Annotation

Жизнь и деяния аввы Симеона, юродивого Христа ради, записанные Леонтием, епископом Неаполя Критского

Оп.: Жития византийских святых. – СПб.: Corvus, Terra Fantastica, 1995. – с. 125–184. Пер. С. Поляковой.

Леонтий кипрский († в 620 г.), епископ города Неаполя на о–ве Кипре, автор житий Иоанна Милостивого и Симеона юродивого, догматического сборника и нескольких слов (см. Migne,"Patrologiae"ser. graeca, т. XCIII) (Брокгауз). Полякова указывает (на основании Райден) 641–848 гг. в качестве времени жизни Леонтия.

(Текст переведен по изданию: Lennart Ryden. Das Leben d. heil. Narren Symeon v. Leontios v. Neapolis, Uppsala, 1963 = Acta Univ., Upsal. Studia Graeca Upsal., 4)

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

Людям, желающим принять на себя честь наставничества, предлежит поучать других собственным примером, являя собой образец добродетельной и угодной Богу жизни, ибо по слову Божию: “Так да светит свет ваш перед людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца нашего Небесного”. [1] Да не тщатся наставлять, исправлять и путеводить других, прежде чем наставят самих себя и очистят, следуя заповедям Божиим, и забудут оплакать своего покойника ради заботы о чужом, [2] и да сбудется [126] на них истинное и о них реченное слово: “Кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей, тот малейшим наречется в Царстве Небесном”, [3] и еще: “Лицемер, вынь прежде бревно из своего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего”.[4] Потому тот, кто премудро записал деяния апостольские, говорит о великом и истинном Боге, наставнике нашем: “…что Иисус делал и чему учил от начала”. [5] И Павел, великий сосуд избранничества, укоряя римлян, писал: “Как же ты, уча другого, не учишь себя самого?”. [6]

Потому же, что мы не можем дать поучения на примере собственной праведности, ибо обременены грехом, рассказом о подвиге других, потрудившихся в поте лица своего, да дадим вам ныне брашно нетленное, которое укрепляет наши души для вечной жизни. Ибо хлеб поддерживает тело, а слово Божие часто пробуждает душу к добродетели, особенно если кто малодушествует и пренебрегает житием по Богу. Людям ревностным и мыслью своей стремящимся к Богу для наставления довольно сознания, ведущего ко всему благому и отвращающего ото всякого зла. Тем же, кто хуже их, надобен писаный закон. Если же кто уклонится и от первого, и от второго пути, ведущего к добродетели, подвигнуть его любить Бога должно примером рвения других людей, который он воочию может увидеть и о котором может услышать, чтобы стряхнул с души своей сон и ступил на крутую и трудную стезю, и в будущем обрел вечную жизнь. От нас зависит и в нашей власти презреть ради грядущих благ преходящие блага сего мира или, наоборот, ради благ этого века лишиться неисчислимых благ.

[127]

Справедливость сказанного подтверждают прежде жившие угодники Божии, люди, по природе своей такие же, как мы, особенно же мужи, в наши дни воссиявшие, подобно светильникам. Одним из таких светильников — и даже много славнее многих — был премудрый Симеон, ибо достиг столь великой чистоты и бесстрастия, что, пройдя через все, что для плотского и одержимого страстями человека является скверной, вредом и помехой в добродетельной жизни, праведник этот, подобно перлу чистому, не осквернился от грязи (я разумею его пребывание в городе, общение с женщинами и прочие мирские соблазны), желая воистину показать тем, кто слаб духом или выставляет свою слабость причиной того, что не ведет праведной жизни, власть свою над демонами зла, даруемую Богом тем, кто всей душой Ему служит.

Я прошу всех, слушающих или читающих рассказ этот об ангельском житии святого, внимать ему со страхом Божиим и приличествующей добрым христианам неколебимой верой. Ибо мы знаем, что люди неразумные и безрассудные подумают, будто мы уклоняемся от истины и повествуем о вещах, достойных единственно смеха. Но внемлите рекшему: “Кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтоб быть мудрым”; [7] и еще: “Мы безумны Христа ради”; [8] и еще: “Потому что немудрое Божие премудрее человеков”, [9]дабы вы не усмотрели смешного в поступках этого подлинно подвижника, но дивились им сильнее и более, чем дивились избравшим иной род жития. Ибо после долгого подвига и не нуждаясь в наставнике, святой Симеон, как бывает во время [128] сражения, когда все войско стоит и лишь некоторые воины, исполненные храбрости из‑за силы своей, паче из‑за Господней и из‑за боевого оружия, которое при них, и из‑за разнообразного и долгого воинского опыта, немногие из всего множества вступают в единоборство с противником, доблестно свершив славное состязание, увидев, что одет броней духа, обретя власть против змей и скорпионов, угасив плотский огонь росой духа, отвратившись ото всей роскоши мира и славы мирской, словно от паутины (и что еще сказать?), как одеждой, облекшись снаружи и изнутри смиренномудрием, удостоенный усыновления по слову “Песни песней” о чистой и бесстрастной душе: “Вся ты прекрасна”, говорит Христос душе, “Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе”, [10] по зову Господню, точно на единоборство с диаволом, вышел из пустыни в мир. Ибо считал несправедливым, чтобы, столь почтенный от Бога и возвеличенный, он презрел спасение ближних своих, но, помня слова: “Люби ближнего, как самого себя”, [11]реченные тем, кто не погнушался принять облик раба во спасение раба, [12]подобно Господу своему, истинно положил душу и тело свое, чтобы спасти некоторых. [13]

Прежде всего, следует рассказать вам о том, как святой Симеон покинул пустыню и вернулся в мир, затем о чудесах его и достопамятных подвигах. Когда царствовал святой император Юстиниан, [14] в праздник Честного Воздвижения Креста сходились в Святом граде [15] христолюбивые люди, чтобы, по обычаю, поклониться святым местам. Ведь все, кто идут туда на поклонение, знают, что в[129] святой и превеликий этот праздник собираются там чуть ли не со всей земли крестолюбивые и христоносные толпы. По устроению Божию в этот преславный праздник повстречались двое юношей родом из Сирии. Одного звали Иоанн, а другого звали Симеон. Спустя немного дней, когда святой праздник Божий кончился, каждый стал собираться восвояси. С тех пор как оба эти юноши встретились и полюбили друг друга, они уже не разлучались. Потому на возвратном пути они пошли вместе, а с ними и родители их. У Иоанна был старик отец, матери не было, и во время то был он женат и имел от роду около 22 лет. У Симеона отца не было, а одна старая мать около [16] лет и никого более. И вот все они шли вместе, и, когда спустились в долину Иерихона [16] и миновали город, Иоанн видит вокруг святого Иордана монастыри и по–сирийски говорит Симеону: “Знаешь, кто живет в этих домах, что насупротив?”. Тот говорит ему: “Живут какие‑нибудь люди”. Иоанн говорит: “Ангелы Божии”. Симеон, удивившись, говорит ему: “А их можно увидеть?”. Тот говорит ему: “Только если станем одними из них”. Оба юноши ехали верхом, ибо родители их были весьма многоимущи. И вот, тотчас спешившись, они отдали коней рабам своим, сказав: “Идите вперед”. Ведь они показали вид, будто нужно им присесть, а оказались по воле случая на одной из боковых дорог к святому Иордану. Юноши остановились, и Иоанн, указывая пальцем, говорит Симеону: “Вот дорога, ведущая к жизни, — и он показал ему дорогу к святому Иордану, — а вот дорога, ведущая к смерти”, — и показал на главную дорогу, [130] по которой прошли родители их. “Помолимся, и каждый пусть станет на одной из этих дорог, и кинем жребий, и пойдем по той, что укажет жребий”. И они преклонили колени и, вздохнув, сказали: “Боже, Боже, Боже, хотящий спасти весь мир, яви волю Твою рабам Твоим”. Они бросили жребий, и Симеону выпала десятка, а стоял он на дороге, ведущей к святому Иордану. Тогда юноши возликовали и, забыв, как забывают сон, обо всем, что они имели, и о родителях, обнялись и облобызались. Они свободно владели греческим языком и были украшены великой разумностью.

Обо всем этом святой Симеон рассказал в Эмесе, [17] где он юродствовал, одному человеку, диакону святой вселенской церкви этого же города Эмесы, мужу предивному и исполненному добродетели, который по присущей ему благодати Божией прозрел подвиг старца Симеона и которому блаженный тот Симеон явил страшное чудо; о чуде этом мы поведаем в своем месте. Сам упомянутый боголюбивый Иоанн, исполненный добродетели диакон, рассказал нам обо всей жизни премудрого, призывая Господа в свидетели, что ничего от себя не прибавил к рассказу, но, скорее, за давностью времени многое забыл.

И вот, по словам его, когда Симеон и Иоанн избрали дорогу, истинно приведшую их к жизни, оба в ликовании бежали, как Петр и Иоанн к животворящему Гробу Господню, [18] побуждая друг друга рвением своим и готовностью. Ибо Иоанн страшился, как бы жалость к матери не остановила Симеона, а тот опасался, что любовь к молодой жене, подобно камню магниту, притянет к себе [131] Иоанна. И с того часа каждый наставлял и просил другого. Один говорил: “Не малодушествуй, брат Симеон. Ибо мы уповаем на Бога, что сегодня возродились. Разве есть нам польза в день суда от суетных благ мира сего и богатства — скорее, они принесут вред. Ведь молодость и красота нашего тела вечно не останутся неувядаемыми — их в свое время сгубит и потушит старость или до срока наступившая смерть”. И на эти речи Иоанна и многие им подобные Симеон отвечал, умоляя его о том же и говоря: “Нет у меня, брат мой Иоанн, никого — ни отца, ни братьев, ни сестер, кроме той смиренной старицы, матери моей. Не столь смущает меня великий труд, сколь страшит сердце твое, как бы любовь к молодой жене не свела тебя с благого этого пути”.

Обмениваясь такими и многими подобными речами, они приходят в монастырь, зовущийся монастырем аввы Герасима. Ибо такова была молитва их: “Господи Боже, в том монастыре, где Тебе угодно, чтобы мы отреклись мира, пусть мы найдем двери открытыми”. Так оно и случилось. В том монастыре был досточудный муж, звавшийся Никон, жизнь которого подлинно соответствовала имени его. [19] Ибо он побеждал всякую вражью силу, прославился чудесами и знамениями и от Бога был почтен даром провидения. Предузнал он и приход этих блаженных, ибо в день их прибытия во сне явился ему некто и говорит: “Встань и отопри дверь овчарни, чтобы вошли овцы мои”. И он сделал так. Придя, Симеон и Иоанн нашли дверь открытой и сидящего в ожидании их авву, и Иоанн сказал Симеону: “Нам добрый знак, брат мой, вот [132] дверь открыта, и сидит при ней привратник”. Когда они приблизились, игумен говорит им: “В добрый час пришли вы, овцы Христовы” — и тут же говорит Симеону: “В добрый час ты пришел, юродивый; истинно десятка твоя победила и десятка ожидает тебя”. Он разумел совершенство монашеского подвига. [20] Приняв пришедших как посланных ему самим Богом, игумен уложил их спать. И на следующий день стал говорить им, как бы по вдохновению Божию, прежде чем они что‑нибудь сказали ему: “Блага, блага и достойна любовь ваша к Богу; если только не дадите врагу спасения вашего угасить ее. Благ путь ваш, но идите вперед, пока не будете увенчаны. Блага цель ваша, но бдите, чтобы не остыло пламя, горящее в сердцах ваших. Благо, что вы предпочли вечное преходящему. Благо — родители ваши по плоти и благо служить им, но несравненно большее благо угождать Отцу Небесному. Благо — кровные братья, но братья духовные важнее. Благо — друзья во Христе, которые есть у вас в миру, но большее благо, когда друзья ваши — святые и угодники Божий. Благо — в трудный час заступники ваши пред лицом сильных, но это не то, что иметь святых ангелов, молящих за вас. Благи и достохвальны даяния богача и благочестивая забота о нищих, но не этого приношения ждет от вас Господь, а чтобы принесли Ему души свой. Сладостно вкушение благ мирских, но оно не сравнится с райским блаженством. Мило и желанно большинству из людей богатство, но оно не сравнится с тем, „не видел чего глаз, не слышало ухо и не приходило что на сердце человеку". [21] Мила красота юности, но она [133] ничто по сравнению с красотой Небесного жениха Христа, ибо Давид речет: „Ты прекраснее сынов человеческих". [22] Славно ратоборствовать за царя земного, но скоротечна такая служба и исполнена опасностей”.

Такими и подобными речами наставлял их святой и не прекращал поучать, видя, как от глаз юношей струят ручьи слез. Ибо они внимали ему, словно никогда прежде не слышали слова Божьего. Игумен снова оборотился к Симеону и говорит: “Не скорби и не оплакивай седин почтенной матери своей, ибо много более, чем сам ты, ее может утешить Бог, умилостивляемый твоими подвигами. Если б ты пожелал не оставлять матерь до кончины ее, как знать, не ушел ли бы ты сам из жизни ранее нее, чуждый добродетелям и не имея заступника, могущего избавить тебя от грядущих зол. Ибо ни любовь матери и отца, ни толпы братьев, ни богатство, ни слава, ни брачные узы, ни привязанность детей не могут смягчить судию, а только добродетельная жизнь, труды и подвиги во славу Божию”. Затем он сказал Иоанну: “Сын мой, пусть враг душ наших не нашептывает тебе: „Кто будет покоить старость родителя моего? Кто утешит жену мою? Кто осушит их слезы?". Ибо если б вы поручили близких своих одному Богу, а пошли служить другому, справедливо было бы тревожиться, призрит ли он на них и утешит ли. Вы же, прибегнув и посвятив себя Тому, Которому вверили их, должны быть спокойны и рассуждать так: „Если бы мы пребывали в мире сем и рабствовали жизни, благость Божия устрояла бы все; сколь же более Бог будет печься о наших домах [134] ныне, когда мы удалились, чтобы ото всего сердца служить Ему и угождать?". Итак, дети, помните слова Господа, сказавшего: „Позволь Мне прежде пойти и похоронить отца Моего"; „предоставь мертвым погребать своих мертвецов". [23] Не колеблясь мыслью и не смущаясь сердцем, последуйте Ему. Почему? Ибо даже если земной этот и смертный царь призовет вас, желая сделать патрикиями или кувикуляриями [24] земного и бренного своего дворца, преходящего, как тень или сон, разве не пренебрежете вы всеми, кто у вас есть, и без раздумий тотчас не пойдете к нему, чтобы насладиться почестями его, ликом его и речью его, и готовы будете принять всякий труд, всякое бремя и даже смерть ради одного того, чтобы удостоиться узреть день тот, когда царь в присутствии всего своего синклита примет вас, возьмет к себе на службу и одарит?”. Когда оба они подтвердили справедливость этих слов, великий Никон сказал: “Нам, дети, верным рабам Его, должно с большей ревностью и сознанием своей греховности последовать бессмертному и вечному Царю царствующих и идти за Ним, помня о любви к нам, которую Бог явил, не пощадив ради нас Сына Своего единородного, отданного Им ради всех нас. Так что, если мы, искупленные из погибели и смерти святой его кровью и ставшие родными сынами его, даже прольем нашу кровь, то и этот дар будет неравноценен, ибо кровь царя, братья, это не кровь раба”.

Такие и подобные речи говорил им этот богоносный муж, все предзнавший и от Бога предуведомленный о предстоявшем им подвиге и [135] житии, я разумею уединенную и весьма суровую отшельническую жизнь. Ибо он не считал ее ни легкой, ни избираемой многими и всегда кончаемой без укоризны, особенно видя нежное тело, дорогие одежды и юность, взращенную в роскоши и привыкшую ко всяческой праздности и соблазну. И вот этот мудрый врачеватель и наставник, по присущему ему Божественному видению и опыту, вооружив Симеона и Иоанна подобными примерами и поучениями и наставив, снова говорит им: “Хотите сейчас постричься или еще несколько пробыть в нынешнем мирском своем платье?”. Как по сговору, вернее, по внушению Святого Духа, оба пали в ноги игумена, прося его тотчас и не откладывая постричь их. И Симеон сказал, что, если он сейчас же не сделает этого, они уйдут в другой монастырь, ибо был он прост и нелукав. Иоанн был мудрее и владел большим знанием. Святой Никон тут же, отведя каждого по отдельности в сторону и желая испытать, готовы ли они ради Господа отречься от мира, сказал одному что‑то, пытаясь отговорить от пострига в этот день. Так как никто из них не соглашался на это, игумен подходит к одному и говорит: “Вот я уговорил брата твоего в течение одного года остаться, как и сейчас, мирянином”. Тотчас тот, к кому он это сказал, ответил: “Если ему угодно остаться, пусть остается, но я, отец, право, не колеблюсь”. Симеон, когда наедине говорил с ним, сказал ему так: “Торопись, отец, ради Бога. Ибо сердце мое весьма тревожится за брата моего Иоанна: в этом году он женился на очень богатой и красивой женщине, и я опасаюсь, [136] как бы любовь к ней не завладела им вновь и не отвлекла его от любви к Богу”.

А Иоанн с глазу на глаз сказал этому святому мужу (ведь он понимал все более ясно, чем брат Симеон), так умоляя его со слезами: “Отец, да не потеряю я брата своего через тебя, ибо у него осталась только мать, и такая удивительная любовь была между ними, что он не мог прожить без нее и двух часов, и до сего дня они, мать его и он, спали вместе, чтобы и ночью не разлучаться. Это‑то будет мучить и терзать меня, пока он не пострижется и я не перестану о нем беспокоиться”. Великий узнал об их заботах друг о друге, и, уверившись, что Бог не посрамит и не презрит последовавших Ему ото всего сердца, не колеблясь, достал ножницы, и, положив их, по велению обряда, на святой престол, постриг юношей, и, сняв с них одежду, облек в бедную, но исполненную святости. Этот мудрый и сострадательный муж жалел их из‑за изнеженности тела их, непривычного к испытаниям. Во время пострижения Иоанн сильно плакал. Симеон знаками побуждал его перестать, не понимая, о чем он плачет. Он думал, что Иоанн плачет от печали по отцу своему и из‑за любви к жене своей. Когда их постригли и святой обряд кончился, игумен снова почти весь день поучал их, провидя, что они по смотрению Божию не долго останутся у него. Наутро, то есть в святое воскресенье, игумен хотел дать им святую одежду. Когда некоторые братья стали говорить им: “Вы блаженны, ибо завтра возродитесь и будете чисты от всякого греха, как при рождении, словно в день этот вас окрестили”, они изумились [137]и вечером в субботу бросились к святому Никону и пали в ноги ему, говоря: “Просим тебя, отец, не крести нас, ибо мы — христиане и происходим от родителей христиан”. Он же, не зная о том, что они услышали от монастырских отцов, стал говорить им: “Кто, дети, собирается вас крестить?”. Они сказали: “Почтенные владыки наши, монастырские отцы, говорят нам: „Завтра вы будете вновь крещены"”. Тогда игумен понял, что те подразумевали святую одежду, и говорит: “Они правильно сказали, дети мои. Ибо, если Богу будет угодно, завтра мы хотим облачить вас в святое и ангельское одеяние”. [25] Когда чистые сыны Христовы уразумели, что ничто не препятствует им облечься в монашеское одеяние, они говорят авве: “А что еще надобно, отец, чтобы облечься в те ангельские, как ты называешь их, одежды?”.

В прошедшую седмицу, когда праздновали святой праздник Воздвижения Креста, этот великий дал одному из молодых братьев святую одежду; с того времени не прошло семи дней, и брат этот еще носил все, что по обычаю полагается. Великий велел тотчас позвать его. Когда монах пришел, Иоанн и Симеон, увидев его, упали в ноги авве и сказали ему: “Мы просим тебя, если ты собираешься так же одеть и нас, удостоив такой же чести и славы, сделай это вечером, ибо, будучи людьми, мы опасаемся, как бы ночью не пристигла нас смерть и мы не умерли, лишившись такой славы, радости и такого сонма сопутников и венца”. Когда игумен услышал, что они боятся лишиться такого сомна сопутников и венца, он понял, что через носящего святую одежду им было явлено видение,[138] и приказал ему воротиться туда, где он пребывал со времени, как был в нее облачен. Когда монах ушел, сыны Христовы весьма опечалились и говорят игумену: “Ради Бога, отец, встань и сделай нас такими, каков он, ибо во всем монастыре твоем нет человека, почтенного равной честью”. Авва говорит им: “О какой чести вы говорите?”. Тогда они сказали: “Во имя удостоившего нас, отец, одежды своей и чести, блаженны и мы, если и нам последует такая толпа монахов со свечами, и мы также наденем блистающий светом венец на головы свои”. Ибо они думали, что и игумену открылось то, что предстало их взорам. Игумен из этих слов все понял, но не сказал им, что ничего не видел, а молчал и дивился великой простоте и чистоте их, особенно Симеона. Великий только ласково молвил им: “Завтра по благости Святого Духа и вы так облачитесь”. Как утверждал святейший диакон, правдолюбец Симеон говорил: “Ночью мы видели лица друг друга, как бы днем”. Каждый из них узрел на голове другого венец, как у того монаха, которого видели. “В таком ликовании, — говорил он, — была душа наша, что мы не хотели вкушать ни пищи, ни питья”.

Через два дня после того, как они прияли святую одежду, они видят того, кто облачился в нее семью днями ранее и чей венец и сопутники открылись им. Теперь он был одет в грубую одежду и занят работой, и вокруг головы его уже не было венца, и не было толпы монахов со свечами, и Иоанн и Симеон удивились этому. И Симеон говорит Иоанну: “Истинно, брат, когда пройдут семь дней, мы тоже лишимся благолепия этого и [139] прелести”. И Иоанн говорит: “Чего ты желаешь, брат?”. Тот снова говорит ему: “Чтобы, как мы ушли из мира и отреклись мирского, также отказались бы ото всего, наделенного дыханием. Ибо, одетый в одежду сию, прозреваю я иную жизнь и иные дела. С того дня, как раб Божий облек нас в нее, внутренняя моя, не знаю отчего, пылает, и душа моя жаждет никого не видеть, ни с кем не говорить и никому не внимать”. Иоанн говорит ему: “А что мы будем есть, брат?”. Симеон отвечает: “То же, что и те, кого зовут восками, [26] о которых говорил нам вчера владыка Никон. Может быть, он, желая, чтобы и мы вели такую жизнь, рассказал нам, как живут воски и как спят, и все остальное о них”. Затем Иоанн говорит: “Как же нам быть? Ведь мы не знаем ни песнопений их, ни чина”.

Тогда Бог открыл сердце аввы Симеона, и он сказал: “Спасший тех, кто прежде Давида угождал Ему, спасет и нас, а если окажемся достойны, Он научит и нас, как научил Давида, когда при стадах своих тот жил в пустыне. [27] Не препятствуй мне, брат, и да не отступимся мы от того, чему посвятили себя”. Тогда почтенный Иоанн сказал: “Поступим, как тебе угодно. Но как мы уйдем отсюда, когда дверь на ночь запирается?”. Симеон говорит ему: “Тот, кто открыл нам днем, откроет и ночью”.

И вот, когда они приняли это решение, едва настала ночь, игумен видит во сне, как кто‑то отпирает дверь монастыря со словами: “Выходите, крестным знамением осененные овцы Христовы, на пастбище ваше”. И, проснувшись, он тотчас идет к дверям и находит их открытыми, и, подумав, [140] что Симеон и Иоанн ушли, печально садится и со вздохом говорит: “Не удостоился я, грешный, чтобы отцы мои помолились за меня. Истинно были они отцами моими, владыками и наставниками, и я лишился их заступничества. Увы! Сколько драгоценных камней, по слову Писания, „лежат на земле его" [28] в небрежении, и все видят их, но немногие знают им цену”. Когда в печали он говорил такие слова, се идут к дверям чистые женихи Христовы, а впереди них пречистый игумен Никон видит неких евнухов — одни несут светильники, другие держат в руке скипетры. Заметив Симеона и Иоанна, Никон весьма возликовал, ибо сбылось желание его. Когда же блаженные увидели его, они не остановились, ибо не знали, что это игумен. Тогда святой Никон бросился к ним и позвал их. Они узнали игумена и тоже весьма возликовали, паче же потому, что двери были не на запоре, и они поняли, что Бог снова открыл святому их намерение. Симеон и Иоанн хотели пасть ему в ноги, но Никон остановил их, говоря, что не следует делать подобного по святости облекающего их ангельского одеяния. Они тотчас говорят: “Благодарим тебя, отец, и не знаем, чем воздать Богу и твоей святости. Кто думал, что мы будем удостоены столь великих даров? Какой царь мог бы так почтить нас? Какие земные сокровища в столь краткое время сделали бы нас богачами? Какие омовения очистили бы души наши? Какие родители любили бы и хранили бы нас так? Какие приношения и дары так скоро уготовили бы нам отпущение грехов, как уготовил ты, почтенный отец наш, кто вместо всех предков наших и родителей [141] стал после Христа отцом нам и матерью?! Ты — владыка наш, наш покровитель, наставник, вожатый и все, чего не высказать словом. Через тебя мы получили сокровище это нерасточимое, через тебя обрели перл бесценный, подлинно познали святость крещения, которое предвозвестили нам святые отцы, истинно поняли по сжигавшему сердца наши пламени, которое выше сил было терпеть, столь сильно оно палило нам внутреннюю, как бушует огонь грехов наших. Мы просим твое блаженство, отец, усердно помолиться о нас и отпустить рабов твоих всем сердцем и всей душой служить Богу, которому мы посвятили себя, и умоляем никогда не забывать о недостойных сынах твоих, когда воздеваешь честные руки свои в молитве. Истинно, истинно внемли, о святой, мольбам чужестранцев и помни об их сиротстве”. И, обняв колени святого, они снова говорили: “Помни, отец, о смиренных овцах своих, которых ты принес в жертву Христу. Помни о чужеземных деревьях, которые ты заботливо посадил в блаженном райском саду. Не забывай нерадивых работников, [29] которых в одиннадцатом часу дня нанял на виноградник Христов”. Пастырь весьма удивился, видя, как они, еще два дня назад вовсе неученые, внезапно умудрились, облекшись в святую одежду. После того как Симеон и Иоанн долгое время плакали, святой Никон, преклонив колени и справа от себя поставив Симеона, а слева Иоанна, воздел руки к небу и сказал: “Боже справедливый и славный, Боже великий и могущественный, Боже предвечный, услышь в час сей грешника. Услышь меня, Боже, в силе Своей. Не вспоминай в час [142] этой моей молитвы о вечно и во веки творимых прегрешениях ничтожества моего. Услышь меня, Господи, услышь меня в пламени молитвы, как некогда пророка Своего. [30] Воистину да будет так, Боже святых сил, воистину да будет так, Боже, творец ангелов, воистину да будет так, сказавший: „Просите, и получите". [31] Не погнушайся мной, имеющим нечистые уста и погрязнувшим во грехах. Услышь меня, обещавший внимать всем, с верой взывающим к Тебе, и направь ноги рабов Твоих и стопы их на путь мира. [32]Пожалей сынов своих, простых сердцем, живущих на чужбине, рекший: „Будьте просты, как голуби". [33] Я взываю к Тебе всем сердцем моим. Боже, Боже, услышь меня, упование всех концов земли и находящихся на чужбине далеко. [34] Накажи всех нечистых духов ради сыновей твоих. Возьми щит и латы и восстань им на помощь. [35] Обнажи меч и прегради путь преследующих их. Скажи, о Господи, Господи, душе их:"Я — твое спасение". Да отступит от ума их дух боязни, беспечности, гордыни и всякого зла и да угаснет всякий огонь в них и всякое побуждение, порожденные диаволом. Да просветится тело их, и душа, и дух светом познания Твоего, чтобы, придя к единой вере и признанию Святой и поклоняемой Троицы и достигнув совершенства и меры возраста, вместе с ангелами и со всеми от века Твоими, Боже, угодниками восславили во веки веков пречестное и благое имя Твое, Отца и Сына и Святого Духа. Аминь. Вместе с прочими дарами, Господи, навсегда вложи им в сердце и слова этой моей убогой и недостойной молитвы, чтобы прославляли и хвалили благость Твою”. И [143]снова игумен стал со слезами говорить Симеону и Иоанну: “Бог, которого вы избрали, добрые дети мои, и вослед которому пошли, сам пошлет ангела Своего пред лицом вашим, [36] который приготовит путь свой пред стопами вашими. Ангел, по слову великого Иакова, избавляющий меня от всех враждебных сил, упредит вас на путях ваших. Избавивший пророка Своего из пасти львиной [37] и вас избавит из когтей львиных. Избравший вас Бог сохранит жертву мою от посрамления”. После этих и подобных им молитв богоносный муж обнял за шею Симеона и Иоанна и стал говорить: “Спаси, Боже, спаси их, кто всем сердцем своим возлюбили имя Твое. Ибо Ты, Господь, справедлив и не презришь и не оставишь отказавшихся от суетных дел жизни сей”. А затем снова сказал им: “Смотрите, дети, вы поднялись на страшную и утаенную от людских глаз брань. Но не страшитесь, ибо могуч Бог, который „не попустит вам быть искушаемыми сверх сил". [38] Сражайтесь, дети, чтобы не потерпеть в брани этой поражения, будьте стойки, ибо оружие ваше — святое ваше одеяние. Помните реченное: „Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия". [39] И еще о возведении башни: „Не ленитесь, начав эту прекрасную и высокую постройку", то есть свое житие, и да не сбудется на вас: „начали строить, и не достало сил и охоты довершить основание". [40] Крепитесь, дети мои: брань коротка, но славен венец, труд — на время, а отдых — на века”.

Между тем шли часы, и уже ударили в било, [41] когда Симеон и Иоанн готовились выйти; тут [144] Симеон отвел игумена в сторону и сказал ему: “Ради Бога, отец, помолись, чтобы Господь уничтожил память о жене у брата моего Иоанна; да не покинет он меня по подстрекательству диавола, и да не погибну я от тоски по нем и от разлуки с ним. Помолись, отец, заклинаю тебя Богом, чтобы Господь утешил отца его и он не тревожился о нем”. Старец удивился любви его к брату и ничего не ответил ему. Авва Иоанн в свою очередь отвел игумена в сторону и взывал к нему так: “Бога ради, отец, не забудь брата моего в своих молитвах, чтобы он не покинул меня из‑за сострадания к матери своей и в гавани мне не привелось потерпеть кораблекрушения”. И вот, когда он это сказал, игумен, пораженный их любовью друг к другу, наконец говорит им: “Идите, дети. Ибо я благовествую вам, что открывший вам эти двери уже открыл и те”. И, перекрестив им лоб, грудь и все тело, отпустил их с миром.

Когда он их отпустил и Симеон и Иоанн вышли, они стали говорить так: “Боже великого раба Твоего, путеводи нас, беспомощных чужеземцев, ибо не знаем ни мест сих, ни страны сей. Но, идя к Тебе, мы обрекли себя смерти в безбрежной пустыне этой”. И вот Иоанн говорит Симеону: “Что будет? Куда мы пойдем?”. Тот ответил ему: “Давай повернем в правую сторону, ибо правая сторона — благая”. [42] И, идя так, дошли до Мертвого моря и реки, называемой Арнон. По устроению Божию, ибо Бог не оставляет верящих в Него всем сердцем, они нашли место (там жил какой‑то старец, за несколько дней до того почивший), где было немного утвари и пригодная для еды трава; [145] ею и питался старец, там покоившийся. Преславные, увидев то место, возликовали, точно нашли какое сокровище, ибо поняли, что оно уготовано и дано им самим Господом. Они стали благодарить Бога и великого старца, говоря: “Истинно по молитвам его мы счастливо совершили путь сей”.

Когда они пробыли там немного дней, враг душ наших, диавол, сверх сил которого было терпеть добродетель рабов Христовых, начал искушать их — Иоанну он внушил тоску по жене его, а Симеону — великую любовь к матери. И когда один из них испытывал угнетение, тотчас говорил другому: “Встань, брат, помолимся”. И они повторяли молитву великого старца (она была такова: “Господи, вложи им в сердце слова этой молитвы моей”), которую оба, оказалось, помнили слово в слово. И они творили ее при всяком искушении и при всякой просьбе к Богу. Иногда диавол разжигал их, как рассказывал святой юродивый, на вкушение мяса и вина, и снова внушая им страх пред властями и небрежение подвигом своим, так что всячески старался заставить покинуть пустыню и возвратиться в монастырь. Также он внушал им сны, а иногда многоликий змий этот представал им в видениях друзей их плачущими или безумными и многое другое, о чем невозможно рассказывать, самому не испытав подобного искушения. Но всякий раз как они вспоминали венцы, которые узрели на головах друг друга, поучение и слезы старца, на сердце их как бы проливался святой елей, и оно утешалось.

Владыка Никон тоже являлся им во сне — он то наставлял их, то молился за них, а иногда обучал [146] словам псалмов. И они просыпались, наизусть помня все, что от него слышали во сне, и были в великой радости от того, ибо знали, как старец печалится о них, и на деле убеждались в этом. Ведь Симеон в своих молитвах прежде всего просил Бога, чтобы успокоилось сердце матери его и укрепилось, а Иоанн — чтобы Бог призвал к себе жену его, — и скончалась любовь ее, питаемая памятью о нем. Бог, рекший, что “желание боящихся Его Он исполняет”, [43] услышал обоих. Спустя два года честной Симеон по воле Божией узнал, что мать его теперь беспечальна [44] и ночью видит его во сне, и он утешает ее, и говорит ей по–сирийски: “Ла дехре, лих ем (а это значит „не печалься, мать"), [45] ибо мне и почтенному Иоанну хорошо, и мы здоровы и служим при царском дворце, и вот на нас венцы, которыми украсил нас царь, и богатые одежды. Утешь отца брата Иоанна и скажи, что он вместе со мной служит царю. Потому не печальтесь”. И авве Иоанну в видении его предстал ангел, говорящий ему: “Вот, теперь отца твоего я сделал беспечальным и жену твою скоро возьму к себе”.

Оба рассказывали друг другу то, что видели во сне, и обрадовались, и возликовало сердце их. И тотчас Господь навсегда разрешил их от дум о родителях, и впредь отошла от них эта забота, и больше они нимало о родных не печалились. Но радостно и неутомимо денно и нощно свершали подвиг отшельничества и уединения, предаваясь только непрестанному труду и беззаботной заботе, я разумею прилежной молитве, и потому рачительные подвижники эти скоро так преуспели, что в [147] краткое время удостоены были божественных видений, знамений и чудес. Немного спустя они подвизались в отдалении друг от друга, примерно как камень кинуть. Ведь братья уговорились так, то есть уединяться, когда кто‑нибудь возжелает одинокой молитвы, а если одного посетят мысленные соблазны или ослабнет ревность его, идти к брату своему и вдвоем молить Бога избавить его от искушения. И вот в один из дней Симеон, сидя на своем обычном месте, в восхищении духовном видит себя при больной матери в Эдессе (ибо он был родом оттуда) и говорит ей по–сирийски: “Как ты себя чувствуешь, мать?” И когда она ответила: “Хорошо, дитя мое”, снова говорит ей: “Иди к царю, не страшись, ибо по просьбе моей он уготовил тебе почетное место, и, когда будет на то воля его, я последую за тобой”. Придя в себя, Симеон понял, что в час тот мать его скончалась, и, прибежав к брату Иоанну, говорит ему: “Встань, почтенный брат, сотворим молитву”. Когда тот встревожился (ибо подумал, что Симеона искушает диавол), Симеон говорит ему: “Не тревожься, брат. Благодарение Господу, ничего худого не случилось”. Иоанн говорит ему: “А почему ты так быстро бежал, отец Симеон?”. (Ведь он весьма почитал и уважал его, так же как тот Иоанна.) Тогда глаза Симеона стали полны слез, и слезы покатились по груди его, точно перлы, и он говорит Иоанну: “Господь уже призывает к себе добрую мою и благочестивую мать”. И рассказал ему о своем видении, и они преклонили колена и стали молиться. И слышно было, как Симеон обращал к Богу воистину печальные и [148] умоляющие слова. Внутренняя его потрясена была и взволнована сыновними чувствами, и он вскричал: “Боже, принявший жертву Авраама, видевший всесожжение Иефтаи, не погнушавшийся даров Авеля, через сына Своего Самуила явивший Анну пророчицей, [46] Господь мой, Господь, ради меня, раба Твоего, прими душу доброй моей матери. Вспомни, Господи, труды ее и тяготы, которые она из‑за меня сносила. Вспомни, Господи, слезы ее и стенания, когда я покинул ее, чтобы прийти к Тебе. Вспомни, Господи, о сосцах ее, вскормивших меня, недостойного, чтобы порадоваться моей юности, ибо она не порадовалась. Не забудь, Владыка, что она, которая и на единый час не могла разлучиться со мной, разлучилась на все время. Помни, всеведающий Владыка, что, когда она вздумала радоваться на меня, я ради имени Твоего покинул ее. Не забудь, справедливец, терзания внутренности ее в день, когда я ушел к Тебе. Ты, Господи, знаешь, как, когда я покинул ее, она все ночи не могла найти сна, вспоминая о моей юности. Ты, Владыка, ведаешь, сколько ночей она не смыкала глаз, тоскуя по спавшем с ней ягненочке. Не забудь, человеколюбец, сколько горя было на сердце ее, когда она в печали глядела на одежду мою, ибо не было с нею перла ее, надевавшего эти гиматии. Вспомни, Владыка, что ее девственника, утешения, радости и отрады я лишил мать ради того, чтобы служить Тебе, моему и ее Богу и Владыке всяческих. Пусть ангелы сопутствуют ей, чтобы спасти душу ее от нечистых духов и кровожадных зверей, [47] обитающих воздух этот и стремящихся пожрать тех, кто идет мимо. Боже, Боже, пошли с ней [149] надежных стражей против всякой нечистой силы на ее пути и вели, Боже мой, чтобы безбольно и легко душа ее рассталась с телом. И если в этой жизни мать моя как женщина смертная согрешила делом или словом, отпусти душе ее ради жертвы ее, ибо рожденное ею дитя, меня, недостойного раба Твоего, она отдала Тебе, Владыка. Господь, Господь Бог мой, справедливый судия и человеколюбец, да не ввергнешь Ты ее из горя в горе, из боли в боль, из стенаний в стенания, но вместо печали, которой она печалилась из‑за единственного сына своего, даруй ей радость, вместо слез — ликование, уготованное святым Твоим, Боже, Боже мой, во веки веков. Аминь”.

Когда они встали с молитвы, брат Иоанн начал утешать Симеона, говоря: “Вот, брат Симеон, Бог внял тебе, и услышал молитву твою, и призвал к Себе твою мать. Теперь раздели со мной мою заботу и помолимся с Божией помощью вдвоем, чтобы Господь смилостивился и над той, которая по его воле зовется моей супругой, и внушил ей стремление к монашеской жизни или, по милосердию Своему, призвал ее к Себе”. И вскоре после того, как они стали молиться, в одну из ночей авва Иоанн видит, что пришла мать Симеона и, взяв за руку жену его, говорит ей: “Встань, сестра, и иди ко мне, ибо царь, который принял на службу к себе моего сына, даровал мне дом дивный. Но смени одежды свои и одень чистые”. И тотчас Иоанн увидел, как она встала и последовала за матерью Симеона, и понял, что жена его тоже умерла и что обе они в местах блаженных, и возликовал великим ликованием.

[150]

Когда 29 лет провели они в пустыне, упражняясь во всяком подвиге и терпя лишения, холод, зной и несказанные искушения диавола, и обороли его, и достигли великого совершенства, особенно Симеон из‑за присущей ему простоты и чистоты (ведь по пребывающей в нем благодати Святого Духа он не чувствовал страданий, холода, голода, зноя и как бы преступил пределы природы человеческой), Симеон говорит Иоанну: “Брат, что за польза нам долее оставаться в этой пустыне? Послушай меня: встань и уйдем, чтобы спасти также и других. Ибо здесь мы никому, кроме себя, не приносим блага и ни от кого не получаем мзды”. И стал говорить ему такими словами Священного писания: “Никто не ищи своего, но каждый пользы другого”, [48] и “Для всех Я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых”. [49] Говорил и слова Евангелия: “Так да светит свет ваш перед людьми, чтобы они видели ваши добрые дела, и прославляли Отца вашего Небесного”, [50] и другое подобное. В ответ почтенный Иоанн говорит ему: “Я думаю, брат мой, что сатана, разъярившись на то, что мы так подвизаемся, вселил в тебя мысль эту. Напротив, оставайся, и да свершим мы в пустыне этой житие, какое начали проводить и к какому были призваны Господом”. Симеон говорит ему: “Истинно, я не останусь, но, одетый силой Христовой, пойду, чтобы смеяться над миром”. Снова говорит ему брат его: “Любезный брат, молю тебя Богом, не оставляй меня, смиренного. Ибо я не достиг еще такого совершенства, чтобы мог смеяться над миром. Ради того, кто соединил нас, да не пожелаешь ты отъединиться от брата [151] своего. Ты ведь знаешь, что, кроме Бога, у меня есть только ты, брат мой, ибо ото всех я отрекся, чтобы пойти за тобой. А теперь ты хочешь, как в безбрежном море, бросить меня в этой пустыне? Вспомни, что в день, когда мы кинули жребий и пришли к владыке Никону, мы решили не расставаться. Вспомни страшный час, когда облачились в святую одежду и стали оба как единая душа, так что все дивились на любовь нашу. Не забывай слов великого старца, которыми он наставлял нас в ночь нашего ухода из монастыря. Пусть, молю, я не погибну, и Бог да не спросит с тебя душу мою”. Снова Симеон говорит ему: “Считай, что я умер. Разве, живя без меня, ты не должен заботиться о себе? Истинно, если ты пойдешь со мной, поступишь разумно и хорошо, так как я не останусь”. Когда брат Иоанн увидел, что Симеон неколебим в решении своем, ему открылось, что Бог вразумил его на это. Ведь ничто не могло разлучить их, кроме смерти, впрочем, вероятно, и она не могла. Ибо они часто просили Бога вместе призвать их к Себе и верили, что Господь услышит эту их мольбу, так же как услышал и все остальные.

И вот Иоанн говорит Симеону: “Смотри, Симеон, не хочет ли диавол насмеяться над тобой?”. Тот сказал ему: “Не забывай только меня в своих молитвах, как я не забуду тебя, и Бог и молитвы твои спасут меня”. И снова Иоанн стал наставлять его и говорить: “Смотри, будь осторожен, брат Симеон, чтобы жизнь в миру не расточила того, что ты накопил в пустыне, чтобы не сгубила того суета, что даровало тебе отшельничество, и сон не [152] стер того, что принесло бдение. Будь осторожен, брат, чтобы прельщение мирским не скончало твоей монашеской строгости, смотри, чтобы общение с женщинами, от чего тебя до сего дня спасал Господь, не погубило плодов телесного воздержания. Смотри, чтобы стяжание не прогнало от тебя нестяжания, чтобы сокрушенное постом тело не утучнилось от брашна. Смотри, брат мой, как бы не лишился ты из‑за насмешек своих сознания греховности своей и молитвы своей из‑за небережения своего. Смотри, прошу тебя, когда смеется лицо твое, да не веселится вместе и ум твой, когда осязают руки твои, да не осязает с ними вместе и душа, когда рот вкушает, да не наслаждается сердце, когда поднимаются ноги, да не нарушается в неподобной пляске покой внутри тебя, коротко сказать — что творит тело твое, да не творит душа. Но если, брат мой, Господь подлинно даровал тебе силу, чтобы при всяком телесном движении, будь то слова или поступки, ум твой и сердце твое пребывали бесстрастными и спокойными, не оскверняясь от этого и не получая ущерба, то я истинно радуюсь твоему спасению и единственно хочу, чтобы ты попросил у Бога не разлучать нас здесь”. Тогда авва Симеон говорит ему: “Не бойся, брат Иоанн, ибо я поступаю так не по своей, а по Божией воле. И ты узнаешь, что решение мое угодно Богу и свершено с Его помощью, ибо перед смертью я приду и позову тебя, и обниму, и спустя немного дней ты последуешь за мной. Встань же и сотворим молитву”. И когда они довольно времени помолились, и обнялись, и слезами своими омочили грудь свою, авва Иоанн отпустил [153] Симеона, далеко проводив его, ибо душа его не могла сносить разлуку с братом, но, когда авва Симеон говорил ему: “Вернись, брат”, эти слова были ему как меч острый, и снова он просил позволения еще немного проводить Симеона. Только когда авва Симеон приказал Иоанну, тот повернул назад восвояси, орошая землю слезами.

Симеон быстро дошел до Священного града Господа нашего Христа. “Ибо я весьма жаждал, — говорил он, — и был сжигаем желанием через столько лет вновь узреть святые места Христовы”. И, побывав у святого и животворящего Гроба Господня и на святой спасительной и победоносной Голгофе, [51] он исполнил свое желание. Три дня провел Симеон в Святом граде, поклоняясь пресвятым местам Господним и молясь. А молитва его была только о том, как бы подвиг его не открылся до самого дня отшествия его, чтобы избежать ему славы людской, порождающей в человеке гордыню и самонадеянность, погубившую даже ангелов небесных. [52] И внял ему рекший: “Взывают праведные, и Господь слышит”. [53] Ибо, хотя Симеон явил множество знамений и сотворил множество чудес, как это будет видно из дальнейшего, подвиг святого остался сокрытым от людей. Его молитва до самой кончины его как бы завесой легла на сердца свидетелей его деяний. Ведь если б не это (я разумею то, что Бог сокрыл от людей подвиг этого блаженного из‑за славы, которой они почтили бы его), разве не каждый знал бы того, кто исцелял бесноватых, держал в руках уголья, одним предсказывал будущее, другим повторял то, что они позаглазью о нем говорили, забавы ради [154] незримо переносил в пустыню всевозможные яства, обращал иногда к благочестию иудеев или заблуждающихся в вере, излечивал страждущих, а иных людей избавлял от опасности? Нередко он, будто шутя, выдавал замуж распутных и гулящих женщин или, прельщая деньгами, [54]наставлял их на правильный путь, некоторых же из них по присущей ему чистоте побуждал к отшельнической жизни. И не удивляюсь я, христолюбцы, что, свершая все это с Божией помощью, он остался неузнанным. Только Бог постоянно открывает людям сокровенные подвиги слуг своих, и по устроению его подвиги этого святого, ото всех утаенные, в конце концов обнаружились.

Пробыв, как уже было сказано, в святых местах три дня, Симеон приходит в город Эмес. А появление его в этом городе было таково: честной Симеон, увидев на гноище под стенами сдохшую собаку, снял с себя веревочный пояс и, привязав к ее лапе, побежал, волоча собаку за собой, и вошел в город через ворота, расположенные вблизи школы. Дети, заметив его, закричали: “Вот идет авва дурачок!” — и бросились за ним бежать, и били его. На следующий день — это было воскресенье — он запасся орехами и, войдя в церковь при начале службы, стал бросаться ими и гасить светильники. Когда подошли люди, чтобы его вывести, Симеон вскочил на амвон и начал оттуда кидать в женщин орехами. С большим трудом его вывели на улицу, и тут он опрокинул столы пирожников, которые до полусмерти избили его. Увидев, как сильно он побит, Симеон сказал себе: “Истинно, истинно, смиренный Симеон, в руках [155] людей этих тебе не прожить и одной седмицы”. По устроению Божию его видит один харчевник [55]и, не зная, что Симеон показывал себя юродивым, говорит ему (он считал, что авва в трезвом рассудке): “Хочешь, почтенный авва, вместо того чтобы бродить с места на место, продавать у меня бобы?”. И тот сказал ему: “Хочу”. В первый же день, когда харчевник приставил его к делу, Симеон стал всем раздавать бобы и сам поедал их в большом количестве, ибо всю седмицу ничего не ел. И вот жена харчевника говорит мужу своему: “Откуда ты взял этого авву? Право, если он будет так прожорлив, мы не много продадим — ведь я заметила, что он съел по крайней мере целый горшок бобов”. Они не знали, что содержимое остальных горшков — бобы, чечевицу, разные лакомства и все другое — он роздал своим собратьям и прочему люду, и думали, что это продано. Открыв денежную шкатулку и не найдя в ней ни единого фолия, [56] они отколотили Симеона и, оттаскав за бороду, выгнали вон. Когда настал вечер, святой захотел (а Симеон не ушел от харчевника на ночь глядя и лег спать за дверьми) воскурить фимиам и, не найдя черепка, сунул руку свою в очаг, набрал углей и воскурил фимиам. Так как Богу угодно было спасти харчевника (он был еретик из акефалов–севериан [57]), жена его увидела, что Симеон воскуряет фимиам в руке, и, удивившись, говорит: “Боже единый! Авва Симеон, в ладони своей ты воскуряешь фимиам?”. Когда старец услышал это, он притворился, будто ожегся, и, стряхнув угли в старый плащ, который был на нем, сказал женщине: “Когда не хочешь, чтобы я [156]воскурял в руке своей, гляди, я воскуряю в плаще”. Видит Бог, сохранивший от огня терновник и отроков, [58] старца и одежду его пощадил огонь. А каким образом спасены были харчевник и жена его, будет сказано в другой главе.

Явив какое‑нибудь чудо, святой положил себе сразу оставлять место то, пока не забудется, что он совершил. Кроме того, он старался тотчас сделать что‑нибудь неподобное и тем сокрыть подвиг свой. Одно время в трактире он подавал теплую воду и так зарабатывал пропитание свое. Трактирщик тот был до того бессердечен, что нередко даже не кормил Симеона, хотя и преуспевал благодаря ему, ибо, желая развлечься, горожане говорили друг дружке: “Пойдем, выпьем там, где прислуживает юродивый”. И вот в один из дней в трактир вползла змея, и отпила из одного кувшина с вином, и излила туда яд свой, и опять уползла. В это время аввы Симеона не случилось на его привычном месте — он плясал на улице с какими‑то мирянами. Вернувшись в трактир, святой замечает на кувшине том невидимую другим надпись: “Смерть”. Тотчас он все понял и, взяв полено, разбил кувшин. А хозяин выхватил из рук его полено и стал бить им Симеона, пока не устал, и выгнал его вон. На следующий день авва Симеон вернулся и спрятался за дверью. И вот снова приползла змея, и трактирщик, заметив ее, схватил вчерашнее полено, чтобы убить им змею, но промахнулся и разбил все кувшины и стаканы. Тут из‑за дверей выскочил юродивый и говорит ему: “Что ты делаешь, дурак? Видишь, не только я шкода”. Тогда трактирщик понял, почему Авва [157] Симеон разбил кувшин, и получил назидание, и стал почитать святость его.

И вот блаженный авва, желая свести на нет свое назидание, чтобы хозяин не разгласил его тайну, как‑то раз, когда хозяйка спала в спальне своей, а муж ее прислуживал в трактире, пришел к ней и сделал вид, будто снимает пальто. Женщина закричала, и на крик пришел муж ее, и она говорит ему: “Прогони его — будь он трижды проклят — он хотел изнасиловать меня”. И трактирщик прибил Симеона, и выгнал его вон на холод (той ночью была сильная буря и дождь), и с тех пор не только считал его безумным, но если от кого другого слышал: “Право, может, авва этот только показывает себя юродивым”, тотчас говорил ему: “Он самый настоящий одержимый — если я в чем убедился, меня никто не собьет: ведь он пытался совратить жену мою, но это ему не удалось, и мясо он ест, словно не верует в Бога”. Святой же, не вкушая целую неделю хлеба, часто ел мясо, и никто не знал, что он наблюдает пост, а мясо он ел на глазах всех, чтобы обмануть их.

Был же он как бы бестелесен и ничто не считал непристойным, будь то поступки людские или естественные потребности. Ибо не раз, когда желудок его требовал обычного удовлетворения, он при всем народе без стыда присаживался тут же на площади, чтобы всех заставить поверить, будто делает это по безумию своему. Обороняемый, как мы многажды говорили, пребывающей на нем благодатью Святого Духа, Симеон обарывал распаление диавольское, и огонь этот не повреждал его.

[158]

Как‑то раз упомянутый пречестный и боголюбивый Иоанн, который поведал нам о жизни святого, увидев, что Симеон истаял от строгого воздержания своего (это было после Пасхи, и он, ничего не вкушая, наблюдал все святые посты), и пожалев и подивившись неизреченному подвигу его, хотя святой жил в городе и вращался среди мужчин и женщин, пожелал укрепить силы его и как бы в шутку говорит: “Не сходить ли тебе, юродивый, помыться?”. Тот со смехом говорит ему: “Ладно, пойдем, пойдем” — и с этими словами снимает одежду свою и повязывает ее вокруг головы, как тюрбан. Почтенный Иоанн говорит ему: “Оденься, брат мой, иначе я не пойду с тобой”. Авва Симеон говорит ему: “Отвяжись, дурак, я только сделал одно дело вперед другого, а не хочешь идти вместе, я пойду немного впереди”. И, оставив Иоанна, он пошел немного впереди. Мужская и женская купальня находились рядом; Симеон умышленно прошел мимо мужской и устремился в женскую. Почтенный Иоанн закричал ему: “Куда идешь, юродивый? Остановись — эта купальня для женщин”. Пречудный, обернувшись, говорит ему: “Отстань ты, юродивый: здесь теплая и холодная вода и там теплая и холодная, и ничего более ни там, ни здесь нет”. И побежал, и вошел к женщинам, словно в славе Господней, а они все накинулись на него и выгнали его с побоями. Боголюбивый диакон спросил Симеона, когда тот поведал ему всю жизнь свою: “Ради Бога, скажи, отец, как ты почувствовал себя, когда вошел в женскую купальню?”. Симеон говорит ему: “Подлинно, дитя, как полено среди поленьев, так я [159] себя чувствовал тогда. Ибо не ощущал ни того, что у меня есть тело, ни того, что я оказался среди тел. Ум мой всецело занят был Божиим и сосредоточен на нем”. Святой ведь творил одни дела свои во спасение и из сострадания к людям, другие же, чтобы скрыть свои подвиги.

Однажды за городскими воротами юноши бегали, затеяв игру, [59] и в числе их сын почтенного диакона Иоанна, друга Симеона; немного дней ранее он согрешил с замужней женщиной, и в него, когда юноша, никем не замеченный, выходил из дома ее, вселился диавол. И вот святой задумал наставить его на путь и исцелить, и говорит играющим: “Если не возьмете меня в игру, я не дам вам бегать” — и начал бросать в них камни. Сторона того юноши, которого святой задумал исцелить, согласилась принять его. Но Симеон отошел к противной партии, ибо знал, что сделает. И когда играющие побежали, он бросается за одержимым бесом юношей и, догнав его, для всех неприметно ударяет по лицу и говорит: “Не прелюбодействуй, несчастный, и демон не приблизится к тебе”. И тотчас демон свалил юношу с ног, и все сбежались к нему. Когда, извергая пену, одержимый лежал на земле, он увидел, что юродивый изгоняет из него черного пса и бьет его деревянным крестом. Спустя долгое время юноша пришел в себя, и его стали спрашивать, что с ним было, но он ничего не мог ответить, кроме: “Кто‑то сказал мне: „Не прелюбодействуй"”. Когда авва Симеон почил в мире, юноша как бы очнулся и все подробно рассказал о том, что с ним случилось.

[160]

Как‑то мимы [60] давали в театре представление. Среди них был один фокусник. Святой, желая воспрепятствовать подобному злу (тем более что упомянутый фокусник творил и добрые дела), решил не уходить и встал внизу на арене, где играли мимы. И как только увидел, что фокусник начал свое нечестивое дело, метнул в правую руку его камешек, начертав на нем крест, и тот сделался сухорук. Ни один человек не видел, кто бросил этот камень. Ночью фокуснику является во сне святой и говорит ему: “Я поступил, как замыслил, и если ты не поклянешься, что отстанешь впредь от подобных занятий, не исцелеешь”. Тот фокусник поклялся Богородицей: “Больше я не стану делать такого”. И, встав наутро, увидел, что рука его здорова, и рассказал все, что ему приснилось, кроме того, что это Симеон предстал ему во сне, а мог вымолвить только: “Какой‑то монах в венце из вай сказал мне это”.

Во времена блаженной памяти императора Маврикия, [61] когда страшное землетрясение разрушило Антиохию и грозило уже Эмесе (как раз тогда святой из пустыни возвратился в мир), Симеон, украв в школе ремень, стал стегать колонны и говорить: “Сказал тебе владыка твой: „Стой"”. И когда землетрясение началось, ни одна из колонн, которые он стегал, не обрушилась. И вот Симеон подошел к одной колонне и говорит: “Ты да не упадешь и да не будешь стоять”. И колонна дала трещину сверху донизу, и немного накренилась, и осталась в таком положении. Никто не мог понять, зачем блаженный это сделал, и все говорили, что он стегал колонны по безумию своему.

[161]

В действительности же следовало славить Бога и дивиться делам его, ибо в тех поступках Симеона, которые люди считали безумными, часто являл он чудеса. Однажды, перед тем как город поразила моровая язва, он обходил все школы и, целуя мальчиков, каждому говорил как бы в шутку: “Счастливого пути, мой хороший”. Лобызал он не всех, но лишь на кого указала ему благодать Божия. И говорил учителю каждой школы: “Ради Бога, несмысленный, не бей ты мальчиков, которых я целую, ибо им предстоит длинный путь”. А учителя, смеясь над ним, иногда ударяли его ремнем, иногда давали знак мальчикам, и те осыпали его бранью. Когда же пришла моровая язва, ни один из тех, кого облобызал авва Симеон, не остался в живых — все умерли.

Святой имел обыкновение приходить в дома богачей и выкидывать разные шутки; часто он делал вид, что целует хозяйских рабынь. Однажды рабыня какого‑то знатного человека, беременная от одного мирянина, не желая открыть соблазнителя своего, на вопрос госпожи, кто ее испортил, сказала: “Меня изнасиловал юродивый Симеон”. Когда он, по своему обыкновению, пришел в дом этот, госпожа рабыни говорит ему: “Прекрасно, авва Симеон, что ты испортил и обрюхатил мою рабыню”. Тот тотчас рассмеялся и, склонив голову [62]свою и сложив пальцы, сказал: “Прости, прости, смиренная, когда она родит, ты получишь маленького Симеона”. Пока не пришел день ее, авва Симеон оставался при этой рабыне и приносил ей пшеничный хлеб, мясо и рыбу, говоря: “Ешь, жена моя”. Когда же женщине [162] пришло время и час рожать, она мучилась три дня в смертельных муках. И вот госпожа ее говорит юродивому: “Помолись, авва Симеон, потому что жена твоя не может родить”. Он, приплясывая и в лад хлопая руками, сказал ей: “Иисус свидетель, Иисус свидетель, смиренная, ребенок не родится, пока женщина не скажет, кто его отец”. Когда роженица услышала об этих словах Симеона, она сказала: “Я оклеветала его — ребенок у меня от одного эмесянина”. Тут женщина сразу разрешилась. И все дивились, и одни считали Симеона своим домашним святым, другие говорили: “Его предсказания от сатаны, ибо он настоящий дурак”.

Некие два отца из монастыря вблизи Эмесы стали раздумывать и искать причину, почему впал в соблазн еретик Ориген, [63] почтенный от Бога таким ведением и мудростью, и один говорил: “Присущее ему ведение было не от Бога, а от изобилия природных дарований: обладая вообще гибким умом, он изострил его чтением Святого писания и творений святых отцов, и это помогло ему написать свои сочинения”. Второй возражал: “Не может человек по одному природному изобилию дарований говорить то, что он сказал, особенно в своих Гексаплах”. [64] (Потому‑то вселенская церковь до сего дня признает Гексаплы.) Снова первый стал так отвечать ему: “Право, есть язычники, обладающие большей, чем он, мудростью и составившие больше него книг. Что же, и тех следует хвалить из‑за пустого их многословия?”. Так как отцы эти не могли прийти к согласию, один говорит наконец другому: “Мы слышали от людей, ходивших в [163] святые места, что в пустыне иорданской много великих монахов, пойдем спросим их”. Дойдя до святых мест и помолившись, они направляются в пустыню Мертвого моря, куда удалились приснопамятные Иоанн и Симеон. Бог не дал труду тех отцов свершиться втуне, и они встретили авву Иоанна, который к тому времени тоже достиг великого совершенства; увидев их, он сказал: “В добрый час пришли оставившие море и ищущие почерпнуть воды в пустыне”. У них была долгая и боголюбезная беседа, и отцы сказали Иоанну, для чего они свершили столь длинный путь. И он говорит им: “Отцы, я еще не удостоился благодати в толковании приговоров Божиих, возвращайтесь в страну свою к юродивому Симеону, и он сможет разрешить этот ваш спор и все, что только захотите, и скажите ему: „Помолись об Иоанне, чтобы и ему выпала десятка"”. [65] Когда они пришли к Эмесу и спросили: “Где здесь юродивый по имени Симеон?”, все стали смеяться над ними и говорить: “Зачем он вам, отцы? Он ведь не в своем уме и всем досаждает и над всеми смеется, особенно же над монахами”. Они все же стали искать его и нашли в харчевне, где он, подобно медведю, лакомился бобами. Один из отцов, сразу же смутившись этим, сказал себе: “Истинно, мы нашли мужа, исполненного подлинного ведения: он может нам многое растолковать”. Приблизившись, отцы говорят ему: “Благослови”. Симеон говорит им: “Не в добрый час вы пришли и кто послал вас — немыслен”; затем он взял за ухо отца, сердце которого смутилось, и дал ему такую пощечину, что у него три дня горела щека, и говорит: “Почему [164]гнушаетесь бобами? Ведь их мочили сорок дней, а Ориген их не ест, потому что слишком далеко вошел в море да и не смог оттуда выйти, и утонул в пучине”. [66]Отцы удивились, ибо Симеон сказал им все, даже слова: “Юродивый хочет десятку? Сам он такой же несмысленный, как вы. Скажи, доставались тебе пинки? Идите, идите”. И тотчас взяв кружку с горячей фуской, [67] он обжег им губы, так что отцы не могли повторить слов его. Однажды, когда Симеон служил еще у харчевника, он стал играть на лютне в переулке, где обитал нечистый дух. Он играл, читая молитву великого Никона, чтобы прогнать оттуда духа, ибо тот замучил многих людей. И вот, когда дух бежал из места того, Симеон в обличии эфиопа прошел по харчевне и все там сокрушил. Вернувшись, пречудный говорит своей хозяйке: “Кто это тут все переломал?”. Она сказала: “Пришел какой‑то эфиоп, будь он проклят, и все переломал”. Симеон со смехом говорит ей: “Маленький, маленький, да?”. Она говорит: “Да, юродивый, правда, маленький”. Он говорит ей: “Это я послал его, чтобы он тут все разбил”. Когда женщина это услышала, она бросилась бить Симеона, а святой, подобрав с полу грязи, кинул ей в лицо, и застил глаза ей, и сказал: “Теперь меня не поймаешь. Либо перейдите в веру мою, либо черный этот каждодневно будет здесь все сокрушать”. Хозяева харчевни были ведь еретиками акефалами. Симеон ушел, и, гляди, на следующий день в тот же час явился эфиоп и снова сокрушил все у всех на глазах. Утесняемые такой напастью, муж и жена стали православными. Их исцелил от неверия Симеон. Но они не смели [165] никому говорить о нем, хотя всякий день юродивый, проходя мимо, вышучивал их.

Какой‑то из городских ремесленников, зная о добродетели Симеона, захотел открыть ее всем. Ибо однажды он увидел, что во время омовения Симеона при нем было два ангела. Ремесленник тот был иудеем и неустанно хулил Христа. И вот во сне ему является святой и запрещает кому бы то ни было рассказывать о том, что он видел. Наутро иудей все же решил открыть тайну святого, но тотчас перед ним предстал Симеон, коснулся уст его и затворил их, и иудей никому не мог рассказать о нем. Тогда ремесленник отправился к юродивому и рукой своей сделал ему знак, чтобы разрешил язык его. А авва Симеон показывал себя юродивым и потому стал как дурачок подавать ему ответные знаки. И вот он движением руки дал понять иудею, чтобы тот перекрестился. Страшное это было зрелище, как оба, молча, делали знаки друг другу. Снова старец является иудею во сне и говорит: “Или прими крещение, или останешься немым”. И тогда святой не смог его обратить. Когда же авва Симеон умер и иудей при перенесении останков святого на кладбище увидел на нем венец, он вместе со всем домом своим принял крещение. И чуть только отошел он от святой купели, так сразу заговорил. Ежегодно иудей творил память юродивого и созывал нищих.

Блаженный достиг такой чистоты и бесстрастия, что часто плясал и водил хороводы, и по одну сторону от него была блудница, а по другую вторая; он держал их за руку, и вращался среди мирян, и выкидывал свои шутки. Иногда гулящие [166] женщины лезли Симеону за пазуху, приставали к нему, били по лицу и щипали. Старец же, подобно чистому золоту, нисколько не осквернялся от этого. В пустыне, как он сам рассказывал, не раз приходилось ему бороться с палившим его вожделением и молить Бога и преславного Никона об избавлении от блудной похоти. И однажды видит он, что преславный тот муж пришел и говорит: “Како живешь, брат?”. И Симеон ответил ему: “Если бы ты не приспел — худо, ибо плоть, не знаю почему, смущает меня”. Улыбнувшись, как говорил Симеон, пречудный Никон принес воды из святого Иордана и плеснул ниже пупка его, осенив Симеона знамением Честного Креста, и сказал: “Вот ты исцелел”. И с тех пор, как клятвенно заверял святой, ни во сне, ни наяву не приступало к нему плотское распаление. Потому‑то стойкий этот муж и отважился возвратиться в мир, желая сострадать мучимым соблазном и спасти их. Иногда он говорил какой‑нибудь гудящей женщине так: “Хочешь быть моей подружкой? Я дам тебе сто номисм”. [68] Многие, кого он манил, верили его словам, ибо он показывал деньги. (Ведь блаженный имел все, что было ему угодно, так как из‑за святости его Бог все незримо посылал Симеону.) От взявшей деньги он потом требовал клятвы, что она не откажется от него.

Симеон все совершал под личиной глупости и шутовства. Но слово бессильно передать его поступки. То он представлялся хромым, то бежал вприпрыжку, то ползал на гузне своем, то подставлял спешащему подножку и валил его с ног, то в новолуние глядел на небо, и падал, и дрыгал [167] ногами, то что‑то выкрикивал, ибо, по словам его, тем, кто Христа ради показывает себя юродивым, как нельзя более подходит такое поведение. Подобным образом он часто изобличал прегрешения, и отвращал от них, и ради вразумления какого‑нибудь человека гневался на него, и давал предсказания, и делал все, что ему было угодно, лишь изменяя свой голос и облик, и при этом люди принимали его за одного из тех, кто говорит и предвещает, одержимый демоном.

Если какая‑нибудь женщина, слывшая его подружкой, обманывала его, тотчас он в духе своем знал, что она совершила плотский грех, и святой говорил и, раскрывая рот свой, кричал: “Ты обманула меня. Святая Богородица, Святая Богородица, накажи ее” — и молился, чтобы женщина та осталась расслабленной до самой смерти своей. Нередко, когда подружка его закосневала в плотском грехе, он насылал на нее демона. И этим всех женщин, с которыми у него был уговор, приучал быть воздержанными и не обманывать его.

Вблизи Эмеса жил некий протокомит. [69] Услышав о Симеоне, он говорит: “Право, я сумею понять, когда увижу его, на самом деле он безумен или показывается безумным”. И вот он пришел в город и по случайности видит, как одна гулящая женщина поднимает Симеона, а вторая настегивает. Протокомит смутился и стал говорить себе по–сирийски: “Неужто сам сатана сомневается, что этот лжеавва блудит с ними?”. Тотчас юродивый, вырвавшись из рук женщин, идет к протокомиту, стоявшему от него как камень кинуть, дает ему пощечину и, сняв с себя одежду и пританцовывая, [168] говорит: “Иди сюда — позабавимся, несчастный, ничего худого здесь нет”. Тогда протокомит понял, что Симеон прозрел мысли его, и удивился. Но всякий раз, когда он принимался рассказывать об этом кому‑нибудь, язык его сковывало и он не мог говорить.

Симеон имел благодать воздержанности большую, чем многие святые. Ибо, когда начинался святой Великий пост, [70] он не вкушал ничего до страстного четверга, а в четверг утром шел к пирожнику и наедался. Все окружающие приходили в смущение, рассказывал святой, что он не постится даже в страстной четверг. Почтенный Иоанн, диакон, понимал, однако, что Симеон живет так по воле Божией. И вот когда с утра в страстной четверг Иоанн застал его лакомящимся у пирожника сластями, он говорит: “Сколько стоит твое угощение, юродивый?”. Тот, держа в руке сорок нумиев, говорит: “Фолий, несмысленный”. [71] Этим Симеон хотел сказать, что он ест по прошествии сорока дней.

Вновь на другой какой‑то улице города завелся демон. Однажды святой, идя мимо, увидел, как демон этот готовится напасть на кого‑то из прохожих; тогда он набрал полную пазуху камней и начал бросать их на площадь, не давая желающим пройти по той площади. В это время там пробежала собака, и демон напал на нее, и изо рта у нее пошла пена. Тогда святой говорит всем: “Теперь, дураки, идите”; премудрый ведь знал, что, ступи здесь человек, демон вместо собаки поразил бы его, потому малое время не давал здесь проходу.

[169]

Цель премудрого этого Симеона, как уже сказано, была такова: прежде всего спасать души людские либо постоянно причиняемым в насмешку вредом, либо творимыми на шутовской лад чудесами, либо наставлениями, которые, показывая себя юродивым, он давал, а кроме того, целью его было скрыть добродетель свою, дабы не иметь от людей ни хвалы, ни чести.

Когда однажды девушки завели на улице хороводы и песни, Симеон решил пройти мимо них. Увидев его, девушки затянули озорную песенку про монахов. Святой сотворил молитву, чтобы их образумить, и тотчас Бог всех девушек сделал косыми. И вот, когда друг от друга они узнали о своей беде и поняли, что это Симеон сделал их косыми, девушки с плачем побежали вслед за ним и кричали: “Сними свое заклятье, юродивый, сними!”. Они ведь думали, что стали косыми по заклятию его. Догнав святого и силой удерживая, они молили, как Симеон рассказывал, чтобы он поправил то, что им сделал. Святой со смехом говорит им: “Кто из вас хочет исцелеть, ту я поцелую в больной глаз ее, и она исцелеет”. Те, кто по воле Божией должны были стать здоровы, говорил святой, согласились, а остальные, которые не захотели, чтобы он их поцеловал, так и остались косыми и плакали. Когда же святой немного отошел от них, и эти девушки побежали за ним, крича: “Постой, юродивый, постой ради Бога, поцелуй нас тоже”. Диво было глядеть, как старец бежал, преследуемый девушками; одни прохожие говорили, что девушки с ним играют, другие считали, что и они повредились в уме. Девушки эти так навсегда [170] и остались косыми. Святой говорил: “Если бы Господь не сделал их косоокими, они всех сириянок превзошли бы разнузданностью, но по болезни глаз своих избегли многих зол”.

Почтенный Иоанн, друг Симеона, позвал его как‑то раз к завтраку, а в доме у него висели сырые окорока. Авва Симеон стал отрезать от них куски и есть. Премудрый же Иоанн, не желая громко сказать это Симеону, наклонился к уху его и говорит: “Ты, право, не смутишь меня, если поешь сырой верблюжатины, так что, если хочешь, ешь”. Ведь ему была открыта добродетель юродивого, ибо сам он тоже был мужем духовным.

Однажды некие жители Эмеса пришли в Святой град праздновать Пасху. Один из них направился к святому Иордану помолиться и обходил пещеры, оделяя отцов дарами. По устроению Божию случилось, что этому страннику встретился в пустыне авва Иоанн, брат аввы Симеона. Когда странник увидал Иоанна, он пал на землю и попросил пустынника помолиться за него. Авва Иоанн говорит ему: “Откуда ты?”. Тот говорит: “Из Эмеса, отец”. Тогда Иоанн ответил ему: “Зачем же ты, живя в одном городе с аввой Симеоном, кого зовут юродивым, обращаешься ко мне, ничтожному? Ведь я, как и весь свет, живу его молитвами”. Авва Иоанн повел странника в пещеру свою и богато угостил его, ибо по милости Божией у него все было. Ведь в засушливой пустыне той разве найдешь пшеничные хлебы, жареную рыбу, отменное вино и красивые кувшины? Когда они досыта поели, Иоанн дает ему три жареные рыбы — они тоже были дарованы святому Богом — [171] и говорит: “Дай это юродивому и скажи ему от меня: „Ради Бога молись за брата своего Иоанна"”. И вот Господь дал свидетельство истины — когда странник вернулся в Эмес, у городских ворот встречается ему авва Симеон и говорит: “Как дела, несмысленный? Как живет другой такой же несмысленный, авва Иоанн? Надеюсь, ты не тронул даров, которые он послал с тобой? Право, право, если съел все три, они лягут у тебя комом в желудке”. Странник был поражен, услышав все это, что сам собирался ему сказать. Юродивый тотчас привел его в убежище свое, и, как уверял странник: “Он поставил передо мной все то же, что и авва Иоанн”, даже точь–в-точь такой же величины кувшин, который он видел в пещере Иоанна. “И когда мы поели, я отдал посланных ему рыб, и пошел в дом свой, и не решился что‑нибудь рассказать о Симеоне, ибо все думали, что он не в своем уме”.

Выше мы упомянули, что Симеон явил чудо тому боголюбивому мужу, который поведал нам о жизни его. А чудо это таково. Несколько злодеев совершили убийство и через окно подбросили труп в дом упомянутого того боголюбивого мужа. Поднялось немалое смятение, о случившемся донесли властям, и почтенный Иоанн был приговорен к повешению. Идя на казнь, Иоанн говорил себе только одно: “Боже юродивого, помоги мне, Боже юродивого, не оставь меня в час сей”. Господь хотел спасти его от такого оговора, и вот является некто и говорит авве Симеону: “Смиренный, тот друг твой, почтенный Иоанн, будет повешен, и, право, если он погибнет, ты умрешь с голоду, ибо никто так не заботится о тебе, как он”. Пришедший [172] рассказал Симеону и то, как Иоанна сумели запутать в убийстве. Авва Симеон, по обыкновению показав себя безумным, отпустил этого человека и удалился в потаенное место, где он всегда молился и которого никто не знал, кроме друга его, боголюбивого Иоанна, и, преклонив колени, просил Бога избавить раба своего от столь страшной опасности. И когда ведшие на казнь пришли туда, где им надлежало сколотить ему виселицу, — вот поспешают всадники и требуют освобождения Иоанна, так как найдены настоящие убийцы. Когда его освободили, Иоанн тотчас направился в место то, где, он знал, всегда молился авва Симеон, и, издали увидев его с воздетыми к небу руками, содрогнулся, ибо, по клятвенному заверению Иоанна, от святого в небо поднимались сгустки огня, “а вокруг него была как бы пещь пылающая, а он стоял посредине, так что я не дерзнул к нему приблизиться, пока не свершит молитву свою. И, оборотившись, он узрел меня и тотчас говорит мне: „Что случилось, диакон? Во имя Иисуса, во имя Иисуса, едва ты не испил до дна. Теперь помолись. Это испытание послано тебе за то, что вчера пришли к тебе двое нищих, а ты, хотя и имел что им подать, прогнал их. А не твое ведь, брат мой, то, что ты подаешь. Разве не веришь сказавшему, что “получите во сто крат в веке сем, в грядущем же жизнь вечную”. [72] Если веришь, подай, а коли не подаешь, значит, и не веришь Господу"”. Таковы были слова юродивого, вернее, премудрого святого! Ведь перед этим почтенным Иоанном, когда они оставались вдвоем с глазу на глаз, Симеон никогда не показывал себя юродивым, но говорил с ним так [173] разумно и с таким смирением, что изо рта его часто исходило благоухание; как уверял этот почтенный Иоанн: “Я не мог поверить, что это тот, кто недавно казался юродивым”.

Со всеми другими Симеон держался не так. Иногда в святое воскресенье он надевал на себя, будто столу, [73] связку колбас, в левой руке держал горчицу и так с самого утра макал колбасу в горчицу и ел. Некоторым, кто приходил позабавиться с ним, он мазал горчицей губы. Однажды ради такой забавы пришел какой‑то поселянин, у которого на обоих глазах было по бельму, и Симеон помазал глаза его горчицей. Поселянин едва не умер от страшной боли, а Симеон говорит ему: “Несмысленный, промой глаза уксусом и чесночным соком, сразу исцелеешь”. Тот, считая, что как‑то нужно спасаться, сейчас же бросился к врачам, но ему стало еще хуже. Наконец поселянин в гневе произнес по–сирийски клятву: “Клянусь Богом небесным, пусть тут же вытекут оба мои глаза, но сделаю по слову того юродивого”. И когда он промыл глаза, как велел ему Симеон, тотчас исцелел, и глаза его стали чистыми, словно были такими от рождения, так что он восславил Бога. Тогда юродивый, встретив этого поселянина, говорит ему: “Вот, несмысленный, ты и исцелел. Смотри, больше не кради козлят у своего соседа”.

В Эмесе у одного человека украли пятьсот номисм, и, когда он искал свои деньги, навстречу ему попался авва Симеон. Чтобы подбодрить себя, он говорит Симеону: “Можешь, дурак, сделать что‑нибудь, чтобы нашлись мои деньги?”. Тот говорит ему: “Могу, если тебе угодно”. Задавший вопрос [174] говорит: “Сделай, и, если найдутся, я дам тебе десять номисм”. Симеон говорит ему: “Поступи как я тебе велю, и этой ночью деньги будут у тебя в укладке”. И вот этот человек клятвенно обещал Симеону послушаться его, если только он не потребует чего‑нибудь неподобного. Симеон снова говорит ему: “Так вот, деньги твои украл кравчий, твой раб. Но, смотри, обещай мне, что не прибьешь ни его, ни как кого‑нибудь другого в доме своем”. Ибо этот человек был щедр на побои. Эмесянин полагал, что Симеон запретил ему кого‑нибудь наказывать за кражу денег, авва же Симеон сказал это, чтобы тот никогда никого не бил. Человек же дал со страшными клятвами обещание, что не тронет никого пальцем. И, уйдя, по–хорошему подступил к рабу своему, и получил от него все деньги. Когда после этого эмесянин принимался бить кого‑нибудь, он не мог, потому что рука его тотчас цепенела. И, понимая в чем дело, он говорил: “Истинно, это мне в наказание от Симеона” — и шел к юродивому со словами: “Избавь меня, юродивый, от клятвы”, а тот сразу прикидывался, будто по глупости своей не знает, что ему говорил. И так как этот человек часто докучал Симеону, святой является ему во сне и говорит: “Право, если я избавлю тебя от клятвы, избавлю и от денег твоих и все их расточу. Тебе не совестно? Зачем поднимаешь руку на сорабов своих, которые в грядущем веке окажутся выше тебя”. После этого сновидения человек, докучавший Симеону, оставил его в покое.

Симеон свыше всякой меры сострадал бесноватым: часто уходил к ним, представляясь тоже [175] одержимым бесом, и, общаясь с ними, исцелял многих из них молитвой своей, так что некоторые бесноватые восклицали и говорили: “Велика твоя сила, юродивый! Ты смеешься над всем миром, приходишь и сюда досаждать нам? Ступай прочь: ты не такой, как мы. Зачем всю ночь мучаешь нас и палишь огнем?”. Ведь когда праведный был с ними, он, как муж, говорящий по внушению Духа Святого, обличал многих воров и блудодеев, иным с криком выговаривал, что они редко причащаются, иных изобличал в клятвопреступлении, так что благодаря такой хитрости отвращал от греха чуть ли не всех в Эмесе.

Во времена те жила женщина, которая гадала, делала амулеты и занималась колдовством. Святой сумел расположить ее к себе, давая ей то, что получал от подававших ему — когда мелкую монету, когда хлеб, когда одежду. Однажды он сказал ей: “Хочешь, я сделаю тебе амулет от сглаза?”. Она говорит ему: “Конечно, юродивый”, рассудив, что, хотя он и юродивый, может быть, и сумеет сделать. Уйдя, он написал на табличке по–сирийски: “Господь да разрушит твою колдовскую силу и да не позволит тебе отвращать от него и привлекать к себе людей”. Симеон вручил ей эту табличку, и женщина носила ее, и более уже не могла дать кому‑нибудь прорицание или амулет.

Однажды Симеон вместе с нищими сидел и грелся у печи стеклодува. Стеклодув этот был иудей. Шутя, Симеон говорит нищим: “Хотите, я заставлю вас смеяться? Вот я крестом осеню стакан, который выдувает мастер, и стакан треснет”. Когда так один за другим лопнуло семь стаканов, [176] нищие стали смеяться и сказали об этом мастеру, и тот бросился за Симеоном и прижег его раскаленным железом. Убегая, Симеон закричал ему: “Сукин ты сын, истинно, пока не осенишь лба своего крестом, все твои стаканы будут трескаться”. И когда стеклодув опять один за другим испортил тринадцать стаканов, он смирился и перекрестил лоб, и стаканы его больше не лопались. С тех пор иудей отрекся от своей веры и стал христианином.

Как‑то за городом десять мирян стирали свою одежду, и блаженный, идя мимо, говорит им: “Пойдем, несмысленные, я славно угощу вас завтраком”. Пятеро из них сказали: “Видит Бог, пошли”, а остальные стали удерживать их, говоря: “Право, неизвестно, из чего он приготовит вам завтрак. Ведь он ходит из дома в дом и просит милостыню, откуда ему взять угощение? Ему бы только отвлечь вас от дела”. Но пять человек поверили Симеону и ушли с ним. И он говорит им: “Подождите здесь”. И, оставив их, он отошел не дальше, чем летит стрела, и украдкой стал молиться. Тогда те говорят себе: “Право, он подшутил над нами. Не иначе как авва Симеон хочет угостить нас травой”. И вот едва они это сказали, как замечают, что авва машет им, чтобы они приблизились. Ведь он, как мы упомянули, помолился и с Божией помощью все для них приготовил. Подойдя, миряне увидели, что перед Симеоном лежат дарованные ему Богом белые хлебы, пирог, мясной паштет, рыба, разные вина, оладьи, сласти и все решительно существующие на свете лакомства. Когда они поели, Симеон говорит: “Берите,[177] смиренные, и для жен ваших. И, если впредь вы не будете несмысленными мирянами, право, эти хлебы не переведутся в ваших домах до самой смерти моей”. Уйдя, люди эти говорят себе: “Поглядим одну седмицу и, если хлеба не убудет, перестанем, право, посещать разгульные сборища”. И вот, когда увидели, что хлебы не убывают, хотя они ежедневно их ели, люди эти отступились от зла, а трое из них даже стали монахами, подвигнутые примером юродивого. Правда, пока Симеон не покинул жизни сей, они никому не могли рассказать о случившемся с ними.

В сочинении, посвященном Симеону, следует упомянуть и о том, какое чудо он явил одному несчастному и притом весьма достойному погонщику мулов. Тот был милосерд и по несчастью впал в бедность. Однажды, когда он отправился, чтобы купить вина для нужд своего дома и на продажу, блаженный встречает его и говорит: “Куда идешь, несмысленный?”. Ибо эти слова постоянно были у него на языке. Погонщик ответил ему: “За вином, юродивый”. Авва Симеон говорит ему: “Принеси на обратном пути мяты”. Сочтя эту встречу дурным предзнаменованием, погонщик стал говорить себе перед дорогой: “Какой черт с утра послал мне этого авву с его „принеси мне мяты". Право, с вином будет неудача — то ли оно скиснет, то ли еще что‑нибудь”. На обратном пути, купив очень хорошего вина, он на радостях забыл про мяту. И вот авва у ворот встречает его и говорит ему: “Ну, несмысленный, как дела? Где мята?”. Погонщик отвечает ему: “Право, забыл я про нее, смиренный”. Авва улыбнулся и говорит:[178] “Ступай, дела твои устроены”. И вот когда погонщик принялся сгружать мехи, в них оказался такой крепкий уксус, что можно было сдохнуть от одного запаха. Тогда он понял, что это сделал юродивый авва, и стал говорить: “Право, вот мне наказание за мяту”. Погонщик побежал к Симеону и, придя, стал просить его (он говорил, что Симеон, подобно фокуснику, заставил его глаза обмануться): “Исправь то, что ты наделал, юродивый”. Симеон говорит ему: “А что я наделал?”. Погонщик говорит: “Я купил отличного вина, а через два часа оно превратилось в уксус”. Симеон отвечает ему: “Ступай, ступай, пусть тебя это не огорчает — в этом году открой харчевню, и дела твои пойдут хорошо”. Ибо цель старца и молитва его была о том, чтобы благословен был труд погонщика из‑за милосердности его, но Симеон не желал благотворить явно, а все делал на шутовской лад. Погонщик смирился и говорит: “Благословен Господь, открою харчевню”. И он открыл харчевню, и Бог благословил его и сделал так, что, вместо того чтобы быть благодарным Симеону, погонщик скорее сердился, не догадываясь, как святой ему помог. Ведь все дело было в том, что Бог скрывал цель аввы Симеона.

Захворал как‑то один из первых людей в городе (святой имел обыкновение наведываться в дом его и устраивать там всякие шутовские проделки). Будучи при смерти, человек этот увидел во сне, будто играет в кости с каким‑то эфиопом. А эфиоп этот — не кто иной, как сама смерть. И вот, когда, по его словам, очередь метать кости дошла до него, ему нужно было три раза получить по шестерке, [179] чтобы не проиграть. Привиделось ему также, что пришел авва Симеон и сказал: “Что слышно, несмысленный? Этот черный человек, видно, обыграет тебя. Но обещай мне, что впредь не изменишь жене своей, и я кину кости вместо тебя, и проиграет черный”. — “Я поклялся, — рассказывал этот человек, — и авва взял от меня кости, и трижды ему выпало по шесть очков”. Едва больной проснулся, как пришел юродивый и говорит ему: “Ловко, бестолковый, ты три раза получил по шестерке, но если преступишь клятву свою, тот черный тебя придушит”. И, высмеяв его и всех в доме, юродивый убежал прочь.

В прибежище этого истинно мудрого мужа не было никакого добра (прибежище служило ему только для сна, вернее, для всенощного бодрствования), кроме оберемка хворосту. Часто всю ночь до рассвета он молился и орошал пол слезами, а утром выходил и из масличных ветвей или трав делал себе венок, и надевал его, и плясал с какой‑нибудь веткой в руке, крича: “Победа императору и городу”, причем под городом он разумел душу, а под императором — разум.

Святой испросил у Бога, чтобы не росли волосы на голове его и не отрастала борода; опасаясь, как бы, если будет стричься, люди не поняли, что он только показывает себя юродивым. Потому во все время, пока Симеон вел такую жизнь, никто не видел, чтобы у него отрастали волосы или чтоб он стриг их.

Только с почтенным диаконом Иоанном Симеон нередко вел назидательные беседы, но грозил ему великими муками в грядущем веке, если [180] откроет его тайну. Этому Иоанну, после того как поведал ему обо всей своей жизни, то есть за два дня до отшествия своего, Симеон сказал: “Сегодня посетил я брата моего Иоанна и понял, что он по воле Божией достиг великого совершенства. И я возликовал. Ибо увидел его в венце, на котором было начертано: „Венец отшельнической стойкости". А он, благословенный, говорит: „Когда ты пришел, я узрел мужа, сказавшего тебе: “Иди, иди, юродивый, чтобы быть почтенным не одним венцом, но многими за души, что ты привел ко мне”". Мне же сдается, почтенный архидиакон, что брат мой ничего подобного не видел, но желал угодить мне: какой награды заслуживает юродивый дурак?”. Снова Симеон говорит: “Молю тебя, диакон, не пренебрегай, как уже случалось, ни одной душой человеческой, особенно же монахами и нищими. Ибо ведомо любви, что среди нищих, а особливо слепцов есть люди, словно солнце, сверкающие из‑за смирения и страданий своих. Сколько видел я поселян, которые приходили в город причаститься, бывших воистину чище всякого золота из‑за простоты своей и невинности и потому, что в поте лица ели хлеб свой. Но не кори меня, владыка, за то, что я говорю. Ибо любовь к тебе заставила меня поведать все убожество жалкой жизни моей. Знай, что скоро Господь возьмет и тебя. Но, сколько достанет сил, пекись о своей душе, чтобы безопасно миновать владык мрака, обитающих воздух сей. [74] Ибо Господь ведает, что я в великой заботе и страхе, пока не миновал. Ибо се день бедствия, о котором сказано у апостола и у Давида. [75] Потому прошу тебя, дитя и брат мой [181] Иоанн, сколько найдешь в себе сил, а то и свыше сил возлюби ближнего своего по милосердию своему. Эта добродетель более всех прочих поможет нам тогда. Ибо сказано: „Блажен, кто помышляет о бедном и нищем! В день бедствия избавит его Господь". [76] И еще прошу тебя — никогда не приближайся к Святому престолу, имея на сердце вражду к кому‑нибудь: твое беззаконие да не сделает других недостойными того, чтобы нисшел на них Святой Дух”.

Это и многое другое он говорил Иоанну, но заповедал ничего из слов его не передавать никому, ибо не все примут их с верой: “Утешься тем, что через три дня Господь возьмет к себе ничтожного юродивого и почтенного Иоанна, брата его. Ибо, уходя, я сказал ему: „Брат, пойдем: пришло время". Два дня спустя ты войди в прибежище мое и взгляни, что ты там увидишь: я хочу, чтобы у тебя осталась память о смиренном и грешном юродивом”. И, сказав ему это и многое другое, он удалился в прибежище свое.

Теперь, возлюбленные, пора поведать вам о том, как причудно Симеон умер, лучше сказать, усоп. Ведь кончина его весьма назидательна и предивнее того, о чем мы уже рассказали, ибо она — печать и свидетельство подвига и подтверждение безупречной жизни его. Когда великий почувствовал приближение сужденного всем часа, желая и после смерти не получить полагающейся людям чести, что он делает? Заползши под оберемок хвороста, лежавший в святом прибежище его, он во сне предал дух свой Господу в мире. Водившиеся с ним люди, не видя его два дня, говорят: “Пойдем, [182] посмотрим, не захворал ли юродивый”. Пришедши, они нашли его мертвым под оберемком хвороста. Тогда они сказали: “Хотя бы теперь люди поймут, что авва был не в своем уме. Ведь такова и смерть его”. И какие‑то два человека вынесли святого, не обмыв, без песнопений, свечей и ладана и собирались схоронить на кладбище для чужеземцев. Когда несшие тело его шли мимо дома того стеклодува из иудеев, которого, как мы выше сказали, Симеон обратил в христианство, упомянутый стеклодув слышит песнопения, на которые не способны уста смертных, голоса толп, которых не составит все человечество. Пораженный догадкой он выглядывает из дома и видит, что только двое людей несут честные останки святого. Тогда услышавший дивное пение сказал: “Блажен ты юродивый, ибо люди не поют над тобой, а силы небесные почтили тебя своим песнопением”. И тотчас он вышел и своими руками похоронил Симеона. И тогда стеклодув рассказал всем об ангельских песнопениях, которые слышал. Об этом узнал и почтенный диакон Иоанн и побежал в толпе прочих туда, где был погребен святой, чтобы взять честные останки его и, убрав достойно, предать земле. Но, открыв гроб, он не нашел в нем тела усопшего. Господь, чтобы прославить Симеона восхитил его. Тогда все точно пробудились ото сна и стали рассказывать друг другу, какие чудеса святой явил каждому из них, и уразумели, что юродивым он показывал себя ради Бога.

Таковы, христолюбцы, жизнь и подвиги предивного этого Симеона. Рассказаны здесь чудесные деяния его — немногое из многого: его подвиг [183] истинно был сокровенным и любезным Богу и, никому не ведомый, нечаянно открылся всем. Се обновленный Лот. [77] Как тот в Содоме, так этот, не узнанный никем, жил в мире сем. Свершенные им чудеса и преславные подвиги мы старались записать, как позволило нам ничтожество наше, а кроме этой, сделали другую краткую запись, ибо тогда еще не знали многих подробностей предивного этого предания. Почтить святого хвалой не в наших силах: это дело тех, кто способен речью своей соревновать с его подвигом. Ибо какие слова могли бы служить хвалой тому, кто почтен сверх всяких слов, какие плотские уста могли бы восславить того, кто во плоти был бесплотным? Какая мудрость могла бы превознести превзошедшего любезным Богу юродством всякую мудрость и разум? Истинно — человек смотрит на лицо, а Господь смотрит на сердце. [78] Истинно, по–иному увидит Бог, по–иному человек. Истинно, никому не постигнуть дел человеческих, кроме духа человеческого. [79] Истинно, христолюбцы, не будем никого судить до срока, пока не придет Господь, который просветит всех. [80] Кто, христолюбцы, сказал бы, что Иуда телом был с учениками, а сердцем с иудеями? Кто сказал бы, что Раав, [81] которая в Иерихоне телом служила блудодеянию, душой принадлежала Господу? Кто подумал бы, что Лазарь, нищий, страдающий от язв своих, удостоился великого блаженства в лоне Авраама? [82] Помня об этом, возлюбленные, и мы да внемлем благому увещанию: гляди только на себя, а не на ближних своих, не на окружающих тебя, а лишь на себя, потому что всякий понесет свое бремя и получит свою награду [184] от Небесного царя Христа, 83слава которого и сила с Отцом Пресвятым Духом во веки веков. Аминь. Симеон, прозванный юродивым Христа ради, ведший на земле ангельскую и предивную жизнь, почил 21–го дня июля месяца. Воссияв подвигами, угодными Богу его, и поразив своими чудесами даже ангельские силы, он предстал пред престолом Бога и Отца света и неустанно славит его в сонме сил небесных. Да даст нам Господь такой же, как тому блаженному Симеону, удел и честь со всеми святыми в вечном царствии своем, ибо слава его во веки веков. Аминь.

notes

Примечания

1

Так да светит свет...— Матф. 5, 16.

2

...изабудут оплакать своего покойника ради заботы о чужом...— Матф. 8, 21—22.

3

Кто нарушит одну из заповедей сих малейших...— Матф. 5, 19.

4

Лицемер, вынь прежде бревно из своего глаза...— Матф. 7, 5

5

...что Иисус делал и чему учил от начала.— Деян. ап. 1,1.

6

Как же ты, уча другого, не учишь себя самого?— Рим. 2, 21.

7

Кто из вас думает быть мудрым в веке сем...— I Коринф. 3, 18.

8

Мы безумны Христа ради.— I Коринф. 4, 10.

9

Потому что немудрое Божие премудрее человеков.— I Коринф. 1, 25.

10

Вся ты прекрасна, возлюбленная моя...— Песнь пес. 4, 7.

11

Люби ближнего, как самого себя.— Лев. 19, 18; ср.: Лук. 10, 27.

12

…кто не погнушался принять облик раба во спасение раба...— ср. Филипп. 2, 6—7.

13

...чтобы спастинекоторых.— Часть фразы из I Коринф. 9, 22.

14

Юстиниан— византийский император (527—565).

15

Святой град— Иерусалим. Автор подразумевает, по-видимому, праздник в память обретения императрицей Еленой, матерью Константина, Крестного древа. В праздник Воздвижения Креста в главном Иерусалимском храме молящимся показывали обломок Крестного древа, якобы найденный матерью императора Константина Еленой.

16

Иерихон— город в Палестине.

17

Эмеса— город в Сирии.

18

...бежали, как Петр и Иоанн к животворящему гробу Господню...— апостолы Петр и Иоанн, услышав от Марии Магдалины, что тело Христа исчезло из гроба, бегом бросились туда, где он был похоронен (Иоанн 20, 4).

19

...звавшийся Никон, жизнь которого... соответствовала имени его.— Имя Никон (Nikwn) звучало по-гречески сходно с причастием настоящего времени глагола “побеждать” (nikwn).

20

...десятка твоя победила... разумел совершенство монашеского подвига.— Число десять, согласно христианской символике чисел,— число совершенства.

21

...невидел чего глаз, не слышало ухо...— I Коринф. 2,9.

22

Тыпрекраснее сынов человеческих.— Пс. 44,3.

23

Позволь мне прежде пойти и похоронить отца Моего... предоставь мертвым погребать своих мертвецов.— Матф. 8, 21—22.

24

Патрикий— один из высших титулов византийской табели о рангах;кувикулярий— придворный из личной охраны императора.

25

...облачить вас в святое и ангельское одеяние.— Пострижение волос и сложение мирской одежды — подготовительный этап посвящения в монахи.

26

Воски— особый вид подвижников в Месопотамии и Палестине. Они жили в горах и пустынях без крыши над головой, почти без всякой одежды и питались только дикорастущими травами и корнями.

27

...как научил Давида, когда при стадах своих тот жил в пустыне.— Согласно Ветхому завету, иудейский царь Давид в отрочестве пас овец своего отца.

28

Сколько драгоценных камней ...“лежат на земле его”.— Захар. 9, 16.

29

Не забывай нерадивых работников...— Матф. 20, 6 ел.

30

Подпророкомподразумевается Моисей — см. Исх. 3, 2.

31

Просите, и получите.— Иоанн 16, 24.

32

...направь ноги рабов Твоих и стопы их на путь мира —ср. Пс. 36, 23; 39, 3 и Лук. 1, 79.

33

Будьте просты, как голуби.— Матф. 10, 16.

34

...упование всех концов земли и находящихся на чужбине далеко.— Ср. Пс. 64, 6.

35

Возьми щит и латы...— несколько измененная цитата из Пс. 34, 2—3.

36

...сам пошлет ангела Своего пред лицом вашим...— Ср. Марк 1, 2.

37

Избавивший пророка Своего из пасти львиной...— речь идет о библейском пророке Данииле, по наветам врагов ввергнутом в ров со львами, но чудесно спасенном Богом.— Дан. 6, 23.

38

...не попустит вам быть искушаемыми сверх сил.— I Коринф. 10, 13.

39

Никто, возложивший руку свою на плуг...— Лук. 9, 62.

40

...начали строить, и не достало сил и охоты довершить основание.— Ср. Лук. 14, 30.

41

Било— на Востоке о начале службы оповещали ударами деревянного била, или молотка, которым стучали в двери монастырских келий. Это заменяло неизвестные до X в. колокола.

42

Давай повернем в правую сторону, ибо правая сторона благая.— Правая сторона в отличие от левой считалась благой и счастливой. Впрочем, оказать здесь влияние могла и описанная Матфеем сцена: во время Страшного суда Христос ставит праведников по правую руку, а грешников — по левую.— Матф. 25, 33.

43

...желание боящихся Его Он исполняет...—Пс. 144, 19.

44

Беспечальна— т. е. смертью избавлена от мирских печалей.

45

Ладехре, лих ем— эта сирийская фраза в транскрипции автора жития лишена смысла.

46

Боже, принявший жертву Авраама, видевший всесожжение Иефтаи, не погнушавшийся даров Авеля, через сына Своего Самуила явивший Анну пророчицей...— Авраам, один из библейских патриархов, по воле искушавшего его Бога готов был принести в жертву своего единственного сына Исаака. Видя его веру и послушание, Бог позволил Аврааму пощадить сына. Иефтай — победитель аммонитян, один из судий. В библейской истории известен преимущественно из-за своего обета Богу; собираясь на войну с аммонитянами, он обещал пожертвовать то, что первым встретит у ворот своего дома. Хотя это оказалась собственная дочь Иефтая, он не нарушил своего слова. Сын Адама Авель пожертвовал первенцев из своего стада, и “призрел господь на Авеля и дар его” (Быт. 4, 4). Анна, жена Елканы, долгое время бесплодная, дала обет посвятить сына Богу, если он пошлет ей мальчика. Рожденного после этого Самуила (впоследствии он стал пророком) Анна посвятила Богу.

47

...чтобы спасти душу ее от нечистых духов...— подразумеваются воздушные мытарства, нечто вроде застав, которые, по верованиям христиан, лежат на пути душ умерших, когда они возносятся на небеса. При этих заставах стоят духи злобы, стараясь уличить души в злых делах и низвести в ад.

48

Никто не ищи своего, но каждый пользы другого.— I Коринф. 10, 24.

49

Для всех Я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых.— I Коринф. 9, 22.

50

Такда светит свет ваш перед людьми, чтобы они видели ваши добрые дела...— Матф. 5, 16.

51

Голгофа— холм вблизи старого Иерусалима, на котором был распят Христос.

52

...гордыню и самонадеянность, погубившую даже ангелов небесных.— Согласно христианской мифологии, ангелы, возмутившиеся против Бога, были низвергнуты в ад и стали духами зла.

53

Взывают праведные, и Господь слышит.— Пс. 33, 18.

54

...прельщая деньгами...— значение глагола здесь не вполне ясно.

55

Харчевник— в оригинале фускарий, содержатель харчевни, где кроме фуски (напиток, приготовлявшийся из теплой воды, уксуса и яиц) продавались горячие бобы и прочая снедь.

56

Фолий— мелкая медная монета.

57

Акефалы-севериане— последователи Севера (некоторое время занимал антиохийскую кафедру, затем в 536 г. был осужден за ересь), основоположника одной из разновидностей монофизитства; сторонники этой христологической ереси полагали, что Христос рожден из двух природ, Божеской и человеческой, но пребывает в одной, так как в акте воплощения они слились воедино, и человеческая природа стала только принадлежностью его божества. Акефалами, т. е. не признающими над собой главы, называлась партия крайних монофизитов, которая отделилась от своего иерархического главы патриарха Петра Монга и отказалась принять генотикон, т. е. объединительный указ императора Зинона, стремившегося к компромиссу между православием и монофизитством.

58

Видит Бог,сохранивший от огнятерновник и отроков...— подразумевается пылающий куст терновника, откуда Моисею явился ангел: его листья горели, но не сгорали. Также подразумевается библейский рассказ о вавилонском царе Навуходоносоре, который бросил в раскаленную печь не желающих поклоняться истукану из золота иудейских отроков Ананию, Азарию и Мисаила: отроки, однако, вследствие чуда, наградившего их праведность, не погибли в пламени.

59

...юноши бегали, затеяв игру...— в оригинале говорится об игре под названием lysoporta, условия которой нам неизвестны.

60

Мимы— комические актеры.

61

Маврикий— византийский император, правил с 582 по 602г.

62

...склонив голову...—значение фразы не вполне ясно.

63

Ориген— знаменитый христианский богослов (ок. 185 — 254 гг.), стремившийся согласовать христианство с языческой философией; потому он был отлучен от церкви и лишен сана. Император Юстианиан настоял на том, чтоб Ориген на соборе 543 г. был объявлен еретиком (монофизитом) и предан анафеме, а сочинения его были сожжены.

64

Гексаплы— не дошедшее до нас сочинение, в котором Ориген давал анализ и критику переводов Ветхого завета.

65

Помолись об Иоанне, чтобы и ему выпала десятка.— Очевидно, подразумевается достижение Иоанном высот духовного совершенства — ср. примеч. 20.

66

...а Оригених не ест, потому что слишком далеко вошел в море...— в течение 40 дней размачиваемые бобы указывают на окончание Великого поста, во время которого Симеон ничего не ел. Пучина, в которую попал Ориген, обозначает, что он погрузился в книги и потонул в мудрствовании.

67

Фуска— см. примеч. 55.

68

Номисма— византийская золотая монета.

69

Протокомитведал по преимуществу налогами.

70

Великий пост,или Четыредесятница, продолжается 40 дней; к нему присоединяется Страстная неделя, во время которой тоже полагалось поститься.

71

Фолий, несмысленный.— Ответ Симеона построен на игре цифровыми соответствиями: 40 нумиев составляют фолий.

72

Получите во сто крат в веке сем, в грядущем же жизнь вечную.— Парафраз. Матф. 19, 29.

73

Стола— верхняя одежда, доходящая до пола.

74

...чтобы безопасно миновать владык мрака, обитающих воздух сей.— См. примеч. 47.

75

...се день бедствия...— Эфес. 6, 13; Пс. 40, 2.

76

Блажен, кто помышляет о бедном и нищем! —Пс. 40, 2.

77

Лот— племянник Авраама, неузнанный праведник среди грешников; праведность Лота открылась, когда ангелы вывели его из грешного Содома, прежде чем предать город гибели.

78

...человек смотрит, на лицо, а Господь смотрит на сердце.— I Царств. 16, 7.

79

...никому не постигнуть дел человеческих, кроме духа человеческого.— Парафраз. I Коринф. 2, 11.

80

...небудем никого судить до срока...— ср. I Коринф. 4, 5.

81

Раав— блудница, которая укрыла израильских лазутчиков, посланных Иисусом Навином в Иерихон; при взятии города ее пощадили в награду за это.

82

...Лазарь... удостоился великого блаженства в лоне Авраама.— Лазарь, согласно Евангелию Луки (16, 20 и ел.) — жалкий нищий, покрытый струпьями и питавшийся крохами со стола богача, за свою праведность ангелами “отнесен был на лоно Авраамово”. Этим образным выражением обозначали место, где после смерти наслаждаются в блаженстве души праведников, так как по своей образцовой жизни родоначальник еврейского народа Авраам был удостоен райского блаженства. Нередко, однако, Авраамово лоно понимается буквально, и тогда древнехристианское искусство изображает загробное существование праведников как сидение на коленях Авраама.

Table of Contents

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82