вот испустит дыхание). Тогда отец ее пришел с другого берега, неся серебряную кружку, наполненную водой. С рыданиями подал он ее Феодору и сказал: «Я — маловерный, а потому прошу тебя: призови хотя бы на воду эту имя Божие за дочь мою[490]. Ведь я верю, что, когда Бог услышит тебя, Он соде лает эту воду спасительным лекарством для дочери моей». Феодор, взяв кружку, обратил взор свой к небу и, помолившись со слезами, осенил воду знамением Христовым[491].
Затем отец девушки взял воду и вместе с толпой отправился в жилище свое. Спустя три или четыре часа он с немногими друзьями и родственниками вернулся, возвещая «великие дела Цожии» (Деян. 2, 11), сотворенные с ним. Он сказал: «Моим сестрам удалось силой открыть на краткое время уста дочери и влить в них немного воды. Тотчас же с ней случился сильный понос и девушка выздоровела., Некто Силуан — александриец, живущий в Вен–дидейоне[492], [по убеждениям] арианин, а [по ремеслу] торговец камнями, был вместе с мужем [упомянутой] девушки и, будучи очевидцем великих дел Божиих, прославил Бога[493].
19. После этого Феодор, взяв около ста двадцати монахов, отправился на один из островов реки собирать растение, называемое египтянами «фриа», из которого изготовляются рогожи[494]. Среди них был и [некий] Силуан Фиваидский — настоятель [дома] двадцати двух монахов–ткачей; вторствующим при нем был Макарий — старший брат святого Феодора, но только по матери, а не по отцу.
На девятый день один из монашествующих обнаружил, что некоторые из ушедших с Феодором монахов доставили на лодке Силуана, находящегося при последнем издыхании, к пристани на реке перед межевым знаком монастыря Bay (ибо мы были уже в этом монастыре). Выйдя навстречу ему, мы нашли монахов уже в пути, несущих на носилках Силуана, разбитого параличом, не способного ни слышать, ни говорить, — уже три дня находился он в таком состоянии.
В течение других трех дней он продолжал оставаться так, не принимая ни пищи, ни пития, а Феодор Александриец, Пекуссий, Псарфий, Псента–исий, Елурион и Исидор — люди богоугодные — простирали руки к небу, со слезами умоляя Бйга помиловать Силуана. И когда они еще молились, я услышал, как Силуан сказал: «Благословен Бог, наказавший меня[495] и помиловавший меня». И когда я также произнес громким голосом: «Благословен Бог», [старцы] завершили свою молитву. Затем Феодор, с моей помощью, покормил Силуана.
На рассвете Силуан созвал к себе всех находившихся в монастыре. Он сидел на ложе, я стоял рядом с ним, а Елурион повторял его слова громким голосом для собравшихся. [И Силуан] сказал: «Слушайте, как случилось это со мной. В четвертый день недели Феодор, пребывая на острове, поучал братий, окружавших его. Замолчав, он отступил от того места, на котором стоял, показал глазами на двух маленьких ехидн [у своих ног] и сказал: «Кто–нибудь убейте их. Когда я беседовал, они оказались около моих стоп. Чтобы не привести в смятение кого–либо из братий, я устроил им кров и сокрыл их под ногами своими»[496].
После того, как ехидн убили, Феодор сказал, что явившийся ему Ангел изрек: «Некоторые из монашествующих, которые с тобой, не радеют о своем спасении». [Далее Феодор сказал]: «Он назвал мне имена некоторых из них. Относительно же одного [Ангел] сообщил и приговор Божий, повелевающий изгнать его из монастыря[497]. Этот монах живет [в обители] Bay».
Услышав это, я стал издеваться над Феодором в сердце своем, говоря [себе]: «Разве он не брат моего Макария? Разве не мать Макария родила и его? Откуда же в нем такое тщеславие? Макарий куда более смиренномудр, [чем он]». И некто в человеческом облике, [облаченный] в сияющее одеяние, предстал предо мною и с грозным видом сказал: «Неужели ты не стыдишься Бога, думая так о служителе Его?» Повергнутый в великий стыд, я почувствовал, что он словно ударил меня по лицу. Затем я уже не помнил, где я был и как оказался здесь до тех пор, пока Бог не исцелил меня».
Выслушав это, мы все прославили Бога.
20. Спустя несколько дней Феодор, вернувшись в монастырь, повелел братии собраться. Побеседовав с ними, он сказал, чтобы они подождали, когда он опять придет, а сам с двумя [из братий] пошел вокруг того дома, где монашествующие обычно трапезничали. [В это время] один молодой монах вышел из этого дома и [Феодор] увлек его в комнату со сводчатыми потолками, заставив рассказать о своих делах. Как объяснил [Феодор позднее], это был тот самый монах, на которого указал Ангел, повелев изгнать его из монастыря. Поскольку же он не хотел рассказывать [о грехах своих], то Феодор сам начал говорить о его первом [греховном] деянии и расспрашивать, не имел ли он кого–либо из монашествующих соучастником[498] в этом. Тот же, пав к ногам Феодора, стал просить его молчать о других его деяниях и отослать из монастыря. Взятый Феодором в собрание множества братий, он исповедовался [перед всеми], сказав, что Бог действительно открыл служителю Своему его прегрешения и что по справедливости велено изгнать его из монастыря.
Феодор, повелев удалить его [из обители], достаточно [долго] беседовал с братией. Затем ночью он ходил к каждому из монашествующих, обвиненных Ангелом. Описывая каждому, сколько он согрешил после святого крещения, Феодор приводил в замешательство каждого и обильными словами убеждал умилостивить Бога [искренним] покаянием[499].
Они же, осознав, сколь милостив Бог к ним, преисполнились рвения открыть перед всеми полностью душу свою. Однако, Феодор удержал их, сказав, что большинство из братий не смогут вынести этого. Он еще присовокупил: [такая исповедь может] не только причинить вред младенчествующим во Христе[500], но для самих из некоторых открыто объявляющих [о своих грехах] стать западней упреков со стороны еще не окрепших [во Христе]. Поэтому [Феодор повелел, чтобы] каждый из них, открыв это святым мужам, окружающим Пекуссия и Псен–таессия, должен попросить их усиленно молиться о нем перед Богом[501].
21. Это случилось во дни Четыредесятницы.
Во дни Святой Пасхи, в третий день недели, когда все монахи из одиннадцати монастырей, управляемых Феодором, собрались в Bay (ибо в обычае у них было собираться ежегодно, чтобы праздновать вместе Праздник Святой Пасхи)[502], многие стали просить Феодора истолковать те речения Писаний, которые они не понимали.. Разъяснив каждому то, о чем он спрашивал, Феодор сказал:
«Приятно говорить вам [только] о хорошем. Однако, нечистый дух, явившись [здесь], посмеялся над одним из нас, говоря:"В обычае у монашествующих не есть в течение ночи[503]. И этот [инок] был среди тех, кто не вкушает. Но [однажды] ночью я посетил его и нашел томимым голодом и впавшим в великое нерадение (ибо бесам присуще присоединяться к уже имеющимся у людей страстям)[504]; внушив ему помыслы и возбудив его голод, я убедил его похитить хлеб и тайком съесть его. И ныне вор и нарушитель своего собственного обета сидит среди монашествующих, словно он постился вместе с ними».
И Феодор сказал монашествующим: «Пусть никто не принуждает себя поститься сверх силы, поскольку от чрезмерного подвижничества тела ваши могут впасть в изнеможение. Поэтому чрезмерно обессилившие пусть едят вечером [каждый день] кроме пятницы»[505].
А тот [инок, о котором шла речь], встал среди монашествующих (их же было более двух тысяч) и припал к ногам Феодора, уличив себя. Феодор же сокрыл лицо его милотью своей[506], не позволив множеству [иноков] узнать его, и сказал: «Кто изнемогает, с кем бы и я не изнемогал?» (2 Кор. 11, 29).
22. Также однажды блаженный Феодор с сорока братиями отправился в гористые и необитаемые места для [заготовки] деревьев, годных [для строительства][507]. Ради той же необходимости он послал [еще в другие места] такое же количество иных [монахов] во главе со святым Исидором — мужем, преисполненным кротости и разумения по Христу. Расстояние, разделявшее эти места, равнялось одному дню пути.
В первый день [монахи], бывшие с Феодором, начали рубить деревья и вечером, окончив труд свой, собрались вместе для совершения обычных молитв. Наставляя их, [Феодор затем] сказал: «Есть необходимость, причину которой вы пока не знаете, поторопиться нам и завершить начатую работу. Дело в том, что во время двенадцатой молитвы, когда мы преклоняли к земле колена, Святой Дух открыл мне следующее: четверо из монашествующих, находящихся на другой горе, впали в прегрешение, хотя с детства проводили добрую жизнь. По причине моего ничтожества [и моего небрежения] им была внушена [лукавым мысль] вернуться к прежнему [мирскому] состоянию. Поэтому и нам, и находящимся на другой горе следует пренебречь этой работой и быть в субботу в [обители] Bay». Призвав двух братий и повелев им не разглашать услышанного, [Феодор] послал их на другую гору с повелением к тем, которые пребывали вместе с Исидором, быть в субботу в Bay.
Таким образом, в субботу, после захода солнца, [Феодор] пришел в монастырь, ведя всех, кто был с ним. Другие вернулись еще раньше. Найдя всех [монахов] собравшимися в церкви, он предстал перед ними. Как раз в это время Феодор обычно поучал монашествующих, а поэтому, став посреди них и имея переводчиком Феодора Александрийца, он сказал:
23. «Вы знаете, братия, что жизнь монашествующих и приснодевствующих, превышая обычный образ жизни людей, есть жизнь ангельская[508]. Ведь [избравшие] подобное житие умирают для обыкновенной жизни людей, живя для Того, Кто умер и воскрес за них[509]. Отрекшись от жизни для самих себя, они сораспинают себя со Христом[510]. И каждый из нас, избравший такую жизнь и отрекшийся от бедности родительской[511], оказался здесь. Поэтому и следует жить по Христу, имея образцом и примером такого пути тех, кто шествовал им раньше [нас]. Ведь Бог даровал не только Священные Писания, но и жизнь этих служителей Своих и [их] утверждение в вере во Христе как пути ведущие во Царствие Его для всех нас, желающих достигнуть этого Царствия[512].
Однако некоторые из нас, добре подвизаясь на ристалище этом[513], поскользнулись, хотя и не пали. Ибо четверо из братий, посланных на гору, оказавшись там одни, начали говорить друг другу неприличности, смеяться и хохотать, так что Святой Дух был огорчен ими[514]. Он открыл мне имена и прегрешения их, чтобы они, предавшись слезам и стенаниям, исправили самих себя.
Братия, как вы понимаете глас Иеремии, глаголющего к Богу: «Господи Боже сил, не седох в сонме их играющих, но бояхся от лица руки Твоея: на един седях, яко горести исполнихся» (Иер. 15, 17)? Почему вы не вспомнили слова Иова: «Аще ходих с посмеятели» (Иов. 31, 5), печаль приключится со мною? Как вы могли забыть речения [Апостола] Павла, над которыми вы постоянно размышляете?[515]Неужели вы не знаете, что Бог призревает и на малые, и на великие прегрешения рабов Своих ради спасения их? Разве вы не слышали, что сказал Соломон: «Якоже глас терния под котлом, тако смех безумных» (Екк. 7, 7)? И еще: «Смеху рекох, погре–шение» (Екк. 2,.2)? Также: «Блага ярость паче смеха» (Екк. 7, 4).. Поэтому, придя в себя, вслушайтесь в слова Апостола: «смех ваш да обратится в плач» (Иак. 4, 9), чтобы не испытать вам печального приговора Спасителя, гласящего: «Горе вам, смеющиеся ныне! Ибо восплачете и возрыдаете» (Лк. 6, 25). Лучше поскорее обрести вам добровольное сокрушение и добровольный плач, которые временны, дабы не вкусить опыта невольного сокрушения и невольного плача, которые вечны[516]. Каждый из вас должен взывать к Богу: «Яко аз на раны готов» (Пс. 37, 18).
И когда Феодор еще продолжал говорить, четыре [монаха], словно сговорившись (хотя и находились на некотором расстоянии друг от друга), начали рыдать и вопить громким голосом и, обратившись лицом на восток, поверглись ниц пред Богом. Признав себя виновными, они просили все множество братий молиться о них. После того, как все со многими слезами помолились о них, собрание закончилось как обычно.
Те же [иноки], запасшись словами Феодора, словно дорожными припасами, на всю жизнь,, „так исправились, что все пребывающие в монастыре имели каждого из них образцом и примером [пути] ко спасению. Ведь и прежде, до этого небольшого прегрешения, жизнь их была такой же [примерной].
24. Некто из монахов, по имени Мусей, родом из Фиваиды, находился в подчинении Силуана, о котором упоминалось выше. [Однажды] он вместе с Силуаном и другими братиями был отправлен на остров реки для того, чтобы собирать и засаливать полевую горчицу, которая шла в пищу братий[517].
На пятый день пребывания здесь он один был отозван Феодором, но не послушался, сказав: «Я приду вместе со всеми братиями, когда мы закончим порученное нам дело». Тем не менее, против своей воли Мусей был возвращен в монастырь и нашел Феодора в келлии громко плачущим, а Псентасия и Исидора стоящими рядом с ним. Феодор долгим взглядом посмотрел на него, а затем сказал:
«Почему мне было возвещено не о смерти тела твоего (ведь это было бы лучше), а о смерти души твоей? Разве я, встречаясь наедине ночью и днем с тобой в келлии твоей, не говорил: «Душа твоя поглощена мыслями о дурном[518]. Ты лелеешь помыслы более тяжкие, чем любой грех, а такие размышления погубили многих». Когда же ты отвечал мне, что бесы внушают тебе эти нечестивейшие мысли, я сказал: «Бесам не попущено нападать на тебя»[519]. Ты же, позволив разрастись буйным порослям [помыслов], приготовил обширное пастбище для бесов, привлекая их к себе [своими] злоумыслами». Не говорил ли я тебе: «В тебе исполняется сказанное в «Книге Притч»: «Якоже нива муж безумный, и яко виноград человек скудоумный: аще оставиши его, опустеет, и травою порастет весь, и будет оставлен, ограды же каменные его раскопаются» (Притч. 24, 30–31)?»
Далее [Феодор] сказал: «Куда привел тебя путь недобрый (Притч. 16, 29)?». А когда [Мусей] ответил, что у него не было никакого нового помысла, кроме тех, о которых Феодор уже знал, то [Феодор] изрек: «А после, когда ты сидел в келлии, о чем ты думал и что утвердилось в сердце твоем?»
На ответ же [Myсея], что то были бесовские внушения, Феодор сказал: «До того часа ни одному из бесов не было попущено напасть на тебя. Но поскольку ты [сам] укоренил в сердце своем таковые дурные [мысли] и стал жилищем бесов, то тщетно твое пребывание здесь, а поэтому велено изгнать тебя из монастыря».
[Затем Феодор] передал [Мусея] четырем молодым монахам и повелел отвести его в его собственный дом. Когда он оказался у монастырских ворот, то, отпущенный четырьмя монахами и будучи одержим злым духом, устремился в свое селение, мыча словно вол.
25. Близ Птолемаиды, которая [расположена] в Фиваиде, был. монастырь, построенный Феодором и заселенный им монашествующими. Среди них находился некто по имени Карур, что у жителей Фива–иды обозначает «увечный»[520]. Феодор часто порицал его за леность в ночных молитвах[521]. [Надо сказать, что Птолемаидский монастырь] находился на весьма отдаленном расстоянии от монастыря Bay; [и вот однажды] Феодор, сидя после захода солнца посреди всех братий монастыря Bay, неожиданно преисполнился радостью и сказал:
«Возвещаю вам о милости, оказанной Богом Кару ру, пребывавшему в Птолемаиде. Только что Он удалил его душу из тела и с великой славой возвел на небо[522], поскольку [Карур] был строг в церковных догматах и, вместе с прочими своими добродетелями, сохранил тело в совершенной чистоте[523]. А от некоторых своих прегрешений он избавился посредством различных болезней, которые приключились с ним».
Спустя восемь дней пришли оттуда двое братий и сообщили тот день и час, в который упокоился Карур, и все мы пришли в изумление.
26. Некогда Феодор, будучи [в собрании] всех братий, сказал Псарфию — первому из всех [монахов обители] Bay[524]: «Пошли кого–нибудь в келлию к Патхелфию и повели ему прийти вместе с молодым [иноком], который находится в его келлии. Позови также и старшего сына его»[525].
И когда они пришли, Феодор обратился к Патхелфию: «Скажи мне, чему ты учил ночью этого юношу?» Тот отвечал: «Чему учил? — Страху Божию». Феодор же изрек: «Сам Бог через Ангела уличил тебя. Скажи правду, если учение твое есть свет».
Но так как [Патхелфий] отказывался [сделать это], то Феодор сказал, обращаясь ко всем: «Он учил, что нет воскресения плоти, порицая естество ее[526].
Затем, когда он спросил Патхелфия: «Скажи, так это или нет?», сын Патхелфия вскричал: «И меня он прошлой ночью убеждал так думать».
Некто по имени Ор, скопец из чрева матери[527], смело сказал Феодору: «Вспомни о юноше, которого вводили в заблуждение». Феодор ответил: «И душа этого юноши, и душа сына Патхелфия подобны адамантам — они не приняли ничего от учения его». А юноше он сказал: «Бог одобрил расположение [души твоей]». Предстоятелю же дома, в котором обитал юноша, [Феодор] велел не наказывать его за то, что [молодой инок] тайно покидал ночью дом без его позволения.
Затем он долго убеждал Патхелфия, [приводя свидетельства] из Священных Писаний, в том, что смертная наша плоть воскреснет из мертвых. И когда [Феодор] стал особенно решительно утверждать, что смертной плоти нашей надлежит восстать в славе из мертвых бессмертной и нетленной[528], то Патхелфий, рыдая в присутствии множества братий (ведь сказанного Феодором было достаточно, чтобы вернуть его к вере), повергся ниц [на землю]. Согласившись с церковными догматами, он просил всех молиться о нем, чтобы Бог простил ему и этот грех его. Когда вся братия с радостью молилась [о нем], Патхелфий, обливаясь слезами, громким голосом принес Богу, исповедание свое.
27. Однажды мы поплыли с Феодором на некий остров, чтобы насобирать дров. И когда мы — монахи, говорившие на греческом языке, — находились еще на судне, Феодор со множеством [других] монахов сошел с другого судна (ибо они отправились в путь раньше нас), чтобы устроить лагерь[529].
В это время некий большой отрок по имени Патрикий, родом из Мир Ликийских, закричал на нашем судне, зовя на помощь. И мы увидели, что большой черный аспид вцепился зубами в стопу правой ноги его. Один молодой фиваидский монах, бывший вместе с нами на судне, схватил тварь за хвост, с трудом оторвал [аспида] от ноги Патрикия, ударил об борт корабля и, умертвив, выбросил его мертвым в реку.
Патрикий же рыдал, а мы все ожидали, что он сразу упадет бездыханным. Однако Феодор, появившись [внезапно], сделал знамение креста Христова на том месте, где [виднелись следы] зубов аспида, и сказал: «Не бойся. Исцелит тебя Иисус Христос»[530].
На следующий день некоторые из монашествующих говорили: «Мы не верили Феодору и ожидали, что Патрикий умрет в течение ночи. А видя его здоровым, благословляем Христа и дивимся Феодору, что он столь угоден Ему».
[Монах] же, убивший аспида, остался невредимым.
28. Вскоре на остров из монастыря Bay прибыло еще множество других монахов, так что всех нас стало около трехсот человек. Двадцать шестого числа месяца Афур[531], в восьмом часу, Феодор созвал всех нас и, имея переводчиком Феодора Александрийца, сказал всем: «То, о чем я сейчас намерен говорить, Бог открыл мне давно, но до времени повелел мне молчать. Однако ныне Он приказал мне встать и поведать вам следующее: почти во всяком месте, где провозглашено было имя Христово многие согрешили после святого крещения, но, сохраняя апостольскую веру, в которой и мы незыблемо утверждаемся, они оплакали грехи свои. И приняв их искреннее покаяние, Господь отпустил им прегрешения их.
Итак, те многие из вас, которые вплоть до нынешнего дня искренне оплакивали грехи свои, [совершенные] после бани крещения, пусть знают, что получили [от Бога] прощение их[532]. Поэтому каждый из нас, исповедуя Господу милость Его (Пс. 106, 8), пусть говорит: «Обратил еси плачь мой в радость мне: растерзал еси вретище мое, и препоясал мя еси веселием» (Пс. 29, 12)[533].
29. Примерно в десятом часу Феодор, закончив увещевать братий, позвал четырех из них по имени и во всеуслышание сказал им: «Братия наши, которые вместе с Феофилом и Копром плывут из Александрии, приблизились сюда. И чтобы они по неведению не проплыли мимо нас, пойдите на край острова и, когда первое судно начнет огибать остров, дайте знак находящимся на нем, чтобы они причалили. Феофил, будучи [искусным] кормчим, знает безопасную пристань и там причалит».
Братия отправились и, подождав небольшое время, увидели судно в излучине реки. Узнав Феофи–ла, стоящего у кормила, они удивились. Знаками они известили [плывущих], что Феодор находится на острове, а затем возвратились с вестью о приближении судна.
И все, [также] придя в изумление, последовали на пристань за Феодором, который принял сходящих на берег монахов и приветствовал их «лобзанием святым» (Рим. 16, 16)[534]. Затем после приветствия он, окруженный нами, сказал: «Радуйтесь, пришедшие. Ведь вы видели отца нашегЬ Антония». Они же ему ответили: «Он передал с нами письмо тебе». И отдали ему послание[535]. [Феодор], прочитав послание, возрадовался и передал его Елуриону, повелев прочитать всем братиям. А поскольку письмо было написано на египетском языке, то переводил его опять Феодор Александриец. Содержание его было таково: «Возлюбленному сыну Феодору Антоний желает здравствовать в Господе. Я знал, что «не сотворит Господь Бог дела, аще не открыет наказания Своего к рабом Своим пророком» (Ам. 3, 7)[536]. Я считал, что нет необходимости сообщать тебе то, что Бог давно открыл мне. Но когда я увидел братий твоих с Феофилом и Копром, то [Бог] повелел мне написать тебе, сообщив, что многие из тех, которые во всем мире истинно поклоняются Христу, согрешили после крещения. Однако, поскольку они оплакивали [грехи свои] и сокрушались [о них], то Бог принял их плач и сокрушение. Он прощал грехи всех свершающих жизненный путь таким образом и [прощает] их до того дня, в который это письмо передано тебе. Поэтому прочитай его братиям твоим, чтобы и они, услышав [об этом], возрадовались. Приветствуй братий. [Мои] братия приветствуют тебя. Молюсь Господу, чтобы [Он даровал] тебе здравие»[537].
Когда все мы, присутствующие, услышали это и пали ниц лицом пред Богом, то плакали так, что после окончания молитвы бывшего здес!>же пресвитера, Феодор сказал: «Поверьте моим словам: всякая разумная тварь на небе возрадовалась о вашем плаче. Ибо Бог, приняв ваше моление, отпустил грехи некоторых из монахов, присутствующих здесь, которые только что так горько рыдали. Заранее ведая о них, Он изрек об этом так, как сказал я и как написал Антоний».
Все мы преисполнились великой радостью, а Феодор сказал мне: «Аммон, сказанное здесь между своими[538], а также все другое, что ты видел и что услышал от нас, ты расскажешь открыто и всенародно».
30. Когда я пробыл три года в монастыре, друг моего отца [случайно] увидел меня у ворот обители [стоящим] вместе с рабом Божиим–Виссарионом, бывшим в то время монастырским привратником[539]. Он окликнул меня и рассказал, что с того дня, как я оставил родных, мать моя пребывает в [великой] скорби, а отец, обойдя все монастыри в Египте и в Августамнике[540] и нигде не найдя меня, оплакивает меня как мертвого.
Услышав об этом, я стал просить человека Божия Феодора отпустить со мною двух монахов, чтобы мне посетить мать мою и, утешив ее, вернуться назад с этими же монахами[541]. Он же сказал мне: «Мать твоя стала христианкой и ты можешь поселиться в тех краях. Поэтому я советую тебе поселиться на Нитрийской горе, ибо в том месте особенно много святых мужей, благоугождающих Богу». Феодор назвал Феодора, бывшего со святым Аму–ном (который тогда еще обитал в теле), Елуриона и Аммония, которые вскоре скончались, святого Пам–во и раба Божиего Пиора, получивших от Господа дары исцелений, а также [других] святых мужей, имена которых я обойду молчанием, чтобы не сделать слишком многословным [это] послание[542].
И провожаемый им, я облобызал его, обливаясь слезами и прося молиться обо мне. Я ушел [из обители], чтобы повидать родителей моих, а после свидания с ними поселился на Нитрийской горе.
31. Спустя шесть месяцев после того, как блаженный папа Афанасий в царствование Констанция подвергся гонениям со стороны ариан[543], святые монахи, [подвизавшиеся] тогда в Египте и Александрии, а также приснодевы и ревностные миряне претерпели много несчастий и были забиваемы насмерть[544], египетские епископы изгнаны дуком Египта Севастианом, преемником Сириана[545], который умертвил стрелами многих приснодев в храме святого епископа Феоны[546], и [дуком] Артемием, ставшим наследником Севас–тиана; после того также, как были изгнаны святые епископы Запада[547] и [православные] претерпели много неслыханных злодеяний от ариан (ибо во главе их стоял жесточайший Георгий)[548], — тогда я. сообщил Пиору, Памво и прочим пресвитерам Нитрийской горы, что человек Божий Феодор предсказывал об этом гонении, а именно: что оно будет суровым, однако прекратится в определенное время.
32. В то время как ариане преуспевали в своих злодеяниях, на Нитрийскую гору прибыло четверо монашествующих, посланных Феодором с письмом к населяющим эту гору монахам. [Эти посланцы], выполняя поручение Феодора, стали искать меня и, найдя, вручили мне послание поздним вечером в субботу. На следующий день, в воскресенье, я прочитал его отдельно только пресвитерам, а затем, с их позволения, всему множеству монашествующих. Содержание его было таково: «Возлюбленным братиям, [подвизающимся] на Нитрийской горе, пресвитерам, диаконам и монахам, Феодор желает здравия в Господе. Хочу уведомить вас, что гордыня ариан вознеслась на Бога (Пс. 73, 23). И Бог, призрев на народ Свой и видя скорби, которые он терпит, смилостивился над ним. Он обещал сжалиться над Церковью и освободить ее от этих скорбей. Ведь об арианах Бог изрек: «Пошлю кары на Вавилон и исторгну из уст его проглоченное им» (Иер. 51, 44)[549]. А о Церкви Он сказал: «Кто от вас, иже виде дом сей в славе его прежней? Зане велия будет слава дома сего, последняя паче первый» (Агг. 2, 4, 9)[550]. Поэтому, братия, имея такие обещания, утешайте тех, которые угнетаются ариа–нами в ваших областях, чтобы никто не уклонился от [правой] веры. Ибо грехи ариан еще не достигли полноты своей. Братия, которые со мной приветствуют вас. Да сохранит вас, возлюбленные братия, Господь в крепости вашей».
Когда я прочитал это, то вся братия прославила Бога. А один из пресвитеров, муж по имени Агиос, сказал мне, улыбаясь: «Теперь мы говорим тебе: «Уже не по твоим речам веруем» (Ин. 4, 42)».
Затем, по повелению пресвитера Гераклида, это послание взял у меня Исаак, по прозвищу «Хрисо–гон» (он был тогда [простым] монахом, позднее же его рукоположил в диакона святейший Исидор — епископ Малого Гермополя), чтобы переслать его святейшему епископу Драконтию, находящемуся в то время в ссылке[551]. Я думаю, что боголюбезнейший брат наш и сослужитель Диоскор, преемник святого Исидора, может найти данное послание, если будет искать его[552].
33. В девятый месяц шестого года после того, как папа Афанасий был изгнан [со своей кафедры], воцарился идолопоклонник Юлиан, [в очередной раз] сославший папу Афанасия в Фиваиду[553]. Угрожая многими [бедствиями] христианам, он обрел преждевременную кончину в Персии, не сумев привести в исполнение своих угроз христианам. Поэтому все мы, слышавшие Феодора, прославили Бога, видя, что, до прошествии многих лет, осуществилось предреченное им; не было у нас никаких сомнений и в том, что прекратится и безумие ариан, [восстающих] против нас, — это произошло уже сейчас, спустя еще множество лет.
34. Осмелившись описать [все] это по повелению твоего преподобия, я опустил многое другое, что видел, будучи вместе с Феодором, — этого не мог бы вынести слух многих [людей]. Я опасался, что письмо мое может попасть в руки слабых [духом] и еще младенчествующих во Христе[554];
Когда блаженный папа Афанасий вернулся [из ссылки], то, в присутствии меня, ничтожнейшего, и других клириков Александрийской церкви, он сказал несколько слов в великой церкви[555] о Феодоре блаженной памяти Аммонию, епископу Елеархии, и Гермону, епископу Вувастийскому[556]. Я думаю, что твое святейшество тогда присутствовало и слышало эти слова, но, тем не менее, считаю необходимым записать их на память твоему благочестию. Упомянутые епископы удивлялись блаженному Антонию (ибо Аммоний часто встречался с ним)[557], на что папа Афанасий сказал им:
«Видел я в те времена великих людей Божиих; Феодора Освященного,"стоящего во главе тавеннисий–ских иноков, и одного монаха, [подвизающегося] в окрестностях Антинои, по имени аппа Паммон, который недавно почил [в Бозе][558]. Когда я был изгнан Юлианом и ожидал, что буду убит (об этом известили меня искренние друзья мои)[559], то оба этих мужа в один день пришли ко мне в Антиною. Решив скрыться у Феодора, я вступил на его судно, закрытое со всех сторон. Anna Паммон сопровождал нас. И когда ветер стал неблагоприятным, я почувствовал тревогу в сердце и начал молиться. Монашествующие, бывшие с Феодором, сошли [на берег] и стали тащить судно [веревкой].
Аппе Паммону, утешающему меня, пребывающего в тревоге, я сказал: «Поверь mohivt словам: никогда во время мира сердце мое не было так уверенным, как во времена гонений[560]. Ибо я уверен, что даже если я погибну, страдая за Христа и укрепляемый Его милостью, то обрету у Него еще большую милость». Когда я говорил это, то Феодор, глядя на авву Паммона, улыбался, а авва Паммон был почти готов рассмеяться. Тогда я сказал: «Почему вы смеетесь над моими словами?[561] Или вы презираете мое малодушие?»[562]
И Феодор обратился к авве Паммону со следующими словами: «Скажи ему, почему мы улыбались». Авва Паммон же отвечал ему: «Ты должен сказать». Тогда Феодор изрек: «В сей час Юлиан убит в Персии[563]. О нем Бог предсказал: «Презорливый и обидливый муж и величавый ничесоже скончает» (Abb. 2, 5). На смену ему придет царь–христианин: [царствование его] будет блестящим, но кратковременным[564]. Поэтому тебе не следует, изнуряя себя, уходить в Фиваиду, но ты должен скрытно оказаться при [императорском] дворе; и когда ты встретишь царя на пути, то будешь радушно принят им и возвращен к [своей] церкви[565]. А вскоре после этого царь будет радушно встречен Богом [на небесах]».
Так это и произошло. Поэтому я верую, что особенно между монашествующими скрывается множество богоугодных [мужей]. Они остаются неизвестны [людям] — такие, как блаженный Амун и святой Феодор, [подвизающиеся] на горе Нитрийской, а также раб Божий, счастливый старостью Памво»[566].
35. В то время, как епископ Аммоний удивлялся блаженному Пиору, Елуриону, Аммонию, Иси–дору — пресвитеру отшельников[567] и святому Мака–рию[568], которых твоя святость видела на Нитрийской горе, [Афанасий] спрашивал меня о святых подвижниках в Скиту: о Паисии и братьях его — Павле и Псоие, об Исайе, Писире, Исааке и Павле, а также о том, видел ли я Феодора Фиваидского[569]. Когда я сказал, что прожил с Феодором три года, он повелел мне рассказать все, что я видел за это время. Когда же я изложил ему кое–что из того, что написано выше (ибо я сократил свое повествование для его святейшества), папа, удивившись, изрек: «Я верю, что все обстояло именно так, поскольку хорошо знаю этого мужа».
36. Написав твоей святости и то, что я слышал от блаженного папы Афанасия, обращаюсь с просьбой удостоить меня твоих всегдашних молитв, непрестанно моля Бога, чтобы Он был [постоянно] милостив ко мне. Приветствуй братий, которые с тобою. Братия, пребывающие со мной, приветствуют твое преподобие. Пусть Всесвятой Бог всяческих для славы Своей, сохранит тебя, святейший владыка и брат, молящийся обо мне, на многие лета в добром здравии для [блага многих] церквей.
37. Ответ архиепископа Феофила[570]
Возлюбленному господину, брату и сослужите–лю Аммону Феофил желает радоваться в Господе.
Зная благую ревность твоего благочестия, благодарю тебя за воспоминание о святых [мужах]. Ты порадовал нас тем,"что прислал записанными повествования, которые мы часто слышали из уст твоих. Да удостоимся мы все и ты иметь [один и тот же] удел и общение [в Царстве Небесном] с блаженным Феодором. Ты, возлюбленнейший и дражайший [брат], принес нам [великую] пользу, не оставив без внимания просьбы нашей. Приветствуй братство[571], которое с тобою. Наше братство приветствует тебя в Господе. Желаю тебе, возлюбленнейший и дражайший брат, здравия в Господе.

Жизнь и деяния святой и блаженной учительницы [нашей] Синклитикии

Необходимо, чтобы все люди были посвящены [в знание] доброго. Ведь если бы они были обученными в таких вещах, то пребывали бы невинными в жизни [своей]. В самом деле, многое полезное сокрыто от невежд[572]. Это случается с ними вследствие того, что мысль их совсем притупляется от нерадения. Ведь часто бывало, что драгоценные жемчужины попадали в руки бедняков, а они, будучи совсем несведущими в подобных вещах, пренебрегали ими, как чем–то незначительным и ничтожным. Так и мы, имея душу младенческую и неопытную, случись нам обладать подобным жемчугом, рассматриваем его как нечто незначительное, обращая внимание лишь на внешний вид и совсем не ведая о естестве его. Однако, если ближние хоть немного наставят нас, [раскрыв] красоту этого жемчуга, то тогда и в нас возникает божественная любовь к виденному. Ведь сами деяния [святых могут] возжечь в духе [нашем такую] любовь.
1. Впрочем, что говорю о тех, которые существуют ныне (и самого себя причисляя к ним), словно знающих нечто и [способных] повествовать нечто [достойное] о славной и блаженной Синкли–тикии? Ведь я думаю, что никакое человеческое существо не в силах описать ее благие деяния. Даже если кто–нибудь попытался рассказать о ней, то он не смог бы [даже чуть–чуть] приблизиться к цели своих стремлений, хотя и был бы [человеком] мудрым и принадлежащим к числу людей сведущих. Ибо подобно тому, как желающие пристально глядеть на солнце лишь повреждают свое зрение, так и пытающиеся [словно] в зеркале отразить жизнь ее испытывают головокружение от величия свершений [святой] и, ослабнув и лишившись сил, подвергаются расстройству мыслей.
2. Мы же, изыскивая, соразмерно собственным силам, [все], что относится к ней, и услышав кое–что о первом [периоде] жизни [святой] от ее сверстников, а также слабо озарившись деяниями ее, приступили к написанию [этого Жития], накапливая для самих себя спасительную пищу. Но изложить [все] достойно самой святой невозможно для нас и, [думаю], тяжело для многих.
3. Названная по имени небесного Собора происходила из страны Македонской. Ибо когда ее предки прослышали о боголюбии и христолюбии александрийцев, то они прибыли из Македонии в город Македонца[573]. Прибыв же в эту страну и найдя, что действительность лучше молвы, они охотно, поселились в ней [навсегда]. Не увеселялись они множеством народа и не удивлялись величию строений, но найдя единообразную веру[574] вместе с чистой любовью, сочли чужбину второй родиной.
5. Блаженная Синклитикия была и родом славна, и украшена [всем] тем, что в [этом] мире считается приятным. Имела она единомысленную сестру, а также двух братьев, отличающихся возвышенным [образом] жизни. Один из них умер в детском возрасте; другой же, достигнув двадцатипятилетия, по воле родителей должен был вступить в брак. И когда все было готово к предстоящему [торжеству] и народом стали совершаться символические действия[575], [душа] молодого человека отлетела, словно птица из силков, променяв земную невесту на непорочный и свободный собор святых [на небесах].
6. Синклитикия же, находясь еще под родительским покровительством, прежде всего упражняла душу в Боголюбии; о теле же заботилась ровно настолько, насколько [это необходимо для того, чтобы] следить за порывами естества.
7. Ибо телом она была необычайной красоты, и уже в раннем возрасте приходили свататься к ней многие искатели ее руки: одни лрельщались богатством, другие — благопристойностью родителей, но более всего привлекались красотой самой девушки. Родители с удовольствием склоняли девицу к браку, торопя ее [выйти замуж], чтобы от нее, [хотя бы по женской линии], сохранить свой род. Она же, придерживаясь целомудренного и благородного образа мыслей, никак не поддавалась родительским увещаниям. Внимая словам о мирском браке, [Синклитикия] помышляла о браке небесном и, пренебрегая многими взыскателями ее руки, склонялась [сердцем] к единственному Небесному Жениху.
8. "И у блаженной Феклы появилась истинная ученица, следующая тем же наставлениямЛчто и она. Ибо единственным Суженным обеих был Христос, а сватом обеих был один и тот же Павел[576].
Я думаю, что у них и брачные покои не были различными, ибо опочивальней обеих являлась Церковь и для обеих поет [там] божественные и возвышенные песни сам Давид. Ведь он кимвалами доброгласны–ми увеселяет души, врученные Богу, тимпанами и десятиструнными псалтирями возносит [Ему] совершеннейшую песню. А Мариам вводит хористок на эти священные браки, говоря: «Поим, Господеви, славно бо прославися» (Исх. 15, 21)[577]. И яства на этой божественной трапезе были общими для [обеих] вкушающих их: «Вкусите и видите, яко благ Господь» (Пс. 33, 9). Одной и той же была и ткань их брачных одежд. «Елицы во Христа креститеся, во Христа облекостеся» (Гал. 3, 27)[578]." Их любовь ко Господу была одинаковой; ибо не только одних и тех же даров удостоились они, но и в одних и тех же подвигах состязались. Нет никого, кто бы оставался в неведении относительно мученичества[579] блаженной Феклы, [ибо всем известно] как боролась она с огнем и лютыми зверями. Но думаю, что добродетельные труды и подвиги Синклитикии не сокрыты от многих. Я считаю труды Феклы более легкими, ибо она сокрушила злобу врага, имея дело с внешними проявлениями этой злобы; а в случае с Синклитикией эта злоба проявилась более сильно, приводимая в движение изнутри посредством супротивных и губительных помыслов[580].
9. Очи ее не прельщались ни [изысканными] тканями пестрых одежд, ни различными цветами многоценных камней; кимвал не обольщал слуха ее, а свирель не ослабляла силы души ее. Не размягчали ее ни слезы родителей, ни увещания кого–либо из родных, но, обладая разумением подобным адаманту[581], [Синклитикия никогда] не отвращалась умом [от избранной ею цели]. Но затворив, словно двери, все чувства, беседовала [только] наедине со своим Женихом, говоря словами Писания: «Брат мой мне, и аз ему» (Песн. 2, 16). А если где бывали пустые и темные беседы, то их она избегала, затворяясь во внутренних покоях души. Если же случалось ей слышать полезные и светлые назидания, то все свое разумение она устремляла к постижению того, о чем шла речь.
10. Не нерадела [святая] и о спасительном лекарстве для тела, ибо имела столь сильную любовь к посту, что ничто из находящегося в этом мире не могло сравниться для нее с постом[582]. Ибо она считала его оплотом и основанием других [добродетелей][583]. И если иногда по необходимости ей приходилось принимать пищу не в обычное время[584], то с ней происходило противоположное по сравнению с тем, что [обыкновенно] происходит с вкушающими: лицо ее бледнело, а тело худело. Ведь когда приводящее в движение вызывает неприятные ощущения, то это имеет следствием расторжение приводимого в движение. Ибо от положения начала [чего–либо] зависят [все] последующие следствия, вытекающие из этого начала. Поэтому у тех, кому пища доставляет удовольствие, тело делается цветущим; и наоборот: у тех, кому она не приносит удовольствия, плоть делается изможденной и худой. Свидетелями моих слов являются больные. Блаженная же Синклити–кия, стараясь быть немощной телом, становилась цветущей душой. Поступала она по словам Апостола: «Насколько внешний наш человек тлеет, настолько внутренний обновляется» (2 Кор. 4, 16)[585]. Так она подвизалась, будучи скрытой для многих.
11. Когда родители ее скончались, [Синклити–кия], еще более вдохновившись Божиим помышлением, берет с собой сестру, лишенную зрения, удаляется из отчего дома и поселяется в гробнице одного из своих родственников, расположенной за городом. Распродав все оставленное [ей в наследство] имущество и раздав [деньги} нищим, онапри–звала одного, из пресвитеров и тот портриг ее[586]. Тогда сняла она с себя всякое украшение, ибо обычно принято называть волосы украшением женщин. Это событие было символом того, что душа ее стала простой и чистой. Тогда она в первый раз удостоилась названия девы[587].
12. Раздавая имущество нищим, она сказала: «Я удостоилась великого имени[588], и не имею ничего достойного, чем бы могла воздать [щедро] Одарившему меня. Если, [когда речь идет] о внешних вещах, [люди готовы] ради тленного почета жертвовать всем имуществом своим, то тем более мне, удостоенной такой благодати, разве не следует пожертвовать вместе с так называемым имуществом и [своим] телом? Что говорю об имуществе или теле, когда все принадлежит Ему? Ведь «Господня земля, и исполнение ее» (Пс. 23, 1)». Этими словами водворив в себе смиренномудрие, она проводила жизнь в безмолвии[589].
13. Находясь еще в родительском доме, [Синкли–тикия] достаточно подготовилась к [подвижническим] трудам, а потому, достигнув середины ристалища, [легко] преуспеяла в добродетелях. Те же, которые приступают к этому Божественному таинству необдуманно и не имея навыка [в подвижничестве], не обретают взыскуемого, поскольку не предусмотрели заранее [многих] частностей. Подобно тому, как собирающиеся путешествовать прежде всего заботятся о дорожных припасах, так и она, запасшись–йре–жними трудами, словно дорожными припасами, безбоязненно отправилась в свой горний путь. [И как бы] заранее приготовив [все] для завершения строительства, она возвела для себя надежнейший оплот. Если строительство зданий в здешнем мире[590] осуществляется из внешних материалов, то совсем обратное совершила она: не собирала она внешних материалов, но, наоборот, и те, которые были внутри нее, удалила от себя[591]. Раздав имущество свое бедным, оставив–гнев и памятозлобие, отвергнув зависть и славолюбие, она построила храмину свою на камне[592];
воздвигла терем, который отовсюду виден и во внутренних покоях которого царствует тишина.
14. Впрочем, зачем много говорить? Ибо еще только начав [подвизаться], она превзошла и уже навыкших в монашеской жизни. Подобно тому, как наиболее одаренные от природы среди детей, еще проходя начальное образование, соперничают с более старшими и более продолжительное время обучающимися у .учителей, так и Синклитикия, пылая духом, опередила остальных [подвижниц].
15. Мы не можем ничего сказать о ее деятельной и подвижнической жизни, потому что она никому не позволяла быть зрителем ее. Не желала она и того, чтобы были провозвестники ее подвигов. Не столько заботилась она о доброделании, сколько о том, чтобы скрыть и утаить [добрые дела]. Совершала она это, руководимая не завистью, а Божией благодатью. Ибо [всегда] держала в уме речение Господне, гласящее: «Пусть левая рука твоя не знает, что делает правая» (Мф. 6, З)[593]. Таким образом она скрытно исполняла [все] то, что приличествовало [иноческому] обету[594].
16. С раннего возраста и до зрелых лет она не только избегала всяких встреч с мужчинами, но весьма усиленно упрашивала [делать то же самое] и принадлежащих к одному полу с ней. И делала это по двум причинам: чтобы не быть прославленной за преизбыток подвижничества и чтобы, вследствие телесной потребности, не удалиться от добродетели!
17. Таким образом она обуздывала первые порывы души, не позволяя им увлекаться телесными желаниями. Подобно тому, как у пышно разросшегося дерева обрезаются побеги неплодоносных ветвей, так и она тернистые отростки мысли отсекала постом и молитвой. [Тем не менее], если какой–нибудь из этих отростков продолжал расти, то против него применяла она замысловатые средства, изнуряя тело всяческими трудами. Она не только начинала воздерживаться от хлеба, но довольствовалась и малой толикой воды.
18. Когда воздвигалась на нее вражия брань, то прежде всего молитвой призывала она на помощь своего Владыку, ибо одного только подвижничества не было достаточно, чтобы отразить натиск льва[595].
И отзываясь на мольбу, приходил Господь, а супротивник убегал. Впрочем, часто враг продолжал сражение, а Господь [медлил] и не прекращал схватку, чтобы тем самым сделать более закаленной добродетельную душу[596]. А она, как бы приумножая [уделенные ей дары], еще более усиливается ради победы над врагом. Ибо [святая] не довольствовалась только тем, что умерщвляла себя скудной пищей, но и пыталась лишить себя той еды, [вкушение которой связано] с удовольствием. Ела хлеб с отрубями, воды часто совсем не пила, спала на голой земле, и то до определенного времени. И до тех пор, пока продолжалась брань, пользовалась она [духовным] оружием, облекшись вместо брони и щита молитвой, а шлем ее состоял из веры, надежды и любви. Но вера предшествовала всему, скрепляя собой все доспехи ее[597]. Присуща ей была и милостыня, если не проявляющаяся в действительности, то [всегда присутствующая] в намерении[598].
19. И когда враг, благодаря этому [духовному деланию], оказывался слабее, она облегчала себе остроту подвижничества. Это она делала для того, чтобы члены тела сразу не впали в изнурение, ибо то было бы свидетельством поражения. На что уповать воину в брани, если оружие его будет сломано? Некоторые, неумеренно и неразборчиво истощившие себя воздержанием от пищи, нанесли себе смертельный удар и, вынужденные молить врага о прощении, погубили самих себя[599]. Но [Синклитикия] поступала не так, но все делала с рассуждением. Упорно сражалась она с врагом молитвами и подвижничеством, но когда корабль ее плыл по тихому морю, она прилагала попечение и о теле. Ибо и мореходы, застигнутые непогодой и штормом, не вкушают пищи, но, используя все свое мастерство, противостоят очевидной опасности. Когда же они остаются в живых, тогда уже заботятся о сохранении своей жизни — отнюдь не все свое время используют они [на борьбу] с морской качкой, поскольку нуждаются в кратких периодах покоя для передышки от трудов. Но [даже во время этих передышек] мореходы не остаются без забот и не впадают в глубокий сон, ибо имеют опыт прошлых [испытаний] и думают о будущих. Если буря утихла, то море не уменьшилось; и если одна [опасность] прошла, то другая остается; если исчезло следствие, то присутствует производящая [его причина]. Так и в настоящем случае: если дух похоти прекращает свое действие, то тот, кто властвует над этим духом, не отступает далеко[600]. Поэтому следует непрестанно молиться, так как непостоянно море и солена злоба врага[601]. И блаженная, ясно различая водовороты волн жизни сей и предвидя [будущие] штормы и [порывы ветров], заботливо управляла своим кораблем, [направляя его в гавань] благочестия в Боге. Поэтому, минуя штормы, [благополучно] причалила она к берегу в спасительной пристани, бросив здесь надежнейший якорь веры в Бога.
20. Жизнь ее, укрепляемая верой и нестяжа–тельностью, а также озаряемая любовью и смиренномудрием была [воистину] апостольской[602]. На деле она осуществила спасительное слово, глаголющее: «На ас–пида и василиска наступиши (Пс. 90, 13) и на всю силу вражию (Лк. 10, 19)»[603]. Особо вняла она речению: «Хорошо, добрый и верный раб! В малом ты был верен, над многими тебя поставлю» (Мф. 25, 21). Это изречение, хотя и относится к дарам, может пониматься здесь в следующем смысле: «Ты победила в брани, относящейся к материальным вещам; но ты также победишь, защищаемая Мной, и в брани невещественной. Пусть познают величие веры начала и власти, о которых–говорил служитель Мой Павел[604]. А победив силы супротивные, ты будешь общаться с силами добрыми».
21. Таким образом удаляясь [от мира] и пребывая [наедине] с собой, осуществляла она добродетели. И с течением времени, когда [эти] ее добродетели процвели, то благоухание от преславных трудов ее распространилось на многих. Ибо, как говорит [Господь], «нет ничего сокровенного, что не открылось бы» (Мф. 10, 26). Ведь Бог ведает любящих Его и через них возвещает [благое] ради исправления слушающих. Тогда некоторые, побуждаемые желанием лучшего, начали [приходить к ней] с просьбами о назидании. А затем, обогащаясь через ее речи плодами ее жизни, они желали обрести еще большую пользу, [стремясь жить постоянно] вблизй нее. Ибо следуя обычному парядку, они вопрошали ее: «Как должно [нам] спасаться?»[605] Она же, горестно застонав и пролив обильные слезы, замкнулась в самой себе, словно слезы и были ее ответом, [а потом] продолжала в молчании подвизаться. Однако приходящие к ней заставляли ее говорить, ибо они удивлялись,. пораженные одним только видом [ее]. Снова и снова просили они ее произнести [что–нибудь]. И под сильным принуждением, по прошествии достаточного времени, когда воцарилась полная тишина, блаженная изрекла следующие слова Писания: «Не насильствуй нищего, зане убог есть» (Притч. 22, 22). Присутствующие же радостно восприняли эти слова, словно отведывая меда и сота[606], и стали еще более усиленно вопрошать, убеждая ее изречениями из Священного Писания и говоря ей: «Даром получила, даром дай»[607]. [Под этим] они подразумевали следующее: «Смотри, чтобы, не подвергнуться тебе наказанию, подобно рабу, скрывающему талант»[608]. Она же им ответствовала: «Что воображаете вы обо мне, грешнице, будто я что–либо [доброе] делаю или говорю? Общего имеем мы Учителя — Господа, из одного источника черпаем духовную влагу и из одних сосцов, то есть из Ветхого и Нового Заветов, питаемся млеком». А они говорили ей: «И мы знаем, что один у нас Детоводитель — [Священное] Писание, и один Учитель[609]. Однако ты, благодаря неусыпному усердию преуспела в добродетелях; а тем, которые уже обрели навык в [делании] добра, следует, как более сильным, помогать отрокам, ибо это повелел общий наш Учитель». Услышав эти слова, блаженная зарыдала словно грудной младенец. Пришедшие, отложив свои вопросы, стали уговаривать ее прекратить плакать. И как она [прежде] пребывала в безмолвии, так и [теперь] опять стала еще более безмолвствовать. Они же снова начали ее уговаривать. Тогда [святая], сжалившись [над пришедшими] и зная, что изрекаемое не принесет ей похвалы, но в присутствующих посеет семена пользы, стала говорить так:
22. «Дети! Все мы знаем, что следует спасаться, но по собственному нерадению лишаемся спасения. Ибо прежде всего должно сохранять то, что стало нам известным через благодать Господа. Это суть следующие [заповеди]: «Возлюби Господа Бога твоего всею душою твоею» и «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 22, 37, 39)[610]. Этими [заповедямй] сохраняется начало закона, а на законе основывается полнота благодати. Хотя выражение [этих заповедей] в слове краткЬ, но велика и беспредельна сила, заключающаяся в нем. Все душеполезное зависит от этого, чему свидетель и [Апостол] Павел, говорящий, что любовь есть конец закона[611].
Поэтому [все] то, о чем говорят люди как о полезном по благодати Духа, происходит из любви и в ней заканчивается. Вследствие чего двойная любовь[612] и является [для нас] спасением.
23. Должно присоединить [к такому рассуждению еще и размышление относительно того], что происходит из любви, чтобы каждая из нас, познав, каковы суть эти следствия, устремилась бы к лучшему». Тогда слушающие, придя в недоумение от этих слов, вновь обратились к [святой] с вопросами. Она же ответила [им так]: «[Я думаю], что вы не пребываете в неведении относительно [смысла] евангельской притчи, [касающейся зерен, приносящих плод] во сто крат, в шестьдесят и в тридцать крат. Стократный плод есть, наш [монашеский] обет, шестидесятикратный есть чин воздерживающихся, а тридцатикратный [означает] живущих целомудренно [в браке][613]. И от тридцати хорошо переходить к шестидесяти, ибо хорошо преуспеять от меньшего к большему. Наоборот, опасно нисходить от большего к меньшему. Ведь тот, кто однажды склонился к худшему, не может остановиться на немногом, но как бы [неумолимо] уносится в бездну погибели. Поэтому некоторые, давшие обет девства, но вследствие немощи воли опустившие долу [свой] помысл, выдумывают [различные] доводы, оправдывающие [их стремление] ко грехам. Самим себе (а, точнее, диаволу) они говорят: «Если мы будем жить целомудренно [в браке] (а, точнее, нецеломудренно), то, может быть, удостоимся тридцатикратного [приношения] плода. Ибо вся [ветхозаветная] древность придерживалась чадородия». Однако, [хорошо] известно, что мысль эта — от врага. Ведь тот, кто уводится от лучшего к худшему, изгоняется супротивником. Кто так поступает, тот судится, как беглый воин. И ему не даруется прощение, как перешедшему в уступающее [по выучке] войско, но получает он наказание, как беглец. Потому что, как говорилось выше, восходить следует от меньшего к большему. Этому научает Апостол, изрекая: «Забывая заднее, следует простираться вперед» (Флп. 3, 13)[614]. Тем, которые сумели добиться стократного [плода], надлежит повторять его в самих себе бесчисленное множество раз, не ставя никакого предела. Ибо сказано: «И вы, когда исполните все повеленное вам, говорите: "мы рабы ничего не стоящие"» (Лк. 17, 10)[615].
24. Поэтому нам, избравшим обет этот, следует блюсти строгое целомудрие. Хотя и живущие в миру [женщины], как кажется, блюдут целомудрие, но им присуще [порой] и нецеломудрие, поскольку грешат они всеми другими чувствами. Ибо [бывает, что] они и смотрят непристойно, и смеются беспутно. Мы же, восходя к [высшим] добродетелям, должны оставить [все] это и избавить очи от [всяких] суетных впечатлений[616]. Ведь Писание гласит: «Очи твои право да зрят» (Притч. 4, 25); язык также следует удерживать от таковых прегрешений. Ведь непозволительно," чтобы орган, [предназначенный для Божественных] песнопений, произносил гнусные слова. И должно отказываться [нам] не только от произнесения подобных слов, но и от того, чтобы слушать их.
25. Это невозможно соблюсти, если нам постоянно выходить [из уединения]. Через чувства наши, даже если мы этого не хотим, [всегда] влезают воры. Как может дом не закоптиться, если он снаружи окутан дымом и окна его открыты? Поэтому необходимо и подобает [посвятившим себя иноческой жизни] отказываться от посещения мест скопления людей[617]. Ведь если мы считаем неприятным и тягостным смотреть на обнаженных братьев и родителей, то тем более пагубно лицезреть на улицах непристойно обнаженных, да еще к тому же говорящих непристойные слова. От этого обычно происходят неприятные и вредные мечтания.
26. Но и когда мы затворимся в жилищах своих[618], то там не должны быть нерадивыми, а постоянно бдить, ибо написано: «Бодрствуйте» (Мф. 24, 42)[619]. Чем более мы укрепляемся в целомудрии, тем более коварные и сильные помыслы вступают в борьбу с нами. Ведь сказано: «Приложивый разум, приложит болезнь» (Еккл. 1, 18)[620]. Ибо насколько более борцы преуспевают [в своем искусстве] настолько с более сильными противниками они борются. Смотри, сколь много [сетей] преодолела ты и не пренебрегай [сетями] настоящими. Ты победила вещественный и осуществляемый на деле блуд? Но враг посредством чувств представляет тебе [его в воображении]. Когда ты воспрепятствуешь этому, то он устраивает себе логовище во [внутренних] покоях [твоей] мысли [и оттуда] начинает вести с тобой невещественную брань. Подвизающимся в безмолвии он напоминает красивые лица и прежние беседы. С такими видениями нельзя соглашаться [душой][621]. Ибо написано: «Аще дух владеющего взыдет на тя, места твоего не остави» (Еккл. 10, 4)[622]. Согласие с этим [у инокинь] сравнимо с мирским блудом. Ибо сказано: «Сильнии же сильне истязани будут» (Прем. 6, 6). Поэтому [несомненно] силен тот, кто приводит к духу блуда. Ведь это есть главное [оружие] врага, [служащее] для погибели души. Блаженный Иов намекает на это, говоря диаволу: «Сила же его ria пупе чрева» (Иов. 40, II)[623].
27. С помощью многих и различных ухищрений диавол старается вонзить жало блуда в христолюбивых людей. Часто злоумышленник и братскую любовь обращает в свое зло. Ибо и девиц, избегающих брака и всякой прелести жизни [в миру], он обольщал братской связью; уязвлял он также и монахов, хотя они избегают всякого вида блуда, — их он обманывал посредством [якобы] благочестивой беседы [с женщинами]. Это и есть дело врага: облачившись в чужие [покровы], скрытно внушать свои собственные [помыслы]. Показывает он хлебное зерно, а под него подкладывает силки. Думаю, что и Господь сказал об этом, глаголя: «Приходят к вам в овечьей шкуре, а внутри суть волки хищные» (Мф. 7, 15).
28. Итак, как же мы будем отвечать на эти [происки врага]? «Будем мудры, как змии, и просты, как голуби» (Мф. 10, 16)[624], противопоставляя его козням благоразумное разумение. «Будьте мудры, как змеи» — это сказано для того, чтобы нападки диа–вола не были незаметными для нас. Ведь подобное наиболее быстро распознается подобным. А голубиную простоту являет чистота деяния. Поэтому всякое благое дело будет заключаться [прежде всего] в том, чтобы избегать худого. А как мы можем избегать того, чего не знаем? Поэтому нам следует, постигнув мыслью силу врага, беречь себя от его коварства. Ведь сказано: «Ходит… ища, кого поглотить» (1 Петр. 5, 8) и «пищи его избранные» (Abb. 1, 16). Итак, должно всегда бодрствовать. Ибо [лукавый] воюет [с нами] и посредством внешних вещей, и подчиняет [нас] посредством внутренних помыслов. Более всего, конечно [он одолевает нас] последним путем — ведь ночью и днем приступает [к нам] невещественным образом.
29. Что же необходимо для настоящей брани? Ясно, что многотрудное подвижничество и чистая молитва. Однако они суть средства вообще защищающие против всякого, пагубного помысла. Следует пользоваться и некоторыми частными ухищрениями, чтобы отразить заразу, грозящую душе в настоящее время. Поэтому, когда возникает [какой–либо] гнусный помысл, необходимо противопоставить ему нечто иротивоположное. Если в мыслях твоих возникает представление красивого лица, то от такого видения следует защищаться следующим образом: [мысленно] выколоть глаза у него, удалить плотскую полноту ланит, отрезать и губы — ив конце концов ты увидишь безобразный состав одних только костей. Подумай: что здесь было желанного? Таким образом может разумение [наше] освободиться от тщетного обольщения. Ибо предметом любви являлось не иное что, как кровь, смешанная с мокротой, — а это тождественно телесному составу животных. С помощью подобного рода размышлений можно прогнать прочь гнусный порок и, словно клин клином[625], выбить беса. Еще необходимо вообразить, что все тело возлюбленного покрыто смердящими и гниющими язвами; и, кратко сказать, представить его внутренним очам подобным трупу, а себя саму также трупом. Но более всего следует властвовать над чревом, ибо таким образом можно одолеть и [все] подчревные наслаждения».
30. Для присутствующих то был божественный пир, ибо они пили веселие из сосудов премудрости, а блаженная Синклитикия являлась для них виночерпием, наливающим Божий напиток и [дивную] влагу[626]. Каждая из присутствующих получала то, что желала. Одна из них спросила блаженную: «Является ли нестяжательность совершенным благом?»[627]Та же ответила: «Да, она является совершенным благом для тех, кто спо